# Реконструктор. Дилогия

Александр Конторович

Молодые парни в форме времен войны, реконструкторы…

Что заставляет их надевать форму противника? Желание поиграть в войнушку? Или подсознательная тяга переиграть уже произошедшие события? У каждого из них есть на это свои причины…

Но что делать, если чужая форма вдруг внезапно становится своей? И по-немецки говорят твои товарищи и сослуживцы? И ты, вчерашний рядовой россиянин, сегодня становишься солдатом рейха?

Теперь только от тебя самого зависит, каким путем идти. Память ничего не подскажет, и только твое сердце, сердце солдата, может указать тебе правильную дорогу…

Дорогу к дому, который ты себе выберешь.

И этот выбор будет единственным — ничего другого тебе не дано.

# АЛЕКСАНДР КОНТОРОВИЧ. ДИЛОГИЯ. РЕКОНСТРУКТОР

## РЕКОНСТРУКТОР. КНИГА ПЕРВАЯ

### Оперативная сводка. Вечернее сообщение

«В течение 13 октября на фронтах никаких изменений не произошло.

В районе Сталинграда наши войска вернули оставленные накануне позиции в одном из кварталов города. На других участках происходила артиллерийская и минометная перестрелка. Огнем нашей артиллерии уничтожено 3 немецких танка, 3 артиллерийские и 16 минометных батарей противника, разрушено 10 дзотов и истреблено до роты немецкой пехоты.

Северо-западнее Сталинграда наши войска продолжали оборонять прежние рубежи и на отдельных участках вели разведку. Гвардейцы Н-ской части атаковали передний край обороны противника, несколько потеснили немцев и уничтожили противотанковое орудие, 16 пулеметов, минометную батарею и 8 автомашин с военным грузом. Группа разведчиков во главе с заместителем командира роты по политической части тов. Куликом обнаружила на одной высоте хорошо замаскированные дзоты противника. Двое смельчаков незаметно пробрались к одному из дзотов и забросали его гранатами. Находившиеся там румыны в панике стали выбегать из укреплений. Наши разведчики открыли огонь и истребили 20 вражеских солдат…».

### * * *

— Хорош ржать и блудодействовать, жеребцы стоялые! — Марк постучал магазином от автомата по стоящей перед ним каске. — И это — элита вермахта, доблестные белокурые бестии! Тьфу! Фюрер удавился бы с тоски на кривой осине, разок взглянув на ваши бессовестные рожи!

Ответом ему был дружный хохот. Но увещевания командира свой эффект все-таки возымели. Народ прекратил болтовню и уселся на свои места.

— Спасибо! — язвительно ухмыльнулся Марк. — Господи, и за что ты наградил меня такой головной болью — командовать сборищем этих неадекватов? Посмотри на них — разве они похожи на взрослых и разумных мужчин?

Обращенный к потолку палатки вопрос остался без ответа — по-видимому, Всевышнему несколько приелись ритуальные стенания командира отряда «Гренадеры». Благо они повторялись достаточно часто и по одному и тому же поводу.

Все это сборище одинаково одетых парней являлось военно-историческим клубом «Гренадер». В разное время года и в самых разнообразных местах они занимались воссозданием различных эпизодов давно прошедшей войны. Клуб реконструировал взвод пятой роты 405-го гренадерского полка 121-го пехотной дивизии вермахта. На этом поприще они трудились уже давно и заслуженно считались неслабыми специалистами в данной области. В мирной жизни парни были совсем разными людьми и работали в совершенно обыкновенных, абсолютно невоенных отраслях. Разве что некоторые из них когда-то служили в армии и во всяких правоохранительных конторах. Но и то — в подавляющем большинстве своем в прошлом. Теперь уже у многих был свой собственный бизнес, изматывающая работа и прочие сопутствующие «радости». И нечастые вылазки всей компанией за город на подобные побегушки-пострелялки для многих являлись совершенно необходимой отдушиной от повседневных тягот. Оппонентами в их нелегком деле были весьма уважаемые в данной тусовке сотоварищи. Сегодня таковым «противником» был «Московский драгунский полк» — клуб старый и с историей. Они сегодня «воевали» за РККА — Рабоче-крестьянскую Красную Армию, (она же Красная армия) — наименование, которое носили Вооруженные Силы РСФСР/СССР с 23 февраля 1918 года по 26 февраля 1946 года. А «Гренадеры», в соответствии со своей специализацией, — за вермахт. Просто в свое время неожиданно оказалось, что за немцев никому воевать неохота. Доходило до парадоксов, когда из разных окопов перестреливались одинаково одетые красноармейцы. Долго так, естественно, продолжаться не могло. И в какой-то момент некоторые клубы начали переодеваться под вермахт. Так появились и мы.

— Итак, господа хорошие, коли вы снизошли до меня своим вниманием, позволю себе еще раз остановиться на нашей сегодняшней задаче. — Командир поднялся и подошел к висевшей на подставке карте. — Что мы знаем об этом дне тысяча девятьсот сорок второго года? Нет, в сводке Информбюро перечислялись, конечно, всевозможные интересные случаи и даже отдельные бои… но не на этом участке фронта. Данное место особого внимания не удостоилось. Если в утренней сводке Ленфронт еще хоть как-то упоминался, то вот в вечерней — увы… не было тут ничего. Про Моздок есть, про Сталинград — это уж само собою, имеется. Разве что…

Марк повернулся к столу и взял с него лист бумаги.

— «На одном из участков Западного фронта немцы атаковали позиции наших подразделений. Советские бойцы отбили атаки противника и уничтожили до четырехсот немецких солдат и офицеров. Захвачены танк, шесть пулеметов, винтовки и боеприпасы…» Не про нас? Нет? И я так думаю… Но!

Он поднял вверх палец и сделал серьезное лицо.

— Наше сотрудничество с поисковиками приносит полезные плоды! Я не имею в виду тот фрицевский хабар и мелочевку, кою вы бессовестно у них выме… выманиваете! Нет! О прошлом годе… — сбился командир на старомодную речь. — Тьфу! Вот приелось-то!

В обычной жизни Марк — Олег Степанович Марченко — трудился на «Ленфильме» режиссером-постановщиком трюков. И в настоящий момент работал над картиной о царской России. Там, видать, подобных словечек и нахватался.

— Короче! — Его палец ткнулся в карту. — Вот здесь, около мостика, развернулось самое настоящее побоище! Причем, что интересно, оно именно тринадцатого октября и происходило!

— Нашли запись в Твиттере, датированную этим днем? — Валька Леонидов, одетый в форму ефрейтора, удивленно приподнял левую бровь.

— Увы… Интернета тогда не случилось поблизости… — вздохнул Олег. — А вот недописанное донесение командира взвода лейтенанта Литвинова — нашли. И даже прочитать сумели — это уж криминалистам отдельный поклон! И по нему выходит, что буча тут случилась изрядная! Взвод этот в полном составе — все четырнадцать человек — занимал оборону у мостика и на той высотке. И что любопытно! Атаковал их как раз Четыреста пятый гренадерский полк!

— Во как?! — не выдержал Леонидов. — В натуре?!

— Крест на пузе! И даже более того! Как раз пятая рота! Как вам это?

Реконструкторы загудели. Про бой многие в принципе знали. Но такие вот подробности…

— Врешь, поди… для красного словца! — скептически откликаюсь на эти слова.

Я тут в авторитете, один из «отцов-основателей» клуба, и Марк становится серьезен.

— Нет, Макс. Я не шучу. Поисковики подняли несколько фрицевских жетонов, и мои знакомые пробили их через посольство. Это действительно гренадеры Четыреста пятого полка. Нам даже сообщили их имена. — Он лезет в сумку и вытаскивает сложенные листы бумаги. — Вот, смотри! Лейтенант Карл Морт, заместитель командира роты, обер-фельдфебель Вилли Мойс, стрелки Ойген Клаус, Герберт Мойзен, Ханс Кепке. Согласно полученным сведениям, все они проходили службу именно в этом полку.

Ребята прекращают шутки, и в палатке наступает тишина. Одно дело — реконструировать каких-то абстрактных бойцов какого-то полка, воевавших некогда в этих местах. И совсем другое — понимать, что именно на этом поле, где мы собираемся завтра устроить потешный бой, они лежат прямо под нашими ногами. Понятное дело, что обладателей жетонов поисковики уже похоронили и конкретно их сейчас на поле нет. Но есть и другие, которых они не нашли. Как-то не по себе стало всем. Парни, молча, переглядываются.

— Это… Может, перенесем? Ну… в смысле в сторону куда-нибудь отойдем? — Это белобрысый Игорь Попов. Его так и кличут — «белокурая бестия».

— Ага, щас! — фыркает Марк. — Нам разрешение подписано именно на это поле. Да и полиция «возбухнет» моментом, если мы, хотя бы на километр в сторону отойдем. Им дай только повод…

Ребята вновь молчат и чешут затылки. Командир прав, неприятностей с полицией мы можем огрести буквально на пустом месте. Все хорошо помнят, какие сложности возникали у нас по поводу использования оружия. Одно время его выдавали в аренду на «Ленфильме». Разумеется, не боевое, а специальное, стреляющее только холостыми патронами. Денег за это брали очень даже не по-божески. Но мы терпели — охота, как говорится, пуще неволи. Потом там сменилось руководство, и выдачу оружия иначе как на съемки запретили безоговорочно. Народ начал искать обходные пути. Бегали даже с ММГ — макетами массогабаритными стрелкового и холодного оружия, но быстро прекратили. Купить официальным образом оружие, подобное киношному, оказалось совершенно безнадежной затеей. МВД приходило в священный ужас при одной только мысли о том, что у человека, легально владеющего вполне серьезным огнестрельным оружием (нарезным и гладкоствольным охотничьим), вдруг появится на руках подобный «потешный» девайс. Никакие доводы рассудка на них не действовали просто в принципе. Вот и пришлось всем нам, даже тем, у кого легальный нарезняк имелся, озаботиться еще и покупкой аутентичных страйкбольных винтовок. Даже автоматы с пулеметами заменили на их электромеханические копии.

Полиция привычно напряглась в поисках новых препон. Надо сказать, искать их долго не пришлось — опыт имелся. В Ростове ухитрились пришить уголовную статью страйкболисту с силуминовой копией АКСУ. Мол, изготовлен сей агрегат с использованием частей реального оружия, вот так! И пофиг, что оружие из жести не делают, — похоже ведь! Металл? Металл… а какой — не суть важно. Пожалте бриться! И только вмешательство одного из членов команды, трудившегося помощником прокурора, позволило развалить это наспех состряпанное дело. Полиция унывала недолго и уже через пару месяцев привлекла к ответственности сразу двоих — за изготовление имитационных гранат на основе промышленных петард (продающихся в любом магазине) и обыкновенного гороха. Успешно: изделия признали самодельными взрывными устройствами, и парням впаяли по году условно. А их тренировки попытались выставить как подготовку потенциальных террористов. Здесь, правда, не повезло… Но бравые эмвэдэшники не отчаивались. Отныне любое наше собрание в форме и с игрушечными винтовками легко подводилось под соответствующую уголовную статью. Благо их в кодексе хватало… Было бы болото, а черти напрыгают.


И тогда наш хитрый командир предпринял еще один гениальный ход: мы дружно постучались в ворота киностудии — как организованная массовка для съемки постановочных боев. Теперь мы проводили свои выезды как репетиции боевых эпизодов к каким-либо сценариям. Чего-чего, а такого добра на киностудии — море разливанное. На утверждение в МВД предоставляли выписку из конкретного сценария с подробной росписью всего хода мероприятия. Приезжали даже операторы, снимавшие нас с самых разных ракурсов. Смех смехом, а парочку фрагментов из наших пострелушек действительно включили в какие-то фильмы. И теперь мы совершенно серьезно кивали на данные картины в каждом удобном случае. Аргумент действительно получился неплохой. И хотя мы все понимали, что хитрые киношники, таким образом, нехило наварили на нас бабла, никакого возмущения это не вызывало. Хрен с ними, зато отмазка неплохая.

Но вот именно теперь данное обстоятельство встало нам боком. Ладно, мы и драгуны совершенно без проблем могли бы протопать несколько верст, чтобы уйти с данного места. Но вот киношники со своей аппаратурой с насиженного и оборудованного вчера места точно никуда не уйдут. Именно сегодня им приспичило снять парочку характерных эпизодов. Пробежки там всякие, переползания под огнем и прочую хренотень. Так что обломать их мы никак не могли. А глазастые полицейские такой несостык моментально просекут. Неспроста их машина торчит тут с самого утра. И тогда легенде капец. Да и с киностудией мы разойдемся капитально…

— Нет, мужики, — хмуро ответил Марк. — С этого места нам никуда уйти не дадут. Для эмвэдэшников этот аргумент вообще пустой звук. Да и для операторской группы… Так что вопрос стоит таким образом: либо мы отменяем все вообще и попадаем на деньги плюс испорченные отношения с киностудией, либо по максимуму отодвигаем всю баталию к краю поля, чтобы обойти те места, где поисковики кого-то обнаружили. Таким образом мы уйдем в сторону от того места, где происходил настоящий бой. Никто в тех местах не погибал, и никого там, в земле нет. Захоронения поисковики производили в трех километрах отсюда, так что по могилам ползать не будем, не волнуйтесь. Да и, кроме того, не забывайте, что на данное мероприятие с нами впервые выехали ленфильмовские пиротехники. А уж им-то свои бабахалки ни в каком другом месте жахнуть просто не разрешат. Всем все понятно?

Ребята слегка оживляются и кивают. Такой вариант всех устраивает гораздо больше.

— Слышь, Марк, — подаю я голос, — а ты с поисковиками разговаривал? Чего они сказали — что тут за бой был? Кто с кем бодался, это мы знаем. А чем закончилось все?

— Гренадеры наступали с той стороны, — машет рукой командир. — Мост им нужен был. Тут кругом местность хреновая, болотистая, технике пройти негде. А мост крепенький вполне. Даже и тогда прочным был, танк вполне выдерживал. Взвод Литвинова этот мост оборонял. А немцы его с ходу сбить попытались. Сразу этот фокус не прошел. Они в самом начале потеряли около десятка человек и откатились назад. Вот у этой рощицы гренадеры поставили минометы. Там поисковики подняли целую кучу пустых ящиков и прочий соответствующий хабар. А когда минометчики прижали обороняющихся к земле, немцы поднялись в атаку. На этой высотке и произошло основное бодалово. Более точно мы не знаем, но моста немцы все-таки не взяли. Почему-то они отошли на исходные позиции. Мост взяли только через два дня, когда подошли танки. Кто держал оборону на позициях Литвинова, неизвестно. Может, там вообще уже никого не осталось. Собственно, вот и все. Давайте реконструировать бой, исходя из имеющихся сведений. И свою голову припряжем, куда ж без этого! Минометный налет нам организуют пиротехники, это их епархия. Драгуны займут позиции РККА, а мы соответственно будем наступать. Постараемся это сделать лучше, нежели гренадеры Четыреста пятого полка. Имейте в виду: посредники будут суровые, помимо наших еще и из Москвы ребята прикатили. Это парни грамотные, их на кривой козе не обскачешь. Так что головы прятать и задниц не высовывать.


Подобная диспозиция ничего нового в себе не таила. Недаром наши мероприятия иногда язвительно называют «войнами ползунов». Правила у нас жесткие: чуть приподнял башку — противник стреляет. И если посредник сочтет, что ты находился в зоне поражения, — все, будь любезен топать в «мертвяк». Страйкболистам и пейнтболистам все-таки проще: там хоть что-то летает, и попадание фиксируется визуально и по наличию синяков. А у нас все отдано на откуп посредникам. Мужики это суровые, бывшие вояки, и судят со своей точки зрения. Ежели он считает, что в подобной ситуации стрелок с обычной винтовкой может поразить за шесть секунд троих противников, то так и скажет. И спорить с ним без толку. Все помнят случай, когда посредник уже после боя в ответ на подобную претензию попросил у меня карабин. Благо я всегда вожу с собой свой нарезняк с патронами, и все об этом знают. А он у меня, на зависть всем прочим, не новодел, а вполне себе настоящий «Кар-98» выпуска, аж одна тысяча девятьсот тридцать девятого года. Купил я его в комиссионке, и прежний хозяин, судя по всему, обращался с ним бережно. Машинка была как новая.

Так вот, получив от меня оружие, посредник загнал в магазин три патрона, поставил карабин на предохранитель и приткнул его к древесному стволу. Отойдя чуток в сторонку, он расставил на траве три полена и вернулся назад.

— Смотрите сюда… — Сергеич вскинул к плечу карабин.

К-р-р-р…

Выстрелы протрещали почти короткой очередью, мы даже не уловили момента, когда он перезаряжал оружие. Сбитые пулями поленца попадали на траву, а посредник повернулся к нам.

— Сколько? — кивнул он Алексу, державшему в руках мобильник.

— Пять целых семь десятых секунды, — проговорил потрясенный Алекс. — Ни фига ж себе!

— Это я еще старый, — хмыкнул стрелок, — да обстановка сейчас спокойная, не в бою, чай. А в настоящем-то деле люди еще и не такие фокусы показывают.

Надо сказать, подобная демонстрация меня впечатлила очень даже основательно. Нет, я и сам не лопух в плане пострелять. И в армии среди отстающих не числился, да и потом… тоже приходилось иногда постреливать. Жизнь — она штука такая, никогда не знаешь, какое из твоих умений ко двору придется. Так что стрелком я прослыл неплохим, что позволяло мне иногда небрежно этим щегольнуть. Особенно на девушек такое умение действовало впечатляюще. Но вот показать подобное умение — не светило однозначно. Ничего подобного я не только не видывал, но даже и не слыхивал. Поэтому, прихватив из своих запасов бутылку хорошего коньяка, я через полчаса дипломатично постучал ею о колышек палатки, в которой разместились московские посредники. Надо думать, подобный тембр звучания был уже неплохо им известен, ибо из палатки тотчас же высунулось сразу три головы.

— Вечерний звон? — осведомилась одна из них.

— Он самый!

— Тогда заходи!


Словом, уже наутро я бегал и прыгал по сырой траве, на ходу передергивая затвор карабина. А невыспавшийся с утра Сергеич меланхолично грыз семечки, иногда вставляя ехидные комментарии относительно моих способностей:

— Руку неправильно держишь! Не в сторону затвор тяни, а ладонь к цевью прижимай! Пусть она у тебя вдоль винтовки скользит, тогда увод от цели минимальный будет. И стволом не маши, это не коса. Нет, косить им в принципе можно… только не траву и не таким образом.

Он сплюнул шелуху и поднялся с пенька.

— Дай-ка сюда.

Оружие в его руках странным образом как бы прилипло к ладоням и стало их продолжением. Мой учитель плавно повернулся на месте, присаживаясь на корточки, и непостижимым образом вдруг съехал куда-то вбок. При этом черный зрачок ствола неотрывно смотрел мне куда-то в район переносицы. Сергеич сделал кувырок вперед и внезапно нырнул в какую-то ложбинку. Сухо щелкнул боек. Откровенно говоря, вдоль моей спины проскользнула холодная струйка. Я отчетливо представил себе, что оружие у него в руках вполне боевое и за эти несколько секунд меня бы убили, по меньшей мере, пять раз. Никакие прошлые навыки и умения ничем мне в данной ситуации не помогли: тело просто не успевало реагировать на стремительно меняющуюся обстановку. Всему, абсолютно всему теперь придется учиться заново!

— Ну, вот где-то так… — приподнялся из травы посредник. — Это я еще форму подрастерял…

— Фига себе — подрастерял! Это ж каким ты головорезом-то был?

— Да обычным, разве что не шибко ленивым, — невозмутимо пожал плечами мой собеседник. — Наука в принципе несложная, было бы желание.

Желание было. Имелась и возможность. Поэтому мы с ним встречались достаточно часто, тем более что мужиком он оказался общительным и интересным. Было о чем поговорить и что послушать. За два года я узнал и услышал весьма много интересного, о чем раньше слыхивал только краем уха. Кое-чему даже и научился. Жалко, что времени было мало, да и поездки из Питера в Москву тоже случались не так часто, как хотелось бы.


Надо сказать, учеба моя даром не прошла: даже на наших пострелушках я теперь был нечастым гостем в «мертвяке». Да и вопросов по поводу того, подстрелил я оппонента или нет, тоже стало возникать существенно меньше. Как правило, стрелял я теперь с более короткого расстояния, и поэтому никаких сомнений у посредников больше не возникало. Да и патронов стал расходовать меньше. Не то чтобы мне их было жалко — денег-то хватало. Просто я приучился не стрелять попусту. Моим личным рекордом стало одно из мероприятий, которое мы делали на каком-то празднике. Шесть патронов — и пятеро пораженных противников. На окружающих это произвело неслабое впечатление. На меня — тоже. Впрочем, все это уже в прошлом. Теперь мы стреляем пластиковыми шариками, и попадания вполне видны и ощутимы. Правда, антураж сильно поубавился, это да… Но посредники остались. У них и без того работы хватало. На сто и даже на пятьдесят метров наши винтовки не стреляют. Тем более — на большую дистанцию. Здесь епархия посредников — они определяют пораженных.


Прибывшие на совещание драгуны наш план одобрили, благо на новом месте им даже копать особенно не пришлось: местность и так оказалась изрыта всевозможными ямками и канавками. Осталось только подсыпать брустверы — и вот тебе готовая позиция. Прихватив лопаты, москвичи дружно потопали к новому месту. А следом за ними, навьюченные снаряжением, поперлись недовольные пиротехники. Больше всех возмущались, как это ни странно, кинооператоры. Казалось бы, какого хрена? Камеры им на руках не тащить, машины спокойно подъедут чуть не к самому месту «боя». А вот, поди ж ты! Чудна душа человеческая!

— Попрыгали!

Марк собран и серьезен и совсем не напоминает прежнего добродушного собеседника. Неужели форма так меняет человека? На плечах у него погоны обер-лейтенанта, на голове фуражка. Подлинная, не новодел. Редкость вообще-то, обычно у нас большинство предметов новодельные, хотя и очень аккуратно изготовленные. По подлинным образцам.

Такой формой у нас могут похвастаться лишь немногие. В основном «старики». Только у них, как правило, все снаряжение правильное, за немалые бабки изготовленное. Впрочем, деньги тут не самое главное. Не каждому такая аутентичность нужна, это уж от человека зависит. Вот у меня, например, почти вся форма, кроме каски, на первый взгляд — родной вермахт. Даже бритвенные лезвия и спички — и то подлинные, немецкие. Хоть и вполне современные.

Вот мы и прыгаем, показывая командиру тщательность подгонки амуниции. Нет никакого зубоскальства, шуточек и подколов. Почему-то в этот момент все становятся серьезными. Глядя на нас, совершенно невозможно предположить, что под серыми шинелями скрываются обыкновенные парни: менеджеры, директора и даже бухгалтеры. А вон Витька в обычной жизни — вообще учитель пения. Правда, не в школе, а существенно повыше. И где бы вы думали? В патриархии! Он регентов учит! И на службе выглядит вполне благообразным мужиком. А как шинель наденет и каску — все, сливай воду, отпетый головорез!

Нормально все подогнали, только некоторые мелочи устранить пришлось. Построили нас в колонну по два и погнали на рубеж атаки. На пригорке виднелись зеленые каски драгун — те уже обживали свои позиции.

Навстречу нам выбрался из ямки непроспавшийся пиротехник и матерно завернул колонну вправо.

— У меня там!.. Заряды установлены! А вы как беременные… собираетесь так напролом и топать! Оторвет кому яйца — с кого спрос будет?

Неча делать, сворачиваем в сторону, обходя этот участок поля. Заряды у этих ребят… словом, серьезно все. Так что все эксперименты по сокращению пути — на фиг!

Потеряв двадцать минут, выходим на рубеж. М-да… Скользко тут. И грязно! Опять на брюхе ползти?

Марк сумрачно смотрит по сторонам. Невесело это все…

Впрочем, через пару минут его лицо светлеет.

— Макс! Иди сюда!

Поднимаюсь к нему наверх.

— Слушай, вот ту горушку видишь?

— Наблюдаю.

— Ежели на нее вылезти, то позиции драгун будут видны сверху.

— И?

— По сценарию у нас по одному минометному налету, так? Один у нас и один у противника.

— Так.

— А процент попадания как определяется?

— Как всегда. Посредник кубик кинет. Попал — не попал. Ежели попал, то второй бросок — каков процент потерь.

— Верно! А при наличии корректировщика?

— Первый бросок не производится. Сразу на процент потерь кидать будет.

— Во! Ты нас и будешь корректировать! Сможешь ведь туда проползти незаметно?

Вопрос, конечно, интересный… Ну надо думать, проползу. А как корректировать? По телефону? Аппарат и катушку с собой тащить? Но на этот вопрос ответ у командира уже имеется.

— Ракетами! Между тобой и драгунами — ручей, народ к тебе не пошлют. В смысле — много не пошлют, берег там крутоват, не подойти. Да и сверху ты их перещелкать можешь, как куропаток.

Идем советоваться к посреднику, и он с ходу зарубает эту идею:

— Дальность он тоже ракетой обозначит? И количество мин в залпе? Хороший фейерверк будет, посмотрю…

Хм! Все-таки катушку и аппарат придется туда тащить… Угу, только сначала в лагерь сгонять: у нас тут всего два аппарата, и они нужны в бою.

Посредник кивает:

— До начала боя еще двадцать минут. Успеешь туда-сюда обернуться, не вопрос! Иначе — заход через «мертвяк».

Ага, через два часа! Нет уж, я лучше пробегусь…

Посредник (тоже из москвичей — Димка Гаишник) указывает мне точку:

— Добежишь туда — в игре. Опоздаешь…

— Сам знаю!

И, только отбежав сотню метров, врубаюсь… Винтовка! Так и осталась стоять в козлах у подножия пригорка.

Блин! И что делать-то? Безоружного на поле не выпустят! Штык — не аргумент (особенно пластиковый).

Но делать нечего, бегу. И на ходу прикидываю всякие варианты. Стрелять мне нынче не светит. Половину боя (а то и больше) так на пригорке с телефоном и просижу. Пока Марк не скомандует налет. А когда он его скомандует? Тогда, когда гренадеры подойдут к позициям противника на один рывок. По нашим реалиям — метров на полста… или даже ближе. Чтобы сразу после налета ребята рванули бы вперед, воспользовавшись потерями противника. Сколько-то человек они вынесут ружейно-пулеметным «огнем». Немного, двоих-троих… в час по чайной ложке. Спасибо родному МВД — «гранат» у нас больше нет. Изделие из новогодней петарды, сердечника от рулона туалетной бумаги и гороха признано СВУ — самодельным взрывным устройством. Со всеми вытекающими последствиями. Кои любовно прописаны в Уголовном кодексе. Что уж тогда про наши аутентичные копии М-24 и РГД-33 говорить? Небось, пойдут наравне с ядерным оружием! Здравствуй, Республика Коми, край вечнозеленых помидоров!


Так что сидеть мне на этой горке…

Но сидеть положено вооруженному!

Впрочем, хитрая задумка у меня есть. Заменять оружие перед боем (да и в ходе него) разрешено. И запасные винтовки есть. Ага, в машинах у хозяев заперты…

У меня тоже. Только это не шариковая игрушка, а Кар-98. Так и что? Стрелять-то я не буду — незачем! И нечем — патроны только настоящие, финские. А по телефону попрошу Марка — пусть и забытый мною ствол принесут. А кто-нибудь из «мертвецов» захватит в лагерь и карабин… Чего там лишних двести метров протопать? Не рассохнется, небось…


Вот и лагерь!

Быстро проскакиваю к палатке со снаряжением и подхватываю телефон и катушку с кабелем. Отлично! Это сделано! На ходу примастыривая все это добро за спину, бегу к своей машине. Багажник… Выдергиваю из чехла карабин и забрасываю его на плечо. Крышку багажника закрыть, ключи в карман шинели.

Взгляд на часы — у меня старый добрый карманный «Мозер». Действительно старый: корпус местами сильно потерт и поцарапан. Но часы идут! И достаточно точно. Да и большой циферблат иногда очень полезен — ночью неплохо его видно.

А времени-то мало! Всего несколько минут осталось.

Куды бечь?

К командиру на точку — не успею.

Непосредственно на место корректировщика? А провод кто тянуть будет? Марк пришлет кого-нибудь… а я займу эту точку, у драгунов хватит соображаловки отправить туда парочку бойцов. Просто для того, чтобы прикрыть этот фланг. Сообразят, они парни хваткие. А вот через ручей им перебираться будет кисло — специально на горке помаячу, пусть думают: сколько нас там? И стрелять мне не придется: они в таком разе поопасаются кого-то посылать на убой. Разве что десятком человек рванут… так я и в таком раскладе своим помогу! Как ни крути, а этот десяток драгуны с основной позиции снимут — нашим легче будет. При любом варианте — хоть минометный обстрел, хоть штурм этого пригорка, — а десять человек из окопов уйдут. Не дурак Марк, соображает! Не просто так он меня сюда загнал. Да и верно: на кого ж ему положиться, кроме как на «стариков»? Мы бухтеть не станем, мол, пострелять не дали…

Под ногами мелькают какие-то кочки, кустики — бегу. Нет, скорее даже — несусь! Ага, как навьюченный ишак… Телефон, катушка эта долбанная, карабин — все это дружно молотит меня по спине. Блин, как с этим во время войны бегали? Так еще и ползали, между прочим!

Мне вот во время службы так не довелось — и слава богу! Даже рацию не таскал. Пулемет — приходилось. Короткое время числился первым номером. Недолго, но хватило, чтобы возненавидеть эту железяку от всей души. Тяжелый, падла… Поэтому я не разделяю восторгов наших пулеметчиков. Оно понятно, МГ — штука мощная и внушает. Но гораздо тяжелее ПКМ. Нет уж, побуду обычным стрелком. Да и привык я уже к карабину, каждую его деталь на ощупь знаю. Поэтому, когда беру в руки шариковую винтовку, первое время чувствую разочарование. Глаза-то одно подсказывают, а руки — совсем другое помнят. И так не только здесь…

### * * *

К своим тридцати годам мне пришлось перепробовать множество самых разных профессий. До армии год вкалывал автослесарем. Грязновато, но с бабками. Но, попав в армию, моментально просек одну избитую истину. В воскресенье личный состав отдыхает, а водила — в наряде! На фиг! И о своей специальности тактично умолчал. Не факт, что поступил правильно, ибо попал в мотострелки. Полгода нас терзали в учебке, а потом, внезапно и без всяких предисловий, пихнули в Дагестан. Там, как всегда, была радиолампочка. Какая? Да все та же — же-ноль-пэ-а. Очередные боевики, которые там берутся неведомо откуда, азартно перестреливались с очередными правоохранителями. Вот последних туда, также традиционно, нагнали со всей страны. Квалификацию повышать или как?

Не знаю…

Но нашей квалификации хватило ровно на один бой. Мы выехали для смены караула на каком-то блокпосту, и уже через пару километров нашу колонну накрыли плотным огнем из ближайших кустов. Ума хватило, побросав все вещи в кузове, перемахнуть через борта и залечь около дороги. Когда затихла перестрелка, нас, ощетинившихся в какой-то яме незаряженными автоматами, отыскал старлей из «вованов». Отчего незаряженными? Так расстреляли все… в белый свет, как в копеечку. На мой взгляд — так совершенно напрасно.

Осмотрев наше воинство, старлей сдвинул на затылок «Сферу» и спросил: «А штыки зачем пристегнули?»

— Так патронов же нет, товарищ старший лейтенант… — ответил ему кто-то из ребят.

— Почему?

— Кончились…

— Так… Штыки — снять! Где командир?

— Где-то там… — ткнул я рукой в сторону грузовика, осевшего на пробитых скатах.

— Там? А почему не здесь?

— Не знаю. Мы в разные стороны повыскакивали. Он — туда, а мы здесь оказались.

— Понятно! Боец, — ткнул он пальцем в сторону Женьки Запашного, — дуй за командиром!

«Вован» присел на корточки и вытащил из «трехдневника» несколько пачек патронов.

— Поделить поровну! Оружие зарядить и переводчик поставить на одиночные! Выполнять!

А когда появился наш командир, старлей за локоток отвел его в сторону и о чем-то долго беседовал. Уж и не знаю, что он там ему сказал, но за нас взялись основательно… и очень скоро. Так что оставшееся до дембеля время пролетело… в общем, быстро прошло.


А уже на гражданке я долго не мог найти себе применения. Именно из-за полученных в Дагестане привычек и повадок. Сунулся было в МВД, но быстро просек, что это не моя тема. Работал охранником, водителем. Даже годик покатался по загранрейсам. Тоже не зря — существенно подтянул свой немецкий. И это, кстати говоря, внезапно сдвинуло меня совсем в другую степь. Вспомнив свои автослесарские навыки и пригласив парочку друзей, начали мы гонять тачки из Германии. Подержанные… так где ж на новые-то денег взять? Чинили, перепродавали… Понемногу окрепли, встали на ноги и начали нагуливать жирок. Из вчерашнего Максимки я стал Максимом Андреевичем Красовским. Секретаршу завел… м-да! И однажды утром, выбравшись из ее постели, с ужасом обнаружив у себя брюшко, рванул на природу — заниматься экстремальным туризмом. Заодно — и экстремальным вождением. А потом пришел к Марку…

### * * *

Блин, ракета! Минутная готовность!

Черт, не успеваю!

А-а-а, плевать! Рвану по прямой — иначе никак!


— Михалыч! — Оператор поднес к уху телефонную трубку. — Уснул, старый пьяница?

— Уснешь тут… — недовольно пробурчал пиротехник. — Чего тебе?

— Слушай сюда! У нас кадр хороший получается! Солнце как раз над холмом приподнялось. Представляешь, если на его фоне взрывы пойдут?!

— Угум… — Прижав телефон плечом, пиротехник нарезал колбасу на бутерброд. — Ну пойдут, куда ж они денутся-то?

— Так я о чем! У тебя в поле зарядов сколько стоит?

— Четыре.

— Запускай!

— Ты ж их на атаку планировал использовать!

— Так еще поставим! Запас-то есть?

— Есть…

— Давай! Я камеру включаю — и секунд через двадцать поднимай!

— Так не начали же еще!

— Вот им вместо ракеты и просигналим!


Скорее!

Ложбинка впереди — не перепрыгну, придется низом пробегать. А лучше — спрыгну! И на тот берег вон там выскочу.

Прыжок!

Ствол карабина и голова бегущего скрылись за невысоким откосом.


— Так… — Михалыч еще раз бросил взгляд влево — на поле уже никого не было. — Ага, смотался куда-то, злодей!

Щелчок!

Загорелись красным цветом светодиоды: «Сеть под напряжением».

— Ну, с Богом!

Щелкнул пакетник на пульте.

Вспыхнули рубиновые огоньки: «Подрыв заряда».


Откос быстро-быстро убегает назад. Точнее, он-то на месте, это я вперед ломлюсь, что твой лось.

Вешка?

И висящие на ней провода?

А что это за цилиндр около нее?


Цепочка разрывов красиво прорисовалась на фоне солнечного диска. А вот один из них прозвучал особенно громко, вымахнув к небу солидный столб земли, подсвеченный изнутри багровым пламенем. Оператор только крякнул от удовольствия: эффектный кадр!

### Рапорт

Начальнику … отделения полиции подполковнику полиции тов. Нефедову А. П.


Докладываю Вам, что сегодня, 12 октября 2016 года, при проведении киносъемок в районе дер. Гайтолово произошел подрыв неустановленного взрывного устройства большой мощности.

Прибывшими на место специалистами МЧС установлено, что взрыв имитационного пиротехнического заряда привел к срабатыванию штатного боеприпаса времен ВОВ. Проведенными поисками обнаружено еще несколько таких боеприпасов — артиллерийских снарядов и авиабомб, расположенных на поле перед рекой. Найдены остатки минно-взрывной цепи, соединявшей обнаруженные заряды. Со слов специалистов МЧС, минно-взрывная сеть имеет многочисленные повреждения, в результате которых взорвался только один боеприпас, в непосредственной близости от которого был установлен пиротехниками «Ленфильма» имитационный заряд.

Съемки мною были остановлены, люди эвакуированы в безопасное место. Специалисты приступили к поиску и обезвреживанию боеприпасов.

Место огорожено, выставлено оцепление.

В результате взрыва пропал без вести гр. Красовский Максим Андреевич, 1984 г. р. Проведенными поисками его тело обнаружено не было.


Участковый уполномоченный … отдела полиции, лейтенант полиции Миклованов В. Ю.

### * * *

Дым…

И что-то хрустит в голове.

Отчего меня так шатает? Я иду… нет… меня несут. Куда?

Ничего не понимаю…


— Was ist damit, Heinrich?

(И что тут, Генрих?).

— Bombardierung. Verwundet, Schrapnellwunden an beiden beinen und der linken Schulter. Glück noch…

(Бомбардировка. Ранен, шрапнелью в обе ноги и в левое плечо. Счастье еще…).

— Bringt ihn in die zweite Kammer.

(Несите его во вторую палату).


Ага, во вторую палату. Попал под бомбежку, ранения — это обо мне? Контужен тоже я?

А кто я?

Что-то скачет в голове. Отрывками и какими-то кусочками. Вижу человека в форме. Погоны — офицер? Да, обер-лейтенант. Откуда я это помню? Рука, передергивающая затвор, — это карабин Кар-98. Значит, я помню такие подробности?

«…Руку неправильно держишь! Не в сторону затвор тяни, а ладонь к цевью прижимай! Пусть она у тебя вдоль винтовки скользит, тогда увод от цели минимальный будет. И стволом не маши, это не коса…»

А это откуда?

Не помню…

Перед глазами что-то белое. Несколько минут тупо пялюсь туда и только потом соображаю — потолок! Стало быть, если повернуть голову, то увижу стену? Попробуем…

Да, стена тут имеется. И потолок не очень-то высокий. А из стены торчат какие-то деревяшки. Это… черт, не помню, как это называется.


— Oh! Erholt?

(О! Очнулся?).

— Nicht wirklich…

(Не факт…).


— Срывается у меня с языка. Да, я пришел (приполз?) в себя. Хотя и не уверен в этом окончательно.

В поле зрения появляется мужик в белом халате. Лет сорок. На носу очки в круглой оправе.


— Ihnen sagen?

(Можете говорить?).


Могу ли я говорить? Ну… отвечал же только что?


Ja… Was ist passiert?

(Да… Что произошло?).


Хорошо бы узнать, что же стряслось, наконец?


Ihr Kolonne kam unter eine Bombe. Du hast Glück, erwischte einfach!

(Ваша колонна попала под бомбы. Твое счастье — тебя просто задело!).


Ага, под бомбы мы попали. Мы — это кто? Легко отделался? Ну это еще как сказать — ног и рук не чувствую совсем. Пробую пошевелить пальцами правой руки — есть! Левой… опа, в плечо отдается! Стало быть, туда прилетело. Ноги — тут хуже, болят обе. Не ходок.


Hetzen Sie nicht, Grenadier! Herr Gott gab dir das Leben, nicht in Sie haben es verloren, fallen aus dem Bett!

(Не спеши, гренадер! Господь Бог оставил тебе жизнь не для того, чтобы ты потерял ее, упав с кровати!).


Нет, спешить я не собираюсь, тут дядька прав. И падать с кровати тоже не хочу. Вполне разделяю оптимизм собеседника относительно Всевышнего и не собираюсь его разочаровывать. Кого? Да их обоих! И Господа Бога, и своего собеседника.


Gut! Hinlegen und an stärke gewinnen! Ich werde dir den Hauptarzt berichten.

(Хорошо! Лежать и набираться сил! А я буду отчитываться перед главврачом).


Ладно, лежать, так лежать. Последую совету и стану набираться сил. А там и главный врач удостоит меня своим визитом…

Но сей уважаемый дядя, судя по всему, был занят и навестить меня не спешил. Вместо этого в палату подселили еще двоих пациентов, благо в сознание я пришел и полного покоя больше не требовалось. Комнатка оказалась небольшой, а то впихнули бы и четвертого.

Одним из подселенных оказался говорливый башенный стрелок-танкист Вилли Баум. Он так представился сразу, стоило санитарам затащить его носилки в палату.


Hallo, Kameraden! Ich bin Pech Willi!

(Привет, друзья! Я — Невезучий Вилли!).

— Warum Mann?

(Почему Невезучий?).

Im zwei Jahre Dienst bin ich ins Krankenhaus zu dritten Mal?..

(Да чтобы за два года службы третий раз загреметь в больницу?).


Хм, надо же — Невезучий Вилли! За два года загреметь в госпиталь трижды — тут кто угодно станет в затылке чесать… понимаю этого парня.

Первый раз его придавило танком при погрузке — лопнул трос, и тяжелая машина качнулась вбок. Итог — месяц на больничной койке.

Второй раз повезло совсем уж невероятно — снаряд пробил броню и отправил на тот свет почти весь экипаж. Посчастливилось только Бауму — получил ранение в ногу.

И в этот раз он отделался от костлявой просто чудом — успел выбраться из горящего танка, оставив за спиной троих покойников. Слегка обгорел — ноги, малость оглох, но жизнерадостности не утратил.

Беседуя с ним, я все время пытался вспомнить хоть что-нибудь о себе. Безрезультатно. Окружающие говорили, что в моей речи слышен баварский диалект. Я не спорил — им виднее, они-то памяти не теряли. Первое время я говорил мало, с трудом подбирая слова, потом освоился, голова заработала лучше. Так что больше не приходилось напрягать голову, подыскивая нужное.

По моей просьбе санитар принес форму, в которой меня нашли. Точнее — ее остатки. Брюки превратились в рваные тряпки еще при перевязке. Оставались китель и шинель. Принесли китель. Перебирая в руках зажигалку, складной саперный резак (отчего-то я знал, что это именно он) и прочие немудрящие предметы, я силился натолкнуть себя на воспоминания. Окружающие были уверены в том, что я солдат, точнее, гренадер. Что это значило в моем положении, неизвестно. Осторожно расспрашивая санитаров, я узнал, что меня вместе с двумя десятками таких же пострадавших привезли с какой-то железнодорожной станции. На нее совершили налет бомбардировщики красных и перемешали там с землей около батальона пехоты и с десяток танков. Меня обнаружили около воронки и поначалу собирались оттащить к похоронной команде. Однако вовремя оживший «покойник» что-то прохрипел, и унтер-офицер, командовавший спасательными работами, распорядился отнести ожившего к медикам.

И теперь я лежу на узкой больничной койке и ломаю голову над своим прошлым.

Третий обитатель нашей палаты появился в ней на второй день, к вечеру. Уже немолодой, в годах, дядька, он был ранен в ногу во время обстрела колонны какими-то бандитами из кустов. Гюнтер Шульц (так звали этого третьего) прошел уже три войны, а ранен был впервые. Услышав об этом, Баум совсем расстроился:

— Везет же людям! — Он с досадой отвернулся к стене.

— Не переживай! — успокоил я его. — Наоборот, ты у нас везучий — кто сказал обратное? Тебя ранило уже трижды — и каждый раз незначительно! Посуди сам! Много ли шансов уцелеть под сорвавшимся танком? А взрыв снаряда внутри машины — это ли не чудо? Ты же уцелел, в то время как все прочие погибли! Так ведь?

Речь моя стала уже вполне связной, и окружающим больше не приходилось напрягать голову, пытаясь меня понять.

— Ты так думаешь, Макс?

— Да ты спроси кого угодно!

Меня уже зовут Максом, это имя — пока единственное, что всплыло из глубин моей уснувшей памяти…


Впрочем, и на нашей улице случился праздник — так долго ожидаемый главврач наконец-то снизошел до посещения нашей палаты.

Штабсарцт Магнус Фогель оказался худощавым пожилым человеком с неприязненным выражением на холеном лице. Хотя, если верить рассказам санитаров, специалистом он был превосходным. Что называется — от Бога! Но, глядя на него, в эти рассказы не очень-то верилось…

Покровительственно похлопав по плечу старину Шульца (которого он сам и оперировал), штабсарцт мимоходом осмотрел Баума и остановился перед моей кроватью. Не оборачиваясь, он протянул назад руку и взял у сопровождавшего врача историю моей болезни.

— Так… что у нас тут имеется? Физическое состояние — хорошее, выздоровление идет нормально, даже чуть быстрее ожидаемого. Это что у нас тут? Понятно… характер полученных ранений на пригодность к дальнейшему прохождению службы не повлияет… так! Тяжелая контузия, вызванная близким разрывом авиабомбы, угу… Обрывочные воспоминания, бред… отзывается на имя Макс… Макс?

— Яволь, герр штабсарцт!

— Значит, имя ты все-таки вспомнил? Что еще?

— Больше ничего, герр штабсарцт!

— Потише, мы не на плацу, и я не твой ротный офицер. Что ты еще помнишь, сынок?

— Девушек вспоминаю, герр штабсарцт. Еще товарищей иногда, машины всякие — я их чинил…

— Ну девушки — это понятно! Кого ж еще вспоминать солдату? А вот твои друзья — какие они?

— Они… тоже солдаты, герр штабсарцт. Командир поручил нам что-то выкопать… и мы спорили по этому поводу… Там еще вода была, наверное, река? Окоп стало заливать водой… Не помню ничего больше.

— Хм! Физически ты вполне нормален, и в иной ситуации я бы уже через пару недель любого другого солдата направил на выписку. Но память! Как ты будешь воевать?

— Как и все, герр штабсарцт!

— Не сомневаюсь. И все же… Лойземан! — поворачивается он к лечащему врачу. — Ваше мнение?

— Он быстро идет на поправку, герр штабсарцт. Но в подобном состоянии направить его на фронт — нецелесообразно, мы не можем предположить, как он себя там поведет. С вашего позволения, герр штабсарцт, я пригласил на консультацию оберарцта Киршбеера — он признанный специалист в подобных случаях.

— Разумно, Лойземан! Одобряю ваше решение! А… Макса разрешаю использовать в работах по госпиталю — его физическое состояние вполне допускает небольшие нагрузки. Да и нахождение среди людей будет способствовать его психическому равновесию. Как, гренадер, — смотрит на меня главврач, — что ты скажешь на это?

— Я чрезвычайно признателен вам, герр штабсарцт! Мои товарищи по палате, конечно, помогают мне, как могут, но, может быть, разговоры с другими камрадами действительно помогут вспомнить что-то еще?

Штабсарцт покровительственно похлопал меня по плечу:

— Твои раны мы вылечим, а доктор Киршбеер поможет вспомнить прошлое. Ну а во всем остальном, Макс, положимся на Всевышнего — он не оставит нас своей милостью!

После ухода главврача с сопровождающими Вилли завистливо причмокнул губами:

— Везет же некоторым!

— Ты о чем это? — непонимающе гляжу на него.

— Работа по госпиталю — это усиленная кормежка! Вместе с медперсоналом! Им даже настоящий кофе положен! И дополнительные сигареты!

— А-а-а… кофе — это, конечно, хорошо, но ведь я не курю…

— А мы? Или ты забудешь своих товарищей?

— О чем ты говоришь?! — возмущаюсь я.

Действительно, положенные мне сигареты я отдаю им, а они за это тоже не остаются в долгу и помогают мне как-то вспоминать те события и факты, которые, по их мнению, я просто обязан знать. Да и много чего другого, в моем положении весьма полезного, они мне тщательно растолковывают и объясняют.

Слова у главврача с делом не расходятся, и уже на следующий день я топаю вместе с другими счастливчиками на станцию — встречать эшелон. Нас пятеро. Четверо солдат и санитар, который командует всей группой. Одного из своих попутчиков я уже знаю — это словоохотливый и неунывающий Ханс Циммерман, зенитчик. Его тоже контузило бомбой, аккурат в тот же самый день, что и меня. Вот только выздоровление у него идет куда быстрее, осколки бомб обошли Ханса стороной. Не за горами тот день, когда его выпишут в часть. Он старожил в нашей команде, по-дружески шутит с санитаром и чувствует себя превосходно. Еще одного своего сокомандника приходилось встречать на перевязках. Это прямая противоположность Циммерману — крепко сбитый Франц Кегель отличается редкой молчаливостью. Рослый, на полголовы выше любого из нас, и невероятно сильный (я видел, как он в одиночку, плечом, выталкивал из лужи застрявшую легковушку), он обычно не участвует в наших разговорах, а молча, сидит в сторонке. Что-то у него на душе такое есть… Его слегка побаиваются и стараются не задевать своими шутками. Даже наши записные остряки не рискуют оттачивать свои язычки на молчаливом баварце. Четвертого солдата я не знаю. Он впервые появился на построении, молча, выслушал пояснения санитара и, не говоря ни слова, пристроился позади меня. Тоже, видать, молчун…

Задание у нас сегодня простое. Ближе к обеду должен подойти поезд, на котором нам (то есть госпиталю) привезут медикаменты и продовольствие. Все это нужно перегрузить в автомашину, после чего мы можем топать восвояси. Собственно говоря, это даже не наше дело — чего-то там грузить. Но Ханс, который всегда в курсе происходящего, рассказал нам, что последнее время в прибывающем грузе постоянно чего-то не хватает. То бинтов, то нескольких упаковок с лекарствами… Не исключено, что их уворовывают где-то по дороге. Но вполне может быть, что и на станции.

— Вагоны охраняет местная полиция, — сплевывая окурок в сторону, говорит Циммерман. — Те еще субъекты, я бы их и за свиньями ходить не приставил. Глаза вороватые, морды угодливые… мусор!

— Так отчего же им доверяют? — искренне удивляюсь я. — Поставить наших солдат — и все! Не станут же они красть у своих товарищей!

— Хм… Ну… это еще как сказать… Все равно — их нет! Людей мало, фронт загребает всех! Вот и приходится нам доверять этой сволочи…

Отправляясь на станцию, мы имели все шансы опоздать к обеду. Но не слишком на этот счет переживали. Здесь была своя кухня, и наши команды обычно подкармливали. И весьма недурственно! Еще бы — через станцию шло множество грузов, в том числе и продовольствие. Поэтому здешняя кухня была весьма неплохой. Но, помимо этого, нам все-таки выдали и паек, положенный по такому случаю. Не бог весть что, консервы, но и это пришлось очень кстати — их можно сменять на курево. По правде говоря, меня эта перспектива не воодушевляла: сигарет в запасе и так хватало, но… от голода я пока не страдал. А курево являлось неплохим подспорьем в любой беседе.

Вопрос с погрузкой продовольствия решили быстро. Пяток сигарет — и железнодорожники помогли нам перекидать ящики и бочки в кузов грузовика. Фыркнув на прощание дымом из выхлопной трубы, машина укатила в госпиталь. Теперь — ждать. Пока она доедет, выгрузит продовольствие — а тут уже и обед! Раньше чем через два-три часа она назад не придет. И очень неплохо! Ибо медикаменты занимали в кузове гораздо меньше места, и мы вполне могли рассчитывать на то, что назад поедем, как приличные люди — на машине! Так жить можно! Настроение у всех приподнялось, и даже молчаливый Кегель выдавил из себя по этому поводу пару слов.

Воодушевленные этим, мы бодро направились к вагону с медикаментами — надо было прикинуть фронт будущих работ. Вагон этот стоял на отшибе, и требовалось решить — подойдет ли туда грузовик? Или вагон надо будет перегнать поближе к погрузочной платформе? За оставшееся время эту задачу вполне можно было решить. По пути от нас откололся Циммерман с санитаром — пошли менять консервы на сигареты. Они тут почти что старожилы: Ханс служил именно здесь и знает каждую дыру. Оттого и все обменные операции происходят в его присутствии — так выходит гораздо быстрее и выгоднее.

Старшим в нашей тройке остался Кегель. Пройдя по путям, мы подходим к вагону. Он здесь не один, рядышком стоят еще несколько. Неподалеку от них прохаживается какой-то местный в черном пальто и с винтовкой на плече. На руке у него белая повязка. Ага, так это, стало быть, и есть местная полиция? Нн-да… видок у него… прав был Ханс, такому типу — и свинарник доверить? Да ни за что!

Франц, молча, указывает ему рукой в сторону, и тот послушно отходит от вагонов. М-да… знают тут старину Кегеля! И, надо полагать, с самой серьезной стороны.

Беглый осмотр подтверждает самые неутешительные прогнозы: машина сюда не пройдет! А таскать груз вручную — мы все-таки выздоравливающие, а не наказанные за проступки штрафники!

— Магнус! — поворачивается Франц к третьему нашему спутнику. — Нужен паровоз.

— На станции их нет, — лаконично откликается тот.

— Тогда пусть этот охранник пригонит сюда пару десятков человек из местных — они оттолкают вагон поближе к разгрузочной платформе.

— И где он их возьмет?

— Не мое дело. Отыщет где-нибудь…

Магнус пожимает плечами и идет за полицейским. Как и что он там ему объясняет, неизвестно. Но спустя пару минут они оба направляются к станционным зданиям — договорились.

Здоровяк, молча, показывает мне рукой на скамейку — надо полагать, на ней раньше сидел караульный. Присаживаемся, нам спешить пока некуда. Кегель вытаскивает сигареты и закуривает. А я достаю из кармана галеты — не сидеть же просто так!

Тихо…

Даже не верится, что где-то там, совсем недалеко, сейчас идет война. Грохочут разрывы, и падают на землю наши товарищи. Мы не говорим о ней, эта тема — негласное табу в наших беседах. Обсуждаем все — дом, знакомых девушек и чьих-то жен. Собак и кошек. Делимся планами на будущую жизнь и прикидываем, какой она станет после войны. Но никто не рассказывает о том, что ждет его в окопах. Да и мне тоже как-то не по себе от мысли, что очень скоро наши вечерние разговоры будут вспоминаться как что-то совсем невероятное. Спокойные разговоры в дружеском кругу, где нет нужды прятать голову от пуль вражеского снайпера. Не нужно торопливо задувать зажигалку, опасаясь зорких глаз чужого артиллерийского наблюдателя. Мы и о русских не говорим. Никто не хочет вспоминать рукопашных схваток и блеска ножа перед глазами, когда в твой окоп ночью прокрадутся их разведчики. Ложась спать, мы раздеваемся и вешаем форму на спинку кровати — на фронте такая роскошь просто немыслима. Мы просто живем — живем каждым этим днем…

Но все же, действительность постоянно прорывается к нам. Когда привозят новых раненых и санитары тащат их на носилках в дом. От них несет порохом и кровью, и лежащие на них люди в бреду еще отбивают вражескую контратаку. Когда появляются над нами чужие самолеты, и мы слышим лай зенитных пушек неподалеку. А после этого со станции привозят новых раненых. Иногда, помогая санитарам разбирать вещи вновь прибывших, мы обнаруживаем в них застрявшие осколки. Для их сбора у нас на складе стоит железный таз, и порою он бывает заполнен почти на треть или наполовину. Война напоминает о себе каждый день. Я плохо помню свои воспоминания, в них только хриплые, плохо различимые команды и выстрелы — много выстрелов. Мы постоянно куда-то бежим, иногда едем, — но все как в тумане. Совсем не помню артподготовки — странно: все ребята вспоминают русскую артиллерию самым недобрым словом. А вот мины запомнились. Собственно говоря, не сами они, а то, как мы постоянно смотрели под ноги, опасаясь неприятных сюрпризов. Товарищи говорят, что русские — большие мастера по этой части, им верить нельзя! Можно ожидать любой неприятности. Рассказывают, что иногда по непонятным причинам взлетают на воздух дома, мосты и различные объекты: в них, оказывается, заложили мины с часовым механизмом! Кто знает, может быть, и под нашим домом сейчас тикает адская машина?

Металлический лязг!

Мы с Францем одновременно поворачиваем головы на звук. Это наш вагон, тот, что с медикаментами. Именно его охранял полицейский. И именно оттуда прилетел звук — кто-то что-то уронил…

Поднимаемся на ноги — это надо проверить! Оружия у нас нет, его не выдают выздоравливающим, но пудовые кулаки Кегеля — весомый аргумент! А я подбираю с земли увесистую палку: ею тоже можно врезать по первое число.

Мой товарищ машет рукой и указывает направо: там утоптанная тропинка. По ней можно подойти близко и при этом без большого шума. Крадучись, обходим вагон.

Так и есть!

Небольшое окошко в стенке сейчас приоткрыто, и оттуда слышна какая-то возня. Хм, но кто туда залез? Окошко-то очень небольшое!

Прячемся за углом вагона и осторожно выглядываем за угол.

Долго ожидать не пришлось: внутри завозились, и из окошка появились ноги в стоптанных сапогах — вор вылезал наружу.

Франц внезапно подпрыгивает и одним рывком выдергивает обладателя сапог на улицу. Как морковку из грядки!

Плюх!

Во все стороны летят щепки и пыль — вор врезается в кучу каких-то старых досок. Ну и ну! Вот это бросок!

Впрочем, ничего удивительного здесь нет, воришка весьма невысок ростом. Да это же мальчишка! То-то он в окно пролез… Падение его слегка оглушает, и он беспомощно ворочается на земле, пытаясь прийти в себя. Наклоняюсь и поднимаю с земли упаковку бинтов — он выронил ее, когда летел по воздуху.

— Смотри, — говорю я товарищу, — наши бинты! Вот кто их таскал!

Кегель берет их у меня из руки и присаживается на корточки перед лежащим. Паренек с испугом на него смотрит. Ну еще бы! Франц и в хорошем-то настроении выглядит пугающе, а уж сейчас…

— Кто ты? — Кегель с интересом разглядывает мальчишку. — И зачем тебе бинты?

Тот молчит, только его глаза затравленно бегают вокруг. А ведь он влип! За такие вещи… в общем, я ему не завидую.

Не меняя положения, Франц выбрасывает вперед руку.

Хлоп!

И от основательной затрещины с головы парня слетает кепка.

— Ну?

— Я… мне есть нечего…

Вот тебе и раз! Мне понятны его слова! Но Кегель недовольно покачивает головой — он ответа не понял.

— Мне ударить тебя еще раз? — угрожающе произносит он.

— Франц! Он есть хочет! — выпаливаю я.

— С чего ты это взял?

— Ну… он сам сказал…

— И ты понял? — недоверчиво смотрит он на меня.

— Ну, уж слово «есть» я как-нибудь разберу!

— Спроси у него, как часто он сюда залезал?

— Как? В смысле — как я его спрошу?

— Как-нибудь, — пожимает он плечами. — То, что он голоден, понял же?

— Э-э-э… — чешу я висок. — Попробую, но… сам понимаешь, я же не переводчик!

Присаживаюсь на корточки перед полулежащим парнем.

— Ты… Ты — вор?

Не знаю, правильно ли я это говорю, но парень вдруг краснеет. Понял?

— Нам есть нечего! Вы забрали еду, и все подыхают с голоду!

Понял!

— Стоп! — вытягиваю вперед раскрытую ладонь. — Ты — как много раз — сюда?

Киваю в сторону вагона.

— Да что ты заладил, фриц?! Много — не много… Нам есть нечего!

— Он путает мое имя, — недовольно произносит Кегель. — Я — Франц!

— Э-э-э… я думаю, он вовсе не тебя имеет в виду. Все то же — хочет есть!

— Он часто сюда залезал?

— Непохоже. Думаю, что в первый раз. Что будем с ним делать?

Действительно, что? По логике вещей — сдать в полицию. Но это ему вылезет боком, за такие вещи по голове не погладят! И мы оба это понимаем.

Франц внезапно сдергивает с парня пальтишко и трясет его. На землю падают какие-то немудреные вещи, зажигалка, какие-то железки — обычный хлам, который таскает в карманах любой мальчишка. Кегель рывком поднимает парня на ноги и ощупывает у него карманы.

Пусто.

В том смысле, что ничего интересного там нет. Нет бинтов, медикаментов, и еды тоже никакой.

— Он не врет… — глухо говорит мой товарищ.

Обернувшись, он делает два шага к вагону и, размахнувшись, ловко забрасывает в окно упаковку бинтов.

— Вот так! Нет никакой кражи!

М-да? Даже так?

— Что у тебя с собой из еды?

— Галеты… Сыр еще есть…

— Дай сюда! — Франц забирает у меня продукты и, вытащив из своего кармана банку сардин, сует все это растерянному мальчишке.

— Вон! — делает он недвусмысленный жест рукой. — Бежать!

— И почему ты так поступил? — провожая взглядом улепетывающего парня, спрашиваю я.

— Ты знаешь, что такое голод? Когда нечего есть и родная сестра выходит на панель, чтобы прокормить своих младших братьев?

— Н-нет… не довелось такого испытать…

— Тогда ты меня не поймешь…

### * * *

А через пару дней меня вызвали в один из кабинетов госпиталя. Зашедший санитар кивнул на дверь в коридор и посоветовал поторапливаться — мол, времени немного, а герр оберарцт человек занятой.

Поднимаюсь на второй этаж и топаю к указанному кабинету. Стучусь.

— Войдите!

— Герр оберарцт! — вытягиваюсь я на пороге. — Прибыл согласно вашему приказу!

— Вот как? — прищуривается сидящий в кабинете пожилой врач. — Прибыл? А кто прибыл? Отчего не представляешься?

— Виноват, герр оберарцт! Но я до сих пор не помню своей фамилии! Да и в имени, откровенно говоря, тоже не до конца уверен…

— Понятно… — кивает Киршбеер (надо думать, это он — кому же еще я тут нужен, кроме него?). — Ладно, гренадер, садись-ка ты на кушетку.

Он подходит ко мне и теплыми чуткими пальцами ощупывает мою голову, разворачивает меня лицом к свету и всматривается в глаза. Возвращается к столу и, листая лежащие на нем бумаги, начинает подробные расспросы. О чем? Да обо всем. Как я сплю, вкусно ли здесь кормят и что мы делаем в команде выздоравливающих. Давно ли я читал газеты, и какие новости заинтересовали меня больше всего. И многое другое, на мой взгляд, совершенно не относящееся к делу. Странный случай, когда меня вдруг стошнило после выпитого шнапса, его отчего-то совсем не удивил. Впрочем, он врач, и ему виднее. Стараюсь не пропускать никаких мелочей. Вот разве что про происшествие на станции ничего ему не рассказал… Но напрямую он и не спрашивал, так что обвинить меня в неискренности — не получится. Примерно через час оберарцт замолкает и некоторое время что-то пишет.

— Угум… понятно. События последних дней ты помнишь. Даже и в деталях, это хорошо! А вот все предыдущее… Ретроградная амнезия? Очень возможно… Ну что ж… попробуем так…

Он встает и, подойдя к шкафу в углу комнаты, открывает дверцу.

— Держи!

И через всю комнату ко мне летит карабин.

— Заряжай!

Прижав локтем к телу приклад, подбиваю ладонью вверх рукоятку затвора. Рывок на себя! А левая рука привычно скользнула вниз — к подсумкам.

Но их же нет!

— Продолжать!

Ладонь привычно хлопает по бедру, скользит вверх, в попытке зацепить застежку. Ухватив пальцами воображаемую обойму, заученным жестом тычу ее в карабин.

Щелчок большого пальца — сейчас пустая обойма отлетела бы в сторону. Левая рука, оборачиваясь вокруг цевья, охватывает оружие, а правая уже толкает рукоятку затвора вперед.

— К бою! Цель — то дерево! — тычет рукою в направлении окна врач.

И вновь приходят в движение мои руки. Левая рука скользит под цевье оружия, а правая, обтекая шейку приклада, — к спусковому крючку. Задержать дыхание, пол-оборота… приклад привычно уткнулся в плечо.

— Огонь! Пять патронов — беглым!

Щелчок.

Правая рука меняет положение — к затвору. Локоть держать! Не оттопыривать рук в стороны! Голову влево!

Лязгает затвор, и рука скользит назад, к спусковому крючку. Голова на место… так, цель чуть сместилась… ствол довернуть…

Щелчок!

— Стоп! Оружие — разрядить! К осмотру!

Рывок затвора, взгляд в патронник — пусто. Левая рука вздергивается к плечу, поднимая ствол карабина к потолку. Разворачиваю оружие открытым затвором к врачу и прижимаю приклад карабина правой рукой к телу.

— Так-так-так… — Киршбеер обходит меня вокруг, с интересом приглядываясь к моей стойке. — Вольно… гренадер. Затвор — закрыть, оружие поставь к столу. Садись.

Ставлю в указанное место карабин. Только сейчас обращаю внимание, что он учебный. Казенник ствола просверлен, да и затвор оружия ходит подозрительно легко. Надо думать, еще и подаватель из магазина вытащили, да и бойка у него тоже наверняка не имеется — спилили. А что? Солдат, потерявший память… мало ли какие рефлексы могут вдруг всплыть из глубины его контуженого мозга! Отыскать в госпитале парочку патронов — вообще не вопрос: мы же разгружаем раненых, а у них в карманах такого добра — завались!

Подхожу к стулу и опускаюсь на него. Руки еще подрагивают. Я не ожидал такого поворота событий.

— Так вот, Макс, ты говоришь, что ничего не помнишь из своего прошлого. Возможно, это и так, но твое тело помнит гораздо больше головы. Во всяком случае, то, что забито у тебя на уровень безусловных рефлексов, выполняется абсолютно автоматически. — Доктор приподнимается со своего места и подходит ко мне. — Ну-ка привстань.

Приподнимаюсь, и он повторяет все те же процедуры: меряет пульс, приподнимает веко и рассматривает глаза, заставляет открыть рот и разглядывает зубы.

— А ты в форме, мой мальчик. Видно, что подобные упражнения для тебя не в новинку и не в тягость.

Он возвращается к столу и опускается на свое место.

— Ну что ж, подытожим увиденное. Сколько тебе лет?

— Не помню, герр оберарцт.

— Прикинем. Больше двадцати — это совершенно однозначно. И даже больше двадцати пяти. Зубы в хорошем состоянии, стало быть, возможность ухода за ними имелась. Твоя строевая подготовка… Хм… Тут есть над чем призадуматься. То, что ты опытный солдат, — несомненно. Все движения выверены до автоматизма, и голова в них практически не участвует. Тело само помнит все, что должно знать. А это, уж поверь мне, не за один год получается. Локти прижимаешь к телу — вот это что-то новое. Обычную пехоту так не учат. И оружие к осмотру предъявляют совсем другим способом.

Он на некоторое время задумывается и делает какую-то пометку в своих бумагах.

— Опять же стрельба… Что-то похожее есть, но это не стандартная подготовка обычного солдата. Нет… Школа, несомненно, наша, но только чья?

Он задумчиво постукивает карандашом по столу.

— Встать! Смирно! Имя?! — резко выстреливает Киршбеер.

Как подброшенный пружиной, вскакиваю с места и вытягиваюсь. Ладони прижаты к бедрам, ступни вместе — стандартная строевая стойка.

— Макс Крас…

— Имя!

— Красовски, герр оберарцт!

— Звание!

На этот раз я беспомощно молчу.

— Часть!

— Пехотный батальон… Не помню, герр оберарцт.

— Так… Садись. Красовски, Красовски… И говор у тебя баварский. Хм. Ладно, посоветуемся мы и на эту тему. Я пропишу тебе лекарство, будешь принимать его в течение недели. А пока свободен.

Закрыв за собой дверь, выхожу в коридор и только сейчас замечаю, что по моему лбу скатываются крупные капли пота. Ничего ж себе, вот это встряску закатил мне доктор.

### * * *

— Видите ли, Борхес, то, что я увидел у этого парня с потерянной памятью, однозначно указывает, что это старый и опытный солдат. На его теле есть отметины от ранений, причем достаточно старые, не менее двух-трех лет назад.

— Какие именно, герр оберарцт?

— Ну шрамы, еще всякая мелочь. Но вот одно ранение совершенно точно пулевое. Его ранили в ногу, и это было достаточно давно.

— Как давно? — Собеседник врача носил погоны обер-вахмистра и принадлежал к полевой жандармерии. Уже немолодой, с пробившейся в волосах сединой, он тщательно записывал в блокнот все то, что говорил ему врач.

— Я бы сказал, года три, если не больше.

— То есть тридцать девятый — тридцать восьмой?

— Я бы сказал, что и раньше.

— Где же он умудрился поймать пулю в это время? Разве что в Испании успел побывать? Но в этом случае ему действительно больше двадцати пяти лет. Скажите, герр оберарцт, ранение слепое?

— Да.

— То есть пуля еще в ноге?

— Не уверен. Можно сделать рентген — тогда я отвечу на этот вопрос точно. Но что это вам даст, Борхес? Он мог словить пулю из какого угодно ствола, и совершенно не факт, что это продвинет нас хоть на миллиметр.

— Не скажите, герр оберарцт, он же не медик, ведь так?

— Так. Я бы сказал, он очень даже не медик. Совершенно очевидно, что он учился прямо противоположным вещам.

— Так вот, доктор, сделайте ему рентген. А все остальное — это уже моя забота. Как, вы говорите, он стоял, когда показывал вам разряженный карабин?

— Вот так. — Врач поднялся с места и продемонстрировал фельджандарму стойку.

— А ведь это не пехотная стойка, герр оберарцт.

— Знаю. Именно это меня удивило.

— Так держат оружие только в том случае, когда у солдата мало места, и он не может держать его как положено. А где у нас такие места, доктор?

### * * *

Прошло еще несколько дней. Я добросовестно пил выписанную мне гадость, результатом воздействия которой стал весьма хреновый сон. Но увильнуть хоть как-то от очередного приема этой отравы было совершенно нереальной затеей. Приносивший мне лекарство санитар отличался крайней недоверчивостью и подозрительностью. Приходилось терпеть и мужественно глотать это пойло.

Память ко мне так и не вернулась, несмотря на обещания доктора, а вот спать я стал хуже, и характер у меня испортился. Надо полагать, по причине хронического недосыпа. Как ни странно, но именно на этой почве я неожиданно близко сошелся с Кегелем. Не скажу, чтобы мы вели какие-то длинные разговоры, обычно попросту сидели рядышком. Он курил, а я разглядывал окружающую обстановку. Какие-то отрывистые куски воспоминаний толклись у меня в голове, и совершенно неожиданно для себя я вдруг начал осознавать, что рассматриваю эту самую обстановку исключительно на предмет ее возможного использования в бою.

«…Вот этот угол, на первый взгляд, выглядит очень соблазнительно: толстые бревна, не всякая пуля пробьет. Но для того, чтобы из-за него выстрелить, надо высунуть голову. А сделать это можно только в том случае, если высунешься из-за угла. Причем, не где попало, а над штакетником, который к этому углу примыкает. А стало быть, и противник, если он не полный лопух, будет ожидать эту самую голову в указанном месте. Значит, что? Не высовываем отсюда башку. А лучше переползем к другому углу. Он хоть и не такой заманчивый, но внизу, на высоте полуметра от земли, выбит край одного из бревен, и получается неплохая амбразура, куда вполне можно высунуть ствол карабина. Да и сзади там лежит поленница дров, на фоне которой мои движения будут практически не видны. А вон та крыша крыта дранкой, и если отщипнуть несколько полосок, то вполне можно стрелять из глубины чердака. Никто меня там не увидит, а звуки выстрелов из-под крыши будут доноситься весьма неразборчиво — сразу и не поймешь, откуда стреляют…»

«Вон та банька — она из толстых бревен. И входная дверь у нее весьма и весьма внушительно выглядит. Казалось бы, классная позиция для обороны: окошки в стенах баньки узкие, только-только ствол просунуть. Но вся закавыка в том, что дверь бани до земли не доходит на расстояние ладони, и закатить туда гранату — дело пустяковое. И все — никакие стены не помогут. Выскочить оттуда под обстрелом — дело безнадежное. Да и обзор из узких окошек неважный».

И вот такие размышления занимали меня практически все то время, пока я не был занят чем-то другим. Что-то пыталось пробиться из потаенных уголков моей памяти, но я так и не понял, что же это было. Ничего, что наталкивало бы меня на какую-то конкретику, вспомнить так и не удалось. Наблюдавший за моими раздумьями Кегель сочувственно похлопал меня по плечу:

— Не переживай, парень. То, что ты не помнишь имени своего ротного, — это еще не самая большая проблема. Кто знает, может быть, Господь Бог, лишив тебя некоторых воспоминаний, поступил во благо. Ты старый солдат, и я это вижу. У каждого из нас есть какие-то моменты, о которых порою хочется забыть и никогда не вспоминать.

Не могу сказать, чтобы его слова вызвали у меня какое-то отторжение. В принципе я был совершенно согласен, но легче от этого вовсе не становилось. Так прошло несколько дней, и меня опять вызвали в тот же самый кабинет. Но на этот раз там был уже совсем другой обитатель. Тоже немолодой дядька, хотя и не такой пожилой, как доктор. Но, ей-богу, я бы предпочел еще неделю пить эту самую гадость, лишь бы не встречаться с сегодняшним обитателем этого кабинета. Ибо сидел там самый натуральный фельджандарм. А вот к этим парням на закуску попадаться категорически не рекомендовалось. С юмором у них было плохо, а въедливости — хоть отбавляй. И сам факт, что моей персоной заинтересовалась полевая жандармерия, никакого энтузиазма вызвать не мог. Ладно уж медики — тут оно все привычно и понятно. А вот какая вожжа попадет под хвост этим ребятишкам, предположить было совершенно невозможно. Однако же делать было нечего, обратного хода не имелось, и, вытянувшись около дверей, я рапортую обитателю кабинета о своем прибытии. Против всех ожиданий, он настроен весьма благодушно: не спешит снимать с меня шкуру и выворачивать наизнанку все тайники души.

— Задал ты всем нам задачку, Макс. У господ офицеров от тебя уже голова болит.

— Виноват, герр обер-вахмистр, но я ничего такого не делал.

— Да знаю я, — отмахивается фельджандарм. — Подобрали тебя в воронке, с разбитой башкой и малость очумевшего. Вот и вылетело из этой башки все то, что в нее когда-то вложили командиры. По правде сказать, я и не думаю, что там было что-то особенно ценное, но порядок есть порядок, Макс. Согласись, ты же не можешь жить дальше человеком без имени, фамилии и без прошлого.

— Но я помню свое имя, — поколебавшись, чуть менее уверенно добавляю, — и фамилию вроде бы тоже.

— А ты уверен, что это твое имя и твоя фамилия?

— Нет, герр обер-вахмистр, — искренне отвечаю ему. — В этом я не уверен.

— Вот видишь, — назидательно поднимает палец фельджандарм. — Конечно, может быть, ты называешь действительно свое имя. Но ведь может случиться и так, что ты попросту запомнил имя кого-то из сослуживцев, который сам по себе является настолько замечательной личностью, что не знать его просто невозможно.

— Да, герр обер-вахмистр, так тоже может быть.

— Только ведь беда в том, Макс, что известность эта может быть двоякая. Это может быть действительно выдающийся человек, хороший солдат и честный сын великой Германии. А может быть наоборот — дезертир, бросивший своих товарищей. Вот его и объявили в приказе по части, а ты и запомнил. Что скажешь?

— Не знаю, что и говорить, герр обер-вахмистр. У вас в таких вопросах опыт намного больше, поэтому я всецело доверяю вам.

— Доверяешь? Ну что ж, давай поглядим. Итак, что мы знаем совершенно точно? Тебе больше двадцати пяти лет, строение зубов показывает, что за своим здоровьем ты следил и вовремя обращался к врачам. Дырок у тебя нет, и в положенных местах стоят пломбы. Ты, несомненно, опытный солдат. Мышечную память обмануть невозможно. С оружием обращаться умеешь, причем достаточно хорошо и на уровне автоматизма. Воевал и был ранен, медикам я в этих вопросах доверяю безоговорочно. Кстати, где ты словил пулю?

— Не помню, герр обер-вахмистр.

— А ведь тебе делали рентген, Макс. И он показал, что в правой ноге у тебя действительно пуля. Винтовочная! И хочешь знать, из какой винтовки?

А вот это он уже заливает. С тем, что наличие пули в ноге рентген безусловно покажет, я спорить не собираюсь. Но, не разрезая ноги, выяснить, из какого оружия эта пуля вылетела, — вот уж фигушки.

— Откуда же мне это знать, герр обер-вахмистр? Это надо у главного врача спрашивать. Он человек ученый и такие вещи понимает.

— А что ж ты думаешь? И спросили. Наша это пуля, Макс. Из маузеровской винтовки выпущенная. И что ты на это скажешь?

Пожимаю плечами. Хоть из маузеровской, хоть из американской или английской — какая разница? Логичнее было бы, конечно, из русской: мы все-таки на русском фронте находимся. Но если верить врачам, рана старая, а война идет всего второй год. Высказываю свои соображения жандарму. Он кивает, соглашаясь.

— Да, действительно, дружище, какая в этом разница? У нас что — не бывает случаев, когда солдат по неосторожности попадает под огонь своих же товарищей?

— Немецкий солдат? — искренне удивляюсь я. — Был бы русский — я бы поверил.

— А ты так много про них знаешь?

— Ну… — в замешательстве чешу подбородок, — не очень, конечно, то же, что и все.

— И знаешь их язык?

А вот это, интересно, он откуда узнал? От Кегеля? Не факт. Да и что мой товарищ мог им рассказать? Я с этим мальчишкой практически не разговаривал, да и нельзя это назвать разговором.

— Нет, герр обер-вахмистр, я русского не знаю. Отдельные слова, те, что написаны в разговорнике, — так это все знают.

— Но не все знают их наизусть.

— Так и я наизусть не знаю. Я ж тут с ними ни с кем и не разговаривал. Как-то не было такой возможности, да и ни к чему. Какие у нас могут быть разговоры, о чем?

— Да? Ну, значит, мои информаторы ошиблись и это был кто-то другой. Ничего удивительного, дружище, выздоравливающие солдаты очень похожи друг на друга.

Обер-вахмистр встает и берет из угла знакомый карабин. Бросает его мне. Совершенно автоматически я вскакиваю, ловлю оружие в воздухе и застываю в ожидании команды. Жандарм удовлетворенно кивает.

— Солдат, врачи не ошибаются. Оружие ты ловишь именно как оружие, а не как обычный предмет.

Я удивленно смотрю на собеседника.

— Не понял?

Утвердительно киваю.

— А ты возьми-ка его на изготовку.

Раз — и карабин у моего плеча.

— И как много времени на это потребовалось?

— Секунда, герр обер-вахмистр.

— То есть, перехватывая карабин в воздухе, ты уже изначально предполагаешь, что из него придется стрелять. И руки уже сами выбирают, как лучше его ухватить. Метлу или лопату держат иначе, чем оружие. А это тренировки, Макс. Долгие. И трудные. Где тебя учили?

— Не помню, герр обер-вахмистр. Я совсем ничего не могу вспомнить об этом.

— Интересно было бы посмотреть на тебя в бою… Ну да ладно! Оружие разрядить — к осмотру.

Жандарм внимательно обходит меня со всех сторон.

— Кстати, а почему ты так держишь оружие? Ведь уставная стойка совсем другая.

— Так учили, герр обер-вахмистр.

— И где ж тебя так учили… Такое слово — Гармишпартенкирхен — говорит что-нибудь?

— Нет, герр обер-вахмистр. Я не знаю, где это и что это.

— Надо же, а я думал, знаешь. А на флоте тебе служить не приходилось?

— Только с берега и видел, герр обер-вахмистр.

— А на самолете летать? Или с парашютом прыгать?

— Ни разу, герр обер-вахмистр.

Жандарм молчит и в задумчивости постукивает по столу пальцами.

— У тебя нет зольдбуха. Нет почти никаких личных вещей. Нет оружия, и жетон тоже отсутствует. Да от формы остались одни лохмотья: взрыв произошел совсем рядом. Я еще могу допустить, что вещи разбросало взрывом. Туда же унесло и оружие. Но жетон-то куда делся?

— Не знаю, герр обер-вахмистр. Я вообще ничего не могу вспомнить об этом.

— А вот госпитальные порядки ты знаешь очень даже хорошо. Приходилось лежать и раньше? Так ведь?

— Наверное, герр обер-вахмистр. Вам виднее, вы же лучше знаете подобные ситуации. Наверняка уже встречались с чем-то похожим.

— Правильно мыслишь, Макс. И не только с таким. Поверь мне, я уже много видел различных случаев. И память теряли, и документы. Но все в конечном итоге выяснялось. Правда, бывали случаи, когда это выясняли слишком поздно. Сам ведь знаешь, от пятисотого батальона у нас никто не застрахован. Решат, что ты дезертир, или что-то в этом духе… Нет-нет, не подумай, что я тебя пугаю, просто в моей практике такие случаи уже встречались, и было, что из-за мелкого проступка солдат симулировал потерю памяти. Но это у него получилось не очень хорошо и вызвало обоснованное подозрение. Вот и загремел бедняга в собачий батальон. Там-то он все быстро вспомнил. Да только вот помогло это ему мало: пока бумаги ходили туда-сюда… Словом, освобождать было уже некого. Так что подумай, Макс, хорошенько подумай и постарайся вспомнить.

— Что вспомнить, герр обер-вахмистр?

— А все. Все, что вспомнишь, сразу мне и расскажи. Так и скажи любому санитару: мол, хочу видеть старину Борхеса. Не сомневайся, я очень быстро тебя найду. А сейчас иди, выздоравливай и восстанавливай память.


Когда за моей спиной захлопнулась дверь, я не чувствовал себя настолько выжатым, каким был после приема у Киршбеера. Пот не катился градом у меня по лицу, не колотила дрожь. Но вся ситуация напоминала мне состояние перед прыжком в воду с высокого обрыва. Вот ты стоишь, наклонился, и понятно уже, что отыграть назад не получится, надо прыгать. А если не прыгнешь, то с большой долей вероятности полетишь в воду просто так, неподготовленным. И не факт, что это будет лучше. То есть прыгать надо, другого выхода просто нет. Но ты цепляешься за каждую долю секунды, что осталась перед прыжком. Даже за воздух готов пальцами держаться. Потому что — страшно. Здесь привычная земля (в которую уже готовы пустить корни твои пятки), а там, внизу, — неизвестность. Может быть, вся эта лужица глубиной по колено, и уже через секунду хлюпнувшие мозги разлетятся по поверхности воды. А может быть, там глубоко, и, красиво прорезав стрелою воздух, ты почти бесшумно войдешь в воду и, описав там положенный пируэт, вырвешься наверх. Наверх, к воздуху. И к свободе, которая ждет тебя там, внизу.

### * * *

Главврач отложил в сторону исписанные листы и поднял глаза на стоявшего перед ним фельджандарма.

— Итак, старина Борхес, что вы можете сказать по данному случаю? Физически состояние Макса вполне удовлетворительно, и я не вижу причин, чтобы дальше держать его в госпитале. Мест не хватает даже для тяжелораненых. Если, как вы говорите, он опытный солдат, то его место на фронте. Если у вас есть какие-то сомнения, изложите их. В любом случае меня интересуют все ваши доводы, поскольку окончательное решение все-таки за мной.

— В тот день на станции, герр штабсарцт, разгружалось сразу несколько частей. В том числе и группа выздоровевших солдат, направленных для прохождения службы после излечения в госпитале. Не в вашем, герр штабсарцт. Наведенные мною справки не позволили однозначно подтвердить или опровергнуть факт нахождения Макса в этой группе. Двумя днями раньше этот госпиталь был захвачен бандитами и подожжен. В огне погибла часть документации. Из служащих госпиталя уцелели немногие. Никакие запросы также не пролили света на личность этого солдата. Он, несомненно, немец. Опытный боец, прошедший хорошую выучку. Но вот установить, где и при каких обстоятельствах он ее проходил, мне не удалось. Что-то очень знакомое, но память не подсказывает мне вывода. Мелькнула, было, мысль, что он — из горноегерских или десантных частей. У тех специальная подготовка, да и воюют они порою в весьма стесненных условиях. Отсюда и специфические приемы обращения с оружием. Но для десантника он слишком крупный — те чуток постройнее будут. Да и физически они покрепче. А егеря хорошо помнят название города, где их обучали. Для Макса же это слово — пустой звук. Отсутствие у него личных вещей и документов вполне объясняется, если вспомнить, в каком состоянии он был обнаружен. Там только верхняя часть одежды осталась относительно целой — все прочее разодрало в лоскуты. Словом, герр штабсарцт, у меня нет оснований требовать в отношении него каких-то экстраординарных мер. Полагаю, что это чисто медицинский случай, не входящий в компетенцию фельджандармерии.

— Вы абсолютно в этом уверены, мой друг?

— Да, герр штабсарцт. И готов подписаться под каждым своим словом.

— С медицинской точки зрения у меня тоже нет никаких причин для дальнейших проволочек. Он ведь у нас гренадер?

— Ну во всяком случае, если судить по знакам различия, то да.

— Вот и отправим его по соответствующему адресу. А там только рады будут незапланированному пополнению. Благодарю вас, обер-вахмистр. Вы мне очень помогли.

— Всегда рад помочь, герр штабсарцт! — поднялся с места фельджандарм. — Да, кстати, а на чье имя вы собираетесь ему документы выписывать?

— Хм… — потер подбородок главный врач. — Ну… это дело канцелярии, я полагаю?

— Не совсем, герр штабсарцт. Нет, разумеется, сопроводительные документы выписывает ваш писарь — это так! Но вот на чье имя? Мы ведь так и не установили фамилии этого Макса!

— Но он же назвал ее Киршбееру!

— Предположительно. Не факт, что это его настоящая фамилия. Вдруг впоследствии выяснится что-то? Солдат мог и ошибиться, ему простительно — контузия. А вот офицер… который эти бумаги подписывает…

— И что вы предлагаете?

— Герр Киршбеер что-то там говорил о специальном госпитале, куда попадают такие вот… забывчивые…

— То есть?

— Я точно не знаю… вроде бы их там как-то, даже лечат. Внушением и электрошоком, что-то такое…

— Вот как? Что ж, пожалуй, в данной ситуации подобный выход стал бы наилучшим!

— Да. Вот там пусть и выдают Максу бумаги — какие угодно. С нас в подобной ситуации никто не спросит.


Вот так и решилась судьба одного из множества солдат, прошедших через этот госпиталь… Вместо ожидавшей его передовой он получил пока небольшую отсрочку от новой встречи со смертью. Впрочем, надолго ли?

### * * *

Прощание наше было весьма трогательным. Невезучий Вилли совсем размяк, и даже голос у него слегка изменился. Дрогнул даже глыбоподобный Кегель — вот уж чего я совсем не ожидал! Покровительственно похлопав меня по плечу, он молча сунул мне в руки небольшой нож в черных кожаных ножнах и удалился. На прощание мы с ним обнялись, немало озадачив этим окружающих. От молчаливого здоровяка никто такой мягкости не ожидал. Мне уложили в новенький ранец пару пачек галет и даже бутылку свежего молока — приволок со станции Циммерман. Зажигалка, иллюстрированный журнал, прочий немудрящий солдатский скарб — все это заняло положенные места.

— Что ж, камрады, — встаю я со стула. — Мир тесен — еще увидимся!

Жму руки своим товарищам — ко многим я уже успел здесь привыкнуть — и выхожу в коридор. Поворот направо, спуск — и я во дворе. Здесь уже ждет нас грузовик: подбросят до станции. А там — поезд и несколько часов пути. Новый госпиталь — для таких, как я…

### Выдержка из истории болезни Макса Красовски

(Имя предположительное, со слов самого больного).


…Следствием данной контузии явилась практически полная потеря памяти. Больной не помнит своего имени и фамилии, никаких обстоятельств, предшествующих его появлению на станции. Отсутствие документов и личных вещей делает невозможным установление его личности таким способом. После неоднократных сеансов медикаментозного лечения и проведения восстановительной терапии он назвал свое имя — Макс — и предположительно фамилию — Красовски. Звания и номера части не помнит. На отправленные по инстанции запросы ответ до сих пор не получен…

…Физически крепок, тренирован. Телосложение спортивное. Вынослив, физически силен. После проведения соответствующей проверки установлено, что оружием владеет хорошо. Приемы обращения с оружием помнит, показал хорошую мышечную память. По результатам проверки установлено, что больной ранее проходил специальное обучение — присутствуют навыки обращения с оружием, не характерные для строевых частей вермахта. Реакция быстрая, на вопросы отвечает не задумываясь. В тех случаях, когда вопрос касается его прошлого, теряется и замолкает.

…Присутствуют следы от ранений. Четырехглавая мышца левой ноги — слепое огнестрельное ранение в верхней трети, пуля осталась в мышце. Операция не производилась, швы не накладывались.

Предплечье правой руки, в нижней трети, изнутри — шрам, предположительно от холодного оружия. Длиной 4,5 см. Шов — стандартный для подобных ранений.

Веко левого глаза, у переносицы. Шрам — предположительно от колющего оружия. Длина шрама — 0,6 см.

Спина справа, в районе верхнего края лопатки — многочисленные зажившие шрамы от осколочных ранений. Поверхностные — рентгеноскопией в теле осколков не обнаружено. Предположительно ранения нанесены осколками ручной гранаты. На это указывают их небольшие размеры.

…Полость рта санирована. Установлены две коронки желтого металла. Характер изготовления коронок и качество их исполнения позволяют сделать вывод о том, что данная работа выполнена квалифицированным специалистом. Ввиду малого количества материала и невозможности провести более тщательное исследование без демонтажа коронок сделать более конкретный вывод не представляется возможным.

…Отношения с товарищами по госпиталю поддерживает ровные, дружеские. Пользуется среди них авторитетом и уважением. Проявляет разумную бережливость и аккуратен в быту.

Кисти рук и пальцы — чистые, без повреждений и ранений. Ухоженные, черной работой не занимался. Хотя в беседах неоднократно указывал на то, что знаком с устройством автомобиля, умеет его ремонтировать и водить.


(Особое мнение).


Это, несомненно, опытный и хорошо обученный солдат. Некоторые специфические приемы обращения с огнестрельным и холодным оружием указывают на то, что он проходил подготовку под руководством инструкторов, обучающих специальные подразделения вермахта. Такие, как горнострелковые войска или десантные части. Внимателен, очень хорошо отслеживает окружающую обстановку и правильно ориентируется в самых разных местах, даже и в незнакомых. Молчалив, в разговоре обычно выступает слушателем. Хороший собеседник, умеет расположить к себе окружающих, проявляя неподдельный интерес к их словам. Память восстанавливается быстро, когда он получает соответствующий толчок в нужном направлении. Крайне осторожен, всегда, прежде чем присесть, проверяет место отдыха. Старается сделать это незаметно для окружающих.

Рекомендуется тщательное наблюдение специалиста соответствующего профиля.


Обер-вахмистр Юрген Отто Борхес.

### * * *

Все больницы похожи друг на друга. Одинаковым запахом медикаментов, пропитавшим их коридоры. Схожим выражением лиц обслуживающего персонала и дежурными улыбками медсестер. Побывав в одной, можно безошибочно ориентироваться и в любой другой. По запахам определять перевязочную, по голосам за дверью — ординаторскую. Даже звук шагов по коридору — и тот везде одинаков. Раненые и больные передвигаются медленно, стараясь, лишний раз, не нагружать свой организм. Санитары и медсестры — те ходят быстро, им надо одновременно успеть во множество самых разных мест. Неторопливо шествуют врачи — вершители судеб. А когда в тишине по коридору звучат уверенные шаги главврача, госпиталь на мгновение затихает…

Но здесь мы не слышим шагов — в коридорах царит тишина. Никто не бегает по зданию, стремясь поскорее выполнить поручение. Не скрипят двери, и доски пола не жалуются на судьбу. Небывалое дело — на них постелены дорожки и коврики! А я уже совсем забыл про эту деталь обстановки… Здание молчит, не нарушая посторонними звуками тишины. И мы стараемся почему-то говорить вполголоса. Почему? Не знаю… так тут ведут себя все.

Мой лечащий врач — Эгон Фурц, уже вполне взрослый, солидный человек. Разглядывая меня в свои золотые очки, он что-то мурлычет себе под нос, какую-то мелодию. Врач нетороплив и спокоен, кажется, ничто на свете не способно его удивить. Внимательно прочитав мою историю болезни и перелистав еще какие-то бумаги, Фурц сильными пальцами ощупывает мне голову.

— Здесь? — нажимает он какую-то точку за ухом. — Что ты ощущаешь?

— Э-э-э… прошу прощения, герр оберарцт, а что я должен ощутить? Болит немного… и все.

— Как болит?

— Ну… вы надавили, вот и побаливает.

— Не покалывает?

— Нет.

— Марта, — поворачивается он к медсестре, сидящей за приставным столиком, — запишите…

И он диктует ей какую-то абракадабру.

Латынь? Может быть…

Совместно с другим врачом Фурц меня осматривает, заставляет раздеться, и они оба внимательно изучают все мои шрамы и отметины. Вновь звучат непонятные медицинские термины. И что они хотят выяснить таким образом?

— Где вы получили ранение в ногу? При каких обстоятельствах?

— Не помню, герр оберарцт. Помню только, что мне перевязали ногу… больше ничего.

— Шрам на руке — от чего?

— Это помню! Мы подрались… у меня хотели отобрать деньги, а я неудачно отмахнулся рукой.

— Как давно?

— Ну…

— Отвечать быстро!

— Я еще совсем мальчишкой был…

Врач кивает — это событие перестало быть ему интересным.

— Марта, назначаю ему сеансы электролечения. Для начала — пять. Потом покажем его доктору Бернсу, мне кажется, это его пациент…


Электролечение?

Я, конечно, в нашу науку верю. В то, что она самая передовая и правильная, — так и вовсе. Но вот совать пальцы в розетку… как-то это меня напрягает. Неохота, знаете ли…

Впрочем, моего мнения никто и не спрашивает. Так что уже утром следующего дня я лежу на жестком топчане, опутанный какими-то проводами и пристегнутый к нему ремнями. А немногословный санитар около электрощитка пощелкивает какими-то тумблерами.

— Режим, — говорит ему медсестра за столиком и делает какую-то пометку в бумагах.

— Есть режим! — что-то включает санитар.

— Проверка амплитуды.

— В норме! — откликается электромедик.

— Включайте!

Отчего мне никто сразу не сказал, что под электролечением подразумевается обыкновенный (или нет, кто там его знает…) электрошок? Удовольствие весьма сомнительное, я вам скажу… Самого бы этого врача сюда, глянуть, как он в дугу сворачиваться станет. Больно же! Кто только изобрел эту пытку?! И результаты ее тоже… Строго говоря, вообще незаметны или как минимум неоднозначны. Ну, ускорилась у меня какая-то там реакция — и что? Память-то не вернулась! Бетховеном не стал и на скрипке играть тоже, скорее всего, не буду. А вот злости — той поприбавилось. Да и мотает меня во все стороны, словно дубиной по башке звезданули.

Теперь я понимаю, отчего в коридорах больницы лежат коврики и дорожки. Здесь и сейчас любой посторонний звук способен вывести меня из себя. Надо думать, я тут не один такой… нервный.

Дни идут как-то медленно. Возможно, оттого что они до предела насыщены всевозможными процедурами? Не знаю… Но вот на сеанс гипноза шел с волнением. Уж больно интересные штуки о нашем докторе Крауци рассказывали на прогулках мои собратья по лечению. И видит-то он насквозь, да и внушить может всякое…

— Как он мне предложил последнюю девчонку вспомнить! — восхищенно говорил коренастый артиллерист Ханс Баумгартен. — Я сначала-то засомневался… мол, где та Ингрид, сколько уже времени прошло! А он — не отстает! Говорит — ты ж ее трогал? А то, отвечаю! И не только руками, так сказать… Ну и вспоминай, кивает доктор. А я тебе помогу, подскажу, если что…

— И как? — интересуюсь я. — Удалось?

— Спрашиваешь! После этого — аж трусы стирать пришлось… — смущается Ганс. — А дальше — прямо как из мешка все и посыпалось! И взводного вспомнил, да и ребят всех тоже… Мне рыжий Ольбрихт десять марок задолжал — теперь-то спрошу! А он-то, поди, и обрадовался!


Доктор же на поверку оказался совсем нестрашным. Худым, как жердь, и очень болтливым. Он усаживает меня на стул и устраивается напротив.

— Контузия? — участливо спрашивает Крауци.

— Так точно, герр…

— Доктор. Просто доктор.

— Так точно, герр доктор. Совсем рядом рвануло!

— Бывает, — сочувственно кивает он. — А как близко?

— Ну… совсем близко, как мне сказали. Я только помню землю перед глазами… встала она дыбом. Или это я упал?

— Хорошо помните?

— Ну… да.

— Описать сможете?

— То есть?

— Ну раз вы ее вблизи видели, то какие-то отдельные моменты наверняка лучше рассмотреть смогли?

— Да… наверное.

— Вот и опишите мне их. Комочки земли, камешки — тоже, наверное, имелись?

— Были, — уже увереннее отвечаю я. — Один — точно помню!

— Вот с него и начнем. Большой он был или нет? Какой формы? Цвет?


А дальше я совсем ничего не помню. Прихожу в себя, когда на улице уже смеркается. Крауци сидит за столом и что-то пишет.

— Очнулись? — спрашивает он, не поднимая головы.

— Так точно, герр доктор.

— И как ваше самочувствие?

— Да… нормально все. Только ничего не помню.

— Это не страшно. Не все сразу, мой друг. Идите. Завтра мы с вами еще встретимся.

А ночью, лежа в кровати, я ворочаюсь с боку на бок. Сон не идет, словно что-то ему мешает. Какие-то странные обрывки мыслей носятся у меня в голове. Никак не могу ухватить хоть одну из них за хвост, чтобы осмыслить и понять. Врач, несомненно, мастер и что-то там сумел разбудить в моей памяти. Знать бы — что именно?


И вновь был день. Очередная встреча с милым доктором Крауци. Еще один сеанс электролечения. И еще одна бессонная ночь от боли в уставших мышцах.

Это не осталось незамеченным, и вечером меня пичкают снотворным — режим! Больной обязан спать в отведенное ему время.

А назавтра — все идет по проторенной колее.

Начинаю замечать, что я уже несколько иначе смотрю на окружающий мир. По звуку за забором различаю тип проехавшего автомобиля. Это — грузовик, а вот сейчас протарахтело что-то небольшое и верткое. Какая-то маленькая машинка. «Опель»? Почему именно он? Не знаю…

Делюсь своими открытиями с Крауци.

Он кивает.

— По-видимому, раньше вы имели отношение к машинам. Интересно…

Врач встает и делает мне знак следовать за ним.

Обойдя здание, мы подходим к стоянке. Здесь стоят автомашины сотрудников клиники. Доктор вытаскивает ключи и открывает дверцу одного автомобиля.

— Садись, Макс! — кивает он на водительское сиденье.

Устраиваюсь поудобнее. Машина еще не старая, чуть-чуть чем-то попахивает…

— Масло подтекает, герр доктор?

— Унюхал?

— Так точно, герр доктор!

— Спокойнее, Макс. Расслабься. Возьмись за руль, так. Включай передачу… первую.

Руки мои совершенно автоматически выполняют указанные операции. Снимаю машину с ручного тормоза. Только с передачей я чуток задерживаюсь, не сразу сумев выполнить то, что от меня требуется.

— Так. Нейтралка. Задняя передача. Хорошо. Снова первая, вторая… Машина спереди! Тормози!

Непроизвольно выжимаю сцепление и утапливаю педаль тормоза! А руки вцепляются в руль. Тело вжимается в спинку сиденья.

— Все, Макс! Расслабься и вылезай.

Автоматически ставлю автомобиль на ручник и открываю дверь.

— А ты водил машину! — покачивает головою Крауци. — И долго — навыки остались в памяти. Причем именно легковую! Не грузовик. Ладно, Макс, учтем и это…

А ночью, перед тем как снотворное окончательно меня вырубает, я веду незнакомый автомобиль. Большой и черный, он легко преодолевает неровности — мы едем не по дороге. Что-то бухает в ушах — музыка? Какая-то странная… «Рамштайн»? Откуда я это знаю?

### * * *

— Ну что скажете, Герберт? Как там ваш пациент? Этот, как его… Макс!

— Прогресс налицо, герр профессор. Он с каждым днем вспоминает все больше. Надо полагать, до войны он был водителем. Причем на легковой машине. Таксист, скорее всего.

— Почему вы так думаете?

— Я выезжал с ним в город. Машину он действительно ведет неплохо, и я не беспокоился на этот счет. Так вот, увидев стоявшую у дороги девушку, он автоматически сбавил скорость и довернул в ее сторону — хотел подобрать. Но посмотрел на меня и сконфузился. Стоящий потенциальный пассажир — явление ему привычное.

— Хм! Возможно!

— Он вспоминает музыку, и даже мелодии какие-то мне пытался изобразить. Странные, непривычно ритмичные. Но не лишенные некоторой красоты. Хотя, и весьма своеобразные.

— Имя?

— Он — Макс, это точно. Фамилия, которую он назвал в госпитале, — с большой вероятностью тоже его собственная. Солдат — его тело помнит многое. Во время воображаемого обстрела он мгновенно отыскал в моем кабинете наилучшее укрытие от огня.

— Ваше мнение?

— Полагаю, его уже можно выписать. Дальнейшая работа с ним имела бы смысл, будь это офицер, чья память и боевой опыт представляют собой большую ценность. А так… это солдат, он помнит, как рыл окопы, ворочал камни и выталкивал засевшие в грязи грузовики. Все это он может делать и сейчас, даже без дальнейшего лечения.

— Ну что ж… Полагаю, вы правы. Стало быть, Макс Красовски?

— Да, герр профессор.

### * * *

И вновь стучат под полом вагона колеса. Поезд опять уносит меня в неизвестность, навстречу будущей судьбе. Разумеется, в вагоне я не один. Одновременно со мной из больницы выписали еще несколько человек, чье лечение уже подошло к концу. Хотя, по нашим данным, на скорость выписки повлияло не столько удовлетворительное состояние здоровья пациентов, сколько напряженная обстановка на фронте. Она-то и явилась для нас основным лекарством. Врачам некогда возиться с рядовыми солдатами. Ходить может? Винтовку держать способен? Команды понимает? Так чего же еще от него требуется?

Вот так и закончились для нас счастливые денечки. Мы опять движемся к передовой. Туда, откуда нас всех недавно привезли. Под Петербург. Правда, русские называют этот город по-другому, по имени одного из своих вождей. Но у нас это название популярностью не пользуется. Наш путь лежит в маршевый батальон. Обычно солдата всегда возвращают в его часть, но все мы — особый случай. Здесь не так много потерявших память вроде меня. Но получивших те или иные психические расстройства — каждый второй. Не всякий командир рискнет доверить оружие такому солдату. Но в армии всегда есть какие-то дела, которые можно выполнять и не имея вооружения. Если смотреть с этой точки зрения, многим из нас повезло: они будут вдали от передовой, а стало быть, получат лишний шанс уцелеть в этой бойне. Многим, но далеко не всем. Вот лично мне, например, такая удача не обломилась. В личном деле имеется запись: «Годен без ограничений». И эта короткая строчка уже сейчас отделяет меня от товарищей, которые едут со мной в одном вагоне. Никто из них не произнес еще ни слова на эту тему, но мысленно всем все ясно. У них есть шанс уцелеть, а я уже очень скоро буду месить сапогами окопную грязь. Скорее всего, мы уже никогда не встретимся, и каждый из нас это понимает. Поэтому, улучив момент, когда поезд делает длительную остановку для смены паровоза, шустрый и пронырливый Юрген Больц убегает куда-то на станцию и через десяток минут возвращается назад. На его лице написано торжество: вылазка удалась. Не зря мы все скидывались, собирая ему сигареты для обменного фонда. Юрген приносит с собой литровую бутылку с мутной жидкостью. Это самодельный шнапс, который гонит неведомо из чего местное население. Гадость страшная, от него поутру болит голова и сухо во рту. Но по мозгам это пойло шибает чуток послабее лома. Память вымывает начисто. А это именно то, что сейчас всем нужно. Никому не хочется сейчас думать о том, что будет ждать нас в ближайшие дни.

Мы пьем. Молча, не чокаясь. Никто не произносит никаких тостов. Да и вообще говорим мало. Каждый из нас давно уже решил про себя, за что именно он поднимет свою рюмку. Впрочем, рюмок у нас тоже нет. Наливаем мутную жидкость в колпачки от фляг. Еды у нас немного: галеты, чуток сыра и банка сардин. Странное дело, но мне вот это молчаливое застолье что-то напоминает. Перед глазами встает угловатая коробка бронированной машины. Дует холодный ветер, и с неба изредка срываются мелкие капли дождя. На окружающих меня солдатах какие-то непривычные каски и незнакомая военная форма. Мы тоже пьем. Холодную водку из жестяных кружек. Только что на мине подорвалась наша головная машина, погиб водитель. Неизвестные стрелки открыли по нас огонь из леса, и их пули высекали длинные искры от железных бортов нашей техники. Мы тоже стреляли в ответ. Потом начала бить артиллерия, кусты встали дыбом и полетели в разные стороны. А после этого мы вошли в лес. В ушах еще грохочут выстрелы и слышны отрывистые команды. Странно, но почему-то я не понимаю этих слов. Хотя и знаю, что команды обращены именно ко мне. А потом мы сидим, прикрывшись стальным боком бронетранспортера от леса, и разливаем в кружки холодную водку. Что произошло, по какой причине мы это делаем — я не помню.

— Макс! Очнись!

Рывком поднимаю голову и возвращаюсь к действительности. Вокруг удивленные лица товарищей.

— Что случилось?

— Что у тебя случилось, Макс? Ты вдруг весь побледнел, заскрежетал зубами… Мы уж думали…

— Спасибо, Юрген. Со мной все в порядке. Так… Старое вспомнил. Нас тогда обстреляли из леса какие-то бандиты. А под передней машиной взорвалась мина, и погиб водитель.

— Понимаю, — сочувственно кивает мой собеседник. — Такое у всех бывает иногда.

— Благодарю. Но мне уже лучше. Там еще осталось что-нибудь? — киваю я на бутылку. — Разливай!

И мы допиваем мутную самогонку. Она проваливается в желудок как вода, хмель не берет меня совсем.

Уже после, ворочаясь под шинелью и пытаясь уснуть, я вдруг понимаю те слова, которые кричал бегущий рядом со мной пулеметчик:

— Ложись, дурак! Не подставляй свою пустую башку под пули!

Бог знает почему, но именно эти слова он отчего-то произносит по-русски. Именно по-русски, сейчас я это отчетливо понимаю. Почему мне кричит по-русски мой товарищ? С этой мыслью я проваливаюсь в глубокий сон.

На станции наша команда разделилась. Я направился к станционному зданию: требовалось найти транспорт, чтобы ехать дальше. А мои товарищи, пожав на прощание руки, затопали в сторону складских домиков, расположенных чуть в стороне от железнодорожных путей. Их путь на этом закончился, а мой лежал дальше.

Попутного транспорта сегодня не ожидалось: мы слишком поздно прибыли. Идти пешком мне совершенно не улыбалось, тем более что и путь предстоял неблизкий. Поэтому я с благодарностью принял предложение помощника дежурного по станции переночевать в бывшем зале для пассажиров дальнего следования. Поскольку таковых пассажиров в ближайшее время никто не ждал, в зал поставили койки и сделали из него место для отдыха таких вот опоздавших, как я. И хотя спать совершенно еще не хотелось, мне вспомнилась старая солдатская мудрость: спи сейчас — потом не дадут. Руководствуясь этим принципом, я снял сапоги и завалился на матрац.

Сон вышел опять каким-то непонятным. На этот раз никто никуда не стрелял и не гнал нас ловить по кустам неведомых бандитов. Напротив, все мирно сидели около костра, изредка поднося к губам жестяные кружки. Все сидящие вокруг были одеты в привычную для меня форму, знаки различия и все остальное вполне соответствовало действительному положению вещей. Вот только разговор у нас шел какой-то странный. Многих вещей, о которых мы вспоминали, я отчего-то совершенно не понимал. Равно как и не понимал многих слов, которыми обменивались мои товарищи. Но, судя по тому, как непринужденно они ко мне обращались, этого непонимания никто из окружающих не замечал. А говорили мы совершенно спокойно, никто не дергался и не прислушивался, не загудит ли в воздухе мотор вражеского бомбардировщика. Картина была почти идиллическая, и, если бы не военная форма на моих собеседниках, можно было бы подумать, что это собрались на привале охотники. Внезапно они задвигались, начали подниматься со своих мест, освобождая проход к костру кому-то, кто подходил к нам из темноты. Отблеск огня слегка осветил его фигуру. Что-то в ней было непонятное, несвойственное… Я приподнялся, чтобы получше его рассмотреть…

— Вставай! — меня бесцеремонно толкнули в плечо. — Твоя машина подошла!

Вот как? У меня уже есть персональный автомобиль? А как же ему не быть? Около крыльца стоять должен.

Меня еще раз тряхнули за плечо, и я окончательно проснулся. Какой к чертям свинячьим автомобиль?! Какая только чушь не лезет в голову спросонья!

— Да?

— Подошла колонна автомашин. Как раз в ту сторону, куда тебе нужно. — Около кровати стоял коренастый ефрейтор. — Если ты пошевелишься и возьмешь ноги в руки, есть шанс на них попасть. В противном случае ничего обещать не могу.

Да мне и это предложение прямо как манна небесная. Не всякий водитель, да еще и в прифронтовой зоне, согласится взять на борт такого вот пассажира. Высказываю эти сомнения ефрейтору. Тот только ухмыляется в ответ:

— Ну формально мы их тоже не обязаны сюда запускать для отдыха… Война, камрад, — штука сложная. Сегодня ты не поможешь своему соседу, а завтра он про тебя забудет.

В его словах есть известный резон. Поэтому я торопливо вскакиваю, напяливаю сапоги и набрасываю шинель. Все мои пожитки, упакованные в ранец, стоят рядом с кроватью. На ходу забрасываю ранец за плечо, вылетаю на улицу. Уже темно, и я не сразу различаю, что напротив дома стоят автомашины. Освещения у машин нет, и они совершенно сливаются с окружающими строениями. Запахи бензина, нагретого металла и масла захлестывают меня горячей волной. Все хорошо знакомо и привычно. Оглядываюсь по сторонам: в голове колонны должны стоять бронетранспортеры. Странно, что я не слышу рокота их дизелей. И, только сделав несколько шагов по направлению к ближайшему автомобилю, вдруг понимаю, что все это не здесь. Нет никаких бронетранспортеров, и нам не предстоит сегодня марш по горным дорогам. Все эти воспоминания касаются какого-то другого отрезка моей жизни. Того, который и для меня самого еще скрыт за завесой прошлого.

— Ты куда это собрался?

Поворачиваю голову вправо. В свете, падающем из открытой двери, могу рассмотреть звание вопрошающего.

— Помощник дежурного по станции сказал мне, что начальник автоколонны согласился подбросить меня до места назначения. Премного благодарен вам за это, герр фельдфебель!

— Ну, — польщено хмыкает он, — полагаю, что герр обер-лейтенант о твоем существовании даже и не подозревает. Тебя согласился подбросить я. Спасибо, конечно, за то, что ты резко повысил меня в должности, но, увы, это не так.

— Так это вам я должен сказать спасибо, герр фельдфебель?

— Считай, что уже сказал. Вон тот грузовик видишь? — тычет он пальцем в сторону.

— Так точно, вижу.

— Садись к нему в кабину. Скажешь водителю, что я разрешил. Ну и не держи рот на замке. Старина Кранц сегодня едет без напарника, а в долгой дороге постоянно хочется спать. Так что уж будь любезен, постарайся своими разговорами не дать ему этого сделать.

— Разумеется, герр фельдфебель. Постараюсь со своей стороны не слишком ему надоесть.

Фельдфебель хмыкает и, поднявшись по ступенькам, исчезает внутри здания.

Указанный мне грузовик на первый взгляд выглядел новеньким. «Опель-блитц», казалось, только вчера сошел с заводского конвейера. Подойдя к автомашине, вежливо стучусь в пассажирскую дверцу. Изнутри хриплым голосом осведомляются, кого принесли черти в такое время. Открываю дверцу и представляюсь:

— Макс Красовски! Прибыл сюда по приказанию герра фельдфебеля.

— И что же он такого тебе приказал? — ворчливо спрашивает водитель.

— Развлекать разговорами старину Кранца, дабы он не уснул в дороге.

— Слава Всевышнему, что только в дороге! Надеюсь, ты будешь столь любезен, что помолчишь хотя бы то недолгое время, пока колонна стоит здесь. А я за это время немного вздремну.

— Не смею вам мешать!

С этими словами забираюсь в кабину и пристраиваю ранец в ногах. Водитель тотчас же забывает о моем присутствии, откидывается вбок и, надвинув пилотку на глаза, засыпает. Пользуясь этим, внимательно осматриваю кабину. Грузовик действительно новый, я чувствую тот неповторимый запах, который всегда сопровождает новый автомобиль. Протянув руку, касаюсь рулевого колеса. Внутри меня появляется странное ощущение, что я когда-то уже сидел вот так и глядел на спящего водителя. Но ничего больше в памяти не возникает.

Наверное, я и сам успел задремать, потому что момент, когда Кранц завел двигатель, в моей памяти совершенно не отобразился. Помню только, как перед нами в размытых колеях прыгали в узких лучах фар какие-то кусты, деревья и прочая придорожная обстановка.

— Кто-то собирался меня развлекать?! — ехидно говорит мне водитель.

— Извини, старина, я и сам заснул.

— Из госпиталя?

— Совершенно верно.

— Давно?

— Сегодня утром сюда прибыл. Я не из самого госпиталя, после специальной клиники.

— И что ж там такого с тобой сделали? Пришили двадцать первый палец?

— После контузии я потерял память. Бомба рванула совсем рядом, и я почти ничего не помню.

— Имя-то свое помнишь?

— Честно говоря, я не уверен в том, что это мое имя. Да и фамилия…

— Бывает… — сочувственно говорит Кранц. — Ну хоть живой остался, и то уже хорошо. А сейчас куда? На фронт?

— А твоя машина едет в какую-то другую сторону? — удивляюсь я.

Водитель неожиданно смеется:

— Подловил-таки! Нет, парень, мы едем как раз туда, куда тебе и надо.

Слово за слово, и между нами завязался неторопливый разговор. Обычный, который всегда происходит между двумя случайными попутчиками: обо всем и одновременно ни о чем. За разговором я даже не заметил, как совершенно сгустилась тьма за окнами кабины. И, только глянув по сторонам, убедился в том, что по обочинам дороги возвышаются темные громады деревьев. Совершенно неожиданно дорога здесь оказалась во вполне удовлетворительном состоянии. Машины прибавили ходу и пошли резвее. Приободрился и водитель, на мои слова он теперь отвечал односложно, уделяя все свое внимание управлению автомобилем. Я не обижался: он делал свою работу.

— Хотя тут и неплохая дорога, особо расслабляться не следует, — словно отвечая на не высказанный мною вопрос, произнес он. — Пусть здесь и можно ехать относительно быстро, но в этом чертовом лесу иногда происходят всякие неприятные вещи.

— Какие же?

— Да всякие… Иной раз может упасть дерево прямо перед капотом твоей автомашины, а иногда из лесу прилетают и пули. Местная полиция не раз чистила эти чащобы, но так никого и не нашли.

— Местные… — понимающе киваю я. — Разве им можно верить? Я бы и свинарник не доверил им чистить.

Кранц кивает, соглашаясь со мной, и перехватывает баранку руками — мы входим в крутой поворот.

С хрустом разлетается лобовое стекло. По кабине словно хлещут плетью-многохвосткой. Кранца отбрасывает назад, и я вижу, как у него на груди топорщится простреленная шинель. Он что-то хрипит, и его сильные руки соскальзывают с баранки. Машину тут же мотает в сторону, и в узких лучиках прикрытых светомаскировкой фар встают перед капотом толстые стволы деревьев.

Рывком дергаю Кранца на себя, сваливаю его с сиденья и спихиваю вбок, туда, где только что были мои ноги. Перемахнув через неподвижное тело, плюхаюсь на водительское место. Еще не нащупав ногами педали, изо всех сил выворачиваю руль в сторону. Туда, куда уходят чуть заметные колеи дороги. А мне навстречу из леса опять бьют вспышки выстрелов, разбрасывая по сторонам острые лучики искр. Что-то со всей силы бьет по крыше кабины, я слышу звон и треск. Но в лучах фар уже мелькают колеи. Скорость машины все еще слишком велика, и она снова выкатывается с дороги, на этот раз в противоположную сторону. Но сейчас мне уже значительно легче: ноги достают до педалей. Выжать сцепление, передачу вниз, руль влево! А теперь — газу, газу! За моей спиной хрустит задний борт: стрелки ведут огонь по уходящему автомобилю. Отыскав на приборной панели выключатель, вырубаю габаритное освещение — теперь машину хуже видно. В свете луны за окном тусклыми полосками виднеются колеи. И по ним я сейчас стараюсь вести автомобиль.

Позади меня что-то гулко ухает, и на дорогу перед капотом автомашины падает тень. Бензовоз! Это подорвали бензовоз! В боковом зеркале я вижу, как к небу рвется дымно-огненный шар.

А вот сейчас для меня это в плюс: стрелки на какое-то время ослеплены вспышкой взрыва, значит, стрелять будут уже не так точно. Как минимум несколько секунд теперь явно есть. И если мне хочется жить, надо использовать это время с максимальной пользой для себя. И потому я жму на газ, стремясь как можно быстрее уйти из зоны действительного огня. Теперь можно уже и фары врубить — машина клюнула носом, съезжая с пригорка. И стрелкам грузовик уже не виден. Сразу стало темнее: огонь от взорвавшейся бензоцистерны больше не освещал эту часть дороги. А раз так, пусть работают фары. Поворот возник совершенно неожиданно. Торможу, сбрасываю скорость и с хрустом переключаю передачу. Боднув капотом кусты, машина вписывается в поворот, и я вижу перед собой тусклые огоньки стоп-сигналов идущей впереди колонны.


Заглушив мотор, ставлю машину на стояночный тормоз и, приоткрыв дверь, выбираюсь наружу. Руки мои с непривычки гудят, а левая нога слегка подустала. Все-таки педаль сцепления на этой машине достаточно тугая. В голове колонны мелькают фонари, кто-то идет оттуда по направлению ко мне.

— Кранц, старина!

— Похоже, что он свое уже отъездил.

— Ты кто? — И на мое лицо падает луч фонаря. — Откуда ты взялся в его машине?

— Меня фельдфебель на станции сюда посадил. Сказал, Кранц едет один, дорога трудная, будешь его развлекать разговорами.

— Да уж, вы тут неплохо развлекались, — усмехается невидимый собеседник. — Посмотри на себя, солдат!

Опускаю глаза вниз и вижу, что полы моей шинели густо заляпаны бурыми пятнами. Водитель, это его кровь.

— Это не я, слава богу, они не попали по мне ни разу. Я Кранца в кабине отодвигал, когда ему прилетело. Вот тогда, наверное, и испачкался.

— Как он там?

— Несколько попаданий в грудь — боюсь, он умер сразу. Как меня не зацепило — ума не приложу. А что там дальше? За моей спиной взорвался бензовоз, и…

— Там оставалось еще две машины. Судя по тому, что никто из них до сих пор не дал о себе знать и не приехал сюда, они остались там навсегда. Тебе еще повезло, солдат, что ты вовремя сообразил пересесть за руль.

— Герр обер-лейтенант! — От головы колонны к нам не торопясь подходили несколько человек.

— Что там? — повернулся мой собеседник.

— Прибыла рота из полицейского батальона. Их командир просит вас к себе.

— Вот так всегда, — хмыкнул офицер, — когда эти бандиты лезут из лесу, их вечно не бывает поблизости. Зато потом… Скажи, я сейчас приду. А тебе, — поворачивается он ко мне, — сегодня несказанно повезло. Я бы на твоем месте отметил это дело хорошей выпивкой. Ты дважды счастливчик, солдат!

— Осмелюсь спросить почему, герр обер-лейтенант?

— Потому что вовремя сообразил сесть за руль — это первое.

— А второе, герр обер-лейтенант?

— Так у тебя полный кузов артиллерийских снарядов! И это вторая причина выпить! Как твое имя, солдат?

— Макс Красовски, герр обер-лейтенант! После излечения направляюсь в маршевую роту.

— Я запомню тебя, солдат, и доложу о твоем поступке.


Получасом позже в машине уже был новый водитель. А подошедший вместе с ним фельдфебель принес мне новую шинель взамен испорченной. Она, правда, была немножко великоватой, но выбирать не приходилось.

А Кранца положили в кузов. Ему было уже все равно.

До места назначения мы добрались только под утро. Здесь колонна сворачивала налево, а моя дорога шла дальше. По моей просьбе водитель притормозил около дорожного указателя, и я спрыгнул на землю.

— Удачи тебе, камрад! — машу рукой водителю. — Легкой дороги!

— И тебе того же! — кивает он в ответ. — Удачи!


Топая по узкой колее, раз за разом прокручиваю перед глазами ночное происшествие. Странно. Я совсем не понимаю, почему действовал именно подобным образом. Ведь гораздо логичнее попросту выскочить из машины в лес и тихо уйти по кустам в сторону от места боя. Крайне маловероятно, что сидящие в засаде люди смогли бы меня в этом случае заметить. В глазах стрелков все еще плясали бы искры от собственных выстрелов, а в ушах раздавался их грохот. Так что ни увидеть меня, ни услышать, по крайней мере, на более-менее значительном расстоянии, никто из них попросту не смог бы. А уж уйти тихо по лесу — это я могу достаточно хорошо. Что-что, а такие штучки делать мы вполне обучены. Стоп-стоп-стоп! А кто же меня всему этому обучал? Не помню. Но совершенно точно знаю, что могу ходить по лесу тихо! И этот маневр с грузовиком… Почему я выключил фары? Почему поступил вопреки всякой логике? Эти движения мне привычны и знакомы. Но ведь я никогда не водил грузовика! Или водил? Габариты машины я почувствовал. Пусть и не сразу, но почувствовал же! Всего разок кусты зацепил. Зато потом, даже и без фар, по колее машину вел. Нет, тут явно что-то нечисто. Какой такой дубинкой надо стукнуть себя по башке, чтобы там встали на место все шарики и ролики, именуемые столь возвышенным словом — «человеческая память»? Эх, сюда бы сейчас любезного доктора Крауци! Вот кто сумел бы разрешить все мои сомнения за пять минут! Но он теперь далеко… Где-то в генерал-губернаторстве. Поди сыщи. Ладно, будем разбираться сами.


Командир маршевой роты обер-лейтенант Хельмут Бользен оказался худым, как жердь, высоким человеком с неприятным выражением лица. Как только дежурный доложил о моем прибытии, меня тот же час призвали предстать пред его начальственные очи. И первое, что я услышал, — неслабый нагоняй по поводу своего внешнего вида. Обер-лейтенанту не понравилась моя шинель. Вернее, то, как я в ней выглядел.

— Вы специально так оделись, солдат? — И голос у него был такой же неприятный, скрипучий, будто колодец с несмазанным воротом.

— Никак нет, герр обер-лейтенант! Просто эта шинель с чужого плеча, она мне велика.

— Вот как? А куда вы дели свою?

— Она была испачкана кровью и вообще сильно пострадала.

— Неудачно побрились?

— Никак нет, герр обер-лейтенант. Сегодня ночью колонна автомашин, в одной из которых я ехал, была обстреляна из лесу бандитами. Я заменил убитого водителя и сел за руль машины. А в тот момент, когда его перекладывал, шинель испачкалась кровью, текущей из ран. Вот и распорядился начальник колонны выдать мне другую шинель. Он пообещал подать рапорт о данном случае.

— Хм, так передо мной, оказывается, герой? — язвительно проговорил ротный.

— Никак нет, герр обер-лейтенант, я просто выполнял долг немецкого солдата.

— Долг? Ладно, и здесь у тебя будет возможность сделать то же самое. Я распоряжусь, чтобы тебе подыскали что-нибудь более подходящее по размеру. Свободен!

### * * *

Нельзя сказать, что мое пребывание в этой части было развлечением. С самого раннего утра и до поздней ночи нас безжалостно гоняли по окрестностям. Мы рыли окопы, стреляли и бросали учебные гранаты. Во всем этом я находил для себя много знакомого. Несомненно, мне когда-то приходилось делать подобные вещи. Здесь фельджандарм, с которым я беседовал еще в госпитале, был совершенно прав. Но, тем не менее, я не раз ловил себя на мысли, что некоторые из тех вещей, которые нам преподавали сейчас, мне не только приходилось делать раньше, но делать это совсем по-другому. Но, как и почему? Ответа не находилось. Иногда на меня что-то накатывает, и я рвусь в учебную атаку так же, как в настоящую боевую. И тогда взводный меня одергивает — не лезь вперед товарищей!

Впрочем, нам не оставляют достаточно времени для размышлений на какие-то отвлеченные темы. Только-только и успеваем, что поесть и передохнуть. На что-то большее его не хватает. Да и не с кем нам особо разговаривать. Дыхание фронта ощущается даже и здесь, в тылу. Только-только переговоришь утром с соседом по койке — а в обед он уже собирает свои вещи. За неделю личный состав роты обновился почти на треть. Наш взводный офицер — лейтенант Макс Краузен, старый вояка. Прошедший еще ту войну, он смотрит на жизнь со здоровым цинизмом и справедливо не ожидает от нее ничего хорошего. Поэтому он учит нас тому, что, по его мнению, и потребуется на фронте в первую очередь. Нет, строевая подготовка у нас есть — как же без этого? По-моему, армии без строевой не бывает вообще. Но не она у нас поставлена во главу угла: стрельба, переползания — вот этим приходится заниматься постоянно, невзирая ни на какие погодные условия и прочие несерьезные (с точки зрения взводного) вещи. А вот рукопашной драки нам отчего-то совсем не преподают. На мой осторожный вопрос Краузен делает удивленное лицо:

— Ты, наверное, действительно хорошо приложился головой, солдат! Хочешь сказать, что тебе уже когда-то приходилось сходиться с русскими врукопашную?

— Что-то такое помню, герр лейтенант.

— Надо же! — Краузен с интересом на меня смотрит, словно впервые увидел. — Немного я знавал людей, которые вот так, запросто, могли бы это сказать!

Пожимаю плечами — с моей точки зрения, здесь нет ничего особенного.

— Ну… Кое-что я все-таки помню, герр лейтенант. Мы столкнулись с ними в каком-то селении… Там еще были каменные дома… И командир приказал их оттуда выбить. Мы открыли огонь, но они выставили перед собою женщин.

Стоявшие рядом солдаты поворачиваются к нам. Некоторые даже подходят поближе, чтобы лучше слышать мои слова.

— И что же было дальше, Макс? — интересуется взводный.

— Стрелять было нельзя…

— Почему? — удивляется кто-то из солдат. — Это же их женщины, какое нам дело, сколько их уцелеет?

— Фамилия?! — оборачивается к нему взводный.

— Карл Магерт, герр лейтенант!

— После занятий тебя будет ожидать штабс-фельдфебель Горн. С нетерпением ожидать, солдат! Полагаю, у него для таких нетерпеливых героев, как ты, всегда найдется какое-нибудь важное дело… А ты, Макс, продолжай…

— Слушаюсь, герр лейтенант! Мы сблизились с домами, и эти бандиты уже не могли стрелять. Тогда они вышли на улицу и набросились на нас. Все завертелось вокруг, помню, что я ударил прикладом какого-то бородача с зеленой повязкой на лбу… Он упал, и его товарищ бросился на меня с большим ножом. Мне удалось его выбить, и мы покатились по земле. А дальше… Помню, что он меня душил, а я пытался вытащить из ножен штык.

— Ну, раз мы сейчас разговариваем, то вытащить его ты успел… — усмехается лейтенант. — Поучительно! Лишний раз подтверждается, что холодная голова еще никому не помешала! Даже и в рукопашной!

### * * *

А ночью я вижу странный сон.

Серое небо, низко нависшее над головами. Набрякшие медлительные тучи, влекомые слабым ветерком, словно бы цепляются своим брюхом за горные вершины. Их тут много, они торчат со всех сторон. Разбитая множеством приезжающих машин дорога упирается в заржавевшую трубу, играющую роль шлагбаума. А рядом с ним выложено укрытие из промокших мешков с песком. Верхние края укрытия оплыли и покосились, такое впечатление, что кто-то на них плясал. В некоторых местах мешки подперты серыми бетонными блоками, которые удерживают их от оползания. Такими же блоками обложена и темно-зеленая громада бронетранспортера — над ними торчит только башня с толстым пулеметным стволом.

Около шлагбаума прохаживается часовой. Из-под наброшенной на плечи плащ-палатки торчит только обтянутая матерчатым чехлом каска. Чехол тоже промок, и по нему стекают струйки воды. До моего слуха доносится хлюпанье сапог по грязи — дорога тоже напоминает собою болото. Дождь… он, наверное, никогда здесь не заканчивается. Блестящий под его струйками пулеметный ствол угрюмо уставился на дорогу. Я стою у пулемета, опершись о промокшие мешки. Нам всем давно уже обрыдло это место. До чертиков надоел окружающий пейзаж. Мы все дружно ненавидим местных жителей: это по их вине наше отделение безвылазно торчит в этой дыре. А они… Они иногда проезжают мимо нас. Те взгляды, которые на нас бросают, не преисполнены братской любви. В них отчетливо читается: «Эх, повстречаю я тебя темной ночью… когда ты будешь один и без оружия…»

Но среди нас нет дураков — выходить за пределы поста по ночам. Тем более — безоружным. Никто не строит иллюзий на этот счет.

И мы мстим местным. Провожаем их машины пулеметным стволом, подолгу мурыжим их у шлагбаума и демонстративно пощелкиваем предохранителем оружия. Это сильно нервирует аборигенов, и глаза, только что горевшие злобой, становятся испуганными и неуверенными.

Но рано или поздно наступает ночь. Нормальные люди ночью спят, даже на войне. Однако эта война — особенная. Здесь редко случаются открытые столкновения, чаще всего пули прилетают откуда-то издали, из кустов и густого леса. Никто не знает, насколько эффективен наш ответный огонь. Бывает, мы выкашиваем из пулеметов целые просеки, срубая тонкие ветви кустов и подстригая густую траву. Но редко когда кто-то из нас ходит в лес, для того чтобы проверить результативность собственного огня. А вот стрелкам нет необходимости заглядывать к нам на пост: сарафанное радио работает исправно, оповещая их обо всех наших потерях и передвижениях.

Но иногда крышу сносит и у них. И остервенелые бородачи лезут на наши посты с ножами в руках. Зевнул часовой, замешкался с открытием огня пулеметчик — все, можно списывать отделение. Попасть к ним в плен… Лучше уж рвануть кольцо на последней гранате. На наше счастье, такое бывает нечасто, их тоже не слишком много, и восполнять свои потери бородачам не так легко. Однако в те моменты, когда к ним прибывает с инспекцией какое-то начальство, от налетчиков требуют предъявить товар лицом — напасть на пост, заложить мину, обстрелять патруль… И тогда вновь летят пули из леса и огрызаются в ответ наши пулеметы.

Так и сегодня. Мы точно знаем — они нападут. Уже скоро. Откуда? Ну… Сарафанное радио ведь работает в две стороны. Кое-что успеваем узнавать и мы. Правда, увы, не всегда вовремя…

Вот на дороге появляется машина. Когда-то новенькая, сейчас она больше похожа на творение безумного автомеханика. Кабина от другого грузовика, кузов и вовсе сколочен из некрашеных досок. А что? Ездит же… Мы знаем этого водителя, он живет неподалеку. Молчаливый и нелюдимый, он часто возит мимо нас какие-то грузы. Но сегодня его грузовик пуст. Это хорошо видно, когда машина накреняется набок, объезжая очередную лужу.

Тем не менее, он едет не просто так. На длинном тросе за ним ползет еще одна машина. У той разбит мотор, нет капота и выбито лобовое стекло. На ремонт он ее тащит, надо полагать. Однако кузов у этой машины цел и даже свежевыкрашен. Странно! Красить кузов машины с разбитым двигателем? Зачем? Не факт, что она вообще куда-то в будущем поедет. Хотя… кто их поймет, этих местных?

Поворачиваюсь влево — там, под навесом, сидит наш отделенный. Я совершенно точно знаю, что у меня с ним вполне дружеские отношения, но вот имени его, как ни стараюсь, вспомнить не могу.

— Смотри, — говорю я ему. — Он куда-то тащит эту развалину…

— И что? Пусть тащит, какое нам до этого дело?

Он прав, но какое-то нехорошее предчувствие не покидает меня.

А машины медленно подъезжают к посту. Часовой у шлагбаума выходит вперед и поднимает руку. Они останавливаются, и водитель передней автомашины послушно выходит на улицу.

— Не ты! — машет часовой. — Вон тот!

И он указывает на буксируемый автомобиль. Но уже спешит молодой парень, сидевший за рулем неисправного. Он что-то объясняет, вытаскивает из-за отворота куртки какие-то бумаги…

— Проезжай! — дает часовой отмашку.

Меня хлопают по плечу: пришла смена. Можно отойти от пулемета и попить горячего чаю. Но отчего-то я не спешу согреться, иду к шлагбауму. Головная машина тем временем уже проезжает его, и, влекомый тросом, мимо меня проползает полуразвалившийся грузовик. Что-то позвякивает у него внизу. Он как раз проезжает мимо меня, и я внезапно вижу лицо его водителя. Он торжествует! На его лице написана какая-то отчаянная радость — парня буквально распирает! А с чего бы это ему вдруг торжествовать? Их радость — зачастую наше горе! На знаю, что толкает меня под руку, но в два прыжка я догоняю автомобиль и, распахнув дверь, рывком выдергиваю парня из кабины. От неожиданности он не успевает ничего сделать и кубарем катится по земле. Оставшаяся без управления машина виляет носом и правым колесом попадает в яму.

Ш-ш-шух!

С кнутобойным щелчком лопается трос. Передний грузовик, громко взвыв мотором, неожиданно прибавляет ходу. Впрочем, ненадолго. Мотор затихает, хлопает дверца, и к застрявшей машине бежит водитель буксира. Он спешит, с его места хорошо видно лежащего на земле парня. Часовой предостерегающе ему кричит, поднимает оружие, собираясь дать очередь в воздух.

Гах!

Гах!

Сухо щелкают выстрелы.

В руке у водителя пистолет.

Часовой делает два неуверенных шага, роняет автомат и оседает на землю. А водитель, не снижая скорости, бежит вперед, на ходу что-то доставая из-за пазухи.

Ду-ду-ду-дут!

Гулко бьет пулемет бронетранспортера, и у водителя подламываются ноги. От его головы и плеч летят какие-то ошметки. Крупнокалиберный пулемет, да почти в упор… тут ловить нечего.

Визг!

Словно кнутом стеганули по ушам.

Парень вскакивает на ноги. В его руке зажат кинжал — неслабых таких размеров ножичек. И эту самую железяку он явно намерен воткнуть мне под ребро! Вот уж обрадовал…

Бронетранспортер не стреляет — на одной линии с парнем сейчас находятся наши ребята. А пулемету на посту мешаю стрелять я, точнее, моя спина.

И мой противник это понимает. Ему не уйти: шаг в сторону — и от его головы тоже полетят брызги.

Вот он и старается двигаться так, чтобы пулеметы не могли стрелять.

— Макс! — кричит мне кто-то. — Макс, ложись!

Поздно.

Сверкающий клинок кинжала уже слишком близко. Его хищный блеск гипнотизирует и завораживает.

Всех.

Но не меня. Задолго до армии я уже бывал в таких ситуациях, видел блестящую сталь перед своим лицом. И теперь это — привычное для меня зрелище. Не настолько, чтобы поплевывать через губу при виде такого противника, но и не настолько, чтобы меня прошибал холодный пот.

И я не ложусь. Не бегу и не прыгаю в сторону, чего явно ожидает мой противник. Делаю шаг ему навстречу, широко раздвинув безоружные руки.

Уж и не знаю, чего он там подумал. Усмехнулся ли в душе над внезапно спятившим солдатом или, наоборот, воспринял это как само собою разумеющееся дело. Мы видели наших ребят, попавших в плен, — им хладнокровно перерезали горло. Наверное, такие же, как и этот парень. Может быть, даже он сам и резал. Запрокидывал голову пленного назад и широким взмахом полосовал его своим кинжалом. Он привык к тому, что пленные (надежно связанные по рукам и ногам) не сопротивляются, попросту не могут уже. Не ждет он сопротивления и сейчас.

Взмах клинка!

Он не замахивается им как саблей — наносит колющий удар.

Но за долю секунды перед этим я проворачиваюсь на левой пятке, его удар ныряет в пустоту. Я успел заметить, как остановились его глаза, и понял — бить будет вот так…

Хлоп! И моя левая рука бьет его по предплечью, сбивая в сторону кинжал. А кулак правой смачно въезжает ему в переносицу. На обратном ходе захватываю его кисть. Доворот…

Явственный хруст костей!

Плевать!

Давлю на руку, выворачивая ее из плеча.

Вскрик — парень роняет кинжал.

Толчок — и хозяин оружия летит на землю.

Секунда — кинжал в моей руке.

Замах!

И теплая кровь, толчками выбиваясь из широкой раны, стекает по моей ладони…


После осмотра застрявшей автомашины мы нашли там около шестидесяти килограммов взрывчатки. Шашки были уложены внутри рамы и прикреплены к ней проволокой. А провода от электродетонатора находились в кабине водителя, тот даже батарею к одному из них успел прикрутить…

### * * *

Выслушав мой рассказ, лейтенант какое-то время молчит. Потом достает из сумки лист бумаги и карандаш.

— Нарисуй грузовики, Макс.

Из меня неважный художник, но кое-что получается. Рисую грузовик, тот, который был заряжен взрывчаткой, кинжал, голову своего отделенного командира в кепи. Пытаюсь нарисовать горы, но это получается не особенно хорошо. Рисую часового в каске и плащ-палатке.

Взводный некоторое время рассматривает мои художества.

— Грузовик… Точно не скажу, но похож на английский. Вот этот, сужающийся к передку, капот… «Бедфорд»? Не уверен… Каски в чехлах? Кепи? Макс, это горнострелки! Горы… Крит, Греция, Югославия? Тамошние горцы тоже носят бороды… Но хотя бы имя в этих снах твое!

Он откладывает в сторону бумаги, потягивается на стуле. Встает и снимает с гвоздя автомат.

— Разбери.

Несколько точных движений — и приказание выполнено.

— Обратно.

Со щелчком встает на место магазин.

— Все, герр лейтенант!

— И это ты тоже умеешь неплохо. Хм… Я наблюдал за тобою, Макс. Манера прижимать оружие к телу… есть опыт боя в ограниченном пространстве? И этот фокус — бросать гранату подкатом… тоже очень интересная находка, требующая немалого опыта. Да и стреляешь ты хорошо, даже очень, для рядового солдата-то! И эти воспоминания о рукопашных боях. Это ведь «древесные лягушки» не раз были замечены в таких вот выходках? СС? Макс, ты оттуда? У тебя есть их татуировка?

— Не помню, герр лейтенант. И татуировки у меня никакой нет.

— Хм! Ну что ж… может, это и к лучшему…

Он встает, давая мне понять, что разговор закончен. Вскакиваю и я.

— Ступай на занятия, Макс. Кем бы ты ни был раньше, ты сейчас — мой солдат. И неплохой солдат, могу это сказать! У нас осталось немного времени, и я постараюсь, чтобы ты вспомнил как можно больше.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Занятия наши были прерваны самым, что ни на есть прозаическим путем. Всю роту в срочном порядке выдернули для борьбы с партизанами. Надо думать, их вылазки допекли, наконец, высокое начальство. И оно с удивлением вдруг обнаружило, что на давно захваченной территории, оказывается, есть люди, их власть совершенно не признающие. И более того! Они еще имеют нахальство нападать на германских солдат! Понятное дело, что терпеть такой наглости никто не пожелал. Вот именно в этот момент кто-то про нас и вспомнил…

### * * *

Редкий кустарник, расположенный перед нашими позициями, взводный трогать запретил. С его точки зрения, отступающие бандиты благодаря этим кустикам нас не увидят до последнего момента.

— Если они выйдут из леса, чтобы, пройдя километр по полю до следующей чащобы, спрятаться уже в ней, то эти заросли станут их естественным укрытием. Именно сюда они и пойдут: это же естественно — использовать их в качестве маскировки.

И мы роем себе укрытия, углубляем ямы и промоины, чтобы получше в них спрятаться. Нас не так уж и много, всего взвод, при двух пулеметах. А сколько этих бандитов? Никто не знает.

Наконец все готово, и мы прячемся. Так что, когда первые лучи яркого солнца, прорубившись через облака, освещают поле, не нем никого не видно. Взвод скрылся из глаз.

Медленно тянется время. Никого и ничего не слышно, никакие посторонние звуки не нарушают тишину. Но мы знаем: сейчас загодя вышедшие на позиции части приступили к прочесыванию леса. Их не так много, около батальона, но ведь и лес не очень-то большой? Вот они должны, прочесывая его, выгнать бандитов на нас.

Чу!

Над лесом поднимается ракета.

Зеленая.

И что бы это значило?

Ответ приходит через пару минут — передают по цепи. Какое-то из подразделений имело огневой контакт.

Так. Значит, работа не впустую. Стало быть, кто-то в этом лесу есть…

Еще через полчаса-час ракета вновь взлетает — и уже гораздо ближе. Стало быть, наши камрады вцепились в загривок этим типам и гонят их.

К нам гонят.

Интересно, если у бандитов есть кто-то знающий эти места, то он не может не предполагать, что выход на поле уже перекрыт. И каковы будут его действия в этом случае?

Додумать я не успеваю: примчавшийся посыльный требует меня к лейтенанту.

— Вот что, Макс… — покусывая губу, говорит Краузен. — Не нравится мне вон тот островок.

И он тычет рукой в сторону небольшого, густо заросшего лесом пятачка, расположенного метрах в трехстах от опушки леса, аккурат на нашем правом фланге.

— Осмелюсь доложить, герр лейтенант, мне тоже!

— Вот как? Ну что ж, хорошо! Так вот, бери с собою одного… нет, двух солдат — и отправляйся туда. Присмотришь там. Ну и огнем поддержишь в случае чего…

— Цу бефель — слушаюсь, герр лейтенант!

Казалось бы, чего проще, чем двести метров пробежать? Ан фиг — нельзя нам сейчас бегать. А можно — ползти. На брюхе, и никак иначе. Ибо нет никакой гарантии, что бандиты уже не сидят где-то на опушке леса. Можем мы это исключить?

Нет. Стало быть, ползем.

Липкая грязь тотчас же превратила нас всех в подобие глиняных кукол, только очень больших. Хуже того — она превратила в нечто неописуемое и наше оружие. Доберемся до места — первым делом чистка! Пусть Кар-98 и надежная штука, но такой грязи не любит и он. Ладно, время еще есть, успеем привести в порядок свои винтовки.

А вот и островок.

Вжимаюсь в землю и внимательно рассматриваю кусты. Тихо… никого. Тогда — вперед.

Последние метры перед кустами — они самые тяжелые. Так всегда, когда входишь в лес с открытого места.

Мысленно ты уже там, в тени зарослей. Невидим и неслышен. А фактически торчишь перед кустами, ничем, кроме своей тени, не прикрытый. И виден хорошо отовсюду. Подстрелить тебя — вообще не вопрос, только на спуск нажать — и все. И такие случаи были — моя извращенная память услужливо подсовывает парочку эпизодов. Именно так, в полуметре от спасительной листвы, подстрелил Якова Фогеля чеченский снайпер. Яков тогда страшно ругался, а мы втроем тащили его к медпункту. Не донесли…

Стоп! А почему — чеченский?

Здрасьте, а чей же еще?

Кто там мог еще быть?

Там?

А где это — там?

— Макс!

Это Зайдель.

Все правильно, сейчас я старший, мне и командовать.

— Как твое оружие?

Вместо ответа он показывает мне ствол, на который надет презерватив, и обернутый тряпкой затвор. Молодец! А я — лопух, не сообразил…

— Прикрываешь! Магерт, вперед! Занять позицию на опушке и прикрывать меня! Не шуметь и по возможности не стрелять! А то спугнем бандитов!

Карл меня не любит — не может простить нагоняя, который прилетел ему из-за меня от взводного. Из-за моего тогдашнего рассказа. Ну и бог с ним! Нечего было вылезать со своими комментариями. Никто не тянул его за язык.

Любит или нет, а я отдал ему приказ — надо исполнять! Он перехватывает свое оружие и быстро ползет к лесу. Чуть шевельнулись ветки — готово! Один на месте.

— Зайдель! Когда доползу до леса, ты следом двигай. Понял?

— Понял, Макс!

Теперь — моя очередь.

Прижимаясь к земле, быстро ползу вперед. Метр, другой…

Словно ледяной дождь, пробив шинель, прохватывает меня буквально до костей.

А вот это ощущение я помню очень хорошо…

Так бывает, когда на тебя смотрят через прицел…

Значит, здесь мы не одни. Уже не одни. И как теперь быть? Магерт никого тут не засек, стало быть, за мною наблюдают издали? Не факт… Они тоже не хотят стрелять, ждут, когда мы все войдем в лесочек, — тут нас и примут. Но если я хоть как-то дам знать, что обнаружил засаду, сидящие здесь бандиты откроют огонь. Сразу же — и на поражение.

Насколько долго нас хватит? Минута, две? Сомневаюсь…

Но останавливаться нельзя, надо ползти. Нельзя вызывать подозрение своим поведением.

И я ползу. Медленно, всеми своими органами чувств пытаясь нащупать того, кто сейчас смотрит на меня в прицел.

Но неудачно.

Он сидит тихо и никак себя не выдает.

Чего же он ждет?

Да просто все!

Он ждет, когда мы все втянемся в лесок, — и вот тут нам капец! Не будет стрельбы, нас просто возьмут в ножи. И все, никто ничего не узнает и не увидит, а Краузен будет уверен, что его фланг надежно прикрыт. Оглянувшись назад, представляю, как ударит в бок нашей цепи пулемет…

Пулемет!

Вот что здесь стоит!

Понятно… теперь все встает на свои места.

А этот болван Магерт так ничего и не заметил до сих пор!

Маленькая канавка перед кустарником — скатываюсь в нее и ползу в сторону. Я еще не в кустах, и Зайдель, как дисциплинированный солдат, никуда не двинется с места. А значит, русские не станут стрелять. По крайней мере, мне очень хочется на это надеяться.

— Макс? — удивленно шепчет Карл. — Ты куда?!

А во весь голос тебе заорать слабо? Вот ведь болван неотесанный, нас тут сейчас убивать станут, а ты так ничего и не понял до сих пор…

Показываю ему кулак и сворачиваю за куст — тут он меня не видит. Не видит меня и Зайдель. Очень хочется думать, что он поймет мои действия правильно.

А вот чужой взгляд ослаб! Не пропал совсем, но стал менее ощутимым. Стрелок меня не видит.

И что?

Как я поступил бы на его месте?

Карла наверняка уже держат на мушке. Любой шум — и ему конец. А вот за мною сейчас кого-нибудь пошлют. Одного-двух человек, их тут просто не может быть много.

Значит, я должен оказаться в кустах раньше, чем они, — другого выхода нет.

Это просто: два движения — и ветки сомкнулись над моей головой.

Так, одну задачу решить удалось — меня не подстрелили на открытом пространстве. Выдергиваю из ножен штык — стрелять сейчас глупо, только обозначу свое местоположение. Островочек совсем небольшой, и прочесать его из пулемета можно тремя-четырьмя очередями. Всем нам хватит. Пусть пулеметчик считает, что я ничего не подозреваю и нас еще можно убрать по-тихому.

Теперь надо найти Карла и вдолбить в его пустую голову происходящее. И побыстрее!

— Макс! Ты где?!

Вот он, легок на помине… баран безмозглый!

Спешу на голос, стараясь по возможности делать это тихо.

На небольшую полянку мы выскочили почти одновременно. Мы — это Магерт, я… и третий участник этого действия. Высокий худой парень в полувоенной одежде. В смысле, что брюки у него были вполне армейские, заправленные в сапоги, а вот пиджак — чисто гражданский. А в руках парень держал русскую винтовку с примкнутым штыком. Жуткая штука этот граненый штык… для понимающего человека. Я — понимал. И никаких иллюзий не испытывал.

Но Карл всерьез это не воспринимал: даже винтовка была у него за спиной. И, увидев русского, поступил вполне предсказуемо — начал снимать оружие. Ну-ну… так тебя и ждали…

Молнией блеснул штык — и Магерт, схватившись за грудь, осел на землю. А парень уже успел развернуться в мою сторону и присесть на полусогнутых ногах. Окровавленный штык замаячил перед моим лицом.

Фигово…

Маневра тут никакого не сделать — мало места. Винтовку сдернуть не успею, лягу рядом с Карлом. Бросить штык? И что? Раньше я этого не делал, и вероятность успешного попадания им можно было считать почти нулевой.

Кричать?

Услышит Зайдель и рванет на помощь. И его тут же срежет пулеметчик. Или этот парень, к тому моменту разделавшись уже и со мной, примет моего товарища на штык.

По ухмылке противника понимаю — он это тоже успел просчитать. И ждать не собирается.

Выпад!

Перехватив свое оружие в обе руки, парирую удар, отводя окровавленное жало в сторону.

Первый — мимо.

И тотчас же отпрыгиваю в сторону, пропуская мимо себя окованный приклад. А парень-то неплох!

Но — предсказуем. Чего-то такого я и ожидал.

Взгляд его посуровел, глаза сузились, выбирая точку нанесения следующего удара.

«Будет колоть! — мелькнула мысль. — Он смотрит мне на грудь, значит, бить будет куда-то в верхнюю ее часть».

Вновь мелькнул штык, и я выбрасываю вперед руки, парируя этот удар.

Но на этот раз, судя по тому, как метнулись вправо-влево глаза моего противника, он явно замыслил что-то похитрее, нежели обычный колющий удар. Ну и на здоровье, считай, что перед тобой тупой безграмотный фриц, не способный видеть дальше собственного носа. Он делает выпад, и кончик штыка устремляется к моему правому плечу. Все верно, так он бил в прошлый раз. И я отбил его выпад в сторону вверх. Значит, он уже учел этот момент и просто так вывернуться мне не даст. Попробуем, дружок, тебя спровоцировать. Опять перехватываю штык левой рукой ближе к острию и подставляю его так, чтобы отбить удар в сторону.

Парень хмыкает, и окровавленное острие описывает в воздухе полудугу. Не убери я руки назад, он сейчас наверняка чиркнул бы им точно по моим пальцам. Но этого не происходит, и его удар проваливается в пустоту. Разжав руки, я левой рукой хватаюсь за винтовочный ствол.

Поворачиваюсь правым боком к противнику и с силой тяну левую руку вперед. Влекомый инерцией своего удара и моей рукой, держащей его оружие, парень наклоняется вслед за винтовкой и тотчас же зарабатывает удар рукояткой штыка в подбородок. Я-то свой штык не бросил, а он об этом и позабыл. Добавляю с размаху ногой ему по голени.

Выпустив винтовку, мой оппонент кубарем улетает в сторону, и почти моментально из кустов бабахает выстрел — моего противника кто-то подстраховывал. Дергается и вылетает из моих рук трофейное оружие. Слава богу, что в него прилетело, а не в меня! Следом за этим выстрелом раздается еще несколько. Судя по скорострельности, стрелок вооружен самозарядной винтовкой. Пули проходят практически впритирку к моему телу, и, похоже, что-то из моего снаряжения им задеть удалось: меня ощутимо дергает в сторону.

Ничком валюсь на землю и откатываюсь в кусты. Выпущенные с той стороны полянки пули противно взвизгивают над моей головой. Надо полагать, там не на шутку раздосадованы подобным поворотом событий.

Почти сразу же с поля гулко бьет винтовка Зайделя. В кого он там стреляет, хотел бы я знать?! Это действие не остается без ответа, и где-то в паре десятков метров от нас отвечает ему пулемет.

Ну, все, приплыли! Сейчас русские откроют огонь нам во фланг. Прятаться им больше незачем, и давать возможность нашим перегруппироваться они точно не собираются.

А сидящие напротив меня в кустах, похоже, разошлись не на шутку. Вторя винтовке, в дело вступает какое-то оружие послабее. Пистолет или, возможно, револьвер, судя по звуку выстрелов. Но мне-то от этого ничуть не легче. На такой дистанции они могут и просто из рогатки стрелять, все равно мало не покажется. Но, на мое счастье, пули проносятся мимо. Стрелки полагают, что я до сих пор лежу там, куда и упал. Ага, щас! Ищите дураков где-нибудь в другом месте. Сразу же, как только рухнул на землю, я откатился на три метра.

Однако ждать у моря погоды меня совершенно не прельщает. Тяну руку к гранатной сумке… и обнаруживаю полное ее отсутствие. Мало того, проведя рукой дальше, нащупываю расщепленное дерево приклада. Значит, этот стрелок оказался не таким косоглазым, как я предполагал. По крайней мере, лишить меня возможности побеседовать с ним на равных он сумел.

С поля вновь грохочет винтовка. Надо же, Зайдель еще жив! Я чуть-чуть приподнимаю голову над землей.

Хлопок!

И опять вжимаю голову вниз. Ибо этот хлопок — не что иное, как хлопок капсюля-воспламенителя гранаты. Похоже, этим ребятам надоело попусту палить по кустам, и они решили поставить на мне жирную точку. В общем-то, правильное решение. Наверное, я и сам в подобных условиях поступил бы точно так же. Весь вопрос только в том, куда летит граната. Если она летит в место моей предполагаемой засидки, то это еще полбеды. А вот если куда-нибудь в сторону, то очень бы хотелось знать, в какую именно. Но делать мне все равно в данной ситуации нечего, и я, оттолкнувшись локтем, по возможности тихо перекатываюсь вправо.

Не прогадал.

Взрыв ударил почти в том месте, где я раньше и лежал. Осколки, с визгом пробивая листву, прошлись над моей головой. Не успеваю я поднять ее, как практически там же грохает и второй взрыв. Прочистив уши, слышу треск кустов. Мои оппоненты покидают место схватки. Ну, собственно говоря, их можно понять: стрелявший по мне из засады наверняка видел, как полетели щепки от моего оружия, и вполне мог решить, что пуля, разнесшая приклад, долбанула и меня тоже, так что далеко убежать мне не удалось бы. Во всяком случае, жгучего желания убедиться в этом лично у них явно нет. Швырнули две гранаты и успокоились.

Надо думать, у этой парочки есть занятия поважнее. И я понимаю, какие это занятия. С поля откликаются ZB-26, сразу оба. По-видимому, пулемет противника доставил-таки нашему взводу некоторые ощутимые неприятности. Над моей головой злобно посвистывают пули — на этот раз уже свои. Впрочем, никому от этого не легче: невелика разница, от чьей пули сыграть в ящик. Так или иначе, а отсюда надо делать ноги, и поскорее. Не ровен час, по этому лесочку долбанут всем взводом. Вот тогда-то мне и поплохеет.

— Макс…

Это еще кто?

Карл? Так он жив? Вот это номер, а я уж числил его среди мертвых! Маскируясь за бугорками, спешу на голос. Точно, он жив. Кровь на груди пропитала шинель, но глаза у него открыты, и в них светится такая тоска…

— Макс… не бросай меня…

Куда ж я тебя дену-то, дурак?

Быстро расстегиваю шинель и, вытащив из кармана бинт, разрываю упаковку. Да, кровищи тут натекло… бинта может и не хватить. Обшариваю карманы Магерта и нахожу еще одну упаковку. Теперь уже лучше.

Краем уха прислушиваюсь к перестрелке — она разгорелась не на шутку.

По нашему островку лупят уже изо всех стволов, только ветки на голову падают. И как тут теперь назад выползать?

Взваливаю тяжелое тело Карла на плечо и ползком двигаюсь к полю. Вставать страшновато — пули так и свищут над головой. Ну что ж… будем ползти.

Как ни странно, метров около ста я прополз достаточно спокойно. Ни одна пуля в мою сторону так и не завернула. Зато стоило мне всего чуть-чуть приподняться над травой, огибая пригорок, — так с островка в меня прилетела щедрая очередь. Слава богу, мимо. Только комья грязи взмыли вокруг. Быстро сваливаюсь в ямку и осторожно укладываю раненого рядом. Надо передохнуть. Сюда пули не залетят, даже рикошетировать им тут не от чего, а передых мне совершенно необходим. Магерт тяжел, и тащить его дальше сил почти не осталось. Прислушиваюсь к перестрелке. Пулемет со стороны противника бьет все так же, короткими скупыми очередями. Судя по почерку, первый номер там — стрелок опытный. Представив себе, что сейчас происходит на позициях взвода, поеживаюсь. Противник бьет нам во фланг, и укрыться от его огня там нелегко. Уж больно выгодная у пулемета позиция. Судя по темпу огня и характерному звучанию — это станкач. А ведь такую штуку незаметно от леса не протащить!

Вывод?

Нас тут ждали. Пулемет заранее доставили на позицию и где-то там спрятали. Ведь мы могли и заранее осмотреть этот лесочек. А это значит, что и о нашем выходе сюда противник знал.

И что же, где-то есть утечка?

Есть.

И этот поиск в лесу… тоже ловушка? Не факт, противник мог просто заранее подготовить возможные пути отхода. Это бандиты-то? Ну-ну… сталкивался я уже с такими вот «случайностями».

Стоп!

А где?

Черт, что-то вертится в голове.

Вновь стонет Карл. Надо ползти дальше, тут вылеживать больше нечего.

Стоило только мне перевалить тяжелое тело Магерта через бруствер, меня подхватывают за руки и рывком втаскивают в укрытие. Раненого быстро куда-то уносят. Кто-то сует мне в руку флягу. Очень кстати: из меня сейчас веревки вить можно, даже не мяукну. Привстаю на коленях и оглядываюсь назад.

Ни фига ж себе! Это я столько прополз? М-да…

Опять сажусь на дно ямы. Где-то рядом, на периферии моего сознания еще звучат выстрелы, татакают пулеметы. Но я уже не слышу гулких очередей станкача. Подавили?

Кто-то толкает меня в плечо.

Оборачиваюсь — Зайдель!

Живой, лицо в пороховом нагаре и разводах грязи, но живой!

— Как ты? — сую ему флягу.

Он совершенно автоматически делает глоток. Закашливается, но флягу не выпускает. Глотает еще раз.

— Живой… тебе спасибо!

— За что?

— Если бы ты не выстрелил… Я ведь уже собирался вылезать из той удобной ямки, представляешь?! Как подумаю, что сейчас лежал бы где-то в кустах…

— В кого стрелял-то?

Он озирается по сторонам — никого рядом нет.

— Да как тебе сказать… я и не видел-то никого, на звук стрелял. Но это — уже потом. А первые выстрелы — просто по кустам, по верхушкам. Я же не знал, где вы с Карлом.

— Я его еле вытащил.

— Что с ним?

— Штыковое ранение в грудь, чуть ниже правого плеча.

— Ух ты! Выживет?

— Откуда мне знать? Я не врач… Сюда-то дотащить удалось, а вот дальше что будет?

Наверху раздаются торжествующие крики, и мы оба приподнимаем головы над бруствером.

Отходя в сторону далекого леса, по полю бегут маленькие фигурки. Одна, две, три… пятеро. Видно, что они тащат что-то тяжелое: пулемет?

— Усилить огонь! — кричит кто-то позади нас.

Мой товарищ только качает головой:

— У меня — все.

— А я, — показываю на вспоротую пулей шинель, — остался вообще без подсумков, да и винтовку искорежило пулей.

Впрочем, стрельба быстро стихает: далеко. Бандиты отступили почти на двести метров, под прикрытием этого проклятого островка, так что их заметили, когда расстояние между нами уже превышало полкилометра. Не очень-то постреляешь на такую дистанцию, особенно когда фигуры отходящих русских почти незаметны на фоне леса.

Словом, они ушли.

Оставить позицию без приказа мы не могли, так что и преследования не организовали. Мало ли… Возможно, в этом-то и состоял их замысел, кто знает!

Да и идти в атаку по полю, когда у противника есть станкач, — не самая хорошая мысль. Наш взводный это понимал.

А еще через четыре часа к нам вышли части, прочесывавшие лес. Они никого не нашли и не смогли захватить. Несколько раз их обстреливали оставшиеся незамеченными группы бандитов. Общие потери составили двенадцать человек только убитыми и около двух десятков ранеными. Было обнаружено и уничтожено два лагеря, увы, уже пустых. На этом фоне потери, понесенные нашим взводом — трое убитых и пятеро раненых, — выглядели не так уж и плохо. Тем более что при осмотре лесочка, откуда вел свою стрельбу станкач, наши парни обнаружили убитого — того самого пулеметчика. Он был одет в поношенную форму Красной армии, судя по знакам различия — сержант. Видимо, русские и отступили только после того, как он был убит. Второго такого стрелка у них не нашлось. Еще кто-то из них был, по-видимому, ранен — мы нашли следы крови и остатки перевязочного материала.

Словом, наш взводный имел все основания не выглядеть так плохо, как все прочие командиры частей.

### Рапорт

Командиру второй роты, 118-го пехотного батальона, обер-лейтенанту Морицу.


Докладываю Вам, что … 1942 года находящийся под моим командованием взвод прибыл, согласно полученному ранее приказу, в точку развертывания. Приступив к оборудованию позиций, я распорядился выслать на фланги разведгруппы для проверки прилегающей местности. В 11.05 группой в составе рядовых Красовски, Магерта и Зайделя был установлен контакт с противником. Силы противника составляли до отделения пехоты при поддержке станкового пулемета, находившегося на оборудованной и хорошо замаскированной позиции. Благодаря умелым действиям командовавшего группой рядового Красовски противник был обнаружен до того момента, когда он собирался нанести удар во фланг моему взводу. Открыв огонь, разведгруппа вынудила красных раскрыть свои позиции и начать перестрелку с ней. Одновременно с этим, пользуясь условиями местности, пехотное прикрытие пулемета, скрытно приблизившись, атаковало группу. В завязавшейся рукопашной схватке получил штыковое ранение в грудь рядовой Магерт. Возникла угроза его захвата в плен. Но в это время оставшийся в результате обстрела без оружия (винтовка была повреждена пулями) командовавший группой рядовой Красовски вступил с солдатами противника в рукопашную схватку. Умело действуя штыком, он отразил нападение превосходящих сил противника и под огнем вынес с поля боя раненого товарища.

Сосредоточенным огнем взвода противник был рассеян и отступил. Пулемет был подавлен, стрелявший из него сержант Красной армии — убит. Осмотром места боестолкновения было установлено, что среди отступивших солдат противника имеются раненые. Обнаружены следы волочения тел, крови и остатки перевязочного материала.

Наши потери составляют:

убитыми — один унтер-офицер и двое рядовых солдат;

ранено — пять рядовых солдат.

Хочу отметить умелые действия рядового Макса Красовски. Еще до прибытия в часть он, согласно рапорту обер-лейтенанта Левинзона, проявил выдержку и смекалку, заменив убитого бандитами водителя автомашины с боеприпасами, которую вывел из-под огня противника и доставил по месту назначения.


Командир первого взвода, второй роты, 118-го пехотного батальона, лейтенант Макс Краузен.

### * * *

И вновь я вижу все тот же сон. Мы опять сидим у костра. Я и мои товарищи, одетые в привычную серую форму. Тихо переговариваемся и передаем друг другу жестяные кружки с чаем. Вместе с кружкой я получаю и бутерброд — толстый ломоть восхитительно белого хлеба, намазанный чем-то белым и очень вкусным. Не маслом! Откуда-то всплывает название продукта — «плавленый сыр». Странно, разве сыр может быть таким? Он имеет нежный аромат и чуть-чуть острый привкус, с примесью перца, должно быть. И опять, как в прошлый раз, раздвигаются мои товарищи в сторону, пропуская к костру пришедшего.

На этот раз я уже успеваю его хорошо рассмотреть.

Это русский!

Одетый в военную форму Красной армии.

Он без оружия, только на поясе висит нож в черных ножнах. Красноармеец подходит к костру, здоровается.

По-русски!

Я это хорошо понимаю.

И ему отвечают… тоже по-русски! Правда, я не успеваю разглядеть, кто именно это делает.

Мой сосед отодвигается, и красноармеец присаживается рядом со мной.

— Привет, Макс! — говорит он мне. — Сапоги не жмут?

### * * *

— Герр лейтенант! Рядовой Красовски прибыл по вашему приказанию!

— Садись, Макс! — Взводный указывает мне на стул.

Присаживаюсь.

— Словом, Макс, — говорит Краузен. — Пришел приказ…

Я весь внимание, напрягаю слух.

— В нем есть и кое-что относительно тебя. Есть хорошие новости — ты теперь старший стрелок, обершютце. Сиди-сиди… Есть и менее приятные новости. Твое пребывание здесь закончено, и получено предписание прибыть к дальнейшему месту службы.

— Осмелюсь спросить, герр лейтенант, куда же?

— Четыреста пятый гренадерский полк сто двадцать первой пехотной дивизии. Теперь этот полк станет твоим домом.

— Так точно, герр лейтенант!

— Скажу откровенно, Макс, я этому рад. Ты не хочешь знать, почему?

— И почему же, герр лейтенант?

Он некоторое время вертит в руках карандаш.

— Ты хороший солдат. Опытный и прекрасно подготовленный. Но товарищи по роте тебя не очень-то… любят. Уважают — да. Но не любят. Они опасаются чего-то того, что сидит в глубине твоей памяти. Этих внезапных вспышек агрессии, твоей непонятной тяги к рукопашным схваткам… да мало ли, что там еще запрятано!

— Но, герр лейтенант! — приподнимаюсь я с места.

— Сиди! Я не все еще сказал!

— Слушаюсь!

— Так вот, Макс, — я так не думаю. Но все-таки фронт — самое лучшее для тебя место, поверь мне. Поверь старому солдату, видевшему много крови. Ты — боец. И место таким людям — фронт. В тылу эта не находящая выхода агрессия ни к чему хорошему не приведет…

### * * *

И я вновь шагаю по дороге.

На этот раз полностью вооруженный и экипированный. С положенным пайком и командировочным предписанием. Моя дальнейшая судьба теперь совершенно ясна — Четыреста пятый гренадерский полк, там меня уже ждут.

А в голове все время вертится фраза, сказанная мне тем самым русским:

— Привет, Макс! Сапоги не жмут?

Кто он? И почему я его понимаю так хорошо?

### Два дня спустя. Расположение 405-го гренадерского полка. 121-ой пехотной дивизии

— Осмелюсь доложить, герр обер-лейтенант! Старший стрелок Макс Красовски прибыл для дальнейшего прохождения службы, согласно предписанию! — протягиваю пожилому штабному офицеру свои бумаги.

— Прибыл? — Он неторопливо раскладывает на столе документы. — Так… после ранения. Частичная потеря памяти, годен к строевой службе без ограничений? Это как? Ты что — совсем ничего не помнишь?

— Никак нет, герр обер-лейтенант! Не помню только прошлого. Все, касающееся сегодняшнего дня, понимаю и запоминаю.

— Так. Хорошо. О тебе хорошо отзывается твой командир взвода, да и старшего стрелка дали не за просто так. Ну что, Красовски! Такие солдаты нам нужны!

Он снимает трубку полевого телефона и несколько минут о чем-то разговаривает с невидимым собеседником. Все это время я стою навытяжку около стола. Кивнув, офицер опускает трубку.

— Вот и все, Макс. Приблизительно через час тут будет транспорт из твоей будущей части, с ними и поедешь. Второй батальон, пятая рота. По прибытии на место доложишься командиру второго батальона майору Рихарду Бохентину. Хотя нет… он сейчас вызван в штаб… Ладно, отправляйся прямо в свою роту, передашь бумаги исполняющему обязанности командира роты — лейтенанту Карлу Морту. Свободен!

— Цу бефель, герр обер-лейтенант!

Щелкаю каблуками, поворот через плечо, и под моими сапогами скрипят половицы. Дверь, крыльцо — теперь можно присесть и передохнуть. С мыслями собраться. Это пока еще не передовая, полк расположен в тылу, идет пополнение личным составом. Стало быть, завтра мне фронт еще не грозит. Да и послезавтра — тоже. А отчего-то я туда совсем не хочу. Проклятый сон… он приходит ко мне каждый день! Мы дружески разговариваем с тем русским, я даже знаю его имя и фамилию — Григорий Чуков. Похоже, мы знакомы не первый день, он относится ко мне как к старому приятелю. И беседуем мы с ним о каких-то вещах, которые я должен хорошо знать. Должен, но не знаю. Но как такое вообще может быть?

### * * *

— Вот тогда Митрич мне и говорит — мол, не выделывайся, дура! Лучше о своем будущем подумай: война ведь, и мужиков — наперечет!

— Да уж лучше всю жизнь перестаркой проходить, чем с таким вот охламоном женихаться!

Оборачиваюсь.

За невысоким заборчиком из жердей (плетень?) проходят две молодые девушки. Закутанные в платки, лиц почти не разобрать. Только по голосам и можно предположить их возраст. Подхожу ближе и прислушиваюсь.

— Так и впрямь же война на дворе. Что дальше-то будет?

— А кто ж его знает? — печально отвечает собеседница. — А вот только думаю, что ждать надо… Не может же все так плохо быть!

Под моей ногой хрустит щепка, и обе девушки оборачиваются.

— Ух ты, немец! Поди, и слышит все?!

— Да и черт с ним! Они же по-нашему — совсем ни бельмеса! Такому хоть что говори, только и кивает. Вот жрать потребовать — тут они первые! И как только их зенки не повылазили до сих пор? А его сейчас и обругать могу — ничего не поймет, лишь бы я при этом улыбалась.

— Рисковая ты, Машка! Смотри — так и обжечься можно!

— Можно, — говорю я. — И даже быстрее, чем вы думаете.

Судя по тому, что обе девушки мгновенно замолкают и бледнеют, сказал я правильно. Во всяком случае, они все поняли.

— Осторожнее надо быть, фройляйн! — укоризненно покачиваю головой. — Не надо считать всех наших солдат совсем уж глупыми…

Топот ног — и обе девушки стремглав исчезают за углом ближайшего дома. А я стою на месте и пытаюсь переварить в своей голове происшедшее. Так я не только понимаю русский язык, но и говорить на нем могу? Ничего себе открытие…

### * * *

Ожидаемый мною транспорт прибыл только через час. Обыкновенная телега с сидящим на ней хмурым солдатом. Мы вместе погрузили туда какие-то ящики, и возница хлестнул лошадь вожжами. Телега неторопливо двинулась по раскисшей дороге. К разговорам мой попутчик расположен не был, на все вопросы бурчал что-то невразумительное, и я прекратил свои попытки. Мы медленно тащились по неприветливому лесу. Оглядываясь по сторонам, я замечал следы недавних боев, брошенные окопы, сгоревший грузовик, воронки, оставленные снарядами. Совсем недавно тут грохотали выстрелы, и люди в военной форме остервенело резались друг с другом. Мне даже кажется, что я и сейчас слышу эхо недалеких выстрелов и гранатных разрывов. Все это вскоре ожидает и меня. Казалось бы, чего переживать по этому поводу? Война — естественное дело для солдата. Все так. Но что-то меня гложет. Почему-то начинают жать сапоги, и тесной становится шинель. Что же это? Не понимаю…

Примерно через час деревья поредели, раздались в стороны, и мы выехали на открытое место. Возница оживился и хлестнул понурую лошадь. Телега резвее покатила к видневшимся невдалеке домам.

— Тебе туда! — ткнул кнутовищем в сторону отдельно стоящего дома возница. — У герра лейтенанта сейчас обед, так что он будет там очень скоро.

В противовес моему взводному в маршевой роте, Карл Морт оказался розовощеким, пышущим жизнью весельчаком. Прочитав мое предписание, он только хмыкнул и небрежно отложил его в сторону.

— Говоришь, память потерял?

— Так точно, герр лейтенант! Но не совсем, последние события я помню хорошо.

— А! Было бы из-за чего переживать! Есть-пить можешь, видишь и слышишь — этого достаточно, чтобы выжить. Ойген! — кричит он, повернувшись куда-то в сторону.

Стук сапог, и на пороге появляется здоровенный солдат. Рыжий и веснушчатый.

— Клаус, проводи нашего нового камрада во второй взвод.

— Яволь, герр лейтенант! — вытягивается солдат.

— Все, Макс! Иди знакомься со своим новым домом.

По пути я разговорился со своим провожатым. Тот, в противовес вознице, оказался парнем словоохотливым и всю дорогу болтал без умолку. От него я узнал, что в деревеньке располагается не вся рота, — только первый и второй взвод. Все остальные стояли на постое в километре отсюда — там, в лесу, были какие-то бараки, оставшиеся еще от русских. По прикидкам Клауса, такая спокойная жизнь длиться долго не могла.

— Нас сейчас пополняют — только вчера прибыло сразу шесть человек. Если и дальше пойдет все такими темпами, то по штатной численности роту доведут уже дней через пять-шесть. Вот тогда райская жизнь и закончится. Прощайте, теплые домики, — и снова на передовую.

— Далеко это отсюда?

— Километров пятьдесят… Хотя кто его знает, куда уползет линия фронта за эти дни? Мы вроде бы наступаем, и успешно. Хотя и не так быстро, как в прошлом году.

Мы неторопливо идем по улице, и мне все время кажется, что я уже где-то слышал имя и фамилию своего провожатого. Но где? Память ничего мне не подсказывает.

Вот и большой дом за покосившимся забором. Во дворе шумно, несколько человек, перекрикиваясь, разгружают дрова с подъехавшей телеги.

— Герберт! — перегнувшись через остатки забора, кричит мой провожатый. — Где герр обер-фельдфебель Мойс?

— В доме. А что?

— Вот, привел к вам нового товарища — принимайте! Проводи его к обер-фельдфебелю.

— Нового? Это хорошо! Надеюсь, он не будет таким неисправимым болтуном, как ты.

— И таким вечным скептиком, как ты! — парирует с удовольствием Ойген.

Меня окружают все находящиеся во дворе солдаты.

— Позвольте представиться, герр старший стрелок, — рядовой Герберт Мойзен! — протягивает мне руку окликнутый провожатым солдат.

— Красовски Макс. Можно просто Макс, — протягиваю в ответ.

— Вольдемар Фишке! — тянет руку невысокий щуплый солдат в очках. — Ты был членом партии, камрад?

— Увы… — развожу я руками. — Не могу ничего об этом сказать. Контузия… я потерял память и ничего о своем прошлом не помню. Бомба рванула совсем рядом, и все, что на мне было, превратилось в лохмотья. Даже документов никаких не осталось. Жетон — и тот куда-то унесло. Думали уже хоронить — повезло, вовремя застонал.

Мойзен сочувственно кивает:

— Да… так тоже случается. Ты совсем ничего не помнишь?

— Иногда что-то прорывается. Помню какие-то горы, бородатых горцев с кинжалами. Мы с ними жестоко дрались, даже и рукопашные схватки бывали. Вообще там вся война была какая-то неправильная… Наш командир взвода, которому я все это рассказывал, сказал, что это Крит. Или Греция. Могла быть и Югославия — там тоже есть горы и их бородатые обитатели. Он высказал предположение, что я раньше служил в горнострелковых войсках…

— Горнострелок?

Я оборачиваюсь.

На крыльце дома стоит коренастый солдат… не солдат — обер-фельдфебель.

— Так точно, герр обер-фельдфебель! Герр лейтенант высказал такое предположение.

Обер-фельдфебель спускается во двор.

— Надо же… я знавал некоторых из них. Как тебя зовут?

— Макс Красовски, герр обер-фельдфебель!

— Не кричи так, у меня хороший слух. Горнострелок… А ну-ка — «альпийский хват»!

Моя рука автоматически сдергивает с плеча винтовку. Согнуть локоть, спусковая скоба упирается чуть ниже кисти. Левая рука ложится на ствол сверху, и пальцы правой руки обхватывают запястье левой. Локтем правой руки прижимаю приклад винтовки к бедру.

— Надо же! — восхищается обер-фельдфебель. — А говоришь, память потерял… Точно, горнострелок! Только они таскают так свои ледорубы и винтовки, нигде больше это не принято.

— Почему? — интересуется кто-то из окружающих.

— Не знаю… наверное, им в горах так удобнее. Руки не мерзнут на ветру… или еще что-нибудь такое…

— Осмелюсь доложить, герр обер-фельдфебель, не только это! — на автомате выпаливаю я.

— А что, есть еще какая-то причина? — удивленно поднимает бровь мой собеседник.

— Так точно, есть!

— Ну-ну! Покажи!

Разжав правую руку, плавно перемещаю ее на шейку приклада. А левая просто съезжает вниз, огибая ствол и ложась на цевье. Секунда — и винтовка плотно прижимается к моему плечу, а ее ствол устремляется на ближайшее дерево, словно выискивая цель.

— Хм! Интересно! — Мойс обходит меня со всех сторон, осматривая стойку. — И стоишь ты как-то по-особенному… Хорошо! После обеда покажешь этот фокус всем остальным! Добро пожаловать домой, Макс!

### Еще два дня спустя. Расположение 405-го гренадерского полка. 121-ой пехотной дивизии. Второй взвод, пятой роты, второго батальона

Да, это действительно дом.

Если бы не военная форма и висящее на стенках оружие, можно было бы принять всех этих молодых парней за кого угодно. Не за студентов (все-таки возраст большинства присутствующих постарше), а за… ну например, за лесорубов или альпинистов.

Почему? Да потому что мы частенько выезжаем в лес. Рубим деревья вдоль дороги, попутно заготавливая дрова на будущую зиму. Она тут достаточно суровая и неприветливая, потому и озаботился кто-то из вышестоящих офицеров на этот счет. Уйдем к фронту мы, а опустевшие дома займут другие солдаты. Вот и встретит их некоторый запас топлива, чтобы они не мерзли в своем жилище.

Мы даже стараемся как-то украсить свое временное обиталище. Флегматичный Хорст Фишман оказался плотником, и из-под его рук выходят симпатичные деревянные поделки. За два дня он, орудуя найденными в сарае инструментами, соорудил неплохую скамейку, даже со спинкой. И она теперь украшает центральную комнату нашего обиталища. Дом сразу стал выглядеть как-то уютнее и теплее. Глядя на него, начали вспоминать свои прежние профессии и другие солдаты. Нашелся среди нас маляр, подкрасивший снаружи окна. Вдумчиво оценив сделанное, обер-фельдфебель крякнул и приказал нам убраться во всех занимаемых нами помещениях. Чистоту наводили целый день, но результат превзошел все ожидания. Даже наш ротный, обычно скуповатый на похвалы, отметил должное рвение… обер-фельдфебеля. А что ж вы думали — субординация! Любые действия рядовых, не направляемые начальством, есть пустая трата времени и сил. А вот под его мудрым руководством — совсем другое дело!

Наведя порядок в домах, начальство обратило свой взгляд на дорогу к штабу. Все логично — именно по ней к нам могло нагрянуть и вовсе высокое начальство. Так что его взор следовало задобрить заранее. Поэтому отделение солдат под командованием ефрейтора Мюртца было направлено на этот ответственный участок.

Попал туда и я…

### * * *

— Вот ваш фронт работ, ребята! — Ефрейтор описал рукой полукруг. — Завтра это неприветливое место должно радовать глаз проезжающего командования. Я понимаю, что, строго говоря, это должно делать местное население, но… его тут почти нет — сбежали. И больше сюда отправить некого. А перед нашей отправкой на фронт командир полка не упустит возможности нас навестить.

Да уж, вот такого подарка никто из нас не хотел. Командир Четыреста пятого полка полковник Фридрих Франек был воякой еще старой закалки. И всякое отступление от установленного порядка почитал непростительным проступком. Желающих попасть под разнос не было, и наш ротный, помимо обязательных занятий, решил еще и таким образом показать свое рвение. В принципе я его понимал. Исполняющий обязанности — еще не командир! А вот кто им станет — зависело от полковника.

Но вслух одобрить решение лейтенанта язык не поворачивался.

А работы… ее здесь хватало.

Прямо к дороге подступали изломанные линии окопов. Сама она, в свое время изрытая воронками от снарядов, была наспех восстановлена саперами, но дорожное полотно местами просело, расползлись жерди, которыми ремонтники укрепили обочины. Дожди частично вымыли песок, и теперь на дороге имелись приличные ямы, сейчас заполненные водой. Даже солнце, пытавшееся хоть как-то прогреть землю, не могло испарить этих мини-озер — воды тут хватало… Слава богу, относительно ремонта проезжей части наш лейтенант сумел договориться с саперами. И они уже скоро должны сюда прибыть.

Наше дело — привести в относительно приличный вид прилегающую местность. Ясное дело, засыпать окопы и придорожные ямы нас никто не заставляет. Но вот оттащить в сторону от дороги разбитые пушки (по крайней мере, стащить их в одно место) и более-менее облагородить внешне местность — это вполне нам по силам.

Составив винтовки в пирамиду и выставив часового, мы отправляемся на работу. Лошадь из телеги выпрягли и, привязав на веревку, отправили пастись.


В первые два часа мы отволокли в сторону от дороги две искореженные сорокапятимиллиметровые пушки и помятую минометную трубу — металлолом! Быстро забросали землей старую стрелковую ячейку, сейчас совсем заполненную водой. Дальше групповой работы не нашлось, и Мюртц стал нарезать индивидуальные участки. Мой оказался совсем рядом с кустами — перепаханный разрывами окоп, который надо было обложить нарезанными ветками. Тогда он попросту превращался в кучу хвороста и с дороги становился совсем незаметен. Прикинув объем работы, понимаю — штыком я эти ветки буду рубить до вечера. Поэтому отправляюсь к повозке с имуществом и забираю оттуда топор. Он малость туповат, но это поправимо — в повозке есть брусок. Забираю с собой и его тоже. Сначала надо выбрать подходящие ветки, а уж потом и буду точить топор, чтобы их срубить. Возможно, мне попадутся не столь толстые веточки, я их и таким топором срублю. Или попросту сломаю, если они будут не слишком прочными. Выслушав мои соображения, ефрейтор кивает — согласен. Сам он ветки, естественно, не рубит и всяких железяк не таскает. Сидит себе на повозке, положив автомат на колени, и изображает из себя вездесущее начальство. Впрочем, мне тоже грех жаловаться на жизнь. Как старшему стрелку, мне тоже выпадает не самая грязная работа. Тоже, кстати сказать, стимул для всех прочих — старайтесь, ребята, зарабатывайте себе нашивку на рукав. Глядишь, и вас минет чаша сия… А еще поднапряжетесь — будете, как Мюртц, сидеть на повозке и руководить менее расторопными и удачливыми товарищами.

Осмотрев свой участок работы, убеждаюсь в том, что идея попросту забросать его ветками, пожалуй, в данном случае является наилучшей. Ладно, обхожу воронку и раздвигаю кусты. Нет, эти кустики не подойдут — слишком низкие и редкие. Я их до ночи таскать буду. А вот чуть-чуть подальше есть подходящие, вот их и проверим. Спрыгиваю в ямки и карабкаюсь вверх по откосу. Ухватившись за корень, поднимаю голову вверх…

…И утыкаюсь прямо в винтовочный ствол.

Русской винтовки.

Смотрящей мне точно между глаз…

Судя по характерному набалдашнику пламегасителя — СВТ. Тот еще подарочек, между нами говоря.

Приплыли…

Сейчас он выстрелит. А я даже сделать ничего не могу. Топор — заткнут сзади за ремень. Достать попросту не успею. Да и толку-то с него? С топором против винтовки? М-да… не вариант.

А что в данном случае вариант?

Спрыгнуть вниз? Ага, на полметра всего. И сильно это мне поможет? Сомневаюсь…

Но проходят секунды — выстрела нет.

Полминуты прошло — тоже.

Чего он ждет?


Осторожно сдвигаюсь вбок — стрелок не реагирует. Спит он, что ли? Или внезапно окривел? Да мне-то это как раз и несущественно. Главное — ствол на меня больше не смотрит.

Быстро взбираюсь по откосу и, выхватив топор из-за пояса, осторожно отвожу рукой ветки.

Этот стрелок выбрал неплохую позицию. Чуть в стороне от основного поля боя, сверху. Отсюда он мог видеть практически всю линию окопов. Всех — наступающих и оборонявшихся. Русский мог отсюда вести огонь, как в тире.

Он и стрелял — земля вокруг позиции усыпана гильзами.

Судя по наличию оптического прицела на винтовке, делал он это очень хорошо.

И обгрызенные пулями ветки кустов свидетельствовали о том, что незамеченным снайпер не остался. В него, надо полагать, тоже стреляли — много и ожесточенно. И в итоге — попали. Было бы странным, если бы он сумел уйти отсюда живым. Это при таком-то огне?

А ведь это — первый убитый русский солдат, которого я вижу. Во всяком случае, после потери памяти — точно.

И — неплохой солдат, судя по всему.

Что ж, храбрость надо уважать, пусть и со стороны противника. Он честно пал на поле боя и заслужил, чтобы его похоронили, как солдата. Полагаю, ефрейтор со мною согласится — в конце концов, есть же общепринятые правила ведения войны!

Но надо хотя бы забрать его документы — надо же знать, чье имя написать на могильном кресте?

Переворачиваю тело — оно совсем легкое. Лица почти не разобрать — пуля попала стрелку прямо в переносицу, изуродовав его до неузнаваемости.

Расстегиваю шинель и, присев на корточки, обшариваю карманы гимнастерки. Какие-то письма — это в сторону. Завернутая в тряпочку медаль «За отвагу». Хм, так я и по-русски, оказывается, читать могу? Интересно… Ага, вот и документ, кажется, у русских это называется комсомольский билет? Еще какие-то бумажки, это после…

Присаживаюсь на поваленное дерево и открываю комсомольский билет.

Так, «Всесоюзный Коммунистический…» — пропускаем, это мне неинтересно.

Ага, вот и имя хозяина.

Красовский.

Максим Андреевич.

Не веря своим глазам, еще и еще раз вчитываюсь в эти строки.

Нет, зрение меня не обманывает.

Красовский Максим Андреевич — мой прадед…

### За много лет до (или после?) описываемых событий

— Смотри, Максим, — протягивает мне старый фотоальбом отец. — Вот тут собрана почти вся история нашей семьи. Ну разумеется, та, которую удалось собрать. И фотографии есть — те, которые уцелели.

Листаю старые, непривычно толстые страницы. Под фигурными полосками бумаги укреплены пожелтевшие фотографии. Лица людей мелькают передо мной. Это все, кто тут изображен, мои родственники? Точнее, уже предки.

— И сколько же тут всех собрали, пап?

— Двадцать три человека. О некоторых просто ничего неизвестно, слишком много времени прошло. Да и время это было… всякое, в общем. Вот, например, твой прапрадед — Андрей Красовский. Так он вообще был полковым священником. От него только одно фото и осталось, больше просто не существует. Да и то нашли его уже в наше время — в Интернете натолкнулись на статью о военных священниках, там его фото и отыскалось.

— Он воевал?

— Да. В Русско-японскую и в Первую мировую. Даже ордена имел.

— А разве они воюют? Ведь попам в руки оружие брать нельзя!

— По-всякому воевать можно, Максим. Мы просто многого не знаем о тех временах. Но за выслугу лет священникам наград не полагалось. Да еще и военных орденов!

— Многие из нас воевали?

— Почти все. Даже и женщины. Одна из твоих прабабушек — так вообще всю войну прошла! Связисткой была. И оба прадеда — один из них капитаном войну закончил, артиллерист.

— А второй?

Отец переворачивает несколько страниц. Передо мною фото — молодой парень в красноармейской форме. На груди какие-то значки и даже медаль.

— Вот он. Максим Андреевич Красовский — тебя в его честь назвали Максимом.

— Только одно фото? А почему он рядовой? Второй прадед — вон, до капитана дослужился! Он что, где-нибудь в тылу служил?

Отец почесывает подбородок.

— Видишь ли, Максим… Про него вообще мало что известно. Они с твоей прабабкой только успели пожениться, как его в армию призвали — война началась. Воевал он хорошо, видишь, даже в сорок первом его медалью наградили, а тогда с этим туго было… Стрелок был хороший — ну это у нас почти семейная черта, сам знаешь. А потом… Под Ленинградом это случилось. Отрезали его часть, и после этого — все. Никаких сообщений о нем больше не поступало. Официально — он пропал без вести. Не он один, таких тысячи были…

— И когда же это все произошло?

— Летом одна тысяча девятьсот сорок второго года, где-то на Волховском фронте.

### * * *

Я потом не раз вспоминал эту фотографию. Бывая в этих местах, подсознательно представлял себе, как (ну совершенно случайно!) раздвигаю руками куст, а там — пирамидка! С пятиконечной поблекшей звездой. И единственное имя на ней — рядовой Максим Андреевич Красовский…

Но нет никакой пирамидки. И могилы моего прадеда тоже нет. Его так никто и не похоронил тогда — оставили лежать под разлапистой елью. И никто — ни всевозможные красные следопыты, ни поисковики, — никто так и не забрел на этот холмик и не ткнул в землю щупом.

Кстати!

Наклоняюсь над телом и после недолгих поисков нахожу черный цилиндрик. Несколько движений — и он распадается на две половинки. В моих руках небольшой листок бумаги — на нем то же самое имя. И адрес… мой адрес. Здесь я живу! Жил? Или буду?


На земле сидел человек.

В серой немецкой шинели и немецких же сапогах. Оружия у него не было, только под рукою сиротливо поблескивал брошенный топор. Шли минуты — он не двигался. Выглянувшее на мгновение солнце пощекотало его своим лучиком — человек так и не поднял головы.


«Кто я?

Максим Викторович Красовский.

Или Макс Красовски?

Я русский!

Немец?

Солдат вермахта?

Нет!

А почему на мне их форма?

Я — реконструктор! Мы отыгрываем бой!

А откуда передо мною мертвое тело? И документы, которые я держу в руках, — документы моего пропавшего прадеда? И тело передо мною — это он сам?

Голоса вдали! По-немецки говорят, между прочим…

И эти воронки вдали. Перепаханные танками окопы…»

Поднимаю с земли СВТ. Она уже заржавела, рыжие разводы тронули металл ствола и ствольной коробки. Но затвор открывается. На землю падает патрон.

Обычный патрон 7,62х54 — сколько я таких держал в руках!

Но этот — вполне боевой! Реконструкция с боевым оружием?

Осматриваю винтовку — нормальное боевое оружие. Ее только почистить, убрать ржавчину — и можно воевать.

Только нечем воевать: в магазине всего два патрона, да третий лежит на земле. И в карманах у убитого я больше ничего не нахожу.

А, кстати! С кем воевать-то? Что тут вообще происходит, и чьи это голоса слышны из-за кустов?

Люди в немецкой военной форме! И, как ни странно, я даже знаю, как их зовут. Вон тот, долговязый, — это Хельмут Франк, сидящего на телеге автоматчика зовут Аксель Фридрих Мюртц. Он ефрейтор и сейчас командует нами всеми.

Всеми — это кем?

Первое отделение второго взвода пятой роты второго батальона Четыреста пятого гренадерского полка Сто двадцать первой дивизии вермахта.

И я числюсь в составе этого отделения.

В качестве кого?

Старший стрелок Макс Красовски.

Дожил!

Дореконструировался!

Что, сейчас нарубишь веток, закидаешь ими перепаханные снарядными разрывами окопы — и пойдешь вместе со всеми? В расположение своего (уже своего!) взвода? Будешь пить с ними кофе, жрать картошку и зубоскалить?

А назавтра?

На фронт?

Стрелять по своим? Ты хороший стрелок, Макс…

Но ведь и эти, ходящие внизу люди, тоже свои.

Очкастому Хорсту Фишману я помогал в работе, Франку показывал, как удобнее держать оружие и целиться…

Для чего?

Чтобы он завтра стрелял по моим предкам?

Впрочем, нет.

Мой предок — вот он, лежит у моих ног. Он сделал все, что было в его силах, для того чтобы я родился и жил.

Ага, и чтобы сейчас стоял тут, одетый в чужую военную форму… форму врага… готовый стрелять в тех, кого он защищал.

Нет.

Не будет этого. Я, возможно, и не все сейчас вспомнил, но за эту страну я уже воевал. Не сегодня и не здесь. И не с этими солдатами в шинелях мышиного цвета. С другими. Которые иногда были одеты в такую же форму, что носили и мы сами. Но и там была война, лилась кровь и погибали мои товарищи.

Война не кончается.

Она иногда затихает — на время. Но приходит час — и вновь берут оружие в руки молодые парни в военной форме, чтобы защитить свою страну от нового врага. Он может быть разным, этот враг. Может носить форму — и ходить в гражданской одежде. Может стрелять тебе в лицо — и трусливо жалить в спину. Ничто от этого не меняется. Он всегда будет врагом, желающим убить именно тебя, как солдата, защищающего целостность своей страны. Или трусливым, гадящим исподтишка мерзавцем, желающим, чтобы «этой страны» не было в принципе.

Все возвращается на круги своя. И перед тобою — именно перед тобою! — встает во весь рост выбор: с кем ты? Можно уйти вместе с этими симпатичными и обаятельными простыми парнями, одетыми в фельдграу. За ними Европа и большая часть цивилизованного мира. Они несут «свет и процветание», обещают освобождение от тирании «несчастному, обездоленному русскому народу». Много чего они несут…

А можно — остаться здесь. Рядом с погибшим солдатом. Он навряд ли задавался возвышенными мыслями о прекрасном, лежа здесь, на сырой земле, с винтовкой в руках. Скорее всего, просто думал о своем доме. О молодой жене, которая ждет его в осажденном городе. О сыне, которого ему уже не суждено никогда увидеть. Да мало ли о чем думается в такие минуты! А может быть, просто подсчитывал в уме остатки патронов, прикидывая — на сколько их хватит? Увы… подсчеты оказались неверными — не хватило. Не патронов — жизни. Вот с этим и вышла главная загвоздка…

Торопливо рублю ветки и сбрасываю вниз приличную охапку — пусть со стороны не возникает никаких подозрений относительно того, чего это я вдруг тут задержался. Еще охапка… так, хватит пока.

Спускаюсь вниз. Раскидываю ветки по окопам — уже лучше. Сую топор за пояс и топаю к телеге.

— Что-то нужно, Макс? — интересуется фельдфебель. — Не забудь — через час у нас обед! Я уже распорядился согреть воды: будет горячий чай!

— Что ж я — враг своему желудку? Не забуду, еще и раньше всех прибегу! Лопата мне нужна, надо слегка подсыпать земли, тогда ветки не будут так торчать во все стороны.

— А ты это правильно придумал! — уважительно кивает Мюртц. — Пожалуй, я кого-нибудь пришлю тебе на помощь, как закончат свою работу, разумеется…

Отказаться? Это будет выглядеть странно — среди нас мало желающих вкалывать в одиночку.

— Было бы неплохо… — удовлетворенно киваю ему. — Тогда я пока веток нарублю.

Возвратившись назад, первым делом лезу в кусты.

Пожалуй, лучшего места для могилы, чем этот окопчик, я уже не придумаю. Его только углубить слегка — и все.

Осторожно вытаскиваю тело бойца из окопчика. Кладу его рядом.

Так, зарубки — рост у него чуток меньше моего, сойдет… Сбрасываю шинель и остервенело машу лопатой.

Двадцать минут — готово, на два штыка я эту ямку углубил. Нормально, никакое зверье его теперь тут не достанет.

Вырубаю в кустах кусок древесного ствола, обтесываю один конец: так он легче войдет в землю. На другом конце стесываю кору и делаю неширокую площадку — для надписи. Стук топора разносится над лесом — полное впечатление от активной работы.

Теперь штык в руки, вырезаем надпись.

«Боец Красовский Максим Андреевич. 1942 год».

— Макс! Что ты тут делаешь?

Резко оборачиваюсь — Фишке!

Вольдемар Фишке — наша взводная «партийная канцелярия». Единственный бывший член НСДАП, кроме ефрейтора, в нашем отделении. Но Мюртц — нормальный мужик, он ни к кому не пристает со своими проповедями.

А вот Вольдемар… Ходят слухи, что он в дружбе с ГФП — «Гехайме фельдполицай» — тайной военной полицией. Не знаю… но проверять это никому не хочется. Лучше его не задевать — спокойнее будет. Рано или поздно он тоже отстает, главное — не слишком ему возражать.

Однако что-то нужно ему отвечать!

— Могилу рою…

— Себе?

— Ну, я пока еще жив… Русскому.

— Кому?! — искренне удивляется Фишке.

— Вон лежит тело. Похоронная команда его попросту не заметила, он заполз в кусты, чтобы тут умереть, вот и пропустили. Нехорошо это — вот так лежать под дождем в лесу. Представь — а если бы это был наш солдат?

Отчего-то мне совсем не хочется рассказывать ему о том, как на самом деле погиб мой прадед. Как здешние немцы относятся к снайперам?

— Макс! Ты что? Совсем двинулся умом? Это не наше дело! Доложи Мюртцу, тот передаст по команде, и…

— И никто сюда не придет. Завтра-послезавтра командир полка проедет мимо, и про этот участок дороги все снова позабудут. Тело так и будет тут лежать.

— И что? — недоумевает наш партиец. — Пусть гниет! Это же недочеловек! Ничуть не лучше обезьяны! Нет, ты точно повредился умом, а не только память потерял… Хорошо, что ефрейтор отослал меня тебе помочь, а то бы тут так с ним и возился! Сбрось его в яму — и все тут! Хотя…

Он обходит тело и присаживается на корточки. Вытаскивает из ножен штык.

— Ого! Да у русского золотой зуб!

— И что? — не понимаю его я. — Тебе-то какое дело?

— Не скажи… — покачивает Вольдемар головой. — Был бы стальной — другое дело! Это же золото, думкопф!

— Ты хочешь его выломать? — понимаю я.

— Ну раз уж этого не сделал ты… а руки я потом отмою, вон в той ямке есть вода…

И что теперь?

Я буду хладнокровно смотреть на то, как эта сволочь выламывает коронки у мертвого бойца? Да и будь он не моим прадедом — такого нельзя допускать!

— Фишке! Это… это недостойно истинного немца!

— Неужто? Расскажи это кому-нибудь из ГФП — то-то они станут смеяться!

Точно — он с ними в дружбе.

— И вообще, Макс, — поворачивается он ко мне. — Что-то ты неправильно себя ведешь… смотри…

Р-раз!

Лопаты у нас хорошие. Прочные и остро заточенные.

И каски у Вольдемара нет… да и не сильно она бы ему помогла…

Я же не только голыми руками драться могу.


М-да…

Положеньице…

И что теперь делать?

Минут через пятнадцать всех позовут на обед. Тогда-то нас и хватятся. И как далеко я успею за это время убежать? Без еды, с одной винтовкой и тремя патронами?

Найдут.

И быстро: Мюртц служил лесником, умеет находить следы и ходить по лесу.

Ну, троих-то я завалю… а дальше? Прижмут огнем и гранатами забросают — не хочу.

Значит, надо, чтобы не нашли.

Значит, ефрейтора валим первого. Ага, если я его увижу — он-то ведь тоже не лопух.

И прадеда не похороню по-человечески… обоих нас не похоронят.

Что делать-то?

— Извини, дед Максим, — наклоняюсь я к нему. — Обожди еще чуток, лады? Ведь больше же ждал…

Скатился с края ямы комок земли, толкнул руку погибшего бойца. Словно дернулась она в успокаивающем жесте — мол, не переживай, дождемся!

Снимаю с его пояса ножны со штыком. Хороший штык у СВТ — широкий, ножевой. В рукопашке — самое то. А вот на винтовке… Лучше бы старый, тот удобнее. Ну да ладно, у меня еще один есть — на поясе висит. Да еще топор! И лопата — ее же нельзя в лесу оставлять, непорядок! Не поймет меня хозяйственный ефрейтор. Правда, я навьюченный буду… не как верблюд, но около того. Ну и ладно, меньше подозрений вызову.

Народ уже собрался у повозки и нетерпеливо притопывал ногами, ожидая последних подходящих. Орднунг — жрать все должны сесть одновременно. И одновременно же закончить.

— Макс! — окликает меня ефрейтор. — А где Фишке? И что это ты сюда приволок?

Винтовка лежит у меня на плече неправильно, прикладом вверх, таким образом, что вперед торчит, тускло поблескивающий штык.

— Там в кустах валяется убитый русский! — кивком указываю направление. — Вот это я у него забрал — она с оптическим прицелом!

— Да? Ну а Вольдемар куда запропал?

— Он что-то там нашел… ну у этого русского. Вот и задержался немного. Сказал, что сейчас прибежит.

Мюртц хмурится — видимо, знает об этой привычке нашего партийца.

— Ну, тем хуже для него! Поздно приходящим — кости! Начинайте, парни!

Подхожу к телеге. Все уже столпились возле нее, тянут руки к нарезанному хлебу и исходящему паром котлу с чаем. Все без оружия — винтовки стоят в козлах метрах в пяти от телеги. Только Мюртц не выпускает из рук автомата. И в десяти метрах от нас прохаживается часовой. У него оружие за плечом — как и положено по уставу. Слава богу, что показанный мною «альпийский хват» пока у нас не прижился. Было бы существенно хуже: перехватить оружие из этого положения — пара пустяков.

Аккуратно снимаю с плеча лопату и втыкаю ее в землю. Беру СВТ правой рукой за ствол, прямо возле места крепления штыка. А левой перехватываю чуть дальше.

Странный хват?

Кто б спорил…

Ни выстрелить, ни штыком ткнуть… никого это движение не настораживает.

А про приклад — забыли?

Про то, что СВТ, в общем-то, немало весит и приклад у нее окован снизу сталью? Толстая такая пластинка миллиметра три толщиной…

Но ведь так прикладом не бьют!

А кто это вам сказал?

По-всякому бьют… и так тоже.

Некрасиво? Да.

Неэффективно?

А вот мы сейчас и посмотрим…


Левая рука вперед, правая — на себя!

И окованный сталью приклад, с каким-то гудением разрезав воздух, лупит Мюртца точно в лоб!

Такого удара не выдержит никакая голова, даже чисто арийская. А он у нас — вообще австриец.

Словно сбитая бабка из старой игры, ефрейтор слетает с повозки на землю.

Поворот направо!

Приклад снова рассекает воздух. И на землю падает еще кто-то из солдат.

На колено!

Руки — обратное движение, протянуть вперед… приклад толкает меня в плечо. Выстрел!

Не успевший ничего понять часовой кулем оседает на землю. Винтовку он снять так и не успел.

Вскакиваю на ноги. В винтовке еще два патрона, и первая пуля достается Франку — он бросился к оружию. Нет, парень, извини, но моя жизнь дорога мне больше.

Ножевой штык со свистом разрезает воздух, и кто-то хватается руками за горло.

Пятеро… если еще и партийца посчитать, так шестеро.

За винтовку хватаются сразу несколько пар рук, и я нажимаю на спусковой крючок.

Осечка…

Ладно, я чего-то подобного и ожидал.

Отпускаю свое оружие — берите, не жалко!

Винтовку тотчас же перехватывает Фишман. Рвет на себя затвор, и патрон вылетает в сторону. Больше там ничего нет… и ты напрасно потерял время. Почему?

А про топор за поясом все позабыли?

Я — не забыл. И кинувшийся ко мне со штыком в руках Хельмут Горстмайер тотчас же в этом убеждается. Зажимая разрубленное плечо, он оседает на землю.

Фишман делает отчаянный выпад винтовкой вперед. Штыком пробуешь драться? Ну-ну… валяй…

Топор лязгает о ствол и почти тотчас же скользит дальше, снимая тонкую стружку с ложа винтовки. Все-таки он хорошо заточен, не зря столько бруском его выводил. Пальцев Фишмана я почти не замечаю… так, легкая задержка в движении лезвия.

Резкий разворот назад, взмах топора — об обух с лязгом бьет лопата. Огюст Майерс! А где еще двое?

К оружию бегут. К своему. И бежать им — еще четыре шага. Майерс должен меня удержать здесь все это время.

Сможет?

Отпрыгиваю назад и без замаха, снизу, швыряю топор. Ну и что, что обухом попал? Тоже, знаете ли, совсем не подарок. Огюст припадает на ногу — больно!

А я кувырком перекатываюсь — прямо через разложенную на телеге еду.

К Мюртцу.

За его автоматом.

Вот он — мои пальцы нащупывают рукоятку. Затвор на себя, кувырок вбок…

Винтовочная пуля чиркает по краю телеги.

Та-та-та-тах…

И у стрелка подламываются колени.

Вновь сухо кашляет автомат.

Брякается о землю винтовка.

Все…

Нет больше стрелков.

Падаю на землю, переваливаясь через борт, и, не успев встать, стреляю сквозь колесо по Огюсту. Он как раз начал выпрямляться. Начал… но не успел.

А где Фишман?

Вон он — бежит к кустам, зажимая раненую руку. Сообразил-таки… Извини, Хорст, ты, может быть, и неплохой человек. Хороший плотник. Возможно, что и любящий отец. Вот и оставался бы ты дома. У себя дома. Там и проявлял бы свои положительные качества. Но нет — вы все пришли сюда. Туда, куда вас никто не звал. И здесь — у меня дома — все ваши положительные стороны никого не интересуют. Ты — враг. И все этим сказано!

Хорст упал в полуметре от кустов. Его вытянутая вперед рука даже успела ухватиться за тонкую веточку…

А вот теперь можно вернутся к кустам. Я еще не закончил там своих дел.


Извини, дед Максим, пирамидку я тебе сейчас сделать не могу, уж прости. Но имя твое еще и на котелке штыком выцарапал, и на ложке, что в кармане брюк лежит. Помню я, что с теми медальонами происходит: не каждый спец спустя много лет эти строчки карандашные прочесть может. От глаз чужих я могилу твою укрыл — сразу не найдут. Нельзя иначе. Свежее захоронение отыщут, могут и вскрыть. Кто знает, какие такие мысли в головах у этих сыщиков будут? Не просто так рыть станут — десяток солдат разом лег, такое в тылу не каждый день происходит.


Ну, вот и все.

С прадедом своим я попрощался, теперь и о себе подумать нужно. Что делать буду?

Часа через четыре-пять отделение должно прибыть в расположение части. Не прибудет уже, это и ежу ясно. Порядок соблюдут — и сюда кого-нибудь отправят. Еще через час он стремглав принесется в деревню и поднимет на уши буквально всех. И что? Пока доложат в штаб (без этого — никак), поднимут первое и третье отделение, уже стемнеет. Пойдут искать в ночь?

Ага, щас!

Десяток человек уже полег — понятно, что их не один человек тут порезал (не поверит в это никто), так что и прочесывать местность нужно ротой, не меньше. И искать станут не меньше чем пять-шесть человек (это уж я постарался, натоптал тут тропиночек да гильз стреляных в разных местах поразбрасывал, и из винтовки часового пальнул пару раз), которые напали на отделение.

Встанем на место тех, кто ищет: как далеко они пойдут?

Да в зоне своей ответственности искать станут. Дальше, чем на один дневной переход не отойдут. Это не специальные части по охране тыла — обычная пехота. Которая, между прочим, имеет и свои задачи. Им на фронт скоро, а не лес прочесывать. Но уж в зоне своей ответственности они все прочешут тщательно, и к бабке не ходи. Под каждый куст заглянут. С их точки зрения, нападавшие сейчас во весь дух бегут куда-нибудь подальше. А что? Фора у них приличная — несколько часов.

После прочесывания еще день-другой тут все будут на ушах стоять. А как же — ЧП! Но вот после этого все войдет в прежнюю колею. В штаб отпишут донесение, в котором укажут, что старший стрелок Макс Красовски захвачен противником и уведен в лес. Почему? Да потому…

Что сделает солдат, по неясной причине порубивший и пострелявший своих товарищей? Опосля того, как очухается?

Уйдет в лес?

Сомнительно, но возможно.

Еду с собой возьмет?

Несомненно, да и любые другие нападающие так поступят.

А какое оружие с собой этот солдат унесет?

Свое — то, к которому привык.

Вот тут и будет первый облом. Винтовка Макса, с окровавленным прикладом, валяется рядом со всеми прочими. И кусок веревки, с одного краю ножом перехваченный, — тоже. Что по логике вещей выходит?

Ранили Макса, оглушили и повязали. Опосля чего — увели в лес.

Логично?

Вполне.

Есть изъяны?

Ну… особых я пока не вижу.

Кто может первым высказать какие-то подозрения? В смысле — довести их до высокого руководства? Так, чтобы его выслушали?

Ротный.

Обер-фельдфебеля никто слушать не станет, да и не полезет он через голову офицера к командиру даже и батальона. Про полковника — и вовсе молчу, для немца это просто немыслимо.

А что выгоднее ротному?

Солдат, предположительно попавший в плен (после геройского сопротивления), или солдат, уничтоживший своих сослуживцев?

Первый случай легко списать на партизан, которые тут есть. А вот на кого списать второй? Кто будет первым кандидатом на ременно-палочный массаж ягодичной области? Обер-фельдфебель Мойс?

Не та фигура.

А вот лейтенант Карл Морт — самый подходящий кандидат!

Оно ему надо? После такого фортеля он не то что роту — взвода не получит!

Нет, лейтенант ничего не скажет.

Хорошо, первую проблему решили, переходим ко второй.

Что теперь делать мне? Не в далеком будущем (до которого еще дожить надо), а именно сейчас?

Уходить в лес? Угу, именно там меня и станут искать в первую очередь.

Какой бы я из себя ни был хитрый ухарь, не надо думать, что у немцев не найдется опытных в поисковых делах людей. У нас во взводе такой был — Мюртц. И что, он такой один-единственный и неповторимый, что ли? Найдут, если припрет, и еще специалистов. И они быстро вычислят мой след. Ну и чего такого, что лес? Час-другой — и по моим стопам попрется добрый десяток сопровождающих. Нет, не вариант…

А где следов искать не станут?

Есть такое место.

Дорогой оно называется.

Так, с этим решили, теперь прикинем — что с собою брать?

Еда — это без вопросов. Чем больше — тем лучше. Обед не съели, забираем. «Железный паек» у каждого солдата с собой — их тоже. Уже неслабый груз выходит. СВТ? Берем! Последняя вещь от деда Максима осталась, как я ее тут брошу? А патроны… будут и они.

Автомат Мюртца — без разговоров. К нему еще три полных магазина есть, да в ранце у ефрейтора несколько пачек патронов лежат, вот я четвертый магазин-то и доснаряжу на ходу. Гранаты? Столько не унесу, пожалуй… М-39 — все возьму, немного их, да и места мало занимают. Ну и прочих…

Хотя есть мысля!

В темпе сваливаю на расстеленную плащ-палатку пять винтовок, стараясь выбирать те, что поновее. Быстро сдергиваю с поясов у убитых подсумки и бросаю их туда же. Остаток гранат — в ту же кучу! Среди прочего хабара разыскиваю масленки и все курево. Его, к моему удивлению, оказывается не так уж и мало! Рву на тряпки запасное белье Мюртца и щедро поливаю обрывки маслом. Теперь обернуть этими тряпками винтовки, упаковать все это добро в плащ-палатку… готово!

Неслабый такой тючок вышел… Ничего, мне его далеко не тащить.

Выбираюсь на дорогу, бросив прощальный взгляд на место недавнего боя. Вроде бы в порядке все…

Посыпая свои следы табаком из размятых сигарет, осторожно иду по обочине. Тут сухо, и следов почти не остается. Да и будут следы, что с того? Дорога же…

Пройдя около километра (ух и намял мне спину этот тючок!), выбираю подходящее место. Крутой откос слева от поворота — приметное место. Стараясь не оставлять следов, подбираюсь к нему поближе…

Ух, ты!

Даже копать не пришлось, зря лопату тащил.

Сверху навернулось немаленькое дерево, склон не выдержал его веса. Вот под корнями выворотня и прячу свою поклажу. Посыпаю все вокруг табаком. Есть у немцев розыскные собаки или нет, а осторожность лишней не станет. Повозившись, пристраиваю гранату в качестве страховки. Зацепит она кого или нет, неизвестно, замедление у нее все-таки… А вот ветки поломает, издали все и увижу, в случае чего.

Все, дело сделано — «абгемахт», как говорят немцы. Мы по-другому говорим, но у них короче. До деревни два километра, пора уже!

### Спустя три часа

Ага, вот и посыльный чешет! Надо же — на велосипеде! Где же он его взял, у нас вроде не было их?..

Значит, обер-фельдфебель уже хватился нашего отделения. Отлично! Теперь и прикемарить можно, раньше чем через час он назад не поедет. Велосипед, да на такой дороге, — штука шумная, услышу. Тогда и посмотрим, что сделает Мойс. Оставит трупы до утра? Хм… сомнительно. Поднимет солдат и эвакуирует трупы в деревню? Телега-то с лошадью там осталась, никто, надеюсь, ее не уволок еще?

И так может быть.

Но — будем посмотреть.

Если первый вариант — действия будут одни.

Если второй — чуток по-другому сработаем.


Посыльный вернулся быстрее — страх иногда такие чудеса творит!

И уже через десять минут из деревни вышла группа солдат — почти все, кто тут оставался. Включая самого обер-фельдфебеля.

Ага, вариант номер два.

Как минимум одного человека Мойс послал с сообщением к другим взводам — небось, и подкрепления попросил. Постов он, ясное дело, не снимет, даже и смену им оставит. Неизвестно же, сколько времени в лесу торчать придется!

А где будут стоять часовые?

Да у дороги, на въезде и выезде из деревни, где ж еще! Немцы сами по дорогам ходят и ездят, того же и от других ожидают. Здесь уже тыл (хм…), стало быть, и порядки немецкие должны соблюдаться по всей строгости! Ну, это еще как сказать… я под этим указом не подписывался.

Дождавшись, когда шум шагов стихнет в лесу, переползаю поближе к домам.

Теперь буду ждать. Часовые меняются каждые два часа. Значит, скоро смена. Очень даже кстати потихоньку темнеет, и очертания домов уже трудноразличимы. А мне темнота только на руку.

Минут через сорок слышу негромкие шаги.

Так, надо думать, это смена топает. Ушки наготове, слушаем…

Негромкие голоса — обмениваются паролем.

Вот где часовой стоит!

Стандартное место, Мойс ничего менять не стал. Часовой расположился в тени полуразвалившегося дома, и со стороны его почти не видно. Даже и днем. Зато он дорогу очень хорошо просматривает — позиция удобная. На здоровье, мне проторенные пути без надобности.


Блин, чертов плетень! Надо же, какой скрипучий…

Ладно, он уже позади, теперь заныкаюсь на огороде, он, один хрен, пустой — солдаты уже давно все грядки оприходовали.

Но часовой не обратил на этот звук никакого внимания. Ой, ли?

Что-то верится мне в это с трудом…

Осторожно заползаю под кучу сухой ботвы и каких-то веток. Мы ее в свое время не убрали — не наш дом. Только в кучу стащили все с огорода: так пристойнее. Теперь мысленно благодарю за это обер-фельдфебеля.

Жду.

Терпеливо лежу на земле и прислушиваюсь. У часового почти два часа в запасе. В принципе он к своему посту не привязан, может и отойти на несколько метров туда-сюда. А вот станет ли он это делать? Какие приказания отдал часовым Мойс?

Пять минут…

Смотрю на светящиеся стрелки часов — их у Фишке в ранце раскопать удалось. Хорошие часы, и чего он их так прятал? Тоже у кого-нибудь позаимствовал?

Десять…

Еле слышный шорох! Справа!

Как раз там, где стоит часовой…

Значит, он все же услышал треск плетня.

Окликать не стал — стало быть, обер-фельдфебель все-таки инструктаж провел. Ну, реактивный мужик, иначе и не скажешь! Все успел!

Значит, часовой настороже и вполне резонно опасается. Ну что ж, не будем его попусту нервировать всякими там шорохами и постукиванием падающих камешков. Полежим тихо — у кого нервы крепче?

Прошло еще около двух минут, я старался даже и не дышать.

Вспышка!

Это мои глаза уже к темноте привыкли, оттого и показался мне вспышкой свет обыкновенного карманного фонаря.

Луч пробежался по огороду, на секунду задержавшись на куче, под которой я лежал, двинулся дальше… потух. Но я успел услышать стремительное движение со стороны часового — он сменил позицию. Умный мужик и рисковый. Обозначил свою позицию и провоцирует возможного неприятеля на открытие огня. Ну-ну, родной, тут тоже не фраера…

Подождем. На пост-то он все равно вернуться должен, ведь так? А вдруг сейчас по дороге парадным маршем входит в деревеньку целый партизанский батальон? Есть такая вероятность?

Присутствует.

Ничуть не меньше той, что где-то поблизости от огородика ныкается вражеский диверсант.

А станет ли часовой стрелять?

Если поймет куда — станет. Но он не понял пока, хотя и кучу ботвы все же высветил. Ну и правильно — больно уж она на пустом месте выделяется, прямо-таки взор притягивает. Но есть нюанс…

Чтобы к ней подползти — надо преодолеть метров семь совершенно открытого пространства. Это сначала она кажется таким вот идеальным укрытием, а если подумать…

Надо полагать, он подумал. И луч фонаря зашарил уже совсем по другим местам. С ожидаемым результатом — нет там никого. Напоследок часовой опять осветил кучу ботвы.

Пусто.

Нет тут никаких диверсантов, увы…

А может, и к лучшему. Не надо стрелять, рискуя получить автоматную очередь в ответ. Можно возвратиться на пост и дожидаться там смены.

И немец, уже не скрываясь, затопал сапогами, возвращаясь на свое место.

Ну и ладушки!

Ты — к себе, а я — к себе.

Куда это?

Да есть такое место, где никто искать не станет. Даже если всю деревню перевернут, туда не пойдут.


Солдаты вернулись часа через три, я даже задремать успел. Проснулся, только когда расслышал скрип телеги и голоса подходивших солдат. Скрипнули двери сарая, и вошедший осветил его внутренности фонарем.

— Все в порядке! — крикнул он, и я узнал голос Мойса. — Заносите сюда!

Послышался топот ног, и сквозь щели в потолке стали видны солдаты, заносившие в сарай убитых мною в лесу немцев.

— Укладывайте вдоль дальней стены.

Ну, хоть не подо мной! И на том тебе спасибо, обер-фельдфебель.

— Выставить пост у входа.

Опасаешься, что убитые куда-то убегут? Вот уж сомневаюсь… Но за пост — спасибо отдельное. Высплюсь, ибо никто сюда просто так уже не ввалится.

Выискивая себе возможную засидку, я первым делом вспомнил именно про этот сарай. Ведь в лесу трупы не оставят и хоронить там не станут. Привезут в деревню. Не в дом же их потащат! Правильно, но и на улице не оставят. А другого места, кроме этого сарая, тут нет. Он достаточно вместительный, правда, потолок весь в щелях. Зато крыша не течет и стены относительно целые. Есть в них щели, не без того. Но мертвым сквозняк уже не страшен. А никого живого с ними рядом не будет — кому охота сидеть в компании покойников? Да еще на сквозняке. Вот про часового у входа я не подумал. Хотя мне он не опасен. Внутрь солдат не полезет, да и я никуда вылезать пока не собираюсь. Дня два — это уж совершенно точно!

### Рапорт

Командиру второго батальона, 405-го гренадерского полка, 121-ой дивизии вермахта, майору Рихарду Бохентину.


Докладываю Вам, что 16 апреля 1942 г. мною для расчистки и ремонта подъездных путей была направлена группа солдат из числа первого отделения второго взвода моей роты, под командованием ефрейтора Мюртца. Указанная группа должна была прибыть в расположение части в 20.00. В обусловленное время группа не прибыла по месту расквартирования, поэтому в 20.30 обер-фельдфебелем Мойсом был направлен посыльный для выяснения причин опоздания. В 21.45 посыльный доложил обер-фельдфебелю о том, что все направленные для ремонта подъездных путей солдаты погибли в результате нападения неизвестных. Мойс поднял по тревоге личный состав, отправил посыльного за мной (я находился в этот момент в расположении третьего взвода) и принял меры к эвакуации тел погибших солдат в расположение части.

В 01.48 все солдаты, принимавшие в этом участие, возвратились в деревню. Ввиду наступившей темноты поиски нападавших, и осмотр места боя не производились. Мною были осмотрены тела погибших и отдано распоряжение поместить их до утра под охрану.

Обо всем происшедшем было немедленно доложено по команде.

17 апреля 1942 г. в 10.35 из расположения штаба батальона прибыл обер-лейтенант Киршгофен, которому было поручено расследование данного происшествия. Сопровождая обер-лейтенанта, я, взяв с собою охрану, выехал на место происшествия. По его указанию солдатами было произведено прочесывание леса. В дальнейшем, по его указанию, силами моей роты были организованы мероприятия по поиску нападавших. Указанные мероприятия продолжаются по настоящее время. Об их результатах мною будет подан отдельный рапорт.

Наши потери составляют:

убитыми — 1 ефрейтор и 12 рядовых солдат;

раненых — нет.

Пропал без вести старший стрелок первого отделения второго взвода пятой роты второго батальона Красовски Макс.


Исполняющий обязанности командира пятой роты, второго батальона, 405-го гренадерского полка, 121-ой дивизии вермахта, лейтенант Карл Морт.

### Рапорт

Командиру 405-го гренадерского полка, 121-ой дивизии вермахта, полковнику Фридриху Франеку.


Докладываю Вам, что 17 апреля 1942 г. мною был произведен осмотр места боестолкновения солдат первого отделения второго взвода пятой роты второго батальона 405-го гренадерского полка с неизвестными.

В результате осмотра удалось частично восстановить картину боя.

Нападение было произведено в тот момент, когда все солдаты отделения собрались для принятия пищи. Солдаты, выполнявшие работы по расчистке подъездных путей, находились в этот момент без оружия, которое было составлено в пирамиду непосредственно около места принятия пищи.

Неизвестные, пользуясь густой растительностью, скрытно приблизились к обедавшим солдатам. В это время их обнаружил часовой — рядовой Рихард Файзер, который и открыл по нападавшим огонь из винтовки. Ответным огнем он был убит. Были убиты также и рядовые Хельмут Франк и Огюст Майерс. Неизвестные приблизились к солдатам и атаковали их холодным оружием. В результате этого погиб (зарублен топором) рядовой Хельмут Горстмайер. Рядовому Хорсту Фишману отрубили четыре пальца на левой руке и, при попытке спрятаться в кустах, расстреляли из огнестрельного оружия. Стрелявший по нападавшим из своего оружия ефрейтор Мюртц был жестоко убит — ему размозжили голову (по-видимому, тоже топором). Аналогично погиб и рядовой Феликс Равенворт. Рядовому Оскару Фельдмайеру в драке перерезали горло.

Трое солдат — старший стрелок Макс Красовски и рядовые Александер Платтен и Ханс-Мария Краус успели подобрать свое оружие и открыли огонь по нападавшим. Ответным огнем противника рядовые были убиты, а старший стрелок Красовски ранен (подобрано его оружие с окровавленным прикладом) и захвачен в плен. При дальнейшем осмотре места боестолкновения в пятидесяти метрах от места боя, в кустах, обнаружен труп рядового Вольдемара Фишке. По-видимому, ему во время боя удалось скрыться с места перестрелки, но неизвестные его обнаружили и зарубили топором.

Исходя из обстоятельств боя, можно сделать вывод о том, что непосредственно в нападении принимало участие не менее шести-восьми человек. Часть из них, вооруженные огнестрельным оружием, вели огонь с дальней дистанции, а остальные, приблизившись, атаковали солдат холодным оружием.

Различные виды повреждений на телах погибших позволяют сделать вывод о том, что нападавшие использовали разные виды холодного оружия (топоры, ножи и дубины) и насчитывали не менее четырех-пяти человек.

В пользу этого свидетельствует и тот факт, что с места боя неизвестными было похищено 6 единиц огнестрельного оружия (пистолет-пулемет МР-40, принадлежавший ефрейтору Мюртцу, и пять карабинов Кар-98, принадлежавших погибшим солдатам) и все боеприпасы к ним. Указанного количества оружия вполне достаточно для вооружения тех нападавших, которые, по-видимому, огнестрельного оружия ранее не имели. Иначе нельзя объяснить факт их нападения с использованием такого оружия, как ножи и дубины.

Имеются основания полагать, что часть нападавших была уничтожена во время боя. Их тела унесены в лес сообщниками. Ничем иным объяснить тот факт, что значительная часть оружия погибших солдат была оставлена на поле боя, невозможно.

Полагаю, что таковыми нападавшими могли быть местные жители, не имеющие в наличии огнестрельного оружия и воспользовавшиеся для этого подручными средствами, привычными для них.

По моему указанию организованы мероприятия по прочесыванию леса и поиску нападавших. О ходе этих мероприятий будет доложено отдельно.


Помощник начальника штаба 405-го гренадерского полка, 121-ой дивизии, обер-лейтенант Ханс Киршгофен.

### * * *

Утро было самым обыкновенным. Настолько, насколько оно может быть таким в захваченной немцами деревне. Население здешнее благополучно отсюда сдернуло еще до их прихода, и лишь пара-тройка совсем уж дряхлых стариков доживали здесь свой век. Немцы ограничились тем, что повыгоняли их из занимаемых домов и запретили совать свой нос в бывшие жилища. Для проживания им отрядили какую-то развалюху на краю деревеньки — мол, там и ютитесь. Правда, обложить их соответствующими повинностями никто не позабыл. Вывоз мусора, чистка нужников — им милостиво разрешили исполнять такие работы. Ясен пень, что кормить их никто при этом не собирался. Что в мусоре нашли — ваше! Жив — и радуйся тому!

Еще вчера такое положение вещей казалось мне совершенно естественным, но вот сегодня… Я уже на полном серьезе начал рассматривать возможность сунуть парочку гранат в занимаемую солдатами избу. Остановило меня только то соображение, что немцев в деревушке оставалось еще до фига и перебить их всех мне одному — это даже не смешно. Просто полный идиотизм, граничащий с безумием. Максимум, что я смогу сделать после гранатных взрывов, — это быстро смотаться в лес. И то если очень повезет.

А вот, что сотворят после взрывов в деревне немцы… тут воображение рисовало мне совсем уж мрачные картины. Проклятая память! Ведь помню же, что данная шатия-братия вытворяла на оккупированных землях всякие непотребства, но какие? Здесь — полный провал.

А что, кстати сказать, я вообще помню? Раскладываю перед собою винтовку, достаю масленку и тряпки — приступаем к чистке оружия. Хватит с меня и одной осечки! Стараюсь делать это тихо, чтобы не привлекать внимания часового. А попутно — думаю. И вспоминаю…

Я — не немец (и на том спасибо…). Русский — Максим Андреевич Красовский. Вообще-то очень похоже на Макса Красовски, так что это я вовремя «вспомнил» тогда свое имя и фамилию. Что интересно, язык немецкий — тоже вспомнил (уже по-настоящему) и даже разговаривал. И меня понимали! Так, не спалился тогда — и хватит на эту тему. Все равно для осмысления дальнейших действий мне это ничего пока не дает.

Кем я был тогда?

Солдатом — точно был, слишком я хорошо помню эти бои. Чем, кстати, я воевал? Автоматом — это точно, а вот каким?

Посмотрев на лежащий у стены МР-40, отрицательно мотаю головою — не им. И пулеметы у нас были совсем не похожие на МГ и ZB. Вот «максим» — тот точно был! И я даже как-то из него стрелял.

Гранаты — тоже были непохожие, запал совсем не такой.

Хотя память мне ехидно подсказывает, что М-24 я бросал, и не единожды. Вот ведь закавыка какая!

В голове вообще полный кавардак!

Тринадцатое октября одна тысяча девятьсот сорок второго года — что за дата? Отчего я ее вдруг запомнил? Вообще странное состояние. Этот день здесь — еще не наступил. Там (знать бы где…) — давно прошел. Что тогда произошло? Не помню…

Помню — как воевать. Плохо или хорошо? Там уцелел, значит, воевал лучше тех, кто хотел меня убить. А вот поможет ли это знание здесь? Хрен его разберет… Хотя прошедшая стычка вроде бы прошла неплохо, я остался жив и даже не ранен. Синяки и шишки — не в счет.

Так, с этим вроде бы разобрались. Заканчиваю чистку винтовки и начинаю ее собирать.

Магазинов к ней у меня три штуки — все пустые. Пристрелять бы ее… но где и чем?

Что сейчас вокруг происходит?

Немцы под Ленинградом, это я знаю. То, что они его не взяли, — тоже помню. Но когда их отсель турнули? И когда закончилась эта война? А черт его ведает…

Где сейчас наши?

Судя по всему — километрах в пятидесяти — семидесяти. Идти к ним? Хреново ориентируясь в окружающем? Прокатило у немцев — не факт, что прокатит там. Правда, память мне какие-то страшилки про НКВД подпихивает…

Вспомнилось место боя, которое мы приводили в порядок. Судя по свежим ранам на деревьях, бой там прошел не так уж и давно. И это странно. Немцы-то тут уже порядком стоят, вон как обустроились!

Выходит, мой прадед вместе со своими товарищами пришел туда уже позже? Искали оружие и боеприпасы? Или хотели устроить засаду на проезжавших солдат? Неизвестно…


Ничего я толком не знаю, и моя дырявая память тут плохой подсказчик. Но что-то делать ведь надо! Здесь я долго не высижу, надо уходить.

С чем пойдем?

МР-40 и полтораста патронов к нему — нормально.

Шесть М-39 и две М-24 — вообще перебор.

СВТ без патронов, хм…

Штыки — аж две штуки, хоть торгуй. Интересно, где и с кем?

Еда…

Вот тут я куркуль!

Трех-четырех человек могу кормить целую неделю. Не от пуза, но и не впроголодь.

Что еще?

Спички, сигареты, всякая мелочь… негусто. Да и хрен бы с этим, все равно тяжелая поклажа выходит, хорошо еще, что часть продовольствия в лесу заныкал, а то бы я сюда и не прополз — загнулся бы под таким грузом. Или топал бы, как слон, что тоже не есть гут.


Ближе к полудню в деревне наметилось какое-то оживление. Оживился часовой у сарая, доселе скучавший под навесом. Появившаяся вскоре группа солдат приступила к выносу тел наружу. Подъехало несколько телег, куда немцы погрузили тела. Ага, стало быть, собираются устраивать похороны? Значит, пост у сарая скоро снимут. И я смогу потихоньку уйти из деревни. Это, конечно, классно, только вот уходить-то куда? В глубине леса в это время еще снег лежит. Интересно, далеко ли я куда-то уйду в немецкой форме? Вот уж сомневаюсь… Надо думать. И хорошенько!

В чем мое преимущество сейчас?

Официально Макса Красовски взяли в плен партизаны. То есть — практически покойник. Искать его, разумеется, будут. Как положено: прочесыванием местности, проверкой укромных мест… Флаг вам в руки, господа! Эти места, даже спустя много лет, и то все не проверили еще, а уж сейчас…

И что же из этого выходит?

А то, что идущий по дороге немецкий солдат — явление вполне бытовое и обыденное. Не в глухом лесу, понятно, — там меня быстро оприходуют… Кто? Да найдутся… Кто-то же стрелял тогда из леса по грузовикам? Да и засада со станкачом — тоже не из воздуха возникла. Есть тут партизаны, есть! Но идти к ним в немецкой форме? Подойти-то я смогу… на расстояние выстрела. Нет, не хочу такого поворота в судьбе. Надо искать советскую военную форму. Документы деда Максима тут, кстати говоря, очень даже рулят. Разве что возраст у нас с ним не шибко похож. Но и тут вывернуться можно. Мне нынче должно было 32 года стукнуть. Ему — лет на десять меньше. На мое счастье, выглядел я всегда моложе своего возраста, так что лет пять на этом отыграть можно. А остальной возраст, наоборот, прибавить, сославшись на тяготы войны. Мол, блуждал по лесу черт знает сколько, вот и осунулся лицом. Покатит? Хм… Это уж смотря к кому попадусь… и при каких обстоятельствах. Это тоже, знаете ли, многое значить может. И как долго мне этих обстоятельств ждать? Неизвестно. Значит, вывод какой?

Надо их создать самому. Так, чтобы мое появление выглядело бы вполне естественным и легкообъяснимым.

Кстати, копаясь в памяти, я вспомнил еще один эпизод… Совсем недавний.

### * * *

Колонна уныло бредет по дороге. Не слишком длинная, она показалась из-за пригорка уже минут пять назад, но к посту нашему так еще и не подошла. Что-то они медленно идут! Оборачиваюсь к своему сменщику, тот как раз присел на бревно и переобувает сапог.

— Ханс! Кто это там тащится, словно на похороны?

Одного взгляда, брошенного им через плечо, оказалось достаточно.

— Ты недалек от истины, Макс! То место, куда они идут, не так уж и отличается от кладбища — им некуда спешить.

— То есть? — озадаченно смотрю на него.

— Это русские, Макс! В смысле — пленные солдаты. Их ведут в фильтрационный лагерь. Поверь, я один раз там был — жуткое место!

— В каком смысле — жуткое?

— Кусок чистого поля, огороженный колючей проволокой, — и все! Сторожевые вышки по углам и казарма охраны. А те, кто стоит внутри…

— Стоит?

— А куда там ляжешь? Голая земля… даже навеса никакого нет.

— Так они что же, спят тоже стоя? Как лошади?

— Откуда мне знать? Может, так и спят…

Тем временем колонна подошла ближе, и стали видны лица тех, кто шел по дороге. Да уж, скажу я вам, это было еще то зрелище… Русских можно было распознать безошибочно, даже не по форме, а по выражению лиц. Угрюмые и исхудавшие, наполненные каким-то страданием… Им досталось. А идущие по бокам колонны конвойные — те отличались какой-то ожесточенностью и мрачной решительностью. (И еще было что-то в них странное, но сейчас этого вспомнить отчего-то не могу.)

— А это что за парни? Ну те, которые их конвоируют?

— Охранный батальон, Макс. Тоже не самые доброжелательные люди, скажу я тебе. С ними, знаешь ли, лучше не шутить — у них плохо с чувством юмора. Да и разговорчивостью эти парни не отличаются.

Они, молча, проходят мимо нас. Их путь лежит дальше: колонна не заходит в деревню, и наш пост обходят стороною. Поэтому мы молча наблюдаем за их монотонным движением. Только хлюпанье сапог по грязи да надрывный кашель откуда-то из глубины строя пленных — вот и все звуки, сопровождающие их передвижение.

Ханс заканчивает переобувать сапог, выкуривает сигарету и уходит. А я все стою и смотрю им вслед. Странно, но какое-то противоречивое чувство зародилось в моей груди уже тогда. Только я не понимал еще причины его возникновения.

### * * *

Итак, лагерь. Отсюда — километров десять, недалеко. Ясное дело, что нападать на него в одиночку — самоубийство. Там не менее взвода охраны, и всех я не положу. Ханс упомянул вышки — что там? Просто солдаты с винтовками? Сомнительно. Уж парочка пулеметов у охраны точно есть. И они не в казарме — от них там мало пользы, — наверняка на постах. А раз так — мне там ловить нечего. Секунд тридцать на все разборки и уйдет. Порежут пулеметами на мелкие частички. И толку? Прихватить с собою двух-трех солдат? Так это и здесь можно сделать, и с куда большей эффективностью.

Нет.

В лагерь я не пойду.

В сам лагерь.

А вот куда-нибудь поближе к нему… это совсем другой разговор.

Выйти из деревни тихо удалось только через два дня. В нее вернулось большинство ушедших солдат, которые, надо думать, прочесывали лес. Вернулись без особого шума, уставшие и невеселые. Так, судя по их внешнему виду, поиски результата не принесли. Ну, собственно говоря, я это и предполагал. Кого, интересно знать, они там найти собирались?

Дождавшись темноты, тихонько выскальзываю за околицу.

Рассвет встречает меня уже достаточно далеко от деревеньки, около моей ухоронки с основными запасами продовольствия и прочих трофеев. Наломав тонких веточек, разжигаю на клочке сухой (менее сырой, чем окружающая) земли маленький костерок. Хватит, чтобы согреть воды. Шинель и сапоги я могу и около дороги почистить, а вот щетину сбрить — только здесь! Небритый солдат на передовой — еще туда-сюда, а вот в тылу он вызовет нездоровый интерес. Так вот и спалюсь, ничего не успев совершить. Нет уж!

Мыльный порошок и прочие принадлежности у меня имеются в избытке, могу и поделиться ими с кем-нибудь еще. Но пока делиться не с кем, буду использовать это добро сам. Зеркальце тоже есть. Не очень большое, но для бритья вполне достаточное.

Через полчаса, побритый и глотнувший горячего чая, выбираюсь на дорогу. Деревенька с остатками моего бывшего взвода исчезла за спиной, топаем вперед. Где находится лагерь, неизвестно, так что пока просто шагаю по дороге, поставив автомат на предохранитель. Мало ли… тут много кто катается. Вычищенную и смазанную СВТ пришлось заныкать вместе со всеми прочими трофеями. Солдат, идущий по дороге с двумя стволами сразу, — несколько странное явление. Тем более что один ствол — явно советский. И хоть совесть меня грызла нещадно (дедову вещь в лесу оставляю!), пришлось на это пойти.

Протопав бодрым темпом пару километров, прихожу к неутешительному выводу, что поступаю несколько опрометчиво. Куда я, собственно говоря, иду? Месторасположение лагеря мне неизвестно, а спросить… у кого? Что-то я какую-то авантюру затеял… не подумавши. Проще было у дороги подстеречь… кого?

Правильно говорят: сомнение — хуже всего!

Вот и сейчас я, вместо того чтобы бодро топать вперед, тоскливо топчусь на развилке — куда сворачивать? Направо или налево? Одинаково неизвестно, что там такое находится. Вот уж поистине витязь на распутье. Ага, витязь! Лопух качественный, особо выдержанный. Кто, скажите на милость, мешал мне выяснить окружающую обстановку еще несколько дней назад? Да никто… и нужды в том никакой не было. Ну и что? Сразу полегчало от этого, что ли?

Так и не придя ни к какому выводу, схожу с дороги и устраиваюсь около кустов. Здесь хороший обзор и, что немаловажно, слышимость. Увижу и услышу любого, кто только ни пойдет по дороге. Или поползет по лесу, что в моем положении тоже весьма актуально. Здесь меня с обеих сторон не любят. С одной, советской, явно и откровенно. С другой, немецкой, пока еще не так явно, но в будущем, несомненно, будут желать мне всяческих неприятностей. И от всей души.

Стоп!

Это что за звук такой?

Движок?

Точно, мотоциклетный.

Один?

Пока не пойму, но вроде бы… один! Один он едет!

Приложив руку к глазам, всматриваюсь вдаль.

Ага, фигу тебе, родной!

Один…

Мотоцикл-то один, это да. А вот грузовик, что за ним идет, за треском мотоцикла совершенно не слышен. Так что облом, лезем в кусты. Почему? Да потому что я не знаю, кто там, в этом грузовике. Машина тентованная и едет относительно легко — пустая? Или с солдатами в кузове? И так может быть, и эдак. Но рисковать не хочу. Положим, обоих мотоциклистов я срежу из автомата — не вопрос. А сколько солдат сидит в машине? В кабине-то один или два, а в кузове? Человек пятнадцать — двадцать — вполне возможно. И с ними мне уже не совладать…

Стало быть, родной, сиди тихо и не отсвечивай.

Нет, все-таки чутье у меня есть!

С солдатами грузовик! Сзади тент свернут, и у заднего борта видны сидящие люди в военной форме. Немецкой, разумеется. И на двери кабины нарисована какая-то эмблема, но не стандартный германский орел, а щит с зеленой окантовкой и тремя диагональными полосами — снизу белая, посредине черная, а сверху — голубая. Это еще кто такие? Память подсовывает мне картинку — унылая колонна пленных советских солдат и конвоиры, ее охраняющие. С точно такими же эмблемами на левом рукаве.

Угу…

Так это, надо думать, едет смена охраны в тот самый лагерь. Или не смена, а очередной конвой, который кого-то оттуда поведет. Тоже, кстати говоря, вполне возможный вариант. И куда же они свернут?

Налево.

Мотоцикл и грузовик свернули туда.

Интересная деталь — а солдаты-то с трехлинейками! Или я рыжий…

Кто это такие? То, что они охраняют пленных (во всяком случае, их конвоируют), я видел своими глазами.

Не немцы — факт. Тут точно орел бы присутствовал, а у них на форме его нет. Не СС. Но кто? Что-то я таких эмблем не помню.

Ладно, пока что один вопрос ясен — идем налево.


Еще пара часов ходу по лесной дороге — и мне стало ясно, что искомая цель где-то совсем неподалеку. На обочинах дороги стали попадаться многочисленные следы, явно оставленные армейскими сапогами. Советскими — рисунок их подошвы сильно отличался от немецких. А поскольку советским солдатам в это время тут взяться (особенно в таком количестве) было просто неоткуда, то единственный возможный ответ — это те, кого вели в лагерь. Или оттуда. Потому что следы вели как туда, куда я шел, так и оттуда. Значит, вход в это место один — один оттуда и выход. Так?

Не совсем.

Выходов (равно как и входов) могло быть и больше, просто в данном направлении могли водить пленных в какое-то конкретное место. На станцию, например. А наличие следов на обочинах объяснялось тем, что пленных заставляли отходить туда, чтобы пропускать следующий навстречу (или в попутном направлении) транспорт. Почему ж на той дороге, с которой я свернул, следов почти не было? А она шире, вот и все. Машина может попросту объехать колонну по свободному месту. Придя к такому выводу, я зашагал бодрее.

Сейчас поднимусь на пригорок, а оттуда и обзор лучше.

Ветер дул мне в спину, и поэтому звук мотора слышен не был. Мотоцикл совершенно бесшумно вынырнул из-за бугра и в мгновение ока оказался совсем рядом.

Вот те и здрасьте… А где грузовик?

Его не было.

Эти ребятки что, в одиночку тут рассекают?

Опрометчиво…


Автомат висит у меня на груди, и руки лежат поверх него. Останавливаюсь и поднимаю вверх правую руку. Мол, притормозите, камрады, есть у меня к вам вопрос. Поза самая мирная, та рука, которая обычно лежит на спусковом крючке, сейчас поднята вверх — выстрелить я не смогу.

Мотоциклист сбрасывает обороты и подруливает ко мне.

Останавливается и, убрав одну руку с руля, поднимает вверх очки.

— Что случилось?

В коляске, прикрывшись прорезиненным пологом, сидит пассажир — я вижу только его голову в… фуражке.

Офицер!

— Прошу прощения, герр…

— Лейтенант, — произносит вместо него мотоциклист.

— Виноват, герр лейтенант! — прищелкиваю, насколько это возможно на сырой лесной дороге, каблуками. Отпускаю оружие и принимаю стандартную строевую стойку. Ладони прижаты к бедрам — все как положено.

Мотоциклист выключает мотор.

— Что случилось, старший стрелок?

— У герра гауптмана сломалась машина! Меня послали за помощью!

— Гауптмана? — опускает вниз полог офицер. — Какого гауптмана? Кто вы такой? Документы!

— Яволь! — вытаскиваю из-за пазухи зольдбух и протягиваю его офицеру.

Он просматривает документы и смягчается.

— Держите, — протягивает он мне зольдбух. — Четыреста пятый полк, второй батальон. Я знаю вашего командира батальона. Кто он?

— Майор Рихард Бохентин, герр лейтенант!

— Да-да… Так в чем дело, старший стрелок?

— По приказу командира роты я сопровождал машину с гауптманом Фюртцем, герр лейтенант! В километре отсюда у машины заглох мотор. Герр гауптман послал меня за помощью.

— Откуда он?

— К нам он прибыл из штаба полка. Больше я ничего не знаю.

А следом за мотоциклом так никто и не появился… стало быть, они тут и вправду одни.

— Куда направлялась машина?

— Не знаю, герр лейтенант. Нам было приказано ее сопроводить до места назначения и вместе с герром гауптманом возвратиться в расположение части.

— И как далеко ты собирался еще идти?

Хороший вопрос.

Мотоциклист проехал мимо меня почти два часа назад. И солдаты его сопровождали. Что-то они там делали… или делают до сих пор, а он уже едет назад. По такой дороге тридцать километров в час — уже хорошо. Сколько времени заняли у офицера указания и прочие вопросы? Полчаса?

Сейчас обеденное время — он обедал! Полчаса минимум.

Итого.

Полчаса он ел.

Полчаса решал свои вопросы и отдавал указания.

Накинем еще минут двадцать туда-сюда.

Сорок минут. Это заняла дорога туда и обратно.

Значит, всего — двадцать километров. От развилки.

Да два часа я сам оттуда топал, километров шесть отмотал… машина (с моих слов) стоит в километре отсюда.

— Герр гауптман сказал — около семи километров.

— Шесть. Он немного ошибся. Садись сзади, проводишь нас к машине.

— А как же…

— Пока мы будем у машины, Маркус доедет до лагеря и вызовет подмогу. Садись!

— Яволь! — еще раз щелкаю каблуками.

Обхожу мотоциклиста справа и поворачиваюсь, чтобы сесть позади него.

Ш-ш-шух!

Чуть слышно выскальзывает из ножен штык.

И входит водителю в печень (или где-то рядом).

Тот изгибается, хватаясь руками за воздух.

Проворот клинка! Рывок на себя.

Мотоциклист тычется лицом в руль.

А окровавленное лезвие уже подрагивает перед лицом офицера.

— Хенде хох!

Левой рукой выдергиваю седока из коляски и, прижимая к его горлу острие штыка, вытаскиваю из кобуры пистолет:

— Ну что, герр лейтенант? Поговорим?

### * * *

Итак, это фильтрационный лагерь. Одновременно в нем содержат не более трехсот — четырехсот человек. После быстрой сортировки и предварительной проверки пленных распределяют по обычным лагерям для военнопленных и офицерским, что гораздо серьезнее.

А охраняют его не немцы! Охранный батальон откуда-то из Прибалтики, набран из добровольцев. То-то у них такая эмблема странная на рукаве… им не слишком верят, поэтому там постоянно присутствует немецкий офицер, контролирующий всю деятельность этих «добровольцев». И приказы исходят именно от него, командиры батальона обязаны их исполнять.

Фигово то, что непосредственно в охране лагеря задействовано около сорока человек зараз — это мне явно не по зубам. При четырех пулеметах, которые установлены на постах, — их надо ротой штурмовать, не меньше. Так что с идеей лихого налета можно распрощаться сразу — не прокатит. Да и ночью я незамеченным не проберусь — открытое место. Понятно, кстати, отчего, так насторожился офицер: здесь тупик. И никаких других дорог сюда или отсюда не имеется вообще. Некуда тут кому-то ехать, попросту незачем. А визита какого-то начальства лейтенант не ожидал, вот и всполошился. Он же старший на объекте и наверняка бы про такого гостя знал.

Из рассказа офицера вытекало следующее.

Лейтенант поехал к начальству и назад, раньше чем через три-четыре часа его не ждут. Это мне в плюс, могу особо не спешить.

Телефонной, да и какой-либо иной, связи в лагере нет.

Тоже плюс.

А вот то, что через четыре-пять часов за офицером выйдет машина с солдатами, — это уже минус. Будет их в ней около десятка, так что ничего хорошего мне эта встреча не сулит. Застать их врасплох — нечего и думать, они все настороже будут: через лес же едут!

Даже если и допустить, что я каким-то непостижимым образом положу этот десяток, лагеря в одиночку все равно не возьму.

Что же, выходит, зазря сюда я топал?

Не совсем…

Через час из лагеря выйдет группа пленных — человек десять. Их поведут на станцию, для отправки в другой лагерь. Конвой, исходя из малочисленности группы, будет не слишком большим — четыре-пять человек. Или меньше.

Вот это — шанс.

Единственный, другого нет.

В этом раскладе можно объяснить все. И мое переодевание в немецкую форму — как еще можно подойти к конвоирам вплотную?

И знание языка — а как иначе их уболтать?

Да и многое другое…


Значит, готовимся. Тела фрицев — под корягу, чтобы сразу не нашли. Пистолет офицера — за отворот шинели, патрон — в ствол.

Автомат и так к стрельбе готов. Трофейный карабин мотоциклиста — в коляску, пусть там лежит. Водитель мотоцикла, кстати, немцем оказался. Поэтому и вооружен иначе, чем солдаты охранного батальона, — у тех наше оружие, трофейное. Не показалось мне, что я у них трехлинейки видел.

Гранаты… тут сложнее: как их бросить, чтобы никого из пленных не задеть?

Крикнуть «Ложись!»?

Так конвой русский язык знает, поймут…

Ладно, будем думать.


Группу пленных хорошо было видно — они шли прямо по дороге, вдалеке от кустов. И конвоиров можно было легко сосчитать — четверо их. Нет… пятеро. Один позади всех идет.

И как поступить?

Готовясь к встрече, я выработал сразу несколько разных сценариев и сейчас лихорадочно их перебирал. Пожалуй… ведь они не могут знать о предстоящем визите к ним каких-либо офицеров? На этом и сыграем.

Услышав треск мотора, конвой привычно согнал с дороги пленных. На обочину согнал, ту, что от леса подальше. То есть примерно туда, куда я и предполагал. Ну хотя бы сейчас все идет по плану…

Поддаю газу и лихо выруливаю им навстречу. Приблизившись, притормаживаю и, подняв очки на лоб, чуть поворачиваюсь боком: пусть разглядят мое звание. Надо помнить, что я — немец! И по отношению к ним всем — начальство. Пусть и не очень большое, но все же…

— Старший конвоя, ко мне!

Тот, что идет сзади, огибает пленных и выходит вперед:

— Рядовой Петраускас, господин старший стрелок!

Приказание я отдал по-немецки, и старший отвечает мне так же. Не очень чисто, но вполне грамотно.

— Рядовой, мне нужно пять сильных пленных!

— Осмелюсь спросить, господин старший стрелок, зачем?

— В полукилометре отсюда потерпела аварию легковая машина. В ней ехал гауптман Фюртц вместе с вашим лейтенантом. Машина съехала в кювет, и ее нужно оттуда вытолкнуть. Для этого вполне достаточно пяти человек. Разумеется, с ними должны быть и ваши люди — для охраны.

— Но мы и так движемся в ту сторону! Скоро подойдем, и они все вместе…

— Беременные свиньи — и те идут быстрее! Они же еле передвигают ноги! Выберите тех, кто может идти быстро! Ваш офицер при падении повредил руку, и ему нужна помощь!


Вот теперь они забегали!

Неведомый гауптман… кто он такой? Ну начальник, так ведь не свой и не навсегда же? Когда-нибудь и он уедет восвояси. А вот свой командир… это хуже — тот всегда рядом. И с подобной раной могут ведь надолго и не упечь в госпиталь — тут не передовая, можно и в бинтах походить. Ага… и припомнить кое-кому его нерасторопность…

Петраускас выстраивает пленных в две шеренги, выбирая тех, кто, по его мнению, сможет идти быстро, — самых сильных. Их отводят в сторону, и с ними отходят туда же двое конвоиров. Прочим дают команду сесть на землю, и еще двое охранников остаются рядом.

— Готово, господин старший стрелок! — поворачивается ко мне старший.

— Вы идете с нами?

— Разумеется!

— Тогда — в путь!

Разворачиваюсь, поддаю газу… и мотор глохнет — я слишком резко бросил сцепление. Чертыхаюсь (разумеется, по-немецки), спрыгиваю на землю и пытаюсь завести мотор. Неудачно.

Было бы странно, если из этой попытки, хоть что-то удалось: краник бензопровода мною перекрыт. Мотор дергается, чихает, но работать не хочет.

— Рядовой! Подтолкните мотоцикл!

Что сделает в этой ситуации охранник?

Будет толкать мотоцикл сам (оставив без контроля пленных) или пошлет подконвойных?

Меня устраивают все варианты.

По команде Петраускаса пятерка отобранных им пленных наваливается на мотоцикл и дружно толкает его вперед.

На этот раз бензопровод открыт, и горячий движок схватывается сразу. Даю перегазовку, разворачиваюсь… торможу…

Картина следующая.

Прямо на дороге одинокой кучкой стоят трое — два конвоира и их старший. Метрах в десяти от них — пятеро подконвойных. Слева сидят на земле еще шестеро, надо думать, те, что послабее. А за ними стоят еще двое конвоиров.

Вот и здорово…

Не слезая на землю, сдергиваю автомат и длинной очередью валю ближайших конвоиров.

Есть!

Поворачиваюсь налево. Очередь!

Хватается за грудь четвертый охранник.

А вот в пятого я выстрелить не успеваю — его сбивают с ног, и он мгновенно оказывается погребен под кучей тел. Слышны глухие удары, хрип… все.

— Оружие собирай! — кричу пленным. — Патроны, еду!

Дважды повторять не нужно — конвоиров уже потрошат вовсю.

А ко мне подходит один из бывших подконвойных. Поднимает к плечу сжатый кулак — приветствует, надо думать.

— Спасибо, товарищ! — говорит он мне. — Рот Фронт!

— Да русский я! Тряпки эти надел, чтобы к конвоирам ближе подойти.

Глаза подошедшего расширяются:

— Русский?

— Красноармеец Максим Красовский! Могу даже документы показать! Кстати, — выуживаю из коляски еще одну винтовку, — возьми, а то тебе не досталось. Вот и подсумки с патронами. Гранаты есть — могу дать четыре штуки, надо? Штык еще есть…

Про пистолет я умалчиваю: всегда полезно иметь в кармане козырь.

— А мотоцикл-то знакомый! — подходит к нам коренастый, но очень уж исхудавший мужик. — Офицера ихнего возил!

— Так он и сам тут рядышком лежит! — киваю на лес. — Прикопал я их поблизости, чтобы не хватились раньше времени. И форму с водителя снял.

Это правда — на мне его дождевик. Форму своих конвоиров пленные наверняка узнают, а вот к мотоциклисту приглядываться им явно было недосуг.

— Уходить надо скорее, товарищи! — повышаю голос. — Не ровен час фрицы поедут — не отобьемся же! Мало нас, и оружия не хватает…

Уговаривать никого не нужно — все с этим согласны. Пять человек надевают шинели конвоиров, их сапоги и пилотки. Одежду бывших пленных убираем в багажник коляски. В саму коляску прячем и карабин мотоциклиста — странно выглядел бы конвоир с двумя винтовками.

Еще удивительнее выглядел бы пленный с оружием.

А вот гранаты они прячут под одежду — расставаться с оружием никто больше не хочет.

— Если по дороге чуток пройдем, — торопливо поясняю я, — то тайничок там у меня есть… еды чуток, еще малость добра всякого… А завтра — можно и за оружием сходить, есть тут недалеко ухороночка.

Один из мнимых конвоиров забирается в коляску: он поедет со мной.

— Слушай, — спрашивает он меня, — а как же ты этих-то двоих уговорил? Офицер — тот хиляк, верно. А вот водитель — здоровый же был, чертяка!

Мы как раз проезжаем мимо той самой коряги, под которой лежат оба немца. Притормаживаю.

— Корягу видишь?

— Это вон ту, где сучок вверх торчит?

— Ага, она самая. Сбегай и полюбопытствуй…

Через минуту он возвращается. Бледный.

А хрена ль? Там такое зрелище… скажу вам. Офицер-то далеко не сразу раскололся.

— Ну, ты ваще… лихо их…

— Дык! Жизнь заставит — не так еще раскорячишься!

— Эк загнул-то! — уважительно говорит он. — Как звать-то тебя, головорез?

— Максим я! Снайпер, отрезали нас, вот и мыкались тут по лесам. На фрицев навалились, да там меня и подранили. Наши отошли, а меня в деревеньке одной оставили — лежи, мол!

— И долго пролежал?

— Долго… пока немцы не нагрянули. Деревню спалили, еле ушел. Патронов-то нет! Винтарь есть, а чем стрелять? Так и ушел в гражданке, зато с винтовкой и документами.

— Где ж она у тебя? Эта, што ль? — трогает немецкий карабин мой попутчик.

— Не… У меня «Светка»! Да с оптикой — не хухры-мухры! Заныкал я ее. А фрица-обозника придавил, кой-чем и разжился. Потом еще… А потом и колонну пленных увидал. Ну и пошел к вам на помощь.

— Вовремя успел. Нас в шталаг переводить собрались.

— Это что ж за зверь такой — шталаг?

— Лагерь ихний. Для штрафников. Тут, почитай, каждый бегать пытался, да не по разу. Вот и дали команду — в шталаг!

— Понятно… ладно, хорош базлать, мы к перекрестку подъезжаем! Здесь движение есть, так что надо в оба глядеть! А то проколются наши — что тогда? Надо упредить! Тогда хоть в лес уйдут!

Ссаживаю его метров за пятьдесят от перекрестка.

— Тут стой — вроде как на посту часовой. Уж больно морда у тебя небритая, вблизи увидят — хана всем настанет!

Это уже мой ляп! Не подумал о том, что все пленные небриты и заросли. А конвоиры такими быть не могут. Нельзя нам близко к немцам подходить, спалимся на раз-два!

Ставлю мотоцикл у обочины и грязью залепляю номер. Ладно, это пленные такие глазастые оказались — номер запомнили. С одной стороны, это и понятно. Ничто так не обостряет слух, зрение и память, как сидение за решеткой или стояние за проволокой. Любую мелочь замечаешь! Вдруг именно она поспособствует побегу? На мое счастье, охранники не опознали мотоцикла. А может, и опознали, но я слишком уж на них попер? Командный тон, форма и немецкий язык — это для них вроде условного рефлекса вышло. По принципу — кто палку взял, тот и капрал?

Томительно тянется время…

Ладно, пока колонна не подошла, прикинем хрен к носу.

Нападение прошло относительно гладко и быстро — никто и пискнуть не успел. Это ладно, теперь как дальше быть? Перед ребятами я вроде бы и не лоханулся нигде. Во всяком случае, удивленно никто не смотрел и вопросов не задавал. Да и в разговоре… тоже пока нормально все шло. Форма немецкая, конечно, удивила всех, но объяснениям поверили. Пока поверили. Чую, что разговор основной позже будет, когда от задора боевого парни отойдут да очухаются. Тут меня в оборот-то и возьмут….

Хотя на попутчика своего я вроде бы впечатление произвел. Собственно говоря, не я, а два дохлых фрица. Особенно офицер…

Это мне в плюс.

Непрост этот дядька, совсем непрост.

Так оно и хорошо, что я именно с ним поехал. Или это он со мной прокатился? Да ну… паранойя какая-то.

В чем меня можно подозревать?

В том, что я немец?

Ага, зарезавший двоих своих и пристреливший конвоиров. Перед кем комедию-то ломать, перед штрафниками? Цель какая? Внедриться… куда?

Не, это бред.

Для меня бред.

А здешний народ в такое поверить может, тут, насколько я помню, еще и не такие фокусы прокатывали.

Нельзя расслабляться, нельзя. И оружие под рукой держать надо.

Зачем? Я что, буду стрелять в своих? В тех, кого только что вырвал из лагеря?

Не буду.

Но они — они могут.

Не оттого, что спасенные мною люди какие-то злые и неблагодарные. Тут жизнь такая — на слово мало кому верят. Хотя нет, исключения тоже вроде бывали.

Память, память!

Как ты меня сейчас подводишь!

Что я им буду говорить?

Но колонна подошла вовремя. Никто не появился на дороге, лишь парочка грузовиков, не задерживаясь, проехала мимо перекрестка. Увидев за стеклом головной машины офицерскую фуражку, вытягиваюсь. Тот небрежно кивает, и машины проезжают мимо.

Пронесло…

Поэтому, не дав мужикам присесть, я в темпе гоню их дальше, попутно объяснив свою оплошность с переодеванием. Обдумав все, сходимся на том, что испытывать судьбу и дальше — глупость несусветная.

— Вот что, мужики. Забирайте свою одежку, винтовку — и двигаем в лес. Мотоцикл тут пока припрячем. За едой мне одному идти надо. По дороге — лесом долго очень будет. У меня там причиндалы есть, принесу — и утром побреемся. Дальше опять маскарад — вдвоем-втроем за оружием сходим. Один не унесу.

Это неправда. Унести, а тем более увезти, я могу все и один. Но лучше иметь рядом с собою свидетелей: мало ли как там все обернется дальше?

Мужики переглядываются. Похоже, мое решение не всем по душе.

— Ты это, Максим… может, утром все пойдем? — говорит мне коренастый.

— Дык… — пожимаю плечами. — По дороге — один фиг не выйдет, срисуют нас на раз-два. Не очень-то вы на настоящих фрицев похожи — худые да обросшие. А по лесу… можно и так, только я здешнего леса не знаю, сюда по дороге шел. Долго идти будем.

— Зато вместе.

— Ну, раз так… можно и вместе.


Опустошаю свои запасы — банка консервов, галеты, еще кое-что. В багажнике мотоцикла находим бутылку вина и немного еды. Крохи, ежели на всех делить. Но иначе — никак.

Большого костра разжигать нельзя, а ночи еще холодны. Что делать? Лечь рядом и прижиматься друг к другу? В принципе можно, но все равно холодно. А ребята все не шибко здоровые.

Выслушав всех, встаю:

— Сюда идите.

Большой выворотень и приличная яма под ним. Снимаю с пояса лопатку и начинаю рыть землю.

— Веток наломайте. Или нарубите, вот штык.

Втыкаю его в землю. Вытащивший его солдат переступает с ноги на ногу — рукоятка штыка забрызгана кровью, я не успел вычистить оружие.

— Крови не видел? Оботри, всего-то и делов.

Наконец яма готова, есть и ветки. Кладем их на склон ямы, сверху бросаем немецкие шинели. А внизу разжигаем костерок. Небольшой, да и выворотень закрывает огонь хорошо.

— Тут и ляжем. Боками прижмемся, а ноги огонь согреет. Шинелями накроемся, всем хорошо будет.

— Колымская это придумка, — неожиданно говорит один из солдат, с поседевшими висками. — Сосед мне рассказывал — они так грелись.

— А что ж ты раньше-то молчал? — удивляется коренастый. — А кабы Максим не вспомнил, то мерзли бы все до утра?

Седой виновато разводит руками:

— Да и вспомнил-то, как все увидел, а так…

Выставляем часового и заваливаемся спать. Меня в караул не назначают, а с боков ко мне прижимаются сразу с обеих сторон. Вроде бы и правильно все… и оружие при мне. Или это так шинель немецкая на всех действует?

### * * *

И вновь во сне я вижу тот же костер и все тех же сидящих вокруг него людей. Слышу те же самые разговоры и участвую в них. По-дружески переговариваюсь с Чуковым, что уже совсем не кажется мне странным. Мы с ним перебрасываемся какими-то репликами, обсуждаем всевозможные события, о которых, надо полагать, хорошо осведомлены. Но на этот раз здесь присутствует и новый персонаж. В отличие от всех нас, одетых либо в германскую форму, либо в форму РККА, на нем незнакомая мне пятнистая одежда. Чуть мешковатая, она скрадывает очертания фигуры незнакомца. Незнакомца? Отчего-то я уверен в том, что знаю и его. Пятнистый пока не вмешивается в разговоры, греет руки о кружку с чаем, из которой иногда прихлебывает. Он в возрасте — старше любого из нас. Не участвуя в разговорах, незнакомец, тем не менее, внимательно к ним прислушивается. В те моменты, когда он двигается, наливая себе чай или что-то поднимая с земли, замечаю его непривычную манеру передвижения. Он словно бы скользит вдоль какой-то линии. И от этого очертания его тела иногда смазываются, и пятнистый на секунду «выпадает» из поля зрения, будто бы бледнея на фоне окружающих. Но я не удивляюсь этому, такая манера движения мне отчасти знакома. Я даже уверен в том, что и сам могу делать что-то похожее.

### * * *

А вот пробуждение было совсем неприятным — меня кто-то укусил! Ей-богу, поклялся бы, что комар, но укус существенно слабее. Да и какие комары в апреле?

Чертыхнувшись в сердцах, приподнимаюсь и хлопаю себя по шее. И замечаю сидящего рядом бойца, который прожаривает над костерком свою гимнастерку. В голове словно щелкает: вшей изводит. Вот кто меня куснул… Нет, такого подарка мне не нужно категорически!

Встаю и ищу глазами коренастого. Похоже, он тут за главного, вот с него и начнем…

Он сидит у костра и тряпочкой протирает патроны к винтовке. Кстати, надо будет у них малость позаимствовать боезапаса: у меня же винтовка без патронов стоит — непорядок!

— Утро доброе! — присаживаюсь я на подтащенный поближе к огню разлапистый пень.

— И тебе здравствовать, — спокойно отвечает мой визави.

— Познакомимся, может быть, все-таки? А то не дело это — вроде и не вместе идем…

— Отчего нет? — пожимает он плечами. — Только мы-то все уже промеж себя насквозь перезнакомились, времени хватало…

— Ага, стал быть, я один остался? Тады — Красовский я, Максим Андреевич. Из разведки, снайпером там был. Да что ж я просто так-то говорю? Вот! — И на свет божий появляются мои документы.

А вот это — риск! На фото в комсомольском билете изображен лопоухий парнишка лет шестнадцати, весьма отдаленно на меня похожий. Правда, исходя из тех же документов, мне сейчас лет на пять-шесть побольше, так что я просто обязан выглядеть старше. Да — но не настолько же!

— Смотри-ка! — Через плечо моего собеседника заглядывает бывший пассажир мотоцикла, что ехал со мною до развилки. — Даже комсомольский билет сохранил?!

— А что ж тут такого? — недоумеваю я. — Документ ведь!

— Да за такой документ, парень, тебя немцы враз к стенке и поставят! Как комсомольца.

— Пусть поймают еще! — огрызаюсь я неожиданно агрессивно. — Ловилка такая у них не выросла еще! Гляну я на такого ловилу!

На секунду разговор зависает — слишком уж неожиданной оказывается моя вспышка агрессии. Коренастый аж в лице изменился.

— Э… гхм… ну то, что документы сохранил, оно конечно… Так ить фронт-то — он отсюда вдалеке, как же ты тут-то оказался?

— Хм! А вы сами?

Вот язык-то мой неуемный! Сейчас мне в торец дадут — и справедливо, ибо за дело!

— В разведку нас послали, пушки ихние выведать, — спешу исправить сложившуюся ситуацию. — Да только не нашли мы их, успели фрицы уже куда-то увезти. А как назад пошли — шарах! Начали они наступление. Нас и отрезало… еще несколько дней у линии фронта бродили, все перейти хотели — никак! В перестрелке нас надвое располовинили, не успела часть группы дорогу перебежать — немецкие машины поспели. Стали мы обход искать, лесом решили пройти. Да нарвались сызнова на ихнюю колонну — тут меня и приложило…

— Сильно? — интересуется кто-то позади меня.

Не оборачиваясь, снимаю ремень и сбрасываю китель и майку.

— Ох, ты…

Ага, вот те и ох! Еще в госпитале немцы покачивали головами, разглядывая осколочные раны у меня на спине. Откуда они у меня — не помню сам. Но выглядят весьма зловеще.

— Вот так… Сознание я потерял, и в себя пришел только в деревне. Со слов хозяина, меня к нему приволокли месяца полтора назад, с тех пор и лежал пластом. Только выздоравливать стал — здрасьте, сызнова фрицы пожаловали. Деревню всю вверх дном перевернули. Тем и спасся, что полуодетым в окно выскочил. Успел сбечь, пока они все дома не проверили. А немцы жителей с собою увели… — продолжая говорить, понемногу напяливаю одежду назад.

— Зачем? — спрашивает кто-то.

— Я знаю? Как ушли они, вернулся в дом, винтовку из подпола вытащил и бумаги свои. Только вот с патронами — фига! Нет их ни одного — видать, ребята все унесли. Пару дней бродил вокруг — все ждал, чтобы кто-нибудь вернулся. Нет никого. А жрать охота, между прочим!

Зря, наверное, про еду вспоминаю, за спиною кто-то горестно вздыхает.

— Плюнул на все, пошел к станции. Верст десять всего-то и идти. Спрятал винтовку в кустах да подкараулил немчика прохожего… Дальше уже наглее пошел, в форме ихней и с оружием. Давил их потихоньку. Где одного, а где — и поболее.

— Не боязно было? — спрашивает коренастый.

— А! Двум смертям не бывать! Злой я шибко на них…

— Это заметно.

— Ну, дык! Разжился потихоньку едой, автомат добыл, гранаты. А потом и колонну вашу увидел…

— Нашу?

— Ну ту, что в лагерь к вам вели. Вот и пошел следом. Беда в том, что не знал я — куда идти?

— А как нашел?

— Грузовик, в котором охрану возят, увидал. Эмблема у них на рукаве приметная, на машине такая же есть.

— Есть! — подтверждает «пассажир».

— Во! Ну а мотоцикл ихний — тот вообще на меня дуриком вылетел. Офицер пристал — что да как?

— Да уж, пристал! — фыркает «пассажир». — Мимо проехал — целее бы остался…

— Сам виноват! — вновь срываюсь я. — Неча было приставать, мол, смирно встань, да не так стоишь… но хоть польза с него была — про вас сказал.

— Так ты и язык их знаешь?

— С двенадцати лет говорю! У меня двое одноклассников — дети немецких коммунистов! У одного отец даже Тельмана знал!

Странным образом это заявление впечатления не производит.

— Да, парень… досталось тебе… — кивает коренастый. — А что призвали так поздно?

— Как это? — «удивляюсь» я. — Как война началась, так сам и пришел.

— Так по году-то — раньше должны были призвать.

Спускаю брюки и демонстрирую зажившую рану в ноге. На этот раз все молчат.

— Не годен я по мирному времени-то…

— Чтось-то тебе так везет-то… — качает головою «пассажир». — То спина, то нога…

— Руки показать? Там тоже есть! На ногах свои отметины имеются.

— Ладно, Максим, хорош, не заводись! — возвращает мне документы коренастый. — Будем знакомы, старшина Корчной Павел Борисович.

Он протягивает мне руку.

— Ох… извините, товарищ старшина, — порываюсь я встать.

— Сиди-сиди, — похлопывает старшина меня по плечу. — Ишшо набегаисся…

— Ладно… — остывая, говорю я. — О другом спросить хотел, товарищ старшина.

— Ну-ну! — одобряюще кивает он. — Давай!

— Да я вот про что! — указываю на бойца, который только что «прожаривал» на костерке свою рубаху. — Забодают нас «пассажиры», так ведь?

— Так, где ж тут санобработку мы найдем да вошебойку?

— И без них проживем! — поворачиваюсь я к окружающим. — Кого еще они заели?

— Ну, меня… — приподнимается худой, как жердь, боец.

— Снимай одежку! Да всю, не менжуйся, тут баб нет!

Тот не ломается и одежду с себя сбрасывает.

— Снег под деревом видишь? — тыкаю рукой в сторону. — Скачи туда, да весь им и оботрись. Потом шинельку фрицевскую бери, ей и накроешься.

Встаю с места и беру в руки свою лопатку — она так и осталась стоять вчера под деревом, куда ее приткнули после углубления ямы под выворотнем. В несколько взмахов выкапываю ямку, куда и укладываю одежду бойца. Присыпаю ее землей, оставив на поверхности только края рукавов и брючин.

— Вот так… Вше под землею хреново, вот она наружу-то и поползет! Тут мы ее огоньком-то и припалим. И всех делов!

Корчной одобрительно крякает и тотчас же озадачивает еще троих человек подобным же образом. Правильно, трофейных шинелей у нас всего четыре, больше народу от холода не укроем.

Этих бойцов он отсаживает в сторону, чтобы на них не переползали зловредные «пассажиры». Прочих посылает за дровами, наломать веток и найти воды. Словом, кое-как быт нашего отряда понемногу налаживается…


А потом я случайно услышал разговор… Старшины со своим недавним попутчиком. Его, как выяснилось, звали Николаем Кружанковым.

Отойдя чуток в кусты (в то самое место, где человек, как правило, пребывает в одиночестве, присаживаюсь, по привычке набросив ремень на шею). И вдруг слышу шорох веток — кого-то еще несет в мою сторону. Вот мать же его! Даже здесь покоя не дают! Открываю рот, чтобы притормозить нежданного визитера, но вдруг треск затихает. Ну, слава те, сам остановился!

Но не успеваю перевести дух, как в туже сторону ломится еще кто-то! У них тут что — медом намазано?!

— Здесь я, Борисыч.

— А! Ишь запрятался-то! Ну чего тебе, Коля?

— Да… поговорить надо…

— А такие сложности зачем? Чего сказать-то хочешь?

Затрещали ветки, собеседники присели на землю. Пользуясь этим, натянул штаны и я, отодвинувшись в сторону от того места, где только что находился. Уж и не знаю, кто там учил вчерашних пленных ходить по лесу, но Сергеичу тот учитель явно проигрывал…

Стоп!

Сергеич — кто это?

Блин, опять в памяти пробел…

Ладно, будем пока слушать, обо всем прочем успею еще подумать.

— Да я вот о ком, Борисыч… про Максима спросить хотел. Как он тебе?

— Хм… Так сразу и не скажу… парень-то наш, да странностей вокруг него много. Опять же — форма эта, да и по-ихнему он тараторит — что твой немец!

— И все?

— А у тебя еще что-то есть?

— Кабы не имелось, не стал бы тебя в лес, в сторонку, отзывать.

— Ну! Есть — так давай!

— Ты фрицев тех, что на мотоцикле уехали, видел?

— Откель?

— А я видел…

— Так и что с того? Мало ли их таких встречать приходилось? Али сам никого не подстрелил ни разу?

— Другое тут… Водителя Максим грамотно приткнул, тот, поди, и не кочевряжился ни минутки. А вот офицер…

— И что — «офицер»?

— Ты, Борисыч, коли сильно на немца осерчаешь, что с ним сотворишь?

— Прибью — и всех делов. Нешто ты иначе поступишь?

— И я прибью. Только вот есть разница в том, как прибить. Я как на него глянул, так чуть не проблевался!

— Ты?!

— То-то и оно! Чтоб человека так расписать, и не знаю даже, сколь вызвериться на него надо!

— Вон оно что…

— И потом. Мы с ним, пока ехали, потрындели кое о чем. И заметил я, как про немцев речь заходит — меняется он весь. Руки — те ажно белеют, как он в руль вцепляется! Неспроста это, Борисыч, ох неспроста!

— Ну… не любит он их сильно.

— Не то! Не любит — так и мы никто с ними в обниманки играть не станем. А его — так аж колбасит всего. Хотя виду старается не подавать, это да.

— Ха! А форму их носит — словно в ней родился! И говорит по-немецки, словно прирожденный фриц. Охрану вспомни — как он их построил-то! На раз-два!

— И об этом я думал… Придумки его — с костром вчерашним и вшами помнишь?

— А что, толково придумано!

— Угу… я вот Якова порасспрошал… сам-то он не говорун, знаешь, поди?

— Ага. В час два слова — считай, речь толкнул!

— Ну да. Вот он мне про соседа свово, от которого такие вещи слыхивал, и порассказал. Знаешь, откудова такой сосед вернулся?

— Так с Колымы же! Он сам про то и сказывал.

— То-то и оно, что с Колымы! И сидел он там, а не просто лес валил! Оттель и все эти фокусы. С уголовным прошлым наш товарищ-то!

— А комсомол? Билет-то у него откуда?

— Хм… это да, незадача. Не приняли бы такого в комсомол-то… Однако ж и рана у него в ноге, да и замашки эти — человека так пописать… Опять же заскоки какие у него бывают — сам видел!

— Ну, голова-то съехать может и по другой причине… Видывал я таких — опосля контузии. И не такие фортели народ творил!

— Так ты, Борисыч, думаешь — контуженый он?

— И не раз! Рану у него на спине видел?

— Спрашиваешь!

— Так и прикинь — как так рвануть должно, чтобы осколки столь плотно рядышком легли?

— Дык… рядом, должно быть…

— Ну и представь — у тебя граната в полуметре от башки ахнет, по-каковски заговоришь?

— Ну…

— То-то же! Контуженый он, точно тебе говорю! По уму — в медсанбат такого надо бы, да где он? А ты — немец!

— Да не… я такого и не говорил!

— А! Уголовник — один хрен! Нет, то, что с ним неладное что-то, — и я вижу. Но делать-то что? Он башкой своей рисковал, чтобы нас вытянуть, — про то забыл уже?

— Помню.

— Вот! И я помню. И смотрю за ним. Ничего он пока такого не говорил, чтобы подозревать его в чем-то. А что заговаривается… пройдет это. Тогда и побалакаем.

— А пройдет? Он-то себя, поди, здоровым считает! Скажи ему — лечись, мол, — так и окрысится!

— Ты до фига больных на голову встречал, чтобы они себя таковыми признавали? Кого ни спросишь — здоров! Вот кабы он сам себя таковым признал… тут уже, и я первый призадумался бы — с чего это вдруг? Человек вроде здоровый, шишек да шрамов на башке нет — а говорит, мол, больной я? Уж не дезертирство ли свое так прикрыть он хочет? Не могу, мол, воевать по причине больной головы. А этот — наоборот! Так что и беда, коли злой? Найдем ему, на кого злость эту выпустить…

— Ну смотри, старшой… тебе виднее. А я все-таки за ним приглядывать стану. Не ровен час — слетит с нарезки, и что тогда? Хорошо, ежели один, да без ножа. А ну как с ним в руках?

— У него и автомат всю дорогу под рукой. Как зверь, с ним в обнимку спит и в сторону не откладывает. Что ж теперь, руки ему на ночь вязать? Не переборщи со своей подозрительностью, Николай! Максим — парень быстрый да опытный! Опять же поздоровее многих наших бойцов будет! Нам такие нужны!

— Ну как скажешь… Однако ж смотреть буду!

— Только аккуратнее, Коля…


Затрещали кусты, и разговаривающие удалились. Только теперь я обратил внимание на то, что сучок, за который я ухватился, сверкает свежей древесиной — кору с ветки я непроизвольно содрал. Слишком сильно стиснул кулак. Выходит, Кружанков прав? Нет, надо себя как-то получше контролировать… а как?

А все-таки — моя придумка сработала! Прокатила-таки моя контузия. И ведь в точку угодил!

Скажи я сразу — мол, контуженый да не помню ничего — как ко мне отнеслись бы тогда? Чему-то, может, и поверили бы, а чему-то — нет. И оружие могли бы запросто отобрать, под предлогом той же болезни…

А вот со вшами — это я рано вылез!

Ага, и чесался бы всю ночь…


В общем, в этот день мы никуда не пошли и ужинали в итоге похлебкой из березы. Не «березовой кашей», а натуральной древесиной. В том смысле, что, содрав кору с березы, Кружанков соскреб с нее темную массу, которая находилась между собственно корою и стволом, и эту штуку мы заварили в котелках. Оказалось даже вкусно! Но совсем несытно…

Так что вопрос со жратвой наутро встал самым актуальнейшим образом! Собственно, даже не вопрос — вопросище!

— Старшина, надо что-то с этим решать! — глотая очередную порцию «березового кофе», говорит кто-то из бойцов. — Такими темпами — немцам нас и ловить не надо: сами с голодухи передохнем вскорости!

Взгляды многих бойцов обращаются на меня. Пожимая плечами, переадресовываю их Корчному — мол, он старший, ему решать!

— Максим, — спрашивает он меня, — ты когда до своего тайника добраться сможешь?

— Да хоть сейчас! На мотоцикле — два часа ходу да назад еще пара часов. Час на месте. Только и за оружием не мешало бы съездить…

— А это далеко?

— За день, пожалуй, и не обернемся… если только завтра назад будем. Да и небезопасно это, на мотоцикле-то здесь раскатывать. Туда лучше лесом идти.

— В нашем положении сейчас еда важнее. Давай-ка за ней! Один поедешь?

Открываю рот для ответа и натыкаюсь взглядом на цепкий взгляд Кружанкова.

— Да вот с ним и поеду! — киваю на него. — Разок прокатились уже, отчего второй не попробовать? Только морду небритую прикроет пущай. Я и сам-то тоже хорош, однако ж, не как он! Пусть переодевается в немецкие шмотки — и поедем!

Сборы не занимают много времени — и вот уже мы вчетвером выдвигаемся к тому месту, где запрятан мотоцикл. Вчетвером, потому что с нами идет прикрытие — двое бойцов с винтовками. Они должны прикрыть наш выезд на дорогу и дождаться возвращения.


Мотоцикл цел. Он все так же стоит под кучей веток, которые мы на него набросали. Вроде бы все тихо, но я трачу еще час, чтобы, обшмонав все кусты, убедиться в отсутствии засады. Ее нет, и мы все облегченно вздыхаем.

Вытолкав мотоцикл на дорогу, завожу мотор. Он схватывается не сразу, но все-таки заводится и пару минут стреляет сизыми клубами вонючего дыма. Добываю из багажника коляски офицерскую фуражку (зачем я только ее сохранил тогда?) и нахлобучиваю на голову попутчика.

— Если пологом морду прикрыть — издали подумают, что офицер. Лишний раз авось не тормознут.

Николай не возражает и делает все, как я сказал.

Махнув на прощание рукой нашим провожатым, бодро выруливаю в нужную сторону. Доехать до места в принципе можно часа за полтора максимум — это при условии, что будем ехать кое-как, прячась от встречных и маскируясь.

Но нам везет: встречных нет. Только одна телега, запряженная понурой лошаденкой, встречается уже у самого поворота в нужную сторону. Да и то ее хозяин, пожалуй, нас боится хуже смерти. Во всяком случае, он тотчас тормозит и так стоит, пока мы не проедем мимо.

Сворачиваем в лес и опять прячем мотоцикл.

— Значит, так, Коля, — говорю я напарнику. — В этом лесу у нас друзей нет. Немцы — нам не нужны, а партизаны — те нас первыми к стенке поставят. Из-за одежки этой. Так что идем тихо и осторожно. Идешь на двадцать шагов позади и смотришь. За боками и спиной. Ты только не спеши стрелять! В случае чего я по-тихому попробую разобраться…

— Как с тем офицером?

— А что офицер? Такой же, как и все прочие…

И, только отойдя вперед шагов на десять, понимаю, что же я сейчас ему сказал!


Тайник оказался цел — рассыпанный табак отгоняет от него лесных зверушек достаточно хорошо.

Первым делом разжигаю костерок и, вылив из фляжки в котелок воду, ставлю его на огонь.

— Бриться будем! А то я и так уже натрясся, пока сюда ехал…

Выбритый Кружанков даже помолодел. А когда я, использовав последнюю воду, еще и кое-как промыл его волосы, — еще и похорошел. Относительно, конечно, но на немца он стал похож. Вернее — на прежнего хозяина шинели. Тот как-то больше с ним схож. Не утерпев, вытаскиваю из запасов пачку галет.

— На хоть чего-то укуси! А то в глазах такой блеск голодный…

Прикидываю время.

Нет, до оружия мы сегодня не доберемся… Ну и ладно! Зато еду увезем! И гранаты — тут еще четыре штуки есть.

За один заход утаскиваем добро к мотоциклу. На этот раз он заводится быстрее, и мы вновь выруливаем на проезжую часть.

Позади осталась уже добрая половина пути, когда Николай начинает ерзать в коляске.

— Чего тебе?

— Максим… я это… ну… до ветру бы мне. Прихватило, спасу нет!

Блин, ну на фига ж я его кормил? Его же сейчас пронесет! Тоже мне… добрый доктор Кутяев!

Господи, а это-то кто такой? Откуда я знаю это имя? Что это за доктор?

Подъехав к небольшому овражку, притормаживаю и выключаю двигатель.

— Давай вниз! И это… поаккуратнее там!

Слезаю с мотоцикла и присаживаюсь рядышком на небольшой пенек. Сейчас Кружанков поднимется снизу — и поедем. По крайней мере, сегодня хоть немного перекусим, все легче ребятам будет. Надо будет только старшину предупредить, а то прохватит бойцов — и трындец боеготовности.

А что дальше?

Дальше — за оружием пойдем. Только надо будет пристрелять «Светку» — не хочу ее отдавать в чужие руки, себе оставлю. Старшина, правда, ворчать станет… что-то придумать надо будет. Автомат ему отдать? Тоже жаба душит. Блин, что это за выражение такое — «жаба душит»? Опять не помню.

Встаю с пенька, потягиваюсь… и слышу звук мотора. Приехали!

Кто это?

Спешно шмякаю грязью на номер. Черт его знает, вдруг это кто-то из лагеря? Вспомнят номер — и ага…

Вот Николая-то не вовремя приперло! Ехали бы мимо — на ходу никто тормозить бы не стал.

Уехать?

А он как раз и вылезет наверх…

Сбежать самому?

Туда, вниз, в овраг?

И оставить ребят голодными?

Быстро осматриваю себя. Сапоги грязные — так я на мотоцикле ехал. Чисто выбрит — уже очевидный плюс. Форма… ну чуток помятая и запачканная. Опять же — я не на смотру.

Выдергиваю из коляски штык от СВТ и сую его за голенище сапога, сзади. Второй штык сдвигаю чуть за спину, так его не сразу видно. Нарушение устава в принципе: я же не с винтовкой. Но в предыдущий раз сошло, авось и сейчас прокатит. Пистолет — на месте, патрон в стволе.

Взвести автомат?

А как на это посмотрят те, кто едет в автомашине?

Нет, не буду пока этого делать.


Рев мотора все громче, и из-за поворота наконец появляется автомобиль. Не очень большой, какой-то полугрузовичок. Штучка явно не немецкая, такого раньше встречать не приходилось. Чешский, французский? Да хоть датский, мне-то какое дело?

В кабине сидят двое, и из кузова выглядывают еще какие-то физиономии.

Так, в кабине фуражка… Опять офицер?

Быстро встаю с пенька и вытягиваюсь.

Нет, не пронесло…

Скрипят тормоза, что-то вжикает, и автомашина останавливается. Из кабины выглядывает хозяин фуражки:

— Солдат, ко мне!

Быстро подбегаю и, вытянувшись около кабины, пытаюсь прищелкнуть каблуками. Выходит плохо.

— Что вы тут делаете, старший стрелок? Ваши документы!

Вот екарный бабай! А ведь реши старшина просмотреть и мои немецкие документы, да найдись там умеющий читать по-немецки… Там бы меня и прикопали, несмотря ни на что.

Но сейчас, здесь, я только рад этому обстоятельству. Торопливо вытаскиваю их из-за пазухи и протягиваю офицеру. Сбоку потянуло табачным дымком, солдаты, пользуясь остановкой, закурили.

— Четыреста пятый гренадерский? Это же где-то рядом? — Офицер вертит в руках мой зольдбух.

— Так точно, герр обер-лейтенант! Несколько километров отсюда.

— А что вы делаете здесь?

— Командир взвода послал меня отвезти почту!

Вру напропалую! Одна надежда, что офицеру это не так интересно.

— А почему стоите?

— Забарахлил двигатель! Засорился бензопровод. Я его прочистил и готов следовать дальше.

— Не задерживайтесь здесь, старший стрелок! Лес полон опасностей.

— Яволь, герр обер-лейтенант!

Прячу во внутренний карман свои документы.

— Разрешите продолжать путь, герр обер-лейтенант?

— Продолжайте… Кто это?!

Оборачиваюсь.

Хватаясь за ветки кустов, снизу поднимается мой попутчик. Изможденное усталое лицо — его вполне можно принять за больного.

Испачканная шинель и вымазанные в грязи сапоги, немецкий ремень с подсумками и… офицерская фуражка…

И какого черта он вылез? Машины не слышал?

А ведь и верно — не слышал, скорее всего. Овраг-то внизу, а тут поверху ветерок, мог шум мотора и унести, это же не танк все-таки едет. Да и разговариваем мы совсем не так уж и громко, мог разговора и не услышать.

А вот это — капец. Полный и окончательный. Немецкий солдат такого фортеля отмочить не сможет (ну это я так думаю…). И уж, во всяком случае, настоящий офицер это без внимания не оставит. Сейчас он Николая окликнет, а тот и не среагирует. И вот тогда — все…

Мысли эти пронеслись в моей голове буквально за мгновение. А руки уже начали действовать, не дожидаясь команды от головы.

Рывок двери на себя — и не ожидавший такой подлянки офицер кубарем вылетает наружу. Я помогаю ему, дернув за воротник шинели.

Отпрыгиваю от машины, резко перекинув в боевое положение автомат. Вижу, как завозился в кабине водитель, — до него тоже что-то дошло.

Поздно, родной…

Короткая очередь — и он тычется головой в рулевое колесо.

Добавляю офицеру пинка и поворачиваюсь к кузову.

Там уже прекратили курить и повскакивали с мест.

А вот вам хрен, товарищи министры!

Очередь выбивает щепки из борта. Еще одна…

Стреляю почти наугад, пытаясь прочесать огнем весь кузов. Через борт свисает первое тело — один готов!

Магазин пуст.

Бросаю его на землю и рывком расстегиваю подсумок.

Так, извлечь магазин, вставить…

Из кузова бахает выстрел, пока неприцельно: стрелявшему страшно высовывать голову над краем кузова.

Так ведь у меня и граната есть! Я ее из своих запасов достал и в сумку убрал.

А ну-ка…

Колпачок, рывок за шнур — пошла!

Держи, приятель!

За моей спиной бахает выстрел — Кружанков? В кого он там?

Кто-то попытался из кузова сигануть?

Сейчас там жахнет!

Но перед этим над бортом мелькает тень — кто-то пытается выскочить. Автомат в моих руках дергается, и неудачливый прыгун отлетает назад.

Бух! Дым, пыль и летящие во все стороны тряпки. В кузове орут сразу на два голоса. Стреляю на звук.

Бах! Бах!

С моей головы слетает пилотка, а по щеке словно проводят раскаленным гвоздем.

Это еще, что за здрасьте?

Поворачиваюсь, одновременно припадая на одну ногу.

### * * *

«Запомни, Максим! В случае резкого разворота в любую сторону всегда меняй положение! Стоишь — присядь. В приседе разворачиваешься — на землю падай. Если по тебе кто стреляет — так он по прежнему силуэту целить будет. Привычка это такая у большинства людей. Человек, если он не хитро выделанный профи, всегда в какую-то конкретную точку попасть хочет. В руку там или в голову… А стрелять надо — по силуэту. Нет нужды в какое-то конкретное место попадать. Пуля — она, знаешь ли, не шарик из пластмассы, куда сильнее долбит. И опосля ее попадания даже самый суперский боец — и тот охренеет, хоть немного. Там его и добирай… — Сергеич задумчиво чешет подбородок. — Впрочем, вероятность того, что тебе это всерьез пригодится, весьма невелика. Но знать такие вещи — нужно!»

Так вот как этого «пятнистого» зовут!

### * * *

А тело заученно выполняет привычные движения. Я резко ныряю вниз, уходя с линии огня.

В-з-з-ж!

Над головою противно свистит пуля.

Офицер!

Оклемался-таки…

Что-то мало я ему наподдал!

А нельзя ему живым в плен попадать, никак нельзя. Станут его потрошить — он про Макса Красовски все и расскажет…

Кувырок вперед! Сбить фрицу прицел!

За спиною трещат выстрелы — плевать! Пусть Николай воюет. Там их много быть не должно.

Выхожу из кувырка почти одновременно с выстрелом. Автомат звякает — в него пришлось! Но немец — вот он, почти рядом!

Нажимаю на спуск — выстрела нет. Бесполезная железка летит офицеру в лицо — удачно!

Не в том смысле, что я в него попал, здесь не повезло, но он откидывает голову в сторону, и пистолетная пуля бесполезно вспарывает воздух где-то в стороне.

Моя рука ныряет вниз — за штыком.

Левой рукой отбиваю в сторону пистолет.

Немец что-то кричит, бьет меня левой рукой в лицо…

Поздно!

Клинок входит ему куда-то в грудь, и офицер сразу обмякает.

Но он еще жив, хрипит и пробует достать меня пулей. Тщетно: я крепко держу его за руку. И пуля проходит мимо. Вновь бью его штыком, теперь уже неприцельно. Живучий какой, чертяка, и по башке ему досталось, и сверху сверзился — ан нет, стреляет до сих пор.

Но все, слышу сухой щелчок — патроны в пистолете закончились. Да и немец, похоже, тоже закончился — уже не дергается и не кричит.

Отпускаю его, и он бесформенной кучей оседает на землю.

Так, с ним покончено, осталось только Николаю пособить. Судя по стрельбе, он там еще как-то держится. Блин, сколько же там солдат было, в грузовичке этом?

Быстрый взгляд на автомат — кирдык машинке, пуля пробила кожух и чего-то там, наверное, покорежила. Подхватываю с земли пистолет офицера, а из кармашка его кобуры вытаскиваю запасной магазин. Сменить магазин в парабеллуме — секундное дело, и я, прячась за полугрузовиком, начинаю его обходить. Стрельба раздается откуда-то с той стороны, и уцелевшие немцы, скорее всего, прячутся в канаве — машина стоит совсем рядом с ней. Пригнусь: стоять во весь рост небезопасно.

Осторожно выглядываю из-за колеса. Слева, через борт свисает подстреленный солдат, а на дороге лежит еще один. Этот — точно не мой, я сюда не стрелял: мешал кузов. А где уцелевшие немцы?

Вот он, один — из канавы торчит винтовочный ствол. А вот и сам хозяин… был.

И сразу наступает тишина…

Слышно, как в лесу оживают испуганные выстрелами птицы.

А здесь — здесь тихо. Только что-то потрескивает в остывающем моторе грузовой машины.

— Николай! Цел?

Секунда молчания.

— Ты, Максим? Живой?

— Да вроде… Не стрельни там ненароком, выхожу.

Поднимаюсь на ноги.

Из-за гребня оврага показывается настороженное лицо моего попутчика. Оглядевшись, он уже смелее встает на ноги.

— Как ты?

— Нормально… даже живот больше не болит.

— Во как? Ну ты, брат, даешь…

— На себя глянь!

И впрямь — тот еще видок. Шинель — однозначно в помойку. После такой драчки ее никакая прачка не отстирает от крови. Да ладно… тут тех шинелей…

— Пошли машину проверим. Да фрицев потрясем — как раз за оружием ехать и не нужно уже. Считай, на дом доставили!

Но предварительно пришлось перекидать в кузов полугрузовичка всех подстреленных немцев и отогнать его в сторонку. Оставив напарника у машины, бегом возвращаюсь к мотоциклу. И уже когда я, заведя двигатель мотоцикла, катил в направлении того самого поворота, навстречу мне проехало сразу три автомобиля. И все — с солдатами. Вот подъехали бы они десятью минутами раньше… Аж по спине холодная струйка пробежала.


Сворачиваю в лес.

Николай уже занял позицию у большого камня, уложил рядышком три гранаты и к бою готов.

— Отбой тревоги! — успокаиваю его. — Мимо немцы проехали…

— Ф-ф-ф-у… а я уж приготовился…

— Ладно, пойдем машину проверим.

Добра в ней оказалось не так уж и много. Семь винтовок (одну разнесло в щепки взрывом гранаты), полагающийся боезапас и немного продовольствия (солдатские пайки). Пистолет офицера я вешаю на пояс. Автомат испорчен безнадежно и ремонту не подлежит. Поэтому все оставшиеся патроны высыпаю в свой ранец. Все равно больше тут они никому не нужны. И еще в кузове обнаружилось большое количество простыней (то-то после взрыва тряпки в воздух летели…) — видать, из прачечной везли. Кое-что из этого добра уцелело. Ну все это добро — старшине. Уж он-то найдет, куда его девать!

А вот как мы все это потащим? В мотоцикл можно запихать только оружие, да и то… все не влезет. Даже если всю коляску забью — один хрен что-то останется. Два рейса — и к бабке не ходи!

Машину использовать нельзя: где мы ее там заныкаем? Да и кузов у нее сильно гранатой попорчен, тоже не вариант — первый же встречный запросто что-то заподозрит. Ладно… буду изображать моторикшу. Господи, а это-то кто такой? Какой-то нынче день вопросов. Неплохо бы, чтобы и ответов, но это как-то вот не получается пока. Взгромождаем на заднее сиденье импровизированный тюк с добычей. Притягиваем… вроде не упадет…

— Так, Коля! Строй тут оборону и ныкайся изо всех сил. Ежели пожалуют немцы, да в большом числе, лучше не геройствуй, а в лес мотай! Я тебя здесь найду: все едино сюда вернусь. Только не пали попусту, душевно тебя прошу! Один ты долго не провоюешь.

— А ты?

— И я тоже не шибко вывернутый — долго не продержусь. В одиночку только к бабе приставать — милое дело! А все прочее — гуртом делать надобно. Так что жди меня — и я вернусь!


Мотоцикл с треском выруливает на дорогу. Ходу, ходу! Надо успеть, и как можно быстрее!

Оставшиеся до места нашей встречи километры пролетаю одним махом. Вот и условленный знак — лежащая в придорожной канаве ветка. Сбрасываю газ и останавливаюсь. Не слезая с мотоцикла, задираю на лоб очки (как они еще в этой драке не разбились?), привстаю и оглядываюсь по сторонам. Пусто на дороге, никого… Но из кустов меня сейчас должны видеть. Трижды поднимаю вертикально вверх левую руку — визуальный пароль. Теперь хотя бы не пальнут сгоряча…

Въехав в кусты, глушу двигатель. Пистолет в руку!

— Эй, орлы! Вы где тут?

— Здесь мы! — выглядывает из-за дерева Ольгинский, один из ожидавших нас бойцов. — А где Николай?

— Добро добытое сторожит. Давайте в темпе разгружайте мотоцикл! Первым делом — оружие в лагерь тащите, пусть сюда еще человека три-четыре подойдут — еще кое-что привезу. Но — не с пустыми руками: не ровен час, отловить нас по дороге могут… тогда и прикроете, в случае чего. Если совсем задница будет — мы с Колькой, не доезжая, в лес уйдем, сюда пешком дотопаем, но уже, конечно, без груза…

Спрыгиваю и помогаю бойцам выкидывать на землю добро. Улучив момент, безжалостно граблю ребят, забрав у них три десятка патронов к «Светке».

— Вам и немецких винтовок — за глаза, к ним патронов хватает!

Все, коляска пуста, и тюк в кусты уволокли.

Снова те же пляски — во все глаза выглядываю дорогу на предмет проезжающих. Тихо…

— Все, братва, не поминайте лихом!

Треща выхлопом, мотоцикл выбирается из кустов.


И вновь убегает под колеса земля… спешу. Встречный автомобиль? Легковушка? Эх, сунуть бы ему гранату! Нельзя, мне только здесь перестрелки не хватало, неподалеку от того места, где ребята меня ждать будут. Пусть едет фриц. И ведь не знает, что только что мимо него прошелестела своими одеяниями костлявая. Ничего… она вас тут всех достанет! И вас, и любых других, кто придет следом. Это наша земля! И мне двадцать два раза начхать на любые теории, согласно которым мы занимаем слишком много места и владеем чем-то, что позарез нужно всему миру. А стало быть, обязаны подвинуться. Щас, мужики, только штаны подтянем! Дожидайтесь… у моря погоды. Сколько уже чужого народу легло в эту землю? Много… всех и не упомнить даже. И другие лягут. И третьи. Сколько придет — столько и ляжет. А ведь мы можем когда-то и осерчать… и нанести, так сказать, ответный визит. Не всю же жизнь в одни ворота играть!

Колесо ныряет в яму, и я теряю нить своих рассуждений. Да, бензин надо из автомашины слить! Ей он один хрен без надобности, а вот в мотоцикле его уже не так много и осталось. На эту поездку хватит еще, а дальше? Дальше пехом пойдем, все основное уже привезли.


Как выяснилось — не все. И на этот раз коляску забили до упора. А добро еще оставалось. Еду — ту удалось утащить еще в первый заход, сейчас загрузили оставшееся оружие и кое-какую снарягу. И все равно — было еще что забирать. Переглядываемся с Николаем. То, что эту машину будут искать, сомнений никаких не вызывает. Не иголка, поди. С момента нашей стычки прошло уже около двух часов. Куда они ехали? И как скоро их хватятся? Да и следы мотоцикла около машины могут натолкнуть немцев на ненужные размышления. Умников там достаточно, сложат пропавший раньше мотоцикл и машину, опросят проезжавших — кто видел мотоциклиста? И здрасьте вам, прочесывание леса! В моем случае все это сделали уже на следующий день. Не думаю, что здесь будут ждать больше. Два офицера и десяток солдат, да автомототранспорт — тут кого-то основательно взгреть должны. Уходить надо, и как можно скорее.

Делюсь этими мыслями с напарником, его, кстати, тоже что-то подобное уже напрягает.

Сообща решаем — хрен с ним, с хабаром! Башка дороже.

Лишний раз мысленно ставлю себе плюс — на месте прошлого боя я зачем-то собрал еще и немного стреляных гильз. Зачем? Да хрен его знает…

Теперь эта хомяковская привычка работает на нас.

Рассыпаю около грузовичка гильзы, вытаскиваем и бросаем рядом несколько тел.

Пробив бензобак, сливаем бензин и заправляем мотоцикл под пробку. Найденную в грузовике канистру (как ее только осколками и пулями не продырявило?) тоже заливаем до отказа. Более-менее стараемся убрать следы мотоциклетных колес, чтобы они не бросались в глаза. Главное, чтобы сразу не заметили, потом сюда понаедет народу — все затопчут, как стадо слонов.

Теперь, на первый взгляд, бой происходил здесь. Если только не отыщется среди немцев головастый дядька и не проверит наличие следов пуль на окрестных деревьях… Но и здесь я ему подгажу!

Обернув пистолет тряпками (чтобы не так громко бабахал), всаживаю несколько пуль в ближайшие деревья. Стараюсь делать это так, чтобы следы были получше видны. Кора отлетевшая, щепки… да много чего… По крайней мере, утверждать, что боя здесь не было, уже нельзя столь однозначно. А дальше вступает в действие элементарная логика. Не воруй там, где живешь, — не живи там, где воруешь! Это знаю я, но знают это и немцы. Никто не станет устраивать засаду около своего лагеря — таких дураков давно уже отловили и постреляли. Пусть ищут где-нибудь подальше отсюда.

Оттолкав мотоцикл к дороге, возвращаемся и вновь пытаемся замести следы. Не очень-то хорошо это вышло, но лучше — уже никак. Пропустив проезжавшую колонну машин, выжидаем чуть-чуть и выезжаем за ними следом. К колонне мы благоразумно не приближаемся, ибо при виде нашего мотоцикла у любого ротного старшины усы просто дыбом встанут — столько мы навалили добра на бедный агрегат!

Но нет рядом взыскательного старшины, а наш, чего доброго, еще и ворчать будет — мало взяли. Ну, тут ничего не поделаешь — жадность приводит к бедности. Лучше не рисковать, целее будем.

### Выдержка из еженедельной сводки происшествий по району

…19 апреля 1942 г. пропал без вести офицер связи 33-го охранного батальона лейтенант Хорст Шлабендорф и его водитель рядовой Лоренц Оушен. В 13.10 он выехал из расположения 121-го фильтрационного лагеря на станцию, куда своевременно не прибыл. Предпринятыми поисками ни он, ни его водитель, а также их мотоцикл обнаружены не были. В тот же день, вышедший из лагеря конвой, в составе десяти пленных солдат Красной армии и пяти охранников из состава 33-го охранного батальона подвергся нападению неустановленных лиц. В результате нападения четверо охранников были застрелены из автоматического оружия, а пятый захвачен в плен и после истязаний задушен. Похищено оружие охранников, их форма и сапоги, а также удостоверения личности.

…21 апреля 1942 г. мотопатрулем фельджандармерии был обнаружен поврежденный грузовик марки «Рено» № … В кабине грузовика обнаружен труп водителя. Поблизости от автомашины, а также в ее кузове обнаружено еще шесть убитых солдат вермахта и один офицер в звании обер-лейтенанта. У убитых похищено оружие, личные вещи и верхняя одежда. Отсутствуют все документы, удостоверяющие личность. Похищена и уничтожена часть груза (вещевое имущество).

Часть погибших (4 солдата) были застрелены из автоматического оружия калибра 9 мм. Один погиб в результате близкого разрыва гранаты, и двое убиты из винтовки русского образца. Офицер избит и зарезан ножом.

Исходя из имеющихся данных, можно сделать вывод о том, что указанное нападение могло быть совершено лицами, которые ранее произвели нападение на конвой, вышедший из 121-го фильтрационного лагеря. Об этом свидетельствует характер ранений и оружие, которое использовали нападавшие. По всей видимости, эта группа, усиленная за счет сбежавших пленных, продвигается в район квадрата 34–11, где надеется укрыться в лесу. Оружие и обмундирование погибших солдат были использованы ими для собственного довооружения и снаряжения. Для перекрытия путей отхода бандитов были привлечены расквартированные поблизости части и подразделения вермахта…

### * * *

На этот раз меня встречают сразу несколько человек. Мотоцикл разгружают достаточно быстро и заталкивают под большую ель. Ее низко нависающие лапы хорошо маскируют нашу рабочую лошадку. Быстро распределив груз, торопливо уходим к стоянке.

Здесь царит оживление!

На костре булькают и исходят паром сразу несколько котелков. Вкусно пахнет чем-то съестным. Ага, стало быть, на голодный желудок сегодня спать не ляжем!

Сдаем принесенный груз старшине, который тотчас же погружается в учет трофейного имущества. Чуть в стороне происходит санобработка — бойцы протирают свое тело тряпками, смоченными в бензине. Запашок у нас теперь в лагере будет… но тут ничего не поделаешь — гигиена!

Вообще говоря, настроение у нас всех существенно повысилось. Оружие есть, есть и еда, даже одежда, пусть и с чужого плеча. Пользуясь случаем, подкатываюсь к Корчному и выцыганиваю у него еще пару десятков патронов к своей винтовке. Ну вот, теперь можно воевать!

Ужин…

Наверное, не часто случаются на войне такие моменты, когда ты всем доволен и на душе не висит ничего тяжелого. Даже забываешь о том, что сидишь сейчас во вражеском тылу, плечи твои согревает чужая форма, и будущее абсолютно непредсказуемо. Но ты сыт, согрет, рядом с тобой сидят твои товарищи по оружию, и на сердце отчего-то тепло. И кажется, что и дальше все будет точно так же.

И даже во сне, морща нос от терпкого бензинового запаха, отчего-то чувствуешь себя спокойно и умиротворенно.

Но утро — оно все расставляет по своим местам. Сразу после легкого перекуса сажусь чистить свое оружие. Краем уха слышу, как описывает нашу вчерашнюю схватку с немцами Кружанков. Послушать его — так я и вовсе какой-то головорез. Вместо того чтобы попросту пристрелить офицера, начал его мутузить кулаками и в итоге зарезал как свинью. Ох, и язычок у Николая! Не доведет он его до добра…

Но меня окликают, Корчной подзывает нескольких человек к себе. Подходим и присаживаемся на землю рядом.

Судя по выражению лица нашего командира, он уже задумал что-то необычное. Так оно и оказывается.

— Вот что, товарищи! Мы на свободе, вооружены и сыты — это хорошо! Но вот там, в лагере, остались еще наши товарищи! И что же мы, так и оставим их в этой дыре? На потеху немцам?

Вот тебе и здрасьте…

Нет, я, конечно, понимал, что просто так в лесу мы отсиживаться не станем. Но чтобы вот так, с ходу…

— Что молчите? — обводит нас взглядом старшина.

А что мне — речь произнести? Авантюра это все — десятком человек на полуроту охраны переть. Однако молчу, выжидая, что скажут остальные.

Против моего ожидания, большинство присутствующих (двое из троих) с данным предложением согласны.

У них что, совсем с головами плохо?

— А ты, Максим, чего молчишь? Не согласен? — смотрит на меня Борисыч.

— С чем?

— Ну, ты даешь! С предложением освободить наших ребят, с чем же еще?

— С самой идеей — согласен. А с предложением — нет.

В воздухе повисает какая-то гнетущая тишина.

— Поясни, — спокойно говорит старшина. Но я-то вижу, как трудно ему дается это спокойствие, и в воздухе повисает какое-то непонятное напряжение.

— Не проблема. Сколько человек в охране лагеря?

— Было — сорок. Пятерых на дороге положили, так что теперь…

— Их усилят дополнительным взводом. Так? Ну или пару отделений пришлют. Да если их и не усилят, то все равно у нас патронов — максимум на полчаса боя. И как долго можем мы сейчас воевать?

— Могут и не прислать… — неуверенно говорит кто-то из бойцов. — У них и так народу не хватает.

— Хорошо. Пусть так — тридцать пять человек. Сколько у них пулеметов?

— Четыре.

— Где и как расположены?

— Два на вышках — по углам лагеря. Еще один у дороги, и последний у караульного помещения, в окопчиках установлены.

— Сколько человек одновременно заступает на посты?

— По два человека у пулеметов в окопах. По одному на каждой вышке. И еще две пары патрулируют периметр лагеря.

— Итого — двенадцать человек в дежурной смене. Как мы уберем пулеметчиков?

— У тебя же есть снайперская винтовка!

— Мое преимущество до первого выстрела, а что потом? — обвожу всех взглядом. — Хорошо, предположим, мы как-то перестреляем всю охрану. Не знаю как, но допустим. Сколько человек в лагере?

— Около пятисот.

— Вместе с нами — полсотни вооруженных. Не сомневаюсь, что такую плюху фрицы без ответа не оставят, и уже на следующий день они поднимут тут всех. Хорошо, пятьдесят человек смогут оказать сопротивление, а остальные? Их куда и как поведем? Местности не знаем, где немецкие части стоят — тоже. Где укроем освобожденных и как лечить станем — там же наверняка больных полно. Вооружить нечем, кормить тоже. Пятьсот человек — не десяток, такого следа не спрятать…

— Все сказал? — смотрит на меня тяжелым взглядом Корчной.

— Основное.

— Понятно. Приказ будет такой — разведать обстановку около лагеря. Сформировать разведгруппу. Три человека — ты, Максим, Кружанков и Ольгинский. Старший — Кружанков. Вопросы есть?

Все молчат.

— Исполнять.

Из лагеря нас выходит все-таки четверо: в последний момент старшина усиливает нашу группу еще одним человеком. Это худощавый боец по фамилии Рыженко. В его глазах изредка мелькают огоньки — парень, судя по всему, злой, но свои чувства скрывать умеет. А вот стрелок он явно неплохой — это видно по тому, как он обращается с оружием.

Единственное, что я успеваю сделать перед выходом, — это пристрелять винтовку. После пятого выстрела удовлетворенно киваю — есть контакт! Теперь я смогу из нее попасть с большей дистанции, чем сотня метров. Скорее всего, больше и не потребуется. Да и вообще надеюсь, что стрелять нам не придется, — разведка все-таки.

Первая неприятность ожидала нас уже на дороге к лагерю. Увидев глубокие, сдвоенные колеи, присаживаюсь и внимательно их рассматриваю.

— Что там? — подходит сзади Николай.

— Следы видишь?

— Ну?

— Это не просто грузовик, что-то тяжелое… и проехало оно в сторону лагеря. И назад не возвращалось.

— Откуда ты это взял?

— Капли воды и грязь всегда разбрызгиваются вперед по ходу движения, вот посмотри.

Кружанков рассматривает след.

— Ну, хорошо, проехал он туда — и что?

— Ты помнишь, чтобы такая техника к вам приходила?

— Нет. Но мало ли для чего немцы могли прислать такую машину!

— Вот именно — зачем они ее прислали? Что она привезла?

— Там и посмотрим! — пресекает дальнейшие разговоры старший группы.


К лагерю мы вышли спустя три часа, сделав приличный крюк по лесу. Увидев впереди просвет, Николай разделяет нас. Меня он отправляет на левый фланг, самый дальний. Разумно: я все же физически крепче остальных, мне такой путь проделать будет легче, не так устану.

В центре сам Кружанков и Рыженко, правый фланг — Ольгинский.

Задача у всех одна: выяснить расположение постов, составить график прохода патрулей и оценить вероятность нападения с каждой из сторон. Со стороны дороги никто нападать не собирается — там открытое место, метров на триста. Никаких шансов с этой стороны нет в принципе. Собираемся все на этом же месте, как стемнеет. Оговариваем пароль и расходимся.

Час осторожного хода — и передо мною сквозь редкие кустики проступают очертания лагеря…

Первый же взгляд, брошенный на него, заставляет только поцокать языком. Атаковать это десятком человек?

Колючая проволока в три ряда и высотою более трех метров — сразу не пройти и не перелезть. Вышки по углам прямоугольника размером двести на триста метров. Относительно ровное место внутри него, никаких ям и построек. Фигово… от огня с вышек укрыться негде. Разглядываю вышки в оптический прицел. М-да… Пулеметы на них есть — на тех, что обращены к лесу, — это чтобы народ в ту сторону поменьше поглядывал. Отчетливо просматриваются дырчатые кожухи — МГ. Стало быть, минимум по сотне пуль до перезарядки они выпустить могут. А сторона лагеря, смотрящая на дорогу, охраняется пулеметами, установленными в окопах. Эти окопы позволяют вести огонь в обе стороны, так что и атака с той стороны (равно как и изнутри лагеря) никакого шанса точно не имеет. Огневые точки расположены грамотно — огонь могут вести все четыре пулемета, не опасаясь задеть своих. Так еще и обычные стрелки добавят, мало не покажется. Огонь с вышек ведется под углом, сверху вниз, и своих они точно не зацепят. А покосить всех, кто находится за проволокой, охрана может меньше чем за пару-тройку минут.

Между первым рядом колючей проволоки (тем, что ближе к лесу) и вторым прохаживаются патрули. Парные, как и сказал старшина.

Вижу я и казарму охраны — низкое бревенчатое здание с прорубленными в стенах амбразурами. Тоже не фонтан, между прочим: оттуда можно держать под огнем подступы к лесу с двух сторон.

Но главная неприятность заключается даже и не в пулеметных гнездах. И не в пулеметных вышках.

Прижимая широкими колесами робкую траву, напротив входа в лагерь, недалеко от дороги, стоит угрюмый броневик. Непривычный, изломанный корпус, три ряда колес. Угловатая башня с тонким стволом пушки и спаренным пулеметом. Еще один высовывается из лобового листа около места водителя.

Все, пипец, приплыли…

С этой штукой нам бодаться нечем. Никакие пули броневик не возьмут. Судя по тому, что машина явно тяжелая (вон как просела земля под колесами!), броня тут нам не по зубам. Разве что бронебойными пулями… но где их взять?

Свесив ноги наружу, на башне броневика сидит немец и что-то там грызет, меланхолично сплевывая за борт.

Собственно говоря, уже на этом мы можем свою разведку заканчивать. Если пулеметчиков на вышках я еще могу как-то снять, то уже с окопами ничего сделать не получится — мне их попросту не видно. Пленные заслоняют, я вижу только брустверы.

И на что рассчитывал старшина? Откуда бы мы ни атаковали лагерь — как минимум две огневые точки ударят по пленным. Сразу и без всякого повода, просто чтобы предотвратить их прорыв (а причину охранники после изобретут…). И сколько наших бойцов тогда тут ляжет? Даже и представить не могу…

Тем не менее, продолжаю осмотр.

Так, тропинка. Натоптанная, по ней часто и много ходят.

Куда, интересно знать? В отхожее место пленных водить не станут, стало быть, там что-то другое. Что именно, стало ясно уже через полчаса — на тропке показалась вереница пленных, несущих какие-то ведра. Чуть сзади и со стороны леса их сопровождали охранники. Шестеро на десяток пленников? Кто там про нехватку людей говорил? Офигеть, как мало!

Пленные медленно проходят мимо. Идти им трудно — видимо, их ноша достаточно тяжела. Все они — и носильщики, и охрана — проходят мимо броневика, сворачивают к воротам. Здесь вся колонна останавливается.

Лязг металла!

Оборачиваюсь в сторону казармы.

У крыльца на цепи подвешена какая-то железяка, и выскочивший на улицу охранник бьет по ней металлическим прутом. Это у них гонг такой…

Следом за ним из дверей появляется еще целая толпа его собратьев — человек тридцать. Все в форме, подпоясанные и с оружием.

Построившись, они неторопливо подходят к воротам и останавливаются позади носильщиков, взяв винтовки наизготовку. И только после этого один из конвоиров, забросив за спину оружие, подходит к воротам.

Створки чуть приоткрываются.

Один из носильщиков подходит к образовавшемуся проему. Ставит на землю ведро и что-то берет из рук «привратника». Что там у него?

Прикладываюсь к оптике.

Черпак.

Обыкновенный поварской черпак.

Вновь подняв ведро, носильщик поворачивается и идет по проходу между рядами колючей проволоки. Куда это он?

А-а-а… так здесь проход не по прямой, надо пройти пару десятков шагов между рядами — там есть еще одни ворота. Не такие основательные, как внешние, но тоже на вид крепкие. И около них сейчас столпились пленные, держащие что-то в руках.

Обед принесли.

Понятно, откуда шли пленные: там у них кухня. И уж наверняка она тоже под охраной: там же еда! А значит, мы сосчитали не всех охранников — их больше. Не думаю, что из казармы вышли все: кто-то наверняка сейчас отдыхает.

Стало быть, старшина ошибся — он видел не все строения лагеря или просто не уделил этому внимания. И охрану видел не всю…

Так это или нет — сейчас проверим. И, покинув свой пост, скольжу неслышной тенью вдоль тропки, по которой пришла «кухонная команда».

Домики появились метров через триста.

Четыре крепких строения, обнесенные уже привычной колючкой. На этот раз — в два кола.

Примелькавшаяся вышка с охранником, но уже без пулемета. Сбоку от ворот навес, под ним полевая кухня — для пленных?

Щас… для них на козлах установлено несколько котлов, под которыми горит огонь. И колдует какой-то оборванный мужик в замызганном фартуке.

Ага, а вот другой навес — над лавками, это уже столовая для охранников, надо полагать… и в домиках тоже не лесные мыши обитают. Вон на крыльце одного из них сидит здоровенный амбал в немецкой форме. Щурится на тусклое солнце и что-то строгает ножом.

Так, один дом — точно склад. Второй — судя по его аккуратному виду, обиталище начальства. А оставшиеся? Один — наверняка казарма. А четвертый? Что в нем?

Но никто не выходит из домика, и никаких признаков, указывающих на его назначение, я не вижу. Хотя…

Жестяная труба из окна точит?

Есть такая.

Значит, печка в домике имеется.

Уже не склад — его отапливать незачем. А что тогда?

Что обязательно должно быть в любом германском (а по факту, это именно таковое) учреждении?

Канцелярия.

Без этого — никуда.

А есть канцелярия — стало быть, есть и сотрудники, которым хочется теплых и комфортных условий существования. Печки, по-русски говоря.

И есть оные сотрудники тоже хотят.

Значит, на улицу они выйдут.

Рано или поздно.

Оказалось — рано.

На крыльце появился щуплый солдат в очках. Остановился, обернулся назад и что-то, по-видимому, сказал. Следом за ним возник и второй, а за этим — третий. И вся компания отправилась… куда?

К лавкам, жрать они пошли, вон и охранники из казармы подтянулись. Надо полагать, та смена, что свободна от охраны лагеря.

Человек двадцать. И все — с оружием, между прочим… пуганые уже.

Суммирую прибывших и тех, что я успел посчитать прежде.

Выходит что-то много — человек шестьдесят. И даже больше.

Офигеть не встать! Это вместо взвода-то? Да и был ли он, этот взвод? Впрочем, когда-то, может, и был. А вот теперь их тут два!

Да, ловить здесь уже нечего, надо уходить, все потребное для нас удалось увидеть и частично сосчитать. Нерадостно, но тут уж ничего не поделаешь…

И вновь скольжу по кустам назад, машинально огибая лежащие на земле сухие веточки и осторожно отводя в стороны ветки, висящие на моем пути. Фигово все… с налету этих гавриков не взять, надо всерьез все готовить, а как? Где? Да и сил у нас… не с этими бодаться.

И броневик!

Все ведь перечеркивает!

Стоит на открытом месте, подойти к нему незаметно — не выйдет. Взять с наскока — так его пулеметы на вышках прикроют. Выбить этих пулеметчиков? Экипаж броневика успеет подготовиться и так нам вломит…

Вернувшись на свою старую позицию, с интересом разглядываю обстановку у ворот. Выдача пищи подходит к концу, носильщики с опустевшими ведрами уже стоят в стороне от ворот. И только два человека еще ожидают своей очереди. Значит, для кормежки пленных ворота не открывают, дают проход раздатчикам пищи только внутрь ограждения. Да и то — частично. Раздают они еду через колючку. Пленные просовывают сквозь проволоку котелки или даже пилотки — у кого что есть. Стало быть, использовать этот момент для атаки не выйдет. Всю охрану не положим, часть обязательно уцелеет и заляжет.

Какие еще есть возможности для нападения?

Ворота…

Перед ними открытая площадка, и атака с этого направления была бы форменным самоубийством. Уверен, что и охрана думает так же. Но, тем не менее, все-таки подстраховались, поставили между лагерем и лесом броневик.

А вот, кстати…

Броневик точно в охранный батальон не входит и прибыл сюда на время. Так?

Скорее всего.

И скоро (когда?) уедет.

Почему?

В смысле — именно сейчас?

В том, что охрану лагеря решили усилить, нет ничего удивительного. Вот и прислали еще солдат и… броневик. Почему он стоит здесь?

Да потому, что именно здесь — слабое (с точки зрения немцев) место. Здесь — ворота, которые можно открыть. Открытое место? Удобное для пулеметчиков? Да, но и для стрелков из леса — тоже.

Вывод?

Они ждут нападения.

И будут что-то еще делать с лагерем.

Оптимальным решением было бы попросту выкопать напротив ворот еще одну огневую точку и замкнуть, таким образом, треугольник из наземных пулеметов. Этого не сделано.

Почему?

Нет среди фрицев такого количества лопухов, чтобы подобной возможности не предусмотреть. Это проще и дешевле, чем гонять по лесной дороге тяжелую боевую машину.

Но — огневой точки нет. А есть — броневик, который не будет стоять тут вечно. Он должен скоро отбыть, такая техника нужна для задач более важных, чем охрана пленных.

Что-то я не понимаю… Не складывается у меня в голове какая-то картинка…

На стоянку мы приходим уже ближе к ночи. По дороге молчим, вступать в разговоры как-то неохота.

Старшина не спит, ждет нашего возвращения.

— Ну? — указывает он место напротив себя Кружанкову. — Что разглядел?

Тот, не торопясь и обстоятельно, описывает все увиденное. Чертыхается, вспоминая броневик.

Впрочем, помимо этого, ничего нового для себя старшина не услышал. Он кивает и поворачивается ко мне.

— Красовский?

Ого, даже так? По фамилии? По имени, стало быть, уже не зовем…

— Охрана усилена. По результатам моих наблюдений — до шестидесяти человек, это по самому скромному подсчету. Я проследил свободную смену до кухни и мог их сосчитать. А еще у ворот оставалось около тридцати человек, помимо стоящих на постах.

— Николай? — бросает взгляд на Кружанкова Корчной.

— Ну… да. Где-то так и есть. Но я думаю — меньше их!

— А посчитать? — язвительно спрашиваю я.

— Это ты там лежал! С нашей позиции их так хорошо не было видно.

— В чем вопрос? В следующий раз иди туда сам.

— Так! Отставить базар! — приподнимается с места командир. — Что еще?

Рассказываю ему о своих сомнениях относительно присутствия броневика.

Старшина пожимает плечами:

— Боятся они нас. И лесу не верят.

— А почему еще одну огневую точку не выкопали? Проще было бы! И быстрее.

— Не доперли, стало быть.

— Что — все сразу вдруг настолько отупели?

— Чего ты хочешь? Думаешь чего — так и говори!

— Не понимаю я их! И оттого — опасаюсь подлянки какой-то!

— Ну, раз не понимаешь… — разводит руками командир. — Что я тебе скажу? Явных подозрений у тебя нет. А сомнения…

Молчу. Никак не могу объяснить того, что чувствую. А чувствую — большую задницу, в которую мы все можем благополучно попасть. Но как объяснить это командиру?

— В общем, так! — подводит итог старшина. — За лагерем смотрим! Ждем, когда уедет броневик. Да и охрану скоро усиленную снимут: мало у них людей. После этого будем готовить нападение. Ужинайте — и спать. Завтра, Николай, новую группу поведешь. Симонова возьми, Красовского оставляем пока здесь…

И как прикажете это понимать? Не ко двору пришелся? То есть пока оружие таскал да жратву — на месте был. А как высказал сомнение в правильности командирского решения — так все, чужой? И форма эта…

С утра провожаем разведку и занимаемся делами по лагерю. Командир озадачивает меня проверкой немецких винтовок и объяснением всем прочим бойцам тонкостей и особенностей их устройства. Намекаю ему на то, что неплохо бы опустошить еще дальний тайник — нам оружие понадобится уже скоро, а там и патронов побольше, да и гранаты еще есть.

— А что, никто другой его не найдет?

— Может попробовать. Найти, наверное, найдет. Да, скорее всего, там и останется.

— Это почему?

— Да заминировал я тайник. Впрочем, ежели он такой сапер, то пусть идет…

Старшина чешет в затылке. С одной стороны, оружие нужно, особенно гранаты. А с другой — он явно не хочет отпускать меня одного.

— Подумаем. Пока вон винтовками занимайся.

Молча сажусь разбирать оружие. Попутно еще раз проверяю свою винтовку — она любит чистоту. Может, это и не так критично, но одной осечки мне вполне хватило. Подходит кто-то из бойцов: у него проблема с разборкой карабина. Объясняю, помогаю разобрать и собрать.

Так проходит около часа.

— Красовский! К командиру!

На этот раз старшина немногословен.

— Как много времени тебе надо?

— Как пойдет. К вечеру вернусь. Это если немцев на дороге не встречу, — тогда придется прятаться в лесу.

— Хорошо. Езжай.

А вот пайка мне в дорогу не дали…

Ладно, авось с голоду не помру.

Никто не провожает меня к дороге — симптом? Или все настолько заняты? Интересно знать чем?

Несмотря на долгое стояние под елкой, «Цюндап» заводится с пол-оборота. Да уж, умеют немцы делать технику…


Дорога, к моему удовольствию, подсохла, и жидкая грязь больше не обдает фонтанами из-под переднего колеса. Зато и заляпанный грязью номер смотрится сейчас не слишком достоверно. Но надеюсь, на ходу никто не станет обращать на это внимания, а постов на дороге быть не должно. Выгляжу я в принципе почти нормально, если не обращать внимания на некоторую потрепанность формы.

Ясное дело, что старшина мне больше не доверяет. Пропереть на фиг или обвинить в чем-то — нет оснований. Да и бойцы его не поймут. Но вот отстранить от самостоятельных действий — это можно. Здесь никто никаких вопросов задавать не станет.

Хреново…

Стало быть, моя надежда на то, что при встрече со своими старшина отрекомендует меня лучшим образом, рассыпалась в прах. С его же подачи особисты меня первого трясти станут. И что теперь делать? Уходить? Куда?

Лес большой…

А старшина, как только они выйдут к своим, тотчас же и доложит про странного бойца. Который к тому же еще и сбежал, будучи направлен на задание. Мне-то в принципе тогда это будет пофиг. Но вот памяти прадеда он нагадит основательно.

Выйдут к своим?

Ага, щаз!

Я аж притормозил.

Собаки!

Вот что меня больше всего дергало!

Лагерь — без собак!

Не бывает…

Хоть одну шавку, но должны были завести — немцы не лохи.

А их нет.

Вот почему стоит напротив ворот броневик. Добавочная мера устрашения. Дабы никто не рыпался ночью. Он наверняка подсвечивает колючку в темное время своими фарами: ведь стационарного освещения в лагере нет!

Да и зачем?

Раньше собак хватало.

А где они?

Где-то рядом…

Почему?

А чтобы не спугнуть нас раньше времени.

Немцы ведь не знают, кто напал на конвой, да и машину мы грамотно взяли, инсценировав нападение хорошо подготовленных солдат.

И что теперь думает главный фриц?

То, что к ним в тыл заброшена группа неслабых спецов. Напали на офицера, потом отбили пленных — зачем?

Да за тем, чтобы освободить остальных пленных, выяснив от офицера и освобожденных необходимые подробности! И устроить тут фрицам маленький Содом и Гоморру. А раз так — у них есть для этого оружие и продовольствие. Или вскрыли какой-то тайничок, или… да мало ли способов?

И что теперь будет делать немец?

Искать?

Не станет — лес большой! Спугнет — они уйдут. А потом придут еще раз. Тогда, когда он этого ждать не будет.

Он выманит нас к лагерю. Так, чтобы это выглядело естественно. И возьмет на штурме…

Нет… не стыкуется. Тут еще бабушка надвое сказала…

Они проследят наш лагерь!

Теми самыми собаками, пустив их по следу.

Вот почему их нет в лагере…

И что теперь делать?

Вернусь назад и расскажу все Корчному — что, поверит?

«Откуда узнал?»

Догадался — нет, не прокатит. Вычислил — и вовсе чушь полная: кто я такой, чтобы вычислять? А вот прямого приказа — не выполнил. И фиг меня больше кто выпустит из лагеря!

Значит, еду вперед. За оружием. Это пока мой единственный аргумент.

Не накрыли же нас вчера немцы? Стало быть, не нашли. Есть шанс, что и сегодня проскочим. Но, вернувшись с заначкой, я уж старшине мозги проем!

Встречный транспорт мне все-таки попался, а вот с попутным повезло — никто не догонял и не обгонял. А встречным грузовикам до меня дела не было: они куда-то спешили по своим делам.

Оставляю сбоку «свою» деревню, где-то там сейчас сидят солдаты «моего» бывшего взвода. Как там? Небось уже получили пополнение взамен погибшего отделения. Впрочем, меня теперь это не касается.

Еще несколько километров — вот он, мой тайник!

Все, на первый взгляд, цело, никто туда еще не залезал. Но рисковать не стану, проеду мимо и в лес сверну.

А к тайнику — уже ножками, да не торопясь…


Цел тайник!

Не покусился никакой злодей на мое добро. Осторожно снимаю гранату. Разумеется, объясни я, каким образом установлена здесь ловушка и за что именно не надо дергать, — любой боец смог бы ее обезвредить. Впрочем… пожалуй, и не любой.

В два захода перетаскиваю в коляску все вооружение и патроны. Под выворотнем сухо, вода сюда не затекает, и винтовки целехоньки. То же самое можно сказать про патроны. Да и гранаты все целы.

Ну что, назад?

А что еще остается?

Вывожу мотоцикл на дорогу. Сейчас я отсюда уеду и навряд ли еще когда-нибудь вернусь. Но уехать просто так?

И мотоцикл разворачивается в другую сторону.


«Прости меня, дед Максим. Наверное, я еще не слишком хороший солдат… и многого еще не понимаю. Что-то не так говорю, в каких-то вещах — вообще полный баран. Даже с бывшими пленными и то общего языка не нашел, а ведь надо! Нам вместе воевать, делать то, чего не успел доделать ты сам. Надо, дед Максим! Тут слишком много вокруг всего происходит, и я просто не успеваю на это правильно реагировать. Ошибаюсь постоянно… Но учиться некогда! За каким-то хреном меня ведь занесло именно сюда! Только ли для того, чтобы я тебя нашел? Наверное, еще зачем-то… Знать бы только, зачем?!»


Для чего я сюда приехал? Что хотел увидеть и на какой ответ рассчитывал? Не знаю… но уехать просто так, не придя к этой незаметной могиле, — не смог. Странно, я никогда раньше не был сентиментальным, как-то вот не припоминаю таких случаев.

Тихо.

Только неумолчный шум деревьев над головой. Они будут здесь всегда. До нас — и после того, как мы исчезнем. Есть ли у них память? И если да, то, как они запомнят меня, сегодняшнего? Как одинокого усталого человека с бесполезной железякой в руках? Или как сурового воина, стоящего на защите этой страны? А бог весть… Это, надо думать, зависит от того, как и что я сделаю, когда уйду из этого леса.

Спускаюсь к мотоциклу и забираю оттуда топор.

Немцы уже успели тут все прошерстить, но могилы так и не нашли. Так что сейчас ее прятать уже не надо. Вот и поработаем. Сделаем так, чтобы и через двадцать лет это место можно было бы заметить сразу.


И вновь глухо бормочет двигатель. Мотоцикл медленно объезжает рытвины и оставшиеся пока лужи.

Ночь.

Уже совсем темно, но фару я не зажигаю. Более-менее можно различить то, что находится впереди, и вовремя объехать препятствия. Давно уже осталась позади «моя» деревня, и сейчас тут никого быть уже не должно. Но все равно — света я не зажигаю. Приеду позже, ничего страшного. И к лагерю с рассветом подойду, ночью еще шарахнут… это у нас запросто. Вздремну в кустах, а старшине скажу, что по дороге ходили патрули, — хрен он это сможет проверить! Оружие-то и патроны — вот они!

Приняв это решение, подыскиваю себе подходящую лежку. Наконец, проверив третью по счету рощицу, останавливаюсь на ней. Здесь когда-то стоял стог сена. Частично его увезли или растащили, но и того, что осталось, для ночлега вполне достаточно.

Выключаю мотор мотоцикла и вручную заталкиваю «Цюндап» поглубже в кусты. Надеюсь, с дороги его утром не заметят.

Дослав патрон в ствол, ставлю пистолет на предохранитель и сую его за пазуху. Пусть будет под рукой.

Быстро оборудую себе лежку и заваливаюсь.

Сон приходит почти моментально.


Несмотря на то, что ночь выдалась достаточно прохладной, выспался я весьма неплохо. Даже хорошо! И бодрость пришла, и настроение улучшилось.

Набираю из лужицы воды. Осторожно, стараясь не потревожить скопившуюся на дне грязь. Греть ее не стану: некогда. А вот небольшой кусочек мыла у меня есть. Так что и щетину могу соскоблить. Все бритвенные принадлежности я теперь всегда ношу с собой — мало ли что…

После бритья наклоняюсь над лужей и разглядываю свое отражение. Ну… сойдет! Отряхиваю шинель и счищаю с нее налипшую грязь. Это вечером, после долгой дороги, такое выглядело бы естественным, а вот сейчас… когда только-только взошло солнце. Первый же встречный офицер будет весьма удивлен — где ж это так испачкался свежевыбритый солдат? Отчего он не вычистил свою форму еще вчера? Успел же привести в порядок собственную морду, а на шинель что, времени не осталось?

На фиг!

Хватит с меня придирчивых офицеров! Мне и старшины — выше крыши!

Осмотревшись и прислушавшись, седлаю мотоцикл и быстро выруливаю на трассу.

В путь!

Благо и ехать-то осталось…


А вот встречать меня никто не пришел…

Хорошо это или плохо?

Да хрен его знает… и так может быть, и эдак.

Боец мог попросту не дойти сюда — элементарно не успел еще.

Старшина стал готовить нападение и отозвал всех в лагерь.

На меня попросту махнули рукой. Баба с возу — кобыле легче. Неудобный я боец, сомневаюсь постоянно, вопросы задаю… авторитет командира подрываю.

Как ни крути, а любой из этих возможных вариантов развития событий являлся вполне реальным и допустимым. Ну что ж… учтем и это.

Все оружие не беру, прихватываю только две винтовки, часть патронов и все гранаты. Остальное оставляю в коляске — за этим и позже можно вернуться.

В принципе можно было бы утащить и все, только вот не хочу я сейчас исполнять роль вьючного животного. Пускай старшина кого-нибудь еще пошлет.

В лесу как-то тихо, только изредка пощелкивают птицы да ветер привычно шумит в верхушках деревьев. И я не хочу нарушать эту тишину своим топотом и сопением. Иду медленно, стараюсь не шуметь. Обхожу особенно густые заросли и смотрю под ноги, чтобы ненароком не наступить на какую-нибудь сухую ветку. Не исключено, что сейчас мне навстречу выдвигаются бойцы, которых выслали к дороге. Хрустну веткой — кто-нибудь и пальнуть может сгоряча. Надо это мне?

А ведь еды у нас не так уж и много осталось… Сколько мы еще на моих запасах просидим? Дня два… это точно. А дальше? Надо будет вылезать из леса и искать себе пропитание. И где Корчной это делать собирается? Местности он не знает (я, впрочем, тоже), расположение немецких частей никому из нас не известно. Идти в деревню?

Хмыкаю, вспоминая ту самую деревню, где стоял наш взвод. Много там еды возьмешь…


Бах!

Опа…

Где это?

Не особенно далеко. Как раз в стороне лагеря.

Бах! Бах!

Внезапно просыпавшиеся горохом выстрелы вспороли тишину… и так же внезапно прекратились. Замолкли лесные обитатели, и притихли испуганные птицы.

Притих и я.

Осторожно присаживаюсь и прислоняю к дереву одну из немецких винтовок. Не буду я ее пока тащить… и часть патронов тоже оставляю, мне сейчас маневренность важнее. А вот гранатную сумку передвигаю так, чтобы было удобнее до нее добираться.

Хрен его знает, что это была за стрельба… Не нравятся мне такие фокусы. Я, когда СВТ пристреливал, так вообще на пару километров в сторону отходил, в лагере не стрелял. А здесь — что за бардак?

Старшина такой команды отдать точно бы не смог, так кто же там стрелял? Просто так развлекались?

Три раза «ха».

До подобной степени охренения там никто, надеюсь, не дошел. И не скоро еще дойдет.

Значит, идем тихо.

Максимально тихо и осторожно. Совсем не шумим, почти и не дышим. Винтовку в руки, патрон в ствол. Не хочу лишний раз затвором лязгать.

Оставив позади сотню метров, прислушиваюсь.

Нет, не слышно пока ничего.

Еще пара сотен — то же самое.

Ладно, ушки на макушке, идем совсем-совсем медленно, почти крадемся…


Ist der Lorenz schwer verletzt?

(Лоренц ранен тяжело?).

Ja. Johann bezweifelt, dass wir schaffen es rechtzeitig ihn zum Arzt zu bringen…

(Да. Йоханн сомневается, что мы сумеем вовремя доставить его к врачу.).


Так… здрасьте.

Неведомый мне Лоренц, похоже, что-то там словил. Плох, и до врача его опасаются не донести.

А от кого он тут что-то мог огрести?

Только от наших: не сами же немцы его подстрелили!

Хотя… и не такие вещи иногда случаются.

А вот судя по разговору, это не охрана лагеря — те по-немецки говорить не стали бы!

Делаю еще несколько осторожных шажков вперед…

Ух ты…

Прямо передо мной лежит тело бойца в советской форме. Выброшенная в сторону рука еще сжимает трехлинейку.

Осторожно присаживаюсь… Флегонтов.

Один из наших. Шинель на его груди топорщится от пулевых пробоин.

Стало быть, он стоял на посту. Обычно именно в этом месте его всегда и выставляли. Дальше, шагах в тридцати, как раз и будет та самая низинка, где и располагался наш лагерь.

И судя по тому, как спокойно переговариваются немцы, они уже не опасаются никаких неприятностей с той стороны.

Не опасаются… Что, уже поубивали всех? В таком разе вы, голубчики, сильно облажались — тут есть еще желающие сделать вам бяку! В моей душе начинает нарастать какое-то злобное, звериное чувство ярости. Сколько их там? С десяток или больше? Да и хрен с ними! Пяток гранат из кустов — и я посмотрю сквозь прицел на уцелевших! А стану уходить — так вы еще забодаетесь ловить меня по лесу!

Рука отстегивает клапан гранатной сумки. Отвинчиваю колпачки на гранатах и сую зачем-то их в карман. Так, три гранаты наготове. Еще и М-39 у меня есть, их по карманам рассуем.

А теперь — вперед!

Только тихо, нельзя их раньше времени спугнуть… Надрать им задницу — это завсегда, а вот помирать без толку, от случайного выстрела испуганного фрица… неохота. Вот и не станем их пока волновать.

Пока не станем.

Еще десяток метров — и кусты поредели, я выполз на край низинки.

Театр или нет, а видимость тут хорошая.

Немцы.

Шесть человек.

Здоровые, крепкие парни, в камуфлированных куртках и таких же брюках. Крепкие башмаки на ногах. Каски, обтянутые чехлами. Егеря? Ягдкоманда? Похоже…

У двоих автоматы, один с пулеметом. Прочие с винтовками. У одного автоматчика на поясе висит пистолет — это командир.

Чуть в сторонке лежит на земле еще один — надо думать, говорили про него. Раненый, значит…

Все?!

А что ты думал — сюда дивизию пошлют?

Неполное отделение егерей против нашей десятки — это даже не смешно. Это прямо-таки гомерический хохот! Данные субчики легко раскатают в тонкий блин и втрое большую толпу. Профи! Те еще головорезы… Насколько я помню, в такие части отбирались только самые опытные и умелые солдаты, имевшие за спиной немалый боевой опыт. Мне такая служба не светила даже в принципе.

А метрах в десяти — пятнадцати вижу все наше воинство. Живые, но прилично побитые — немцы при захвате не церемонились.

Девять человек.

Ну да.

Флегонтов был убит на посту. Скорее всего, стрелял именно он, прочие просто не успели проснуться. И раненый, тот самый Лоренц, — это его работа. Поэтому парня и убили.

А чуть в сторонке в пирамиду составлены все винтовки.

Ну да… распоряжение старшины. То-то он ворчал на меня, что сплю с оружием в обнимку, — непорядок, мол! А перед винтовками валяется ремень с застегнутой пистолетной кобурой — Корчной даже парабеллума достать не успел.

Да и я бы не успел, чего там греха таить…

Немцы заканчивают совещание, и один из них подходит к лежащим на земле пленным.

Пинком поднимает с земли старшину.

Допрос?

Похоже…

Конвоир отводит нашего командира в сторону, и к ним подходит егерь с пистолетом.

Указывает старшине на бревно — мол, садись. Сам легко опускается на корточки напротив. Здоровый и сильный мужик, моща из него так и прет.

— Вы есть командир? — на неплохом русском языке спрашивает егерь.

— Ну…

— Что есть «ну»?! Отвечайт!

— Я… я командир.

— Звание?

— Старшина.

— Гут! — кивает немец. — Тогда вы обязаны отвечайт офицеру. Кто напал на конвоиров из охранный баталион?

— Иди ты…

Егерь стремительно выбрасывает вперед руку! Блямс!

— Лотар, подними его.

Напарник немца поднимает с земли Корчного и пихает его на бревно.

— Еще раз. Кто напал на конвоиров? У вас их шинели и оружие.

— Мы…

— У вас нет машинпистоле… автоматов, да! Кто стрелял в конвоиров?

Старшина молчит. Сплевывает кровь, скопившуюся в уголке рта.

— Не хотеть говорить?

Корчной не отвечает.

— Так. Коммунистен?

— Нет… русский я… с вас хватит.

— Ага! — Немец даже повеселел. — Лотар!

— Яволь!

— Выведи его наверх. Пусть Фридрих отведет его куда-нибудь и пристрелит. Не слишком далеко, пусть остальные слышат выстрелы.

— Так… может быть, попросту здесь его грохнуть? Они еще и увидят!

— Нет, Лотар! То, чего не видишь, — всегда страшнее, чем события, которые наблюдаешь! Пусть они помучаются перед смертью неизвестностью! Да и кроме того, такие, как этот русский, иногда что-то кричат патриотическое перед смертью. Всю картину нам испортить может.

— А кого в лагерь приведем?

— Ну, мы же не всех тут перестреляем! Одного-двух — прочие окажутся более откровенными!

Напарник кивает:

— Яволь!

Толкает старшину прикладом.

— Ауфштейн! Подымайсь!

Командир встает. Как-то боком, припадая на одну ногу.

— Марш!

Фридрих его сейчас поведет… Значит, один из фрицев вылезет наружу?

Угу… интересный расклад…

Но все оказывается иначе — конвоир свистит.

И неподалеку от меня раздается звук шагов.

Часовой!

Екарный бабай — я его не усек!

А он здесь один или пост парный?

Трещат кусты, немец особенно не скрывается.

А вот и он…

Неслабый такой мужичок — пудов шесть в нем точно есть. Винтовка в здоровенных руках выглядит легкой тростинкой.

— В чем дело? — интересуется прибывший.

— Этого русского надо расстрелять.

Здоровяк пожимает плечами и сбрасывает предохранитель.

— Не здесь… Отведи его куда-нибудь… не особенно далеко.

— А чем это место не подходит?

— Надо, чтобы другие этого не видели.

Фридрих кивает:

— Хорошо.

Подталкивает старшину прикладом.

А руки-то у Корчного связаны! Не такие уж немцы лопухи… не хотят рисковать.

— Комм! — И еще один удар, старшина аж захрипел.

Но на ногах устоял и зашагал вперед.

Лотар, посмотрев им вслед, поворачивается и спускается вниз.

А Фридриха никто не окликнул… Он один?

Не факт. Но и уйти с поста просто так немец не может. О полученном приказе никто, кроме него и Лотара, не знает, и напарник, если он есть, обязан будет окликнуть своего товарища — куда это тот наладился с поста?

Ну что ж… подождем оклика.

А сам тихонечко следом, благо тут не потеряешься. Старшина идет, особо не разбирая дороги, а немец — тот вообще топает как слон. Понимаю, что это только сейчас, навряд ли его взяли бы в такую часть, если бы он не умел ходить тихо. И он наверняка это может. Но сейчас ему скрываться не от кого и незачем. Они отходят от низинки метров на пятьдесят, и немец, не снижая хода, забирает чуть влево. Это зачем?

А тут пригорочек небольшой. Фридрих поднимается наверх — оттуда обзор лучше. Вот он останавливается и поднимает винтовку…

Нет оклика — он здесь один!

Отсюда я хорошо вижу его лицо. Немец совершенно спокоен, он делает свою привычную работу и ничуть этим не взволнован.

Да и я отчего-то больше не трясусь от ярости.

Бах!

Старшина замирает на месте, не успев опустить приподнятую ногу.

Стук.

Это падает на землю винтовка Фридриха, а мгновением позже рядом оказывается его тело. С остатками головы…

А я уже несусь назад. Впрочем, несусь — это, разумеется, преувеличение. Крадусь быстро, если так можно сказать. Немецкий маузер свое дело сделал, оставляю его на месте выстрела. Мне сейчас СВТ пригодится больше. И магазин там более вместительный, да и затвор передергивать не нужно. А скорострельность сейчас — ох как нужна будет!

А старшина?

Я ему нянька?

Пока подбегу, пока расскажу да развяжу, пока он очухается… уже второго следом поведут. У немца на поясе висит штык — авось сообразит Корчной.

Внизу мало что изменилось.

По-прежнему сидит на корточках командир «охотников». Егерей? Или как их на самом деле сейчас называют? А не один ли хрен?

По-прежнему стоит рядом Лотар.

Стало быть, выстрел их никак не побеспокоил, они именно его и ждали. Как хороший аргумент перед началом очередного допроса.

Только вот собеседник у них уже другой… Агапов это. Самый худой и изможденный. И не скажешь ведь, что у мужика две попытки побега!

Быстрый взгляд на прочих фрицев — где они?

Да тута… сидят и курят. Правильно, в засаде-то да на маршруте не подымишь! На табачный запах у оголодавшего солдата ух какое чутье! За версту унюхать может.

Вот и терпят фрицы. А сейчас — некого больше опасаться. Сколько было убежавших? Десять.

И пленных — десять.

Было.

Сейчас — восемь (как немцы думают).

Ну и пусть думают так подольше…

Быстро вытаскиваю из кармана носовой платок и увязываю им две М-24. Самое то, они в основном фугасные, осколков не так уж и много, авось наших не зацепят. Да и кидать я их стану так, чтобы упали между фрицами и пленными.

Рискованно?

А то ж…

Только вот без этого риска у меня шансов нет. Совсем нет, ни одного.

Какой бы я ни был стрелок, хоть самый рассуперснайпер, а перебить этих гавриков поодиночке мне не светит. Нет, пару-тройку-то я завалю… не вопрос. Но этим все и ограничится. Да и кто, собственно говоря, помешает им, отбегая в кусты от моих пуль, шарахнуть заодно и по пленным? Эти-то никуда не убегут — связаны.

Ну что — работаем?

Дергаю оба шнура.

П-ш-ш… пошло.

Обождем… У них замедление большое.

Двадцать один, двадцать два, двадцать три — нате!

И тотчас же, едва дымящиеся гранаты мелькнули в воздухе, разворачиваюсь к командиру.

Бах!

И рушится в песок Лотар — пуля пробила грудь.

Бах!

Вскочивший было на ноги командир фрицев получает пулю в бедро (а целил я — в плечо!).

Ах ты ж…

Бах!

Ну так-то лучше… не в это плечо, так в другое. Какая в принципе разница? Так даже лучше, стреляет-то он с правой руки!

Бу-бух!

Налево!

Сквозь дым от разрыва вижу остальных «охотников».

Один лежит ничком, мордой в землю — готов.

Второй опрокинулся на спину, и вместо лица у него кровавая каша — тоже не боец…

Третий схватился обеими руками за живот. Ранен? Был…

А где четвертый?

Четвертый где?!

Да вот же он!

Приволакивая левую ногу, он по-крабьи спешит к кустам, волоча за собою автомат. Ну, уж нет, дорогуша, так мы не договаривались…

Бах!

Магазин бы сменить… некогда.

Длинными прыжками несусь вниз, фиксируя стволом винтовки командира фрицев.

Он еще жив, что-то шипит сквозь зубы, а левая рука тянется к кобуре.

Останавливаюсь и вскидываю «Светку».

Бах!

Зачем будущему покойнику две руки? Ему и одна-то без надобности. Не завещание же писать?

А вот твой пистолет мне не помешает.

«Вальтер Р-38».

Между прочим, хороший агрегат!

Передергиваю затвор и стреляю в затылок Лотару. Хрен его знает, может, он двужильный…

А вот командир фрицев — в шоке.

Увидеть тут немецкого солдата он явно не ожидал. В таком амплуа, разумеется, не ожидал.

— Поговорим?

Немец со свистом втягивает воздух сквозь зубы. Больно? А пленного по рылу бить — это как?

Кстати…

Привстаю и сдергиваю у него с шеи автомат.

— Значит, так. Я считаю до пяти. На счете шесть — простреливаю последнюю не раненную еще ногу. Потом — снова считаю. И опять стреляю. Куда — найду. Все ясно? Раз…

— Что вам надо?

— Как вы нашли это место?

— Собаки взяли след… еще от лагеря. Эти… — он презрительно кивает в сторону связанных бойцов, — совсем не умеют прятаться в лесу.

Блин! Точно я угадал…

— Где они?

— Собаковод довел нас до поворота дороги и вернулся назад. Лай собак мог спугнуть разыскиваемых… А их след был хорошо виден, они все время ходили одной тропой.

— Сколько еще ваших групп в лесу?

— Пять.

— Такого же состава?

— Нет. Те больше — по десять человек.

— Вооружение аналогично вашему?

— Да…

— Задача?

— Ищем вас… неужели непонятно? Вы слишком уж наследили здесь, в округе…

— В вашу группу входит восемь человек?

— Догадайтесь…

Пошевеливаю стволом пистолета.

— Я не слишком расположен к шуткам и загадкам.

— Заметно. Но вам… все равно… уже не уйти. Лес обложен, и наши группы рано или поздно вас возьмут. Наилучший выход для вас…

— Знаю, сдаться в плен. Спасибо, я уже видел ваш лагерь. Меня мало прельщают такие условия проживания.

А он не ответил относительно численности группы!

— Повторяю вопрос! Сколько человек в вашей группе?

В глазах немца неожиданно вспыхивает торжество! Он что-то увидел! Где?! Сидит ко мне лицом… за спиной? Внезапно он дергается, стонет…

Зачем?

Ему нравится боль?

Ага, ищи дураков в зеркале! Это он внимание на себя отвлекает!

Все происходит одновременно.

Агапов, доселе молча сидевший рядом, толкает меня ногою в бок. И сам падает на спину.

Кубарем откатываюсь в сторону — он явно это сделал не просто так!

И верно…

Над головой, противно взвизгнув, проносятся пули.

И, кстати говоря, именно немцу и прилетает первому — он-то отскочить, по причине раненой ноги, никуда не успевает. Пули вспарывают куртку на его груди и отбрасывают егеря назад.

Но достается и Агапову.

Он как-то странно дергается и складывается пополам. Подтягивает ноги к животу…

А я уже разворачиваюсь в сторону выстрелов. Автомат командира группы дергается в моих руках, и первый из стрелков роняет свое оружие. Второй, бегущий в нашу сторону, останавливается и приседает на колено, передергивая затвор винтовки. Мы стреляем почти одновременно.

Его пуля взбивает песок прямо у моей морды, и тот летит мне в глаза. Но это уже не имеет никакого значения — выронив винтовку, немец медленно валится на бок.

Готов…

Все готовы — все десять.

И тут меня колотит мандраж… хороший такой! Отходняк…

Аж зубы скрипят!

Сажусь на задницу и перезаряжаю винтовку.

Надо встать, забрать у немца магазины к автомату, да и пистолет подобрать — обронил я его, когда тут катался.

Нет.

Не это.

Встаю и, забросив за спину пустой автомат, подхожу к Агапову. Как он?

Плохо.

Не жилец — ему всадили в живот сразу несколько пуль. С такими ранами и в хорошей больнице-то выжить — та еще проблема. А здесь, в лесу? Шансов никаких.

Он в сознании, смотрит на меня, прижав руки к животу.

— Ты… — спрашиваю я его, чтобы хоть чего-то сказать.

— Нормально.

— Да ладно…

— Все-таки ты пришел…

— Куда бы я делся?

— Да так… думали тут некоторые.

Шорох сзади!

Оборачиваюсь, вскидывая винтовку. Нет, это наши подошли, прочухались-таки… поднялись. Выдернув из ножен штык, бросаю его им под ноги — пусть сами себя обслужат, не графья, небось!

— Ты это не думай, мы тебя унесем! — трогаю Агапова за руку.

— Не надо. Я не лопух — вторую войну воюю. Без толку это…

Его лицо стремительно белеет — уходит кровь?

— Слушай, давай руки свои убери, я тебя перевяжу!

— Поздно… Бинт побереги, ребят тоже кого-то зацепило… слушай…

— Да?!

— Не уходи… Больше не уходи, хорошо?

— Да куда ж я от вас теперь?!

— Руку дай! — неожиданно твердо говорит он. Его ладонь с силой стискивает мое запястье.

— Так вот же она!

Поздно. Он уже не понимает моих слов. Секунда-другая… его пальцы разжимаются. Все…

Осторожно укладываю его руку вдоль тела.

Вот так.

А ведь был совсем незаметным. Молчаливым и спокойным. Что ж я, лопух такой, не разглядел в нем настоящего бойца?

Встаю.

Не оборачиваясь, говорю:

— Кружанков! Похоронить геройски погибшего бойца Агапова! У немцев лопатки есть, бойца тебе в помощь — исполнять!

— Сделаем!

— Ольгинский!

— Я!

— Собрать трофейное оружие! Вооружить бойцов! Куртки, брюки и ботинки с немцев снять, те, что годные, — использовать.

— Понятно!

— Ляпичев!

— Здесь Ляпичев!

— Ты пулеметчиком был?

— Был. С ДП работать могу. И «максима» знаю!

— Осваивай трофейную технику. Что неясно будет — подходи, покажу.

Скользя сапогами по песку, сверху спускается Корчной. Идет он с трудом, но винтовку убитого Фридриха все-таки подобрал, не зевнул. И на том спасибо…

— Старшина!

— Да?

— Оприходовать трофейное снаряжение. Бойцов перевязать, выставить пост. Об исполнении — доложить!

Он на секунду замирает. Останавливается и движение за моей спиной: народ осмысливает услышанное.

— Красовский! Ты что это себе позволяешь?! Чего раскомандовался? — удивляется наш командир. Бывший командир: не могу больше его в этом качестве воспринимать. Да, нормальный мужик. Не трус и не нюня. Но для командира этого мало! Хороший человек — не профессия!

Оборачиваюсь назад.

Все бойцы стоят на поляне, прекратив свою работу.

— Кто еще так думает?

Они переминаются с ноги на ногу.

— Хорошо… — поворачиваюсь к старшине. — Командовать дальше хочешь? Ну так для начала похорони Флегонтова — он вон там, в кустах лежит. Ты ж его туда поставил? Вот он, один из всех, бой и принял. Против немцев, которые по вашим следам пришли! От лагеря пришли, где они вас всех выпасли, как слепых котят!

Корчной открывает рот, но я его перебиваю, не давая возможности ответить:

— И оружие возьми! То, которое я вам дал, а вы его профукали бездарно! Никто даже и не выстрелил — винтовки в пирамиде стояли! В Гражданскую — и то держали при себе! А у нас — порядок, как же! Как в летнем лагере! Зачем тебе пистолет, коли ты ни разу не выстрелил, — для форсу? Тьфу! Зла на вас нет…

Пинаю со зла ногой немецкую каску и поворачиваюсь к бойцам:

— Кого стоим, мать вашу?! Скульптурную группу изображаем — «семеро обалдевших»? Новых немцев дожидаемся? Этих не хватило?! Руки пустые у всех, никто оружия не взял — чем отбиваться собираетесь? Я, блин, в третий раз могу и не поспеть!

Сдергиваю с лежащего немца подсумки с автоматными магазинами и пустой кобурой. Вытаскиваю новый магазин и перезаряжаю автомат. Убираю в кобуру трофейный «вальтер».

Отхожу в сторону и вновь присаживаюсь около Агапова.

Моя в этом вина.

Расслабился слишком, вот и зевнул эту парочку. А мог бы сообразить, что немцы не дураки и одним постом не ограничатся.

Мог.

Но — не сообразил.

И вот он результат — передо мной. Не дай бог, встречусь я с его родными, что им скажу? А придется говорить…

И опять перед моими глазами встает странная картина…

### * * *

Вальку Лопатина подстрелил «духовский» автоматчик. По совершенной дури подстрелил!

Ума у этого отморозка хватило на то, чтобы открыть огонь по бронетранспортеру метров с двухсот. Так что пули только бесполезно взбили пыль на дороге, да парочка звякнула по броне.

Народ горохом посыпался на землю, а пулемет бронетранспортера дал пару очередей, прижимая к земле этого балбеса. Судя по тому, как стрелял этот лопух, мы имели дело с каким-то молодым парнем. Поэтому взводный дал команду обойти его и взять живым. А чтобы стрелок кого-нибудь не зацепил и не сбежал, его постоянно прижимали огнем к земле оба наших пулеметчика. Отползти куда-то в сторону под непрерывным огнем или ответить очередью — еще уметь надо! А судя по тому, с какой дистанции этот баран начал стрелять, этого умения было не слишком много.

Поэтому ребята, разделившись на две группы, аккуратно стали обходить его с флангов.

«Дух», правда, еще что-то там пытался изобразить. Высовывал ствол и наугад палил в сторону наших пулеметчиков. На здоровье…

С таким же успехом он мог просто плевать в их сторону. Даже в бронетранспортер он не попал больше ни разу.

Обойдя стрелка с флангов, ребята заметили его лежку, откуда торчали ноги в кроссовках. А подобравшись еще, дали сигнал пулеметам прекратить огонь — мы уже были слишком близко.

Стрелок, было, воспрянул духом, но автоматные очереди тотчас осыпали ему на голову песок со стены ямки, где тот лежал. Мол, ничего для тебя, парень, не изменилось, просто тратить на тебя пулеметные патроны больше не нужно — автоматчики уже рядышком. Так что, мил друг, лежи и не рыпайся. Словесно ему разъяснили то же самое, пообещав попросту закинуть в эту самую ямку обычную гранату — заодно и закопает…

Пояснив лопуху безрадостные перспективы его дальнейшего существования, взводный предложил ему оставить автомат в яме и выползать на свет божий — для дальнейшего общения. А для предотвращения возможного буйства клиента — соответственно озадачил Мишку Громова. Мол, бди, боец! И смотри в оба. Чуть что не так — вали балбеса наглухо!

Громов кивнул и взял на прицел бандитскую задницу.

Оставив автомат в яме, стрелок медленно выполз наружу, повернулся, и первое, что там увидел, — это автоматный ствол, угрюмо уставившийся ему в морду.

Сие зрелище к оптимизму не располагало, и парень послушно задрал руки вверх.

— Лопатин, — говорит взводный, — обыщи «умника»…

Тот кивает и, забросив за спину автомат, подходит к пленному.

А Мишка, пропуская Вальку к стрелку, делает шаг назад… и поднимает вверх автомат…

Парень взвизгивает, сует руку за пазуху, и в воздухе сухо трещат пистолетные выстрелы.

Один, второй…

С моей позиции стрелка видно плохо — только часть плеча, но именно туда я и всаживаю короткую очередь. Сбоку грохочет еще чей-то автомат. Парня толкает вперед, пистолет вылетает из его руки, и бандит оседает на дно ямы, из которой он только что выполз.

Марат Валиуллин вскакивает на ее край и высаживает вниз длинную очередь. Все — с этим конец.

А Лопатин лежит на земле, и на его губах пузырится кровь — пуля попала в шею.

Я помню, как мы тащили его на руках к бронетранспортеру, бешеную гонку по хреновым дорогам, когда тяжелая машина, завывая двигателем, ломилась напрямки. Влетев в селение, мы впопыхах снесли чей-то забор.

Помню, как бежали толпой к больнице, а я, забежав вперед, рывком открыл широко дверь…

И помню могилу на небольшом кладбище.

Сухой троекратный залп в неприветливое небо.

И помню бледное лицо Громова, его дрожащие сильные руки… После этого случая он замкнулся, долгое время вообще ни на какие вопросы не отвечал. Да никто к нему с ними и не лез…

### * * *

Вот и я сейчас — точно в таком же положении…

Шорох, кто-то подходит ко мне сзади:

— Командир…

Это меня?

— Да? — не оборачиваясь, отвечаю подошедшему.

— Агапова надо забрать…

— Берите, — поднимаюсь на ноги и отхожу в сторону, чтобы не мешать бойцам.


Могилу погибшим вырыли в стенке низины, так что со стороны она была бы совсем незаметна. И это правильно.

Очень скоро сюда придут немцы. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы этого не понимать. Уже сегодня к вечеру кто-нибудь из фрицев отправится сюда, чтобы выяснить положение дел на месте. Очень ведь может быть, что уничтоженная нами группа имела конкретную дату возврата в расположение части. И как только это время придет, сюда направят посыльного — выяснить, в чем дело. Нашли они здесь кого-нибудь или до сих пор сидят в засаде — все может быть. Предположить то, что группа может быть уничтожена, немцы, конечно, могут, но не прямо сейчас. Пока для этого нет никаких оснований. Предполагать тут наличие каких-то хитро вывернутых спецов? С какой, собственно говоря, стати? Что им тут делать? Какие цели преследовать?

Даже и тот факт, что на поиск беглых пленников выслали таких вот головорезов, — и то само по себе явление удивительное. Разве что под рукой больше никого не оказалось! Да нет… другое здесь что-то.

Ясное дело, что группы посыльный не найдет: я еще не совсем выжил из ума, чтобы оставить здесь все в первозданном виде. Значит, утром сюда пожалует поисковая команда. На здоровье… и они без подарков долго не останутся. И вот после этого рассвирепевшие немцы здесь все поставят на уши. Найдут могилу — вскроют без лишних разговоров. И уж навряд ли будут тратить время на то, чтобы ее закопать назад.

Поэтому коротко поясняю свою мысль Кружанкову — он мужик неглупый и все поймет. Тот молча кивает, и бойцы уносят тело Агапова.

Отловив Ольгинского, озадачиваю и его.

Стаскиваем тела убитых немцев в глубокую яму и укладываем там. Забрасываем их сухим хворостом и присыпаем остатками прошлогодней листвы — она еще тут присутствует. Ну, некоторый геморрой при поисках мы противнику уже обеспечили. Впрочем, ребятки, если вы полагаете, что этим все и ограничится, то я буду вынужден вас горько разочаровать…


Они пришли поздно ночью.

Три незаметные тени нарисовались на дороге и какое-то время неподвижно маячили около покосившейся ели. Правильно, значит, мы прикинули место возможной встречи — других столь очевидных ориентиров здесь больше не было.

Выждав около часа, тени зашевелились. По моим прикидкам, в лес ушли двое, хотя вполне допускаю и то, что один из них попросту устроил засаду на того, кто рискнул бы последовать за ними следом. Но таких дураков тут нет. Часа через три тени вновь зашевелились — уходят. Так же тихо, как и пришли. Какие там у них установлены сигналы для поиска и взаимного опознавания, неизвестно. Но ответов на них пришедшие явно не получили. Значит, надо ждать новых визитеров.

Даю отбой бойцам: можно спать. Раньше чем через несколько часов сюда никто не придет.

Как должны будут поступить беглые пленные, которым выпадет неслыханная удача — заземлить неслабых немцев?

Да бежать они будут.

Со всех ног и как можно дальше.

Ибо очень скоро им на хвост сядут коллеги уничтоженных. И будут гнать их упорно, с немаленькой злостью. Крайне вероятно, что такая погоня долгой не станет. Вернее, могла бы не стать.

Если бы мы именно так и поступили.

Уходить вглубь леса, разумеется, можно.

Особенно сейчас, располагая приличным уже запасом продовольствия и не испытывая недостатка в вооружении. Можно даже попытаться устроить преследователям засаду.

Которая, с большой долей вероятности, станет для нас последним боем. Увы, немцы значительно лучше подготовлены. Да и, кроме того, на их стороне мобильность и средства связи. Численное превосходство, наконец. Любого из этих факторов достаточно для того, чтобы усложнить наше дальнейшее существование в максимально возможной степени.


Поэтому мы никуда не уходим.

Нет, с места боестолкновения, разумеется, наша группа сваливает в максимально быстром темпе, особо не заботясь о маскировке своих следов. Сваливаем, само собой разумеется, в сторону дороги. Все естественно, мы же не какие-то там немыслимые таежники, способные тихо и незаметно ходить по лесу. Куда уж нам до егерей…

Во всяком случае, очень надеюсь на то, что именно так и подумают наши преследователи.

И дружно рванут по нашим следам — они хорошо видны на дороге. Следы стоптанных русских сапог. Выходят из леса, какое-то время прорисовываются на обочине, потом пересекают дорогу, мимоходом пройдясь по глубокой луже. Оная лужа вплотную подходит к кустам, куда, надо думать, смотались зловредные русские. Именно туда, ибо дальше на дороге следов русских сапог не наблюдается. Да и откуда им там быть?

Особенно если учесть тот факт, что они из этой лужи и не выходили вовсе. Просто каждый из бойцов, зайдя в лужу, переобувался в трофейную обувь, которую нес в руках. И на сушу выбирались уже вполне себе немецкие ботинки или сапоги — кому что подошло… А вот подобных следов на ней хватало и без нас.

Памятуя о зловредных собачках, которые уже один разок нам неплохо поднагадили, безжалостно присыпаю всю округу рядом с нашей лежкой трофейным табаком. Ничего, живой боец и без курева потерпит, а мертвому сигареты без надобности.


Ждем…

Трудно это — сидеть в двух шагах от возможной могилы. Нас, если что-то пойдет наперекосяк, прихлопнут тут моментом. Нет, сколько-то солдат мы, ясен пень, с собой заберем, это не вопрос. Но помирать неохота категорически! Однако же каким-то образом надо убедить фрицев в том, что мы топаем именно туда, куда и показали изначально. Поэтому решаю рискнуть и ломлюсь напропалую по лесу, щедро ломая на своем пути ветки и оставляя за собою след, словно от рехнувшегося лося. Не заметить столь явных вещей — ну это совсем слепцом надо быть! Попутно, пользуясь некоторыми прибамбасами из арсенала покойных «охотничков», оставляю на своем пути парочку растяжек — немецкие гранаты, ежели кто не знал, такие вещи вполне предусматривают. Даром что запалы у них терочные. Правда, не у каждого солдата при себе подобные штучки есть. Но у «охотничков» — имелись. Грех таким подарком не воспользоваться! Это уж совсем круглым дураком надо быть! Льщу себя надеждой, что к таковым не отношусь…

Все, закончили комедию ломать. От меня уже и так только что пар не валит. А вы думали? Протопать по лесу дурным пером пару верст… врагу не пожелаешь. Хотя смотря, какому врагу. Тем, что пойдут по моим следам, — пожелаю.

Ну, теперь можно и передохнуть. Ребята заныканы, ветками я их завалил, сверху немецкую хурду набросал — не должно от них особо чужим запахом тянуть. Собаки-то будут пленных искать — те совсем иначе пахнуть должны. Но кто их знает, как что там сработает в этом хитром носу? И поэтому есть задача номер два…


Розыскная собака — это зверь особенный. Ее беречь надобно, попусту не перенапрягать и не дергать. Да и работать с ней может далеко не каждый человек, а только проводник. Во всяком случае, в моей башке сохранилась именно эта информация. Вполне возможно, что присутствовали и еще какие-то тонкости и особенности, о которых я попросту сейчас не помню. Но, исходя из уже имеющихся сведений, можно было предположить следующий порядок действий противника.

Посланная на встречу с поисковиками группа никого не обнаружила.

Вывод?

Их может быть два.

Группа кого-то там преследует или обнаружила и ждет подкреплений. А послать кого-либо навстречу товарищам по ночному лесу… тот еще геморрой. Может и не дойти.

В этом случае немцы продублируют встречу, выслав связных уже днем, чтобы прошли по следам.

Вариант второй — группа погибла.

Опять же немцы вышлют на поиск пока всего несколько человек.

Собак в этом случае не возьмут: могут выдать поисковиков своим лаем.

Хорошо, прочесали они лес — и нашли своих товарищей.

Что дальше?

Облава?

Скорее всего.

Кого будут искать?

Тех самых пленных.

Где?

Да в лесу, где ж еще!

А собачек они где возьмут?

Да там же, где и брали, — в лагере.

Но закавыка в том, что розыскную собаку не поведут пешком — далеко. И устать она может раньше времени. Соответственно и сработает.

Вывод?

Собаку повезут. На мотоцикле или автомобиле. Учитывая ценность собаки, второй вариант предпочтительнее.

Значит, выходим на дорогу и пасем грузовик, идущий со стороны лагеря. Почему именно его?

А вы пустите собаку в свой автомобиль? В легковой, я имею в виду. Для перевозки офицеров предназначенный. Если свою собственную — очень вероятно, а вот служебную… Для того и существует служебный транспорт. Солдат и ножками пройтись может, а розыскную собачку беречь надобно!

А отчего в первом случае командир егерей (или как их там…) про машину молчал?

Так не было ее! От лагеря вся компашка топала! До самого поворота. Где и отпустили восвояси проводника с собакой. И назад, надо думать, они так же ушли — ножками. И одна собачка нынче весьма уставшая будет, ее заново не дернут — неэффективно она сработает. Но вот проводник — тот поедет как миленький! Отчего?

А кто второму проводнику покажет место, где собака в лес свернула? Других-то никого там не было! Ибо — коллега! Пояснит все, как положено, да и советом поможет. У немцев это завсегда…

Так что будут в той машине оба проводника.

И единственная годная к работе розыскная собака.

Там они должны и остаться…


Это называется — дергать медведя за яйца…

Я, правда, такого никогда не делал, но очень сомневаюсь, что моя нынешняя затея от этого сильно отличается.

Лагерь — вот он!

За поворотом всего лишь. В трофейный бинокль я хорошо вижу вышки и площадку перед воротами. Так что и посадку проводника со зловредным зверем — тоже успею засечь.

Почему здесь?

Да просто все…

Какая основная задача у охраны?

Предотвратить побег и воспрепятствовать нападению.

Все.

Больше ничего они делать не станут. Ответный огонь — откроют не задумываясь.

Ответный…

Стало быть, не должно быть выстрелов по лагерю и по охране. Тут мало ли что, произойти может… Свободно могут и по пленным шарахнуть — с этих станется…

Значит, не будет выстрелов по охранникам. И в сторону лагеря ничего не полетит.

А где и куда полетит?

Да рядышком… есть тут место подходящее.


Спустя два часа мои ожидания оказались наконец вознаграждены — на дороге появился ожидаемый фургон. Шел он достаточно ходко — сразу видно, что пустой. Ага, надо так понимать, поисковая команда немцев добралась-таки до места побоища и отыскала там что-то любопытное. И теперь они горят желанием поскорее пообщаться с авторами и исполнителями сего действия. Ну что ж, вполне понятное желание, где-то я вас, ребята, даже понимаю. Но не сочувствую. И уж тем более не спешу вам в этом помочь.

Вскарабкавшись на пригорок, машина поддала газу и резво покатила к строениям лагеря.

Прикладываю к глазам бинокль.

Так, встречающие тоже засуетились. Откуда-то из леса появилась группа солдат и резво направилась к подъехавшему грузовику. Интересненько… у них теперь и в лесу посты, что ли, стоят? Ничего себе открытие… Вот сунулся бы сюда старшина — то-то был бы удивлен! И не он один.

Окружив прибывшую автомашину, встречавшие о чем-то там переговорили и после этого разошлись в стороны — видать, по своим делам.

А к ней спустя минут двадцать направились двое фрицев с небольшой собакой на поводке. Вот и проводники пожаловали. Быстро это у них!

Собаку усаживают в кузов, куда забирается один из солдат. Спустя минуту он вылезает обратно. Зверя своего, надо думать, там привязывал. Оба проводника стоят около грузовика, курят?

Хрен с вами обоими, ребятки, мне уже пора ноги отсель делать. Машина уже скоро в дорогу наладится, а тут еще почти версту отмахать нужно: не стрелять же прямо около лагеря! Тут и пулеметчики могут по кустам врезать, да и броневик этот…

И бежит под ноги земля. Почти не скрываясь, несусь сейчас по обочине. Рискованно?

Да как сказать… Куртка и брюки на мне сейчас немецкие, издали и не поймешь — кто тут такой? Да и не должно сейчас здесь немцев быть, просто делать им в данный момент здесь нечего. Возможно, где-то в лесу и сидит секрет… но уж на дороге-то точно никого не ждут: нет таких дураков, чтобы к лагерю открыто идти! Немцы — мужики умные и от противника такой явной дурости не ждут. А если кто по дороге и топает — так это свой, ему прятаться незачем.

Впрочем, очень может быть, что я ошибаюсь, и сейчас меня рассматривают в прицел чьи-то внимательные глаза.

Может быть. А может и не быть. Во всяком случае, другого варианта действий у меня нет, я один. И просто вынужден сейчас бежать быстро. Еще и позицию занять нужно да отдышаться. Хорош я буду стрелок, после такого марафона-то!


Вот он — спуск, тут дорога идет вниз, сворачивая почти под прямым углом. Здесь машина скорость сбавит, иначе улетит к чертям в кусты. В принципе против этого тоже никаких возражений не имеется, вот только сама по себе она этого не сделает. Надо помочь! Дело-то нужное! Для нас нужное, ясен пень…

Вот и позиция… Плюхаюсь на землю и перевожу дыхание. Минуты две-три точно есть, так что прийти в себя успею.

Оказалось, что времени фрицы мне дали больше. Видать, тоже не слишком им хотелось лезть в лес, рискуя налететь там на чью-то пулю. Вот и оттягивали подсознательно момент выезда из лагеря. А зря, между прочим! Я-то и продышаться успел, да и позицию получше выбрал. Вовремя надо приказы исполнять, парни, глядишь — и повезло бы вам больше.

Но вот закряхтел за поворотом грузовик. Рядом он уже.

Давай, мужик, крути-верти свою баранку, я тут уже мхом скоро порасту, тебя дожидаючись…

Мотор чуть притих — машина катилась вниз.

Вот он!

Заполняя прицел, вползает в него тупорылая морда «Бюссинга».

Чуть выше… и левее.

Бах!

Разлетается ветровое стекло.

Бах! Бах!

Мотнулся за разбитым стеклом чей-то силуэт. На, милок, и тебе пулю!

Взвыв мотором, машина с хрустом вламывается в кусты, и остаток патронов я высаживаю уже просто по кабине, прикидывая, где там сейчас могут находиться люди. Она тесноватая, и втроем там не слишком уж развернешься. Как я тогда Кранца перетаскивал… До сих пор сам себе удивляюсь!

Бум-с!

Капот автомобиля со всей дури бодает нехилое такое деревцо — теперь эта машинка не скоро еще поедет…

Магазин — сменить, винтовку — за спину!

Выхватываю пистолет и бегом несусь к грузовику.

А вот не полезу я туда… Мало ли…

Мне в кузов нужно!

Подтянувшись на руке, заглядываю в кузов.

Здрасьте… а тут еще и проводник, оказывается, сидит? Точнее, лежит. Навернулся, бедняга, со скамеечки вдоль борта, когда машина в дерево вломилась. Неприятный сюрприз — немец как раз кряхтя, поднимается с пола. Очухался уже? Ну, парень, тогда тебе не повезло… Твоя винтовка где-то на полу, а вот мой пистолет — тот уже смотрит на мир неприветливым зрачком ствола.

Бах!

Готов и этот.

Навскидку стреляю по собаке.

Раз, второй, третий — попал!

Жалобный визг разносится вокруг. Несколько раз стреляю и по кабине — мне патроны не солить. А так — авось кого еще и зацеплю.

Вот теперь — можно и нужно наддать!

Бедные мои ноги… как мне вас жалко!

### Днем позже. Один из кабинетов немецкой комендатуры

— Разрешите войти, герр майор?

Сидевший за столом хозяин кабинета приподнял голову, вглядываясь в вошедшего.

— А, Хельмут! Проходите, присаживайтесь… Как ваши успехи?

— Да как вам сказать, герр майор… — Обер-лейтенант устало опустился на предложенный ему стул. Снял фуражку и пригладил волосы. — Двое суток беготни по лесам, один пойманный партизан с двустволкой… вот и все.

— Я слышал, у вас были и потери? — Майор отложил в сторону бумаги.

— Да, герр майор. В самом начале поисков. Четверо раненых — противник заминировал тропу, по которой отходил.

— Это в довесок к тем десяти погибшим?

— Да, герр майор.

— Однако… И что вы можете сказать о своем противнике? Кто они?

Обер-лейтенант замялся:

— У меня сложилось двоякое впечатление, герр майор… С одной стороны, они допустили явную ошибку, позволив обнаружить себя около лагеря. С другой — то, как они смогли уничтожить поисковую группу… Штабс-фельдфебель Ройтерман — старый солдат, и чтобы его переиграть… надо иметь на плечах умную голову! Да и то, как они хитро запутали следы, уходя от преследования, это уже само говорит о многом!

— Сколько их было, по-вашему?

— Не более десяти человек.

— Ваша поисковая группа насчитывала столько же. Да еще и обладала преимуществом в неожиданности.

— Да, герр майор. Но, надо полагать, им попались не менее серьезные оппоненты. Взять красных незаметно не удалось. Мы нашли воронку от взрыва гранаты, стреляные гильзы…

— От какого оружия, обер-лейтенант?

— Нашего и от русских винтовок. Судя по характеру повреждений на телах солдат поисковой группы, они в равной степени пострадали от гранатных разрывов и от огнестрельного оружия — в них в ряде случаев стреляли почти в упор. Так что схватка имела место и была скоротечной и жестокой.

— Потери противника?

— Мы нашли двоих. Это из числа бывших пленных. Убиты из огнестрельного оружия.

— Если бы их закололи вилкой — поверьте мне, Хельмут, я удивился бы еще больше! А чего ждали вы? Что русские диверсанты пожертвуют своими жизнями, спасая вчерашних доходяг? Бросьте, мой друг, настолько там еще никто с ума не сошел…

— Да, откровенно говоря, герр майор, мне с самого начала показалась странной эта возня вокруг лагеря.

— И вы говорите это мне только сейчас? — покачал головой хозяин кабинета. — Хельмут, друг мой, когда же вы, молодежь, наконец, уясните то, что все, я подчеркиваю — все, подобные сомнения следует немедленно сообщать руководству? Сколько раз можно об этом напоминать?

— Виноват, герр майор! — вытянулся визитер, вскочив со стула.

— Да садитесь вы… — устало отмахнулся старший по званию. — Что уж теперь-то об этом говорить!

— Извините, герр майор… я вас не понял? — осторожно поинтересовался молодой офицер.

— Да все просто, Хельмут. Я бы сказал — до безобразия просто. Вы за розыскной собакой, кстати говоря, посылали?

— Да.

— И?

— Проводник так к нам и не прибыл.

— Интересовались, почему?

— Не успел, герр майор.

— Ну да… не успели… Сразу же по выезде из лагеря автомашина с собакой и обоими проводниками была обстреляна из лесу неизвестными. Убит один из проводников, водитель и второй проводник — тяжело ранены. Машина повреждена, а находившаяся в ней собака — расстреляна в упор из пистолета. В кузове даже остались гильзы: стрельба велась с близкого расстояния.

— Вот как!

— Да. Кто-то очень не хотел, обер-лейтенант, чтобы начавшиеся поиски увенчались успехом. И во всяком случае вас старались подольше задержать в лесу.

— Зачем?

— А вот зачем! — Хозяин кабинета взял со стола бумагу. — Сегодня ночью в тридцати километрах отсюда был совершен налет на штаб дивизии. Ранен ее командир, похищены оперативные документы, а прибывший из ОКВ полковник Хильгер — вообще уведен в лес неизвестными. Поиск силами роты охраны, увы, ничего не дал… А ваши солдаты, в поисках кучки мифических диверсантов, месили грязь вокруг лагеря! И единственные имевшиеся у нас розыскные собаки — тоже находились там! По вашей просьбе, Хельмут! По вашей настоятельной просьбе! Так что и следов этих нападавших нам тоже найти не удалось — попросту некому, — не деревенских же собак для этого брать!

— Но… герр майор… мы все…

— Были введены в заблуждение, хотите это сказать? Да. Были. Увы, но это так! Нас переиграли, Хельмут! Как вчерашних юнкеров! Вся эта мышиная возня вокруг кучки доходяг — дымовая завеса, мой друг! Поставленная очень умелой и опытной рукой! Даже я, старый дурак, тоже попался на эту удочку! Согласился отправить в погоню за мифическими диверсантами лучшие поисковые группы и придал вам всех розыскных собак. И? Что мы теперь имеем в итоге?

— А… как отреагировали там, — ткнул рукой в потолок обер-лейтенант, — на это нападение?

— Улавливаете суть, Хельмут! — одобрительно кивнул майор. — Гауптмана Кюртца теперь ждет фронт! Да и не его одного, как я полагаю. Относительно же вас, мой друг, пока… Я подчеркиваю — пока! — никаких распоряжений не последовало. Согласно моему рапорту, вы все еще там, в лесу. Гоняетесь за партизанами и диверсантами. И уже нащупали кое-что обнадеживающее. Так что, дорогой мой обер-лейтенант, теплая постель вас ожидает еще очень не скоро. Как и ваших солдат…

— Понятно…

— Превратности войны, Хельмут! Или вы предпочитаете предстать перед сердитыми дядьками из ОКВ? Сюда уже едет целая комиссия — Хильгер был весьма информированным офицером! И очень важным гостем! Как вы понимаете, бедняга Кюртц стал только первой жертвой этого нападения. Разумеется, в переносном смысле, хотя и не думаю, что это его сильно обрадовало. Понимаю, что вас лично фронт, возможно, и не особенно страшит. Но даже там бывают крайне неприятные участки, где все ваше умение мало чем сможет вам помочь…

— Значит, герр майор, единственным моим шансом на реабилитацию в глазах командования…

— Будет голова командира этих диверсантов! Только так, мой друг! И никак иначе!

### А тем временем, далеко в лесу…

— Привал! — сбрасываю с плеча тяжелый тюк со снаряжением. — Передых двадцать минут! Старшина, выставить посты. Остальным — отдыхать!

Когда вернулся к тому месту, где оставил ребят, я еще около часа тихо лежал в кустах, прислушиваясь к лесной жизни. Но ничто не нарушало ее спокойного хода. Поисковые группы немцев сейчас с остервенением рыщут где-то по лесу в поисках неведомого противника. Очень надеюсь, что хоть один из них задел-таки ногой мой сюрприз. Может быть, даже не один… хотя это уже из разряда фантастики — среди них тоже умных людей хватает. А вот темп они существенно потеряют! И это хорошо! Будем надеяться, что назад они уже не пойдут. В противном случае мне тут будет совсем не до смеха — бегать по лесу я уже не могу, устал, как последняя собака.

Но на этот раз капризная удача повернулась ко мне совсем не тем местом, которым обычно протирают брюки и просиживают стулья. Немцы назад не вернулись, да и здесь, судя по всему, никого не оставили.

Добравшись до ямки, в которой и залегло все наше воинство, постукиваю обухом штыка по ствольной коробке винтовки.

Раз.

Раз-два-три.

Раз-два.

Раз.

В обыкновенном лесу металлический лязг — явление необычайное. А уж ритмичный — и подавно. Во всяком случае, человеческое ухо вычленяет его среди прочих звуков моментально.

Ответный сигнал!

Раз.

Раз-два.

Раз-два-три.


Обратная последовательность звуков, за исключением последнего.

Свои!

Спустя десяток минут тяжело навьюченная колонна углубляется в лес.

Дорогу мы переходим поодиночке и в разных местах, стараясь идти по следам, которые тут были оставлены до нас.

Но, только отмахав от места укрытия около десяти километров, даю команду на привал — иначе бойцы просто попадают от усталости. Среди нас нет мировых рекордсменов по перетаскиванию тяжестей на большие расстояния, стало быть, отдых всем необходим. Даже показан! Во как! К месту вспоминается медицинский термин.

Впрочем, даже и в противоположном случае ребята все едино дальше идти не смогут — надо отдыхать… Даже сам факт, что вчерашние пленные смогли осилить эту дистанцию, уже заслуживает немалого уважения. И тренированный-то солдат пройдет по лесу десяток верст далеко не играючи — семь потов с него сойдет! Надо дать парням роздых… а как? Не факт, что на наших плечах сейчас не повиснут сослуживцы убитых «охотничков». Очень даже запросто могут, эти ребятишки и не такие штуки проделывать умели.


И опять — странные воспоминания! Откуда я знаю про «охотников» так много подробностей? Что, раньше с ними виделся? Когда и при каких обстоятельствах? Не помню… Так бы и постучался головой о ближайший дуб! Хотя толку в этом…


Однако надо будет со старшиной переговорить. Нормальный он в принципе мужик, хотя и истинный «герой своего времени». Мыслит и поступает как-то… ну медленно, что ли… да и элементарных хитростей не знает. Или попросту не в курсе на этот счет? А что, очень даже может быть! Он, поди, не всю жизнь в армии-то служил? Да и воевали в это время далеко не так, как воевали мы. Мы? Опять, блин, эти провалы в воспоминаниях! Ведь помню, казалось бы, многое, а копни глубже — пробел на пробеле! Как воевали, вроде помню. А вот чем и с кем? Ни оружия своего, ни противника — все позабыл! Странное словечко — «чехи». Это что же, мы с Чехословакией воевали, выходит? За какой, простите, хрен? Что мы там потеряли? Да и сама эта страна… тоже мне грозный военный противник!


— Борисыч! — тихонько окликаю старшину. — Присядь…

Он подходит и опускается на поваленное дерево.

— Устал?

— Не без того.

— Водка у меня трофейная есть, с немца взял. Как смотришь, если ребятам дать?

Он на секунду задумывается:

— Немецкая?

— Так, где ж они нашей-то разживутся? Ихняя…

— Пойдет и она.

— Тогда — держи! — протягиваю ему флягу. — Заведуй! Как вообще мыслишь, выдержат ребята еще один такой переход?

— Сомневаюсь. Усталые они, да и столько времени на подножном почти корме просидеть…

— Фигово! — чешу я в затылке. — Сам понимаешь, не ровен час фрицы врубятся, кто им так соли на хвост насыпал. И тогда…

— Так… куда же им еще-то злобствовать? И так уже огребли по первое число!

— Я, пока вы там хоронились, у лагеря машину ихнюю расстрелял. Водителя и еще двоих — что с собакой ехали. Ну и собаку эту… Опасался шибко, что они вдругорядь по следу пройдут! И тогда, Борисыч, сам понимаешь…

— Да уж! — посерьезнев, кивает старшина. — В таком разе… и не знаю я, что сказать-то…

— Ну, так! Изрядно мы им вломили! Немцы эти, что на нас вышли, — не простые это гансы! Специальный противопартизанский отряд! Слыхал про таких? Те еще вояки, злые да опытные. Их и самих-то мало, да один кабы не пятерых стоит… Не оставят они такой плюхи без последствий.

— Эк! — крякает Корчной. — Расшевелили мы муравейник… Ну так оно и хорошо!

Вот те и поворот! Уж чего-чего… а таких откровений я не ожидал!

— Коли такие злыдни по нашим следам бегают, — продолжает старшина, — то, глядишь, кого другого они и не споймают! Неможно во всех местах зараз сильному быти! Здеся они на нас ополчились всем гамузом, а в другом моменте, может, и прослабнут! Да в рыло-то и схлопочут! Хорошо, что ты это сказал, Максим! С таких новостей — и помирать легче! Не просто так в лесу загнемся — своим поможем! А я-то, грешным делом, уже и нос повесил — мол, загоняют нас тут по лесу какие-то обозники второго разряда, так и помрем бесполезно.

О как!

Да… недооценил я старшину!

— Ну, Борисыч, ты помирать-то погоди! Не с пустыми руками идем — даже и пулемет нынче имеется! Нас нынче схавать проблематично, можно и зубки пообломать! Сам посчитай! Офицеров — аж двоих уже приголубили, да прочих гавриков сколько? Без малого взвод прикопали! Такие потери — да на пустом месте, где вчера все сонно и тихо было, — у кого только в заду не засвербит?

И только сейчас я ловлю себя на мысли, что большая часть этих немцев отправилась в края вечной охоты не без моего содействия. Ни фига ж себе… Нет, я помню, что воевал, стрелял и убивал своих противников, все так. Но вот чтобы таким Макаром… да за несколько дней. Да, что-то определенно сдвинулось у меня в голове, раз я так спокойно об этом говорю. А с чего, простите, мне сейчас комплексовать? Эти немцы — мои враги. И охранники из лагеря — тоже далеко не подарки. Никто сюда их не звал. Так отчего я вдруг должен сожалеть о происшедшем? За что боролись — на то и напоролись. Они сюда тоже, поди, не с пирогами пришли почаевничать.

А старшина-то!

Словно помолодел на пяток лет! Ты смотри, вот что с людьми правильный настрой делает!

— Слышь, старшина, тогда, может, и впрямь — погоняем фрица по лесу-то? Пусть и у них кровь горлом с натуги пойдет?

— И пойдет! — ударяет кулаком о колено Корчной. — С требухою ее выплюнут!

А после передыха отряд попер по лесу с такой злостью и упрямством — я только диву давался!

### Радиограмма

Майору фон Крамеру.


Предпринятые нами поиски позволили обнаружить следы диверсионной группы противника в квадрате 22–14. Обнаружено место ночевки, следы приготовления пищи и прочие признаки стоянки. По нашим данным, диверсанты отходят в район сосредоточения наших войск у отметки «198». Не исключаю возможности того, что противник готовит акцию в указанном месте. Прошу принять меры к усилению охраны.


Обер-лейтенант Хельмут Рашке.

### Радиограмма

Начальнику объекта «Высокое», оберст-лейтенанту Хользену.


По имеющимся данным, в район вашего объекта выдвигается диверсионное подразделение противника. Ранее указанное подразделение уже совершило несколько успешных диверсий на дорогах и в районе расквартирования частей вермахта. Это повлекло за собой гибель военнослужащих вермахта и пленение офицера. Придавая особое значение обезвреживанию указанного подразделения противника, прошу вас принять безотлагательные меры к усилению охраны объекта. Прошу незамедлительно информировать комендатуру обо всех подозрительных случаях, имевших место в районе расположения вашей части.


Заместитель военного коменданта района, майор фон Крамер.

### * * *

Поднятые по команде, срывались с теплых коек разбуженные солдаты. На станции была задержана погрузка пехотного батальона, отправлявшегося на фронт. Его солдаты, отмахав по проселочным дорогам около десятка километров, присоединились к своим товарищам, которые устанавливали оцепление вокруг лесного массива. Кряхтя и ругаясь, занимали позиции солдаты охранных подразделений — их командование весьма серьезно восприняло сведения, поступившие из комендатуры. Уставились на мокрый лес хмурые пулеметы.

И наступила тишина.

Напряженная, ожидающая только первого же подозрительного звука, чтобы расколоться лаем пулеметных очередей и звенящими хлопками минометных разрывов…


— Карл…

Молчание.

— Карл!

— А?!

— Опять заснул на посту?

— Скажешь тоже… не спал я. Чего тебе надо?

— Там кто-то есть!

— Где?

— В лесу.

— Там всегда кто-то есть… живность всякая. Герберт из второго отделения даже лося видел, только стрелять не стал — пост все-таки.

— Да нет же! Какой, в задницу, лось! Там человек!

— С чего это ты взял?

— А ты много видел лосей с металлическими рогами? Или чем там они бренчат? Говорю тебе — там звякал металл! И не один раз!

— Ты что же думаешь, кто-то пытается резать проволоку?

— Наверное…

— Так пусти ракету!

— Ты забыл, что нам говорил лейтенант? Там могут быть эти русские диверсанты! Мы их отпугнем — и они уйдут! А ведь тому, кто сможет их уничтожить или поймать, обещан отпуск! Звони, ведь телефон у тебя!

Тихо брякнула телефонная трубка, напарник часового что-то глухо забубнил в микрофон, прикрывая его рукой.

— Готово! Ждем!

И оба часовых, наставив винтовки в темноту, напряженно прислушались к ней. А внизу, у подножия холма, на котором располагался пост, действительно что-то происходило. Шорох… короткий скрежет. Часовые переглянулись и сильнее сжали свое оружие.


Прошло несколько минут…

— Бремен!

— Гамбург!

В окоп сползли солдаты, вызванные телефонным звонком. Чуть слышно звякнул устанавливаемый пулемет.

— Вессель, что там такое?

— Внизу, у подножья холма, уже несколько минут слышны звуки, герр лейтенант! — прошептал старший из часовых. — Кто-то режет колючую проволоку!

— Это русские! — убежденно прошептал офицер. — Им не терпится подорвать наш склад! Лакомый кусочек — два эшелона боеприпасов! Но сегодня — не их день! Грабке, что там у вас?

— Все готово, герр лейтенант!

— Отлично! Всем — на изготовку! Часовые, на счет «три» — запускаете ракеты. Не стрелять, тут хватает народу для этого. Осветить поле боя — вот ваша главная задача! Готовы?

— Яволь!

— Готовы, герр лейтенант!

— Один… — Лейтенант приподнял голову над бруствером. — Два… Три!

Негромко хлопнули ракетницы, и две «люстры» повисли над холмом.

Перезаряжая ракетницу, часовой бросил взгляд вниз.

Поникшие плети проволочного заграждения, стоящий на коленях человек… еще какое-то смутное движение на границе света и тени. Приподняв руку, часовой выпустил в том направлении очередную ракету.

— Огонь!

Гулко забарабанил пулемет, трассирующей очередью перечеркнув коленопреклоненного человека внизу. Вразнобой захлопали винтовки. За спиной у стрелявших кто-то, торопясь, выкрикивал в трубку указания. Где-то вдалеке, в глубине склада, послышались хлопки минометных выстрелов. Первая серия легла с большим перелетом — разрывы ударили где-то в лесу.

— Ближе сто!

Фонтаны разрывов встали у подножия холма, раскидав в стороны остатки колючей проволоки. И опрокинув на землю темные фигурки, поднявшиеся было из каких-то ямок и укрытий.

— Три мины — беглый огонь!

Снизу ударил пулемет, и заряжавший новую ракету Карл ткнулся лицом в землю. Ракетница выпала из ослабевшей руки и тотчас же была втоптана в землю кем-то из пробегавших солдат.

— Огонь! — вскинул свой автомат лейтенант. — Прижать их к земле — остальное сделают минометчики!

Снизу вверх рванулись трассирующие пули, и офицер откинулся на стену окопа — командовать стало некому. Рванули землю гранаты, брошенные нападающими, и захлебнулся на очередном патроне пулемет — штурмующие подошли уже на бросок.

Но кинжальной очередью ударил с фланга еще один пулемет, отбрасывая в сторону темные фигурки.

— Огонь! Беглый огонь! Пять мин!

Дыбом встала земля между ограждением и окопом. В дыму видимость ухудшилась настолько, что свет ракет уже мало чем помогал стрелкам. Изломанные тени скакали по земле, образуя причудливые сочетания, и сбивали солдат с толку, мешая прицельному огню. Поник головой еще один стрелок. Напрасно кричал команды в трубку корректировщик — случайным осколком перебило телефонный провод.

Но уже дрожала земля под сапогами подбегающих с тыла солдат. Вот первый из них спрыгнул в окоп, ободряюще хлопнул часового по плечу… и мешком осел на дно окопа — пуля, пробив каску, вышла с противоположной стороны.

Задудукал с фланга еще один МГ, ожил замолчавший было пулемет на посту.

— Стоп! Прекратить огонь! Ракеты!

Дрожащий мертвенно-белый свет залил подножье холма. Прекратили огонь и минометчики, не получившие новых целеуказаний.

— Всем осмотреться! Доложить о движении!

Тишина… Солдаты до рези в глазах всматривались вниз.

Еще одна ракета.

— Герр обер-фельдфебель, в моем секторе движения нет!

— И в моем…

— Там, внизу, кто-то шевелится, наверное, раненый!

Гулко бабахнул винтовочный выстрел.

— Прекратить огонь! Кому было сказано?!

Еще ракета.

Еще.

— Что здесь происходит?! — спрыгнул в окоп еще один офицер. — Где лейтенант Рольф?

— Убит, герр обер-лейтенант! Вон он лежит, справа.

— А русские?

— Внизу лежат несколько человек… наверное, это все нападавшие.

— Все?

— Но никто больше не стреляет…

— Понятно… Петерс!

— Я!

— Восстановить связь! Здесь оставить отделение с пулеметом. Раненых перевязать, отправить в госпиталь. Убитых доставить к штабу. Как рассветет, организовать осмотр тел солдат противника, все тщательно проверить. Я — в штаб, надо организовать преследование.

— Кого, герр обер-лейтенант?

— Вы думаете, что здесь лежат все русские? У меня такой уверенности нет.

### Рапорт

Начальнику объекта «Высокое», оберст-лейтенанту Хользену.


Докладываю Вам, что сегодня ночью, в 03.40, часовыми поста № 4 Карлом Фюнхелем и Лоренцем Весселем было замечено движение в районе проволочных заграждений. Об этом они доложили по телефону в караульное помещение, и мною немедленно было поднято по тревоге дежурное подразделение, которое скрытно выдвинулось на пост № 4. Одновременно организован подъем караульной роты, выдвинуты пулеметные расчеты на соседние посты и приведен в боевую готовность расчет минометной батареи.

В 03.50 прибывшим на пост № 4 командиром взвода охраны лейтенантом Рихардом Рольфом было зафиксировано движение солдат противника в сторону поста. По диверсантам был открыт ружейно-пулеметный огонь и выпущено порядка тридцати мин. Невзирая на потери, нападавшие, открыв массированный ружейно-пулеметный огонь, атаковали пост. Лейтенант Рольф был убит, и командование принял на себя обер-фельдфебель Петерс. Благодаря фланговому огню пулеметов с соседних постов и своевременно прибывшему подкреплению атака противника была отбита с большими для него потерями. Прибыв на пост № 4, я отдал приказ об усилении его обороны, оказании помощи раненым и организации преследования отступивших диверсантов. С этой целью, по согласованию с близлежащими частями и подразделениями комендатуры района, нами высланы группы для блокирования путей вероятного отхода нападавших и их последующего уничтожения.

При осмотре поля боя нами обнаружено семнадцать погибших диверсантов, один станковый и два ручных пулемета, три автомата и девять винтовок. Подобрано 18 ручных гранат и двадцать килограммов взрывчатки. Исходя из снаряжения нападавших, можно с уверенностью предположить, что основной их целью являлись склады с артиллерийскими боеприпасами.

Наши потери составляют:

убит один офицер и четверо солдат;

ранено пятеро солдат.


Командир роты охраны объекта «Высокое», обер-лейтенант Август фон Зоммер.

### На следующий день

Лай собак первым услышал Демченко — он шел в головном дозоре. Остановился и подал условный сигнал. Бойцы тотчас попадали на землю и ощетинились стволами во все стороны. А я поспешил к Якову.

— Что там?

— Собаки… Гавкают где-то.

— Далеко?

— Ну… прилично. Да вот они!

Да, лай собак слышался уже явственно. И самое хреновое — он приближался! Но тут было, отчего почесать репу — лай слышался со стороны, в которой нас не было. То есть собаки идут не по нашему следу? Выходит, что так. А по чьему же?

Прикидываю возможные варианты. Где-то в паре-тройке верст справа от нас имеется дорога. Не шоссе, конечно, но машины там иногда проезжают, мы их слышали. Стало быть, немцы там быть могут.

А вот слева, почти вплотную к нам, болото. И весьма немаленькое — лезть туда себе дороже встанет. Уйти вправо? Ну… в принципе можно. Только там с лесом хреновато. Мало его, попросту говоря. Пробовали уже, ну его на фиг такой лес…

Идти назад?

Не факт, что собаки не возьмут уже наш след.

Плохо это.

А кого они там гонят?

Ну уж точно — не на медведя охоту устроили.

Там могут быть свои.

Они уходят от погони — стало быть, их меньше.

А вот азарт, который было возник у моих бойцов, потихоньку угасает. И если не использовать этого козыря сейчас, то скоро азарт утихнет. Совсем, словно никогда и не существовал.

Резюме?

Бой надо принимать.

Укусим — и отойдем, заодно и погоню с толку собьем. Особенно если по собачкам пройдемся из пулемета.

Но здесь позиция хреновая. А вот на полверсты назад — самое то!

— Так! Бойцы, слушай мою команду!

### Много лет тому вперед…

— Смотри, Макс. — Сергеич присаживается на камень. — Что ты можешь сказать об этом месте?

Оглядываюсь.

Обычный пейзаж… Неглубокий распадок между двумя холмиками, узкая тропинка, идущая по дну. Ничего особенного.

Так и отвечаю своему собеседнику.

— Хорошо, — кивает он. — Усложняю вопрос. Есть у тебя задача: не пропустить противника или существенно снизить темп его продвижения. Врагов… примерно взвод. Ваши силы — пять человек, считая тебя самого.

— Вооружение? Наше и нападающих?

— Откуда ж я знаю, за врагов-то? Они мне отчета не предоставили… А у тебя есть один пулемет и пяток винтовок. Бонус — одна снайперка. Гранаты — носимый БК. Думай!

Оглядываю распадок еще раз. Ну для пулемета позиция есть — на выходе, там, где мы сейчас сидим. Стрелков расположу на левом фланге, там укрытия хорошие, сразу и не просекут. Да и все, пожалуй…

Рисуя на песке схему, комментирую свои художества.

— Понятненько… — Мой учитель разглядывает рисунок. — Угу. Ну десяток минут ты выиграл, поздравляю. А что будет дальше?

— Атаковать пулемет в лоб они не станут. Отойдут, разведают местность…

— Угу. А ты, стало быть, за это время и смотаешься… Только, Максим, с чего ты взял, что они отойдут?

— Переть на пулемет в лобешник? Они там что, коллективно белены объелись?

— При чем тут белена? Залягут, накроют позицию пулемета сосредоточенным огнем. Под прикрытием огня обойдут тебя с правого фланга — там же стрелков нет? И все — списывай пулемет! Могут и вовсе рвануть на твоих стрелков. Их мало, а пулемет с фланга они временно своими ручниками нейтрализуют. Во всяком случае, прицельно он стрелять не сможет. Стало быть, помешать сильно не сумеет. И заметь — это я только два возможных варианта назвал! А их больше может быть!

— У них и пулеметы есть?

— Могут быть. Взвод — это же не только стрелки с винтовками. Запросто и миномет приволокут, если надо будет.

— Ты им прямо подыгрываешь!

— Ага. В жизни, друг мой ситный, еще и не такие фокусы выплывают. Вот притащат они «Утес»… Сильно тебе помогут эти кочки и пеньки? Их и ПК распилит, не особо затрудняясь, а уж это-то агрегат! Как фрезой по венику!

— Ну… хрен его знает тогда… Думать надо!

— Думать, Максим, надобно сразу! Потом — времени на это не дадут! И лучше это делать заранее — пока над головой не свищет. Вот как сейчас, например…


Легко ему сказать — думай! Сам вон, каков злодей! Стреляный волк, да не единожды. Оттого и такой хитрый. То-то сейчас и потешается. Думай…

### 1942 год. Конец апреля. Где-то в лесах в районе Волховского фронта

Идущих по лесу людей я заметил далеко не сразу. Собственно говоря, передовой дозор — вообще зевнул. И засек их только тогда, когда они подошли ко мне на расстояние броска гранаты. В принципе ничего особо страшного в этом нет. Моя позиция и расположена так, что я вижу в основном именно спины людей, которые проходят мимо. Сзади меня прикрывает приличный валун, залезть на который можно только с моего места — сам проверял. Так что обойти меня тут весьма непросто. Да и сижу я не на земле, а в выемке того самого валуна. Снизу, сзади и с боков — по два метра камня, не прострелить ничем. А сверху — и вовсе метра три. Да вдобавок меня еще как-то найти надо…

Есть у этой позиции и минус, даже два.

Первый — это ограниченный сектор обстрела. Только дно овражка да частично — склоны. И это еще полбеды. А совсем хреново то, что и уйти отсюда можно только вперед — туда, куда я и собираюсь стрелять. В принципе можно и вверх… только вот проделать этот путь под огнем противника? Ну, разве что в кино…

Почти сразу за моей каменной крепостью склон спускается вниз — и довольно-таки крутенько! Метров на шесть.

Дорога идет дальше относительно ровно, постепенно повышаясь к выходу из овражка. Редкие кусты почти не закрывают мне обзора.

Собственно дороги здесь, разумеется, нет. Я называю этим словом то место, по которому сейчас идут дозорные, — дно овражка. Справа, почти вплотную к гребню, угрюмо булькает здоровенное болото. Слева же — почти непроходимая чащоба. Идти по ней в принципе можно… когда за тобой никто не гонится. А это далеко не так: лай собак я слышу даже из своего укрытия. И если кто хочет быстро сделать отсюда ноги, он пойдет здесь. Ну по крайней мере, я так думаю. Может ведь и еще куда свернуть… Не знаю. Но и немцы, буде влезут в это место сгоряча, тоже имеют шанс на нервотрепку. Ну а не влезут — так мимо пройдут. И опять нам хорошо: не найдут они нас!

Вот и не обманули меня предчувствия: отступающие выбрали именно эту дорогу. Ну, в принципе понятно — тут и лес не такой густой. Идти можно быстрее. А собаки лают, подгоняя их. Это, как я понимаю, уже не просто поиск, а облава. Их стараются не только догнать, но и загнать. Дабы не оказали такого уж сильного сопротивления. Видать, здорово ребята насыпали фрицам соли на хвост. Но и им вломили основательно — уже третьего раненого вижу, которого на руках тащат. Все в форме. В гражданке не вижу никого. Стало быть, это не партизаны, а что-то вроде рейдовой группы? Очень даже может быть… Измотаны мужики, еле идут. По уму, так им самим бы тут позицию занять, авось и проредили бы преследующих фрицев. Хоть собак бы повыбили… Но нет, идут. Впрочем, что я могу знать об их намерениях? Может быть, у командира группы есть какие-то свои соображения?

Ладно, это уже не мое дело. На выходе из овражка сидят мои бойцы — встретят. Надеюсь, без стрельбы и взаимного дуракаваляния обойдется.

Все, последний прошел. Немного их, я всего пятнадцать человек насчитал.

Теперь — ждем.

След отступающие ничем не присыпали (по крайней мере, здесь), стало быть, собачки по нему идут быстро. Да и сюрпризов за собою ребята не оставляли — уж разрыв-то слышен был бы хорошо.

Сколько у меня времени?

Час?

Хм…

Не больше, это очевидно.

Вздремнуть не выйдет, нервы не дадут. Сижу, весь из себя на взводе. Как еще выйдет моя придумка?

О, ветка наклонилась! Ну слава богу! Значит, встреча все-таки состоялась! Не начистили друг другу рыло, да и стрелять никто не стал! Уже кирпич с души!

Вновь наклон ветки — по плану все идет.

Жить стало лучше и веселее.

Сейчас и отступающие позиции займут. А это, как ни крути, почти полтора десятка стволов! Основательный аргумент!

Еще раз проверяю свое оружие, перебираю гранаты — мне они скоро очень пригодятся.


Собаки вдруг забрехали совсем близко — час прошел?

Да ладно… быть того не может!

Или это просто лес так звуки скрадывал?

А что, очень даже может быть. Лес сейчас сырой, снег, тая, землю водой напитал основательно. Листья прошлогодние еще лежат, звук шагов скрадывают основательно. В принципе и лай собачий тоже как-то могут искажать. Собаки же роста не саженного, по земле бегут.


Точно — бегут.

Да еще как бегут!

Две здоровенные овчарки рвали свои поводки, таща за собою проводников. Давайте, голубчики, я вас тут заждался совсем!

Сдерживая своих ищеек, проводники уже пересекли почти весь овражек. Рядом с ними и чуть отстав, шло еще около взвода немцев. Солидно! Да, пожалуй, и поболее взвода-то…

Грамотные немцы, толпой не прут!

Одна собака впереди, вторая чуть сзади, в основной цепи. Берегут, значит, собачек-то. И что из этого следует?

Мало у них собак. Во всяком случае здесь — мало.

Вот преследующие и подстраховываются. И правильно делают, между нами-то говоря.

Фрицы идут тремя группами.

Около головного проводника десяток человек — все с оружием наготове.

Вторая группа — рядом со второй собакой, еще столько же.

И третья, замыкающая, здесь народу побольше, около двух десятков солдат. Ага, вот и пулемет волокут. И не один…

Все?

Да, похоже, все.

Работаем?

А то ж…

Где у них командир?

Вот она, офицерская фуражка. В замыкающей группе. Все правильно, не должен он на рожон лезть.

Но это, мил друг, в обычном бою правильно.

А у нас сейчас — далеко не привычный для тебя бой…

Бах!

И нет больше офицера…

А секундой позже пулеметная очередь прошлась по головной группе. Удачно легла: подстреленная собака завертелась на земле рядом с телом своего проводника — ему тоже досталось. И еще двоих-троих удалось зацепить, что тоже весьма недурственно. Не соврал Ляпичев, умеет с пулеметом обращаться. Вот я так бы и не смог, пожалуй… Ну да ладно, у меня и свое оружие есть.

И следующую пулю всаживаю во второго проводника.

Есть, голубчик!

Теперь и собака от него никуда не убежит, проще будет ее подловить.

Вспух дымками противоположный край оврага — и немцы моментально залегли. Не дураки, небось, сообразили, что их тут повыщелкать могут моментом. Однако пару человек все же заземлили, неплохо!

А вот теперь… проверим на практике науку Сергеича…

### * * *

«Это, Максим, называется «ножницы». Когда пулемет к земле народ прижмет — тогда снайпер и начинает свою работу. По лежащим. Он-то их в оптику хорошо видит. Лежащие-то в основном от пулемета прячутся — он опаснее. А от сидящего сзади снайпера укрытий нет. И вариантов тут нет никаких вообще. Легла цепь — все, читай отходную. Если бы они разом вперед рванулись, то еще какой-то выход и просматривался бы. То, что позади тебя человек от снайперской пули упал, не воспринимается — не видно его. Даже если и спереди — все на пулеметчика спишут. Не так это страшно. Особенно когда вперед бежишь, в атаку. Нет в данном случае другого выхода — надо пулемет подавить. Но если цепь залегла, поднять ее потом — задачка непростая. Встать навстречу огню — не каждый солдат сразу сможет. Вот здесь снайпер и работает. Командиры, минометчики, все оружие поддержки — твои. Чем успешнее сработаешь — тем меньше у противника шансов твоих товарищей сбить. Некому командовать — командира нет. Нечем огонь спереди подавлять — убиты минометчики и пулеметчики. В общем, куда ни кинь — везде задница выходит…»

### * * *

Стреляющие спереди бойцы могут не переживать ни о чем — огонь ведется сверху вниз, пули до меня попросту не долетят, в землю уйдут. Разве что, какая рикошетная… да и то вряд ли.

И мои пули для них не опасны, я тоже сверху вниз стреляю. Только сзади.

Запираю выход немцам.

Они-то в принципе и в стороны рвануть могут. Подставляя бока под пулемет. Хреново это — от продольного огня во фланг, в таком раскладе потери будут офигительные. Но это еще надо как-то сообразить. Проще уйти назад, да хоть бы и ползком. Но здесь есть еще одна закавыка — снайпер. Ползти вам, парни, придется на меня. Или отбегать. Что тоже не так-то и просто. Вариант со штурмом противника в лоб, да по склону… вряд ли, немцы скорее закончатся, чем хоть кто-нибудь на гранатный бросок подбежит.

В общем, думай, голова!

Или чем там сейчас будет мыслить их новый командир? Пока он еще сообразит… а у меня уже четвертый! Первый номер пулеметного расчета. Сообразительный… был. Сразу начал свое оружие устанавливать. Но не преуспел в этом деянии.

Ты глянь, второй номер следом полез!

Опытный фриц, за бугорком ховается. От фронтального огня.

Здесь, милок, ты все правильно домыслил.

Кроме одного.

Я-то сзади сижу…

И вот этого, голубчик, ты не учел. И не учтешь уже.

На правом фланге немецкой цепи затарахтел МГ. Ага, там народ порасторопнее оказался… Сейчас и тобою займемся, не переживай, родной.

Выстрел!

Дернулся стрелок — видать, куда-то я ему влепил. Но не слишком основательно. Стрелять он так и не перестал. А у меня магазин — йок, кончился.

Меняю магазин и вижу, как длинными прыжками по своим следам ломятся сразу пятеро фрицев. И тоже, кстати говоря, волокут с собою что-то неприятное. А, так это они первого пулеметчика ограбили! Хотят установить его МГ на входе в овраг и прикрыть огнем отход своих товарищей. То-то и подстреленный мною пулеметчик не унимается, это он их сейчас прикрывает.

Однако, бегущих увидел не только я.

С левого фланга громыхнул нестройный залп, и один из солдат кубарем полетел на землю. Есть почин!

Сейчас еще добавим.

Осел кулем еще один бегун — это уже моя работа!

Третий схватился за голову и завертелся на месте.

Хм… я ему вроде бы в грудь стрелял?

Выронив патронные коробки, свернулся в клубок четвертый — это не мой, с фланга прилетело.

А пятый, надо думать, самый сообразительный, наконец, просек, откуда в них лупят. Вскинул на бегу пулемет…

И затрещали вокруг моего гнезда камешки, откалываемые пулями. Пару раз и над головой неприятно взвизгнуло. А неплохо немец стреляет! И это — с ходу, почти от бедра! А если такой ухарь заляжет?

Ну, уж дудки!

Приподнимаюсь и, не обращая внимания на повизгивание пуль вокруг, беру солдата на прицел.

Руки, блин, дрожат… скачет прицел туда-сюда.

Бах!

Мимо!

Бах! Бах!

Туда же.

Пристрелялся немец, почти над головой свистнуло! Что ни говори, у МГ тот еще темп стрельбы, вот и кладет он пули плотно так…

А вот патроны у него кончились!

Меняет кругляш, вижу в оптику, как он передергивает затвор…

Бах!

Уже не передергивает.

Добавляю для верности еще пулю. Нет, этот точно готов…

Опять магазин пустой. Между прочим, только один снаряженный магазин у меня остался. Рванут фрицы на прорыв в мою сторону — а стрелять-то и нечем! Вставляю магазин в винтовку и, привалившись к камню боком, торопливо забиваю патронами уже пустые.

Ф-ф-фу-у-у…

Успел.

Теперь можно и на упрямого стрелка посмотреть: как он там? Доупорствовал, бедолага, лежит… отдыхает. Кто-то его уконтрапупил и без моей помощи. И собачку хлопнули, а я даже не усек когда!

Нет, ничего сказать не могу, прижали тут немцев качественно, аж душа радуется! Только, по моим прикидкам, уже больше половины их затихло, не слышно и не видно.

Так, на лаврах после почивать станем, что там у нас с оставшимися?

После недолгих поисков обнаруживаю сразу двоих. Лежат за каким-то бревном и палят оттуда вверх. Понятненько… вот она и цель.

Вторым выстрелом подбиваю правого, он роняет винтовку и утыкается мордой в землю.

Сосед его, видя столь печальную картину, откатывается влево и ныряет в какую-то ямку. В принципе оправданно — она хорошо его скрывает. От тех, кто стреляет по нему спереди. Я же вижу его достаточно неплохо, чтобы иметь возможность прицелиться получше.

Бах!

А ты думал?

Не все коту сметаной яйца мазать… иногда вместо нее и что-то жгучее попадается. Перец, например. Или скипидар… нет, это уже из другой оперы.

Стрельба неожиданно стихает, словно ее обрезали ножом.

Все?

Да ладно…

Нет, действительно никто больше не стреляет.

Кончились немцы? Или патроны у стрелков? Щас, только у нас по два-три БК к трофейному оружию. Жаль, что для МГ всего две ленты и два кругляша, в серьезном бою надолго этого не хватит.

Проходит какое-то время, и со склона вниз осторожно спускаются три фигурки. Ага, контроль делать пошли. И трофеи заодно подобрать, а их тут… Словом, на всех хватит.

Ну, раз так, то и мне уже пора ноги делать. В смысле — позицию менять.

Вот и ладушки, вот и хорошо. Закончился бой, пора и подумать над тем, как дальше быть. Наверняка ведь в отряде есть свой старший, возможно, и офицер. А раз так, опять будет та же самая песня: кто в берлоге главнее?

Забрасываю за плечо винтовку, подбираю гранаты и запихиваю их в сумку. Осматриваю свое временное убежище — ничего не забыл?

Нет, вроде бы на месте все… при себе.

Прыжочек вниз, теперь влево, еще чуток…

Что-то падает возле меня на землю. Камень спихнул? Когда это?

Приземляюсь, выпрямляюсь по весь рост и, обернувшись к идущим по овражку бойцам, приветливо машу им рукой.

А уши, помимо привычного лесного шума, улавливают какое-то шипение…

Шипение?

Резко разворачиваюсь.

В нескольких шагах от меня, привалившись боком к валуну, полулежит немец. Он ранен — шинель на груди вся пропитана кровью. Но жив и в сознании. А его глаза смотрят на меня с неприкрытым торжеством!

С чего бы это?

Тянусь за пистолетом, одновременно делая автоматический шаг в сторону.

Опа!

Между мною и немцем… лежит на земле граната. Стандартная — М-24.

А из ее рукоятки медленно поднимается дымок…

Так вот что упало — немец гранату бросил!

Ноги надо делать! И быстро! Потом стрелять стану… если будет в кого: он ведь и сам от собственных осколков не уйдет!

Ага.

И я не уйду.

Если сей же час не прыгну! Куда-нибудь в сторонку…

Так прыгай же!

Ноги мои отталкиваются от земли, и тело устремляется к спасительным валунам…

Хренак!

И темнота…

### Рапорт

Заместителю военного коменданта района, майору фон Крамеру.


Докладываю Вам, что 14 мая 1942 года в результате оперативно-поисковых мероприятий, проведенных совместно с районным отделом ГФП, в квадрате 27–12 была выявлена разведывательно-диверсионная группа противника. Указанная группа длительное время совершала нападения на объекты германской армии и военнослужащих вермахта. В различное время ими были совершены нападения на штаб… пехотной дивизии вермахта, похищение и последующее убийство представителя ОКВ полковника Хильгера, попытка нападения на армейские артиллерийские склады и несколько других, менее масштабных акций.

Солдаты вверенного мне подразделения, совершив скрытный марш-бросок более 40 километров, окружили район сосредоточения группировки. Ими были перекрыты все возможные пути отхода и пресечена возможность получения окруженными подкреплений.

В 04.40 15 мая 1942 года нами был произведен штурм укрепленного лагеря противника.

Оборона лагеря представляла собой ряд деревоземляных огневых точек, вооруженных пулеметами и легким стрелковым оружием. Проходы между ними простреливались. Невзирая на ожесточенное сопротивление большевиков, в 05.10 оборона была нами прорвана, огневые точки ослеплены и подавлены. Наши солдаты проникли внутрь лагеря. Но, даже разрезанные на отдельные кучки, бойцы противника продолжали бессмысленное сопротивление, ведя огонь из окопов и амбразур землянок. Отмечено несколько случаев, когда раненые диверсанты, не желая попасть в плен, подрывали себя гранатами. При этом было убито и ранено несколько моих солдат, ввиду чего я отдал приказание прекратить попытки захвата в плен таких людей и пресекать всякое подозрительное движение огнем на уничтожение.

В 05.28 под прикрытием пулеметного огня командир разведывательно-диверсионной группы, в сопровождении нескольких бойцов, предпринял попытку прорыва из окружения. Благодаря умелым действиям лейтенанта Зольца и его солдат указанная попытка не удалась, а командир разведывательно-диверсионной группы был убит. Сопровождавшие его люди рассеяны и уничтожены.

В 05.52 лагерь был нами взят. Все солдаты противника уничтожены. В плен был взят один боец, умерший, несмотря на оказанную ему медицинскую помощь.

При осмотре лагеря установлено, что разведывательно-диверсионная группа насчитывала двадцать восемь человек. Командование ею осуществлял старший лейтенант Красной армии Селиверстов Олег Павлович.

Нами захвачено пять пулеметов (в том числе три МГ-34), шесть автоматов (два МП-38 и два МП-40), восемнадцать винтовок (десять Кар-98) и большое количество боеприпасов к указанному оружию.

При осмотре землянок обнаружена одна радиостанция в поврежденном состоянии и большое количество взрывчатых веществ (около 70 килограммов). К сожалению, в процессе боя некоторые сооружения лагеря были сильно повреждены взрывами ручных гранат и частично выгорели, что не позволило нам их осмотреть.

Наши потери составили:

убитыми — один офицер, один унтер-офицер и двенадцать рядовых;

ранеными — один офицер, два унтер-офицера и четырнадцать рядовых.


Обер-лейтенант Хельмут Рашке.

### * * *

— Присаживайтесь, мой друг! — Майор привстал из-за стола, указывая своему гостю на стул. — Кофе?

Обер-лейтенант осторожно присел на стул, стараясь не потревожить перевязанную руку.

— Благодарю вас, герр майор, это было бы весьма кстати. Бегая по лесам, я как-то уже отвык от таких прелестей.

— Отчего вы не легли в госпиталь?

— Царапина, герр майор. Скоро заживет. Врач, правда, настаивал… но мне удалось его уговорить. Не знаю, надолго ли? Скоро приедет его начальство…

— …У которого может быть и другой взгляд на вещи, на так ли?

— Увы, да…

— Не расстраивайтесь так. Это ведь и я приложил руку к тому, чтобы он не отправил вас сразу же на излечение.

— Вы, герр майор?

— Да, мой друг. Удивлены? Напрасно… могли бы уже заметить, что я всегда знаю и могу чуть-чуть больше, чем это считают окружающие.

Скрипнула дверь, солдат внес поднос с кофейником. Сноровисто сервировал стол и бесшумно исчез за дверью.

— Если вы не возражаете, Хельмут, я за вами поухаживаю.

— Право слово, герр майор, мне как-то неловко…

— Что именно, мой друг? То, что вам наливает кофе старший по званию, или то, что вы его обманываете?

Обер-лейтенант вспыхнул и попытался встать. Но, повинуясь жесту хозяина кабинета, вновь опустился на стул.

— Но… я все изложил в своем рапорте, герр майор!

— Хельмут, я старый служака. И тоже хорошо умею писать рапорта, особенно победные. Но, что самое главное, я умею их читать! И неплохо, смею заметить. Вы все еще негодуете? Напрасно. Хотите, чтобы я все пояснил? Охотно. Где бумаги Хильгера, обер-лейтенант?!

— Но… он же был убит!

— И пьяные русские солдаты растопили печку секретными документами ОКВ? Я очень хорошо понимаю, отчего в вашем рапорте был сделан особенный акцент на пожарах в некоторых землянках. Теперь ведь невозможно установить, что именно там сгорело. Так?

— Э-э-э… — Хельмут на секунду потерял дар речи.

— Так. И отсутствие пленных тоже очень хорошо объяснено — вы опасались за жизнь своих солдат, не так ли?

— Да.

— Похвально! Со всех сторон! Раненый офицер не покинул поля боя, продолжая руководить атакой. Проявил разумную заботу о сохранении жизни своих солдат. Как вы полагаете, Хельмут, Железный крест вам за это уже обеспечен?

— Но я не думал о наградах, герр майор!

— Да? Странно, а чье же тогда представление лежит у меня на столе? По-моему, гауптман Лемке написал его еще утром… А вы не знали, что я обязан визировать и такие бумаги? Непростительный промах, мой друг… — Помощник коменданта откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Я…

— Да-да, слушаю вас! Прорезалась память? Бывает… Кстати, а сколько человек осталось в вашем подразделении?

— Тридцать четыре солдата и один офицер.

— То есть как полнокровная боевая единица ваш отряд больше не существует? М-да… а я на него так рассчитывал! Десять человек вы потеряли у лагеря. Понимаю, это была не ваша вина — там командовал штабс-фельдфебель Ройтерман. Но вот погоню за напавшими на склад диверсантами организовывали уже вы! Сколько человек потеряли в том бою? Тридцать шесть? Или я ошибаюсь?

— Нет… — Обер-лейтенант все еще не понимал, куда клонит его собеседник.

— Впечатляет! Меньше чем за два месяца! И это — специальное подразделение, созданное именно для борьбы с подобными русскими диверсантами! Кстати, как раз после того боя я обратил пристальное внимание на тактику, использованную русскими в тот раз. Убитый командир диверсантов — кадровый офицер?

— Э-э-э… служить начал в сорок первом. После училища, последнее звание получено три месяца назад. Его документы удалось найти.

— А подобный фокус с засадой применяли финны! Во время «зимней войны». Вы это знали? — ехидно прищурился хозяин кабинета.

— Нет, герр майор.

— Откуда же это мог знать русский офицер, который в то время в армии еще не служил? И еще. Судя по атаке диверсантов на склад, в тот момент ими командовал кто-то другой. Возможно, именно тот самый старший лейтенант! Вам это не приходило в голову?

— Я думал об этом.

— И ничего мне не сказали?! Почему? — картинно удивился хозяин кабинета.

— Э-э-э… я не думал, что это так важно…

— Не думали? А напрасно, мой друг! Надо было думать! Не знаете ответа — спросите у тех, кто старше вас!

Майор достал из ящика стола пачку сигарет, закурил и без всякого перехода спросил:

— Что показал пленный русский?

— Они не смогли передать информацию, полученную от Хильгера: сломалась рация. И их командир где-то спрятал портфель полковника. Найти его нам не удалось. Возможно, он действительно сгорел…

— Что еще? — Майор сделал пометку в своем блокноте.

— Было два отряда. Засадой и нападением на Ройтермана командовал командир второго. Его ранило, и старший лейтенант распорядился оставить его и нескольких других раненых у каких-то крестьян…

— У каких?

— Пленный этого не знал, — развел руками обер-лейтенант.

— И поэтому вы его пристрелили… да… Пейте кофе, он остынет.

— Что теперь будет, герр майор?

— С кем? С вами? Или с этими русскими?

— Ну…

— Представление на вас я подпишу. Правда, не сейчас… А вот лечь в госпиталь и тем самым увильнуть от исполнения своих обязанностей командира — не дам! У вас еще остались люди. Осталась и задача, поставленная мной. Будьте любезны ее выполнить! Тогда и вернемся к вопросу о Железном кресте…

### 1942 год. Июль. Где-то в глухом лесу

— Ну что, головорез, набегался? — Ерофеич стоит у забора и, опираясь на палку, смотрит на меня из-под кустистых бровей. Он не одобряет моих пробежек по лесу, считает, что таким образом я только оттягиваю процесс выздоровления. А что я могу поделать, если чувствую, что мои мышцы понемногу слабеют? Лежание в доме мало способствует тому, чтобы они окрепли.

Что до прочих раненых, то они безропотно выполняют все указания старого лесника. Сказано лежать — лежат. Ходить — ходят. Понемногу выправляются, это да. Наверное, я и сам поступил бы так же, но жажда деятельности меня буквально распирает. А ведь пролежал я ничуть не меньше прочих! И, в отличие от них, вообще безмолвно и безгласно.

Взрывом меня шарахнуло о камень, и многострадальная голова в очередной раз отключилась. Впрочем, этим не ограничилось — осколки посекли еще и грудь. Слава богу, неглубоко. К тому моменту, когда я открыл глаза и начал что-то соображать, эти раны уже затянулись. И вставать с кровати было почти не больно. Хотя ноги и руки — те почти одеревенели.

Чем нас лечит старый дед, известно только ему одному. Бинты использует наши. Стирает их и развешивает на просушку. А все прочее — исключительно травы да коренья. Горькие — просто атас какой-то! Зубы сводит почти до скрежета. Но эти отвары действуют, и мы понемногу приходим в форму. Впрочем, я в нее прибегаю. И еще, кроме этого, вылезаю во двор и со всей дури луплю ногами и руками по толстому бревну.

Больно сначала было… слов нет! Но моя хитро вывернутая память подсказывает, что что-то в этом роде я когда-то уже делал. А раз так — будем вспоминать…

Благо вспомнить надо многое.

Нет, имя-отчество вспоминать нет необходимости. Мои бумаги целы, и Ерофеич их мне отдал сразу же, как я стал что-то соображать. Поэтому в данном вопросе проблем не было. Но вот как объяснить окружающим то, что я помню только последние два месяца из своей жизни, — это вопрос! Для всех, кроме нашего лешего-лекаря.

— И не так еще быват… — пожимает он плечом, что-то перетирая в ступке. — У нас в шашнадцатом годе германский снаряд аккурат в офицерский блиндаж угодил. Всех разом положило, окромя ротного. Так он даром что живой — враз память потерял. И что интересно! Себя помнил, солдат всех — тоже не забыл. И все! Боле — ни хрена. Ни батальонного не узнавал, ни полкового командира не признал — как отрезало!

— И что с ним дальше стало? — интересуется любопытный Леон Кочарян. Ему хуже всех — вставать не может, нога еще не до конца зажила. Деятельный и активный по натуре, Леон очень тяготится тем, что прикован к постели, вот он и изводит всех своими вопросами, компенсируя словесной активностью свою вынужденную неподвижность.

— Что-что… воевал, как все. С этим-то у него вопросов не было! Три месяца так и прожил. Ну а потом, как в очередную атаку пошли, его немец-то и подстрелил…

— Ну, ты, дед, меня и порадовал! — возмущенно фыркаю в ответ. — И так уж не совсем здоров, так ты меня еще и подобным будущим стращаешь!

— А ты не боись! — флегматично пожимает плечами Ерофеич. — Чему быть — того не миновать! Может, еще и внуков на руках подержать успеешь…

Во всем этом есть один безусловный плюс — ко мне не лезут с расспросами. Ну отбило у человека память, да еще и на глазах у всех… что ж тут поделаешь? И я спокойно списываю на это незнание мною очевидных вещей — мол, память отшибло напрочь! Хотя то, что происходило со мною с момента прихода в себя в госпитале, — помню очень хорошо и со всеми подробностями.


А вот сны с неизвестными мне парнями у костра — вижу по-прежнему. Мы о чем-то спорим, доказываем или обсуждаем каких-то известных (им известных, я таких вообще не знаю) людей и их поступки. Иногда в этих снах происходит что-то интересное, как правило, тогда, когда я разговариваю с «пятнистым». Имени его не помню, все зовут его Сергеичем. Мужик он своеобразный, знающий и начитанный — просто ходячий справочник. И своими знаниями он охотно делится и с нами. Впрочем, я уверен — прознай кто-то посторонний про такие вот «курсы повышения квалификации» у костра, нам всем влетело бы… словом, нехило. А ему — в первую голову.

Вот и сегодня ночью мы что-то с ним обсуждали. Помню, он показывал мне всякие хитрые способы обезоруживания противника. Некоторые из них мне даже удалось повторить, чем я был офигительно горд! Но вот некоторые подробности разговоров отчего-то вспомнить никак не могу, все словно выпадает из памяти. Странным образом слышу слова, но не могу понять их смысла. Обидно…


Наше обиталище находится посреди здоровенного болота. Небольшой островок, маленькая избушка. В прямом смысле слова — на курьих ножках! Точнее, на сваях. Раньше, как объяснил нам дед, по весне остров затапливало почти весь. Вода — аж пол в доме заливала! Вот он и поставил такую необычную избушку. Теперь тут сухо в любую погоду. Островок небольшой, и я оббегаю его весь минут за сорок. Здесь повсюду лес, старый и совершенно дремучий. Тропа сюда ведет всего одна, узкая и извилистая. Как только я начал бегать, дед отвел меня на болото и показал, как по ней ходить. То же самое он сделал и с Ларичевым — это второй наш ходячий.

— Мало ли что… — буркнул тогда из своей бороды Ерофеич. — Война! Вот не приду я к вам, все же в жизни случается! Как тогда к людям выходить будете? Утопнете же!

На это возразить нечего. Воспользовавшись случаем, спрашиваю деда о том, каким-таким образом он переволок нас сюда.

— Митяй помог, племяш мой, — нехотя говорит Ерофеич. — В одну-то харю я б вас и не доволок… Пришлось его брать.

— Что ты так? — удивляюсь я. — Племяш ведь, не чужой человек!

— А! — машет рукою дед. — Балабол он. Нет в нем твердой жизненной линии! Мотается, словно не пойми кто! Болтун — одно слово!


Нас на островке пятеро.

Из моих ребят нет никого, что некоторым образом меня радует. Уцелели в том бою, никто под пулю дуриком не подставился.

Ларичев — угрюмый и неразговорчивый сибиряк. Был пулеметчиком. При неудачном нападении на вражеский артсклад был ранен в бедро. Теперь ходит, правда, с палкой.

Леон Кочарян — жизнерадостный армянин, полная противоположность Ларичеву. Ранен в обе ноги — миномет. Одна нога заживает плохо, что его сильно волнует.

Виктор Петрищев — он откуда-то из-под Куйбышева. Плох — сквозное ранение в грудь. Постоянно в беспамятстве, мы по очереди сидим рядом с ним. Боюсь прогнозировать, но, на мой взгляд, шансов у него немного.

Марат Мишин. Этот из Казани. Общительный татарин составляет компанию Кочаряну — тоже любит поговорить. Причем на все темы сразу. В последнем бою (том самом, в овражке) схлопотал две пули. В правую руку и в правую же ногу. Не шибко ходячий, передвигается по дому на костылях.

Вот и вся наша компания. Скучать особо некогда: дед тотчас же озадачил по хозяйству всех, кто может хоть как-то передвигаться. Мне, как самому здоровому (на взгляд деда, незаслуженно), отвалили больше всех. В том числе и рубку дров. Здесь есть своя хитрость. Рубить деревья можно не всегда — стук топора хорошо слышен в лесу. Делать это можно только в строго оговоренное время. Почему — неизвестно, Ерофеич на эту тему не распространяется. Сказал — как отрезал. А вот пилить — это завсегда. Чем мы с Ларичевым и занимаемся. Марат, в меру своих сил, нам в этом помогает. В основном — словесно, за что иногда рискует схлопотать поленом.

Вот так и живем.

По вечерам чистим оружие. Дед принес на островок три винтовки — мою СВТ и две трехлинейки. Патронов много, но стрелять нельзя — конспирация! Еще одну винтовку Ерофеич оставил себе, для охоты. И иногда приносит нам мяса. Его мы коптим, подвешивая на крючках в специальном шалашике.

### Где-то за линией фронта… Штаб 8-й армии. Кабинет начштаба генерал-майора Кокорева

— Разрешите войти, товарищ генерал-майор?

— Входите, подполковник. Присаживайтесь и давайте сразу к делу. Что у вас нового по этому немецкому полковнику?

Вошедший визитер являлся заместителем начальника армейской разведки 8-й армии. И по данному вопросу докладывал уже в третий раз.

— Товарищ генерал-майор, группа старшего лейтенанта Селиверстова на связь так и не вышла. Более того, по агентурным данным…

— Откуда? Что за агентура такая?

— Партизаны сообщили. Так вот, по их сведениям, группа старшего лейтенанта была уничтожена еще в мае. Для этого использовалось специальное войсковое подразделение, предназначенное именно для подобных целей. Партизанам удалось найти и осмотреть лагерь Селиверстова. Он пуст, все землянки сожжены и взорваны. Ими также обнаружены тела погибших бойцов из состава разведгруппы.

— А документы Хильгера?

— Их нет. Но, по данным партизан, немцы их также не получили.

— Вот как? И чем вы можете объяснить это?

— Я полагаю, что старший лейтенант, не имея возможности передать полученные сведения по рации, хотел переправить документы через линию фронта. Но просто не успел этого сделать. Наш связной опоздал всего на несколько дней…

— Весело… И что же мне докладывать командарму? Он только вчера об этом вспоминал!

— В последнем своем донесении, которое было нами принято с большими купюрами из-за неисправности радиостанции старшего лейтенанта, он сообщал, что вынужден оставить часть раненых у местного лесника. Тот уже не раз оказывал помощь отряду. Вполне возможно, кто-то из них в курсе дела…

— М-да! Шатко это все… ненадежно как-то.

— Других вариантов у нас нет, товарищ генерал-майор.

— Что вы предлагаете?

— Дать указание партизанам, чтобы они нашли и опросили раненых. Насколько нам известно, немцы тоже продолжают их поиски. К сожалению, партизаны располагают там очень незначительными силами, в основном ведут разведывательную работу. Их боевые возможности весьма ограничены…

— Ну, войсковой операции от них и не требуется… Пусть навестят этого лесника.

— Я сегодня же передам это распоряжение!

— Не затягивайте! Сведения, полученные Селиверстовым, очень нам помогли бы сейчас…

### Радиограмма

«Ястребу».


Принять меры по обнаружению уцелевших бойцов из группы Селиверстова. Для этого навестите известное вам лицо.


«Часовой».

### Рапорт

Заместителю военного коменданта района, майору фон Крамеру.


Согласно Вашей просьбе, направляю Вам текст перехваченной и расшифрованной нами радиограммы. Адресат с позывным «Ястреб» нам неизвестен. Отправитель радиограммы с позывным «Часовой» — радиостанция разведотдела 8-й армии противника.


Заместитель командира 6-й отдельной роты радиоразведки, обер-лейтенант Хаузен.

### Рапорт

Заместителю военного коменданта района, майору фон Крамеру.


Докладываю Вам, что в период с 02.06.1942 по 21.06.1942 г. отмечена активность партизан в районе разгромленного нами в мае лагеря русских диверсантов. Разведчики партизан несколько раз проникали на территорию лагеря, осматривали разрушенные сооружения и производили поиски. Ими также были захоронены тела диверсантов, убитых в ходе операции.

Нами прослежены маршруты передвижения партизан и установлено предполагаемое место их базирования.

В настоящее время производится передислокация моего подразделения с целью установления надлежащего контроля над передвижениями противника. Нами также будет продолжена работа по выявлению места базирования партизанского отряда.


Обер-лейтенант Хельмут Рашке.

### Радиограмма

«Часовому».


Лицо, к которому необходимо нанести визит, установлено. Для связи с ним направляется группа из отряда «Мстители», так как своих людей, способных провести это мероприятие, не имею. Поисковая группа этого отряда раньше уже проводила поиски по интересующему вас вопросу.


«Ястреб».

### Рапорт

Заместителю военного коменданта района, майору фон Крамеру.


Согласно Вашей просьбе, направляю Вам текст перехваченной и расшифрованной нами радиограммы. Адресат с позывным «Ястреб» ответил на полученное приказание из разведотдела штаба 8-й армии противника. Согласно полученному приказу, он формирует группу для выхода в указанный ему район.


Заместитель командира 6-й отдельной роты радиоразведки обер-лейтенант Хаузен.

### Телефонный разговор

— Хельмут?

— Да, герр майор! Рад вас слышать!

— Взаимно, мой друг. А у меня для вас есть новости!

— Слушаю вас, герр майор!

— В ближайшее время ваши друзья направятся за теми, кто имел непосредственное отношение к вашему майскому делу. Это те, кого не оказалось тогда на месте.

— Очень хорошо, герр майор! Мы просто в нетерпении!

— Вы хорошо подготовились?

— Не волнуйтесь, герр майор, на этот раз никаких осечек не произойдет!

— Надеюсь на вас, мой друг…

### Радиограмма

«Фридриху».


Наблюдаю выход группы лиц из контролируемого района. Направление движения — в район контрольного поста № 7. Состав группы — пять человек. Вооружение — винтовки.


«Ойген».

### Радиограмма

«Спартанцу».


Принять меры к негласному сопровождению группы из пяти человек, выдвигающейся к вам со стороны объекта «Туман». Обо всех изменениях маршрута и контактах — докладывать немедленно.


«Фридрих».

### * * *

Сегодняшний день ничего особенного не предвещал. Утренняя пробежка, дрова — словом, все как обычно. Деда мы сегодня не ждали, так что никаких новостей тоже не предвиделось. Хотя надо сказать, что ребята заметно нервничают. И их можно понять! С того момента, когда нас всех сюда принесли, прошло уже достаточно времени, а это место так никто ни разу не навестил. С их слов, подобное поведение командира отряда было чем-то из ряда вон выходящим. Мужик он, если верить бойцам, правильный и заботливый. И такое отношение к бойцам ему вообще-то совсем не свойственно. Ну им виднее, в конце-то концов это их командир. Я старшего лейтенанта знаю только по рассказам его бойцов и своего мнения на этот счет составить попросту не могу. Поэтому на данный счет не комплексую и добросовестно выполняю положенную норму пробега — десять кругов вокруг островка. Вообще-то уже пора ее увеличивать. Хотя здесь не стадион, отчего бег напоминает скорее быстрое (насколько это возможно) перескакивание через препятствия, но и это я вполне уже могу делать. Так что еще денек-другой — и буду бегать по пятнадцать кругов. Понятное дело, не единым духом, но тем не менее! Пробежка утром, в обед и вечером — эдак я скоро совсем в форму приду!

На двенадцатом круге замечаю на болоте какое-то движение. Притормаживаю и всматриваюсь в лес.

Ну да, так и есть, колышутся веточки. Кто-то идет по тропе. И это странно — дед всегда ходит медленно и очень аккуратно, мы замечаем его только в виду берега. Кого же это к нам черти волокут? Быстро подбегаю к дому и с порога выпаливаю эту новость ребятам. Секунда — и все винтовки разобраны.

Ларичев выбирается во двор и залегает за толстыми бревнами, а я осторожно крадусь к берегу и устраиваю себе гнездо неподалеку от выхода тропы на берег. Здесь хорошая лежка, она мною уже давно на подобный случай подготовлена.

Устраиваюсь, осторожно раздвигаю кустики…

Да, дед сегодня не один. За ним, стараясь ступать след в след, осторожно продвигаются еще несколько человек. В форме — только один. В нашей, советской. Остальные в гражданке. Но все с оружием: я вижу торчащие над плечами стволы винтовок. Стало быть, старший лейтенант прислал за своими бойцами? Но, если верить рассказам ребят, в их отряде гражданских нет. Собственно говоря, это вовсе и не партизанский отряд был. Разведывательно-диверсионная группа штаба Восьмой армии, насколько я успел понять из услышанных мною слов. А здесь — типичные партизаны, какими я их всегда и представлял. Ну, будем надеяться, что дед-то знает, кого и куда водить. Чужих людей сюда он не потащил бы…


Гости между тем подходят к берегу. Озираются — они здесь явно в первый раз. Что и говорить, со стороны наш островок и впрямь выглядит диковато. Сплошная стена леса, проходов никаких не отыскать. Но это — только снаружи, внутри лес не такой уж и непроходимый. Я же как-то бегать ухитряюсь!

Отсюда мне слышен их разговор. Да, нормально все, дед ничуть не напряжен и совершенно спокоен. Надо полагать, этих людей он знает и на их тему не волнуется. Из моего укрытия хорошо видны мельчайшие детали их одежды и снаряжения. Хотя назвать таковым обыкновенную холщовую сумку — язык не поворачивается. Ну что ж, такова партизанская доля! Что добыл — то и таскай!

Помогая друг другу, гости начинают вылезать на берег. При этом первый из них, молодой вихрастый парень, скользит по камню и вот-вот полетит назад, в болото. Он беспомощно размахивает в воздухе руками, пытаясь поймать тонкие ветки кустарника, но — тщетно.

Протягиваю руку и ловлю его за воротник пиджака. Получив неожиданную поддержку, он изворачивается, хватается за ветку и наконец выбирается на сушу. Облегченно вздыхает… и тут до него доходит… Все его товарищи стоят пока еще на тропе и изумленно смотрят на нас. Он резко пригибается и прыгает в сторону, пытаясь сдернуть с плеча винтовку. Как на грех, она там в чем-то запутывается. И со стороны его прыжки выглядят даже смешно.

Ерофеич довольно крякает:

— Ну ладно, головорез! Хорош над парнем-то измываться! Вылазь из своей ухоронки.

Дед про нее знает и одобрил в свое время мой выбор.

Не спорю с ним — он тут главный. Забросив за спину оружие, выхожу на берег.

— Руки давайте, что ли… скользко тут, особенно если с непривычки.

Гости переглядываются, и один из них протягивает мне свою ладонь.

Вытащив их на берег, спешу к дому. Надо предупредить ребят.


— Словом, мужики, такое у нас дело-то… Нет отряда вашего больше — немцы побили всех. Да и про вас, откровенно говоря, никто не знал. Если бы с Большой земли про то не намекнули, сидеть вам тут еще долго! А так — сказали нам про Ерофеича, мы и двинулись. К себе вас заберем, кто готов и идти может.

Взоры всех раненых тотчас же обращаются в мою сторону — ходячий, по правде говоря, я тут один. Пожимаю плечами — мол, не вопрос!

— И еще одна закавыка есть… — мнется старший из пришедших. — Сказали нам, что командир ваш какие-то бумаги запрятал перед смертью своей. Лагерь мы осмотрели — нет там ничего! А командование нам всю плешь проело — найти! Может, из вас кто подскажет?

Мы опять все переглядываемся. Я про это точно ничего не знаю, Кочарян изумленно приподнимает густые брови, Ларичев пожимает плечами, Марат разводит руками…

— Тайник смотрели?

Это Петрищев. Вчера он пришел в себя и с тех пор лежит, молча вперив взгляд в подслеповатое окошко. Говорить ему трудно.

— Э-э-э… какой тайник?

— Есть такой в лагере. Командир знал, я… ну еще, может быть, кто-то…

— Нет, — твердо отвечает старший из гостей. — Про тайник никто из нас не знает, и его мы не проверяли.

— Значит, там смотреть надо, — устало говорит Виктор. — Больше просто негде.

— Дык… и посмотрим! Как сыскать-то его?

— Сыскать… оно, может, и нетрудно… только заминирован он. Не сможете вы его открыть — рванет. Там одной взрывчатки с полпуда… при мне ту мину ставили, знаю, о чем говорю.

— Вот так ни фига ж себе… — растерянно чешет в затылке вихрастый парень. — Это как же теперь быть-то?

— Туда меня нести надо… на месте смогу…

— Да ты сдурел?! — вскакивает Ерофеич. — Только-только в себя пришел, оклемался… вдругорядь свалиться хочешь?

— Нет, дед! — неожиданно твердо отвечает Петрищев. — Не выжить мне. Чую я смерть — не за горами она уже… Пусть хоть с пользой помру, а не за просто так.

— Да че ты несешь-то! — не унимается дед. — Ай со мной спорить станешь?! Дык я-то постарше тебя буду и знаю больше!

— Прости, Ерофеич… — Петрищеву уже трудно говорить. — Но я чую…

Дед замолкает, обреченно машет рукой и выходит во двор. Садится на бревно и свертывает самокрутку. Он что-то ворчит себе под нос, но никто из нас не разбирает этих слов.


Сборы не заняли много времени. Да и что было собирать-то? Винтовка и патроны при себе, копченое мясо, завернутое в листья лопуха, убрано в вещмешок. Носилки для Петрищева быстро соорудили из вырубленных в лесу жердей и плащ-палатки.

Вот и все.

Прощаюсь с ребятами, мы обнимаемся, хлопаем друг друга по плечам.

По умолчанию четверо из нас тащат носилки с Виктором. Один идет впереди, а последний топает сзади. Никакого другого варианта построения тут не придумать.

До границы болота нас провожает Ерофеич. Он мрачен и молчалив. Только выйдя на сушу, он подходит к Петрищеву и берет его за руку.

— Ну… прощевай, Витя. Не свидимся мы с тобою, должно, больше-то.

— И ты, дед, прощай. Спасибо тебе — от всех нас спасибо!

— Да ладно! — машет рукою Ерофеич. — Что ж тут такого, особенного?

И мы уходим. Медленно пересекаем поляну и скрываемся в подлеске. Идти теперь можно только так…

Проводив глазами уходящую группу, дед устало присел на пенек. Вот и еще двое ушли… а сколько их еще будет?

Он достал кисет, свернул самокрутку. Легкий дымок поднялся к нависавшим над ним еловым лапам. Надо передохнуть. До кордона еще путь неблизкий, а ноги… они уже не те, что были когда-то. Посидев еще минут двадцать, он поднялся. Забросил за спину полупустой мешок и привычно свернул на знакомую тропу.

И не заметил, как в паре десятков метров за ним сверкнули из-под нависших веток чьи-то внимательные глаза…

### Рапорт

Заместителю военного коменданта района, майору фон Крамеру.


Докладываю Вам, что 18.07.1942 г. при проведении поисковых мероприятий нами был задержан местный житель — Огарков Павел Ерофеич, 1870 г. р. При советской власти он служил лесником и хорошо ориентируется в окружающих лесах. По полученной нами информации, он являлся тем самым лицом, к которому для получения информации и направлялась группа партизан из отряда «Мстители».

На допросе Огарков отказался отвечать на вопросы. После применения мер форсированного воздействия показал, что к нему в мае текущего года действительно обратился ранее незнакомый командир Красной армии и попросил принять на лечение двух своих раненых солдат. Огарков эту просьбу выполнил, разместив солдат на острове посредине болота, где и ухаживал за ними до настоящего времени. Сообщить об этом в комендатуру не захотел, проявив тем самым враждебное отношение к германской армии. 17.07.1942 г. к нему явилась группа вооруженных людей и потребовала обоих раненых, которых Огарков им выдал. Один из раненых еще не мог ходить и находился в тяжелом состоянии. Но пришедших это не смутило, и они забрали его с собой на носилках. О чем разговаривали между собою пришедшие и раненые — неизвестно, он находился в стороне от места разговора. Слов не слышал, и содержимое разговора ему неизвестно. Со слов Огаркова, оба раненых — обычные бойцы Красной армии. Офицеров среди них не было. Никаких бумаг и прочих вещей при них не имелось.

Будучи допрошен относительно местонахождения острова, согласился его показать и 19.07.1942 г., в сопровождении группы солдат под командованием унтер-офицера Апфельбаума, был доставлен в лес.

Углубившись в болото, Огарков потребовал, чтобы все сопровождающие его солдаты не приближались друг к другу ближе пяти метров, пояснив это слабостью почвы. Сам же, в сопровождении ефрейтора Лонзера, к которому он был прикован наручниками за правую руку, пошел вперед, указывая направление движения всем остальным. Пройдя, таким образом, около двухсот метров, Огарков, ударив свободной рукою ефрейтора, увлек его за собою в болото, где они оба почти тотчас же провалились в трясину больше чем по грудь. Все попытки спасти ефрейтора успехом не увенчались, и он, вместе с прикованным к нему Огарковым, утонул. С большим трудом, пользуясь оставленными на деревьях и кустах метками, группа выбралась на твердую землю. Обнаружить остров не удалось.

Исходя из полученной информации, можно сделать вывод о том, что уходящая группа уносит с собою раненого, который располагает сведениями о местонахождении тайника, сделанного погибшим командиром разведывательно-диверсионной группы русских. Мною дано указание при первой же возможности бесшумно изъять одного из партизан для подтверждения или опровержения этих данных.


Обер-лейтенант Хельмут Рашке.

### * * *

Вот уже третий день мы идем по лесу. Все уже вымотались и устали, настроение неважное, если не сказать больше. Вчера исчез Пашка Ломакин — тот самый вихрастый парень. Он с момента нашей встречи на острове проникся ко мне каким-то нездоровым чувством. Видать, не мог простить своей оплошности. Все мои попытки найти с ним общий язык ничем не увенчались, он по-прежнему недружелюбно на меня косился. В какой-то момент удалось застать его за тем, как он расспрашивал обо мне Петрищева. Увидев, что я подхожу, он быстро свернул разговор и отошел к кустам. Ну вот, скажите на милость, чем я не потрафил ему? Тем, что в болото упасть не дал?

Утром твердо решаю переговорить с ним в присутствии командира группы — уж от него-то он увиливать не станет!

В очередной раз сменив носильщика, замечаю, как Ломакин отстает от нас: его очередь идти в арьергарде. Он скрывается за кустами… и все. Больше мы его так и не увидели. Отойдя на километр, командир, почуяв неладное, приказал оставить носилки под охраной двух бойцов, а все остальные, в том числе и я, потопали по своим следам — искать Пашку. Ага, с таким же успехом мы могли попробовать спилить дуб перочинным ножом — это даже вышло бы скорее.

Никаких следов Ломакина мы так и не нашли, он словно растворился в воздухе. Пробовали даже его окликать — толку чуть. Никаких разумных объяснений этому не нашли. Я дипломатично помалкивал, не желая встревать со своими домыслами. А в душе понемногу стало зреть какое-то нехорошее предчувствие. Не могу сказать точно, что именно, но какую-то задницу я ощущал. Видимо, мои мысли каким-то непостижимым образом передались и Виктору — на привале он подозвал меня поближе.

— Как ты? — спрашиваю его, усаживаясь на песок рядом. А винтовку кладу так, чтобы при необходимости стрелять прямо из этой позиции.

— Нервничаешь? — кивком указывает на нее Петрищев.

— А ты? Ломакин непонятно куда и как пропал… да и вообще…

— Ты тоже что-то такое чуешь?

— Ну да, — не кочевряжусь и сразу соглашаюсь с ним. — Нехорошее чувство. Как тебе сказать… словно ночью по улице идешь, кругом свет, фонари — и все меня видят. И я, светом этим ослепленный, толком ничего и разглядеть-то не могу! А чую, что кто-то смотрит на меня, недобро так…

— Да… ты вот что… Гранату мне дай, у тебя в вещмешке есть, я видел.

— Да не вопрос. Дам, конечно. Зачем тебе?

— Мало ли… Только чтобы не видел никто, добро?

Улучив момент, сую ему под бок тяжелую толкушку М-24. Виктор тотчас прикрывает ее шинелью.

— Вот и добре. Теперь спокойнее как-то стало.

Что-то не по душе мне такое вот настроение Петрищева. Он что, не доверяет нашим сопровождающим? Непохоже… А вот надежды на них, как на опытных бойцов у него, совершенно очевидно, нет. Впрочем, у меня ее нет тоже. Да, по лесу они ходить могут. Правда, ничуть не лучше меня (или это я так зазнался?). Да и вояки из них… мягко говоря, не слишком сильные. По сторонам особо не смотрели, и только сейчас, после необъяснимого исчезновения Ломакина, стали вести себя осторожнее. С одной стороны, я их понимаю. Свой лес, немцы его не шибко-то и любят, оттого партизаны тут как у себя дома. А с другой стороны, на ум все время приходят те самые «охотнички». Ладно, десяток их удалось прикопать еще около лагеря. Да и нехило их легло в овражке — я заметил на тех солдатах знакомую форму. Но где десяток, там и второй отыскать можно. И уж тем более, получив такую основательную плюху, немцы этого просто так не оставят. Они парни упрямые и рыть землю могут долго. А уж в чем в чем, а в умении грамотно подготавливать подобные мероприятия им отказать нельзя. Неужели местные партизаны этого не знают? Послушав их разговоры, убеждаюсь в двух вещах. Первое — они не местные, их отряд расположен совсем не в этом районе, а где-то километрах в семидесяти отсюда. И второе — с такими фрицами они пока не сталкивались и, что это за ухари такие, ничего не знают. К сожалению, все мои осторожные попытки внести ясность в данный вопрос натолкнулись на откровенное непонимание. Нет, выслушать меня все-таки выслушали. Но на этом все и закончилось. Никто никаких действий предпринимать не стал. И командир их, пожилой дядька Никанор Степанович, тоже ничего не стал менять в заведенном распорядке. А когда я предложил (по собственной инициативе!) пробежаться вокруг и посмотреть, пресек мои поползновения самым решительным образом.

— Нам одного Пашки хватит! И так уже носилки тащить замаялись!

И — финиш!

На этом все мои попытки что-то изменить завершились.

### Рапорт

Заместителю военного коменданта района, майору фон Крамеру.


Докладываю Вам, что 20.07.1942 г. поисковой группой под командованием обер-фельдфебеля Лахузена был скрытно захвачен партизан из числа пришедших за ранеными русскими диверсантами. Им оказался житель соседнего района Ломакин Павел Михайлович, 1924 г. р. Будучи допрошен, Ломакин показал, что состоит в партизанском отряде «Мстители» около полугода. Две недели назад руководство отряда получило указание вторично выйти в район уничтоженного нами лагеря, попутно забрав с собой уцелевших диверсантов, которые могли что-то знать о пропавших документах. Указанные диверсанты после ранения были оставлены на острове посредине болота, о котором ранее уже сообщалось. Прибыв к леснику, партизаны были им сопровождены на остров. Раненых там оказалось пять человек, но ходить мог только один. В ответ на расспросы один из лежачих раненых — Петрищев Виктор — пояснил, что портфель полковника Хильгера мог быть спрятан в специальном тайнике. Данный тайник заминирован большим количеством взрывчатки и оборудован ловушками. Петрищев пояснил, что вскрыть тайник сможет только он, любой другой, попытавшись это сделать, погибнет на месте. Исходя из этих соображений, командир группы партизан, Горев Никанор Степанович принял решение доставить Петрищева в лагерь, чтобы он выполнил операцию по вскрытию тайника. С этим надо было спешить, так как состояние раненого внушало серьезные опасения.

Со слов Ломакина, дорога к острову очень трудная, и оставшиеся там раненые без посторонней помощи оттуда не выйдут, тем более что не способны самостоятельно передвигаться. В связи с этим считаю, что дальнейшие мероприятия по поиску дороги на остров можно прекратить ввиду их нецелесообразности.

После проведенного допроса из-за невозможности дальнейшего использования пленный был расстрелян.

Исходя из полученных сведений, считаю целесообразным обеспечить дальнейшее беспрепятственное передвижение партизан к разрушенному лагерю, где они самостоятельно вскроют тайник и обезвредят все ловушки. После этого, в зависимости от сложившейся обстановки, силами моего отряда будет произведено их задержание или уничтожение.


Обер-лейтенант Хельмут Рашке.

### * * *

На четвертый день пути настроение у моих попутчиков отчего-то повысилось. Странно, вроде бы ничего обнадеживающего за это время не произошло! Но факт есть факт, они даже как-то приободрились. И зашагали ощутимо быстрее. Окликнув меня, командир приказал заменить его у носилок. Сейчас именно я шагал в голове отряда, осматривая дорогу. Закидываю за спину винтовку и занимаю указанное место. Но идти пришлось недолго: вскоре дядька Никанор дал команду на привал. Ставим носилки на землю, а сами устраиваемся чуть поодаль. Командир окликает одного из партизан, отправляет его на пост, а сам исчезает в кустах.

Тихо…

Только какие-то птахи попискивают в кустах. Подставляю лицо солнечным лучам. Как давно я не брился? Именно эта мысль отчего-то меня беспокоит. А, кстати! Пока сидим, отчего бы и не?..

Лезу в вещмешок и достаю бритвенные принадлежности. Ручеек поблизости есть, так что и морду выбрить я вполне успею.

— Максим! — окликает меня сосед, Петр Воропаев. — Ты куда?

— Побриться хочу. А что?

— Не успеешь. Сейчас дальше пойдем.

— Так нет же командира-то!

— Скоро будет, не волнуйся.

Хм, опять какие-то секреты… Ладно, хоть умоюсь!

Прячу принадлежности в мешок, сбегаю вниз и быстро ополаскиваю рыло. Ну вот, даже полегчало, ей-богу! Уже неторопливо поднимаюсь наверх. Перестраховщики, мать их за ногу…

Треск в кустах!

Быстро перекатываюсь к винтовке…

Но часовой спокоен.

Не волнуются и мои попутчики.

Из кустов выходит группа людей. В разномастной одежде и с оружием. Никанор шагает сбоку, что-то поясняя коренастому бородачу.

Так вот оно что! Здесь была назначена встреча! То-то и командир ушел — видать, первым хотел пообщаться…

Облегченно вздыхаю, наклоняюсь к мешку, завязывая горловину.

А когда поднимаюсь, встречаюсь взглядом с высоким худым парнем в полувоенной одежде. Военные брюки, заправленные в сапоги, пиджак… что-то знакомое…

По сузившимся глазам парня понимаю — он тоже меня узнал. Но кто это? Где мы виделись?

Секунда — и он срывает с плеча винтовку.

— А ну! Хенде хох!

По-немецки?

Или я чего-то не догоняю?

Растерянно смотрю на остальных партизан.

— Ты чего, Митяй? — удивленно смотрит на него дядька Никанор. — С глузду съехал?

— Кто это такой? — тычет в мою сторону оружием парень. — Откуда он здесь?

— Да Максим это… Мы его у Ерофеича забрали, вместе с этим, — кивает на Виктора наш командир. Он тоже удивлен происходящим.

— Да? А сдается мне, что это немец! Я с ним на штыках махался, в апреле еще. Да и Олег эту морду запомнил, небось! Верткий, черт, ушел тогда от меня, даже винтовку как-то выбить ухитрился! Олег! — кричит он, не оборачиваясь. — Подь сюды!

Откуда-то из задних рядов подтягивается еще один парень. Здоровый и крепкий.

— Глянь, Олежка! — кивает на меня Митяй. — Знакомая рожа?

— Дык… видел вроде где-то… хрен его знает, может, и встречал когда…

— Да на поле он был! Когда Иваныча убило! Ты еще в него тогда стрелял!

— Ежели я в него стрелял тогда, так он сейчас не на ногах тут стоял бы! А из могилы высовывался! Я тогда еще и гранату туда зафигачил, от нее хрен бы кто увернулся!

— Да ты получше посмотри! — И худой внезапно делает выпад винтовкой в мою сторону.

Штыка у него сейчас нет, но получить стволом в глаз мне как-то неохота. Да и стоять под прицелом очумевшего парня — тоже не слишком приятно. Я даже не успеваю что-то сообразить, руки все делают автоматически.

Взмах — отбив — рывок на себя. Лязгает затвор…

И обалдевший парень пятится назад, не сводя глаз с собственного оружия. Которое недвусмысленно уставилось ему в лоб.

Лязгают затворы, и на меня со всех сторон смотрят оружейные стволы.

— А ну! — кричит кто-то. — Опусти винтарь! А то щас из тебя сито сделаем!

— Да черт с вами, держите! — кладу винтовку на землю. — И психа своего уймите, чтобы на людей не бросался…

— А похож… — качает головою Олежка. — Такой же верткий да ловкий! Однако ж я не промахиваюсь!

Раздвигая толпу, подходит собеседник Никанора.

— Ты кто таков будешь, резвун?

— Боец Максим Красовский. Из разведки я… окружили нас, ранило меня, отлеживался в деревне одной. Отсель — километров с полсотни будет. Как немцы ее спалили, в лес ушел. Ребят, что в лагерь вели, отбил. С ними и воевал вместе. Документы есть, сберег! Показать?

— Давай! — Подошедший внимательно их просматривает. К нему через плечо заглядывает и Митяй. Видно, как он удивленно приподнимает брови.

— Тут нормально все… — возвращает мне бумаги собеседник. — Однако ж… я своим ребятам верю! Где второй?

Народ расступается, и дядька подходит к Петрищеву. Присаживается на корточки.

— Ну, здравствуй, боец! Как звать тебя?

— Виктор… Петрищев я…

— Ну, а я — Иван Егорыч буду. Так и познакомились, считай! Ты в отряде давно?

— С начала… с самого, как через линию фронта перешли. Пулеметчик я.

— Максима знаешь?

— Как же… лежали рядом, выздоравливали. Он за мной ходил…

— А раньше встречались? Он тоже из ваших?

— Нет… Нас от склада немецкого отбили, там меня и ранило. А потом… фрицы на хвост сели. Вот Максим-то нас и спас — засаду они устроили. Побили немцев. Тогда и его ранило.

— Сам это видел?

— Нет. Лежал я… В овражек нас всех унесли. А потом туда и его притащили. Его же бойцы и принесли — гранатой фриц шарахнул. Одежу всю порвало осколками.

— А одет он, в чем был? Сейчас-то все на нем целое!

— Куртка была… похожие на фрицах видел. Да штаны… их не помню. — Виктор прикрывает глаза.


Егорыч встает и поворачивается в мою сторону.

— М-да… задачка!

— Слышь, Иван Егорыч! — встревает сбоку какой-то шустрый парень. — Дозволь, я его поспрошаю?

— Ну?

— Ты фильм «Чапаев» видел? — поворачивается ко мне парень.

— Видел.

— Сколько очередей по белякам Анка дает?

А вот хрен его знает! Не помню я этого!

— Кажись, три…

— А вот и нет! — торжествующе поднимает парень вверх палец. — Ошибка тут твоя!

Очень даже может быть. Не стану спорить, еще что-нибудь ляпнуть свободно могу.

— Ладно! — машет рукой в воздухе командир партизан. — В общем, так! До выяснения всех дел оружие мы у тебя отберем. А как до лагеря нашего дойдем, там и поспрошаем. Рация есть, запросим кого надо. Там и разберемся. Митяй!

— Тута я, Иван Егорыч!

— За ним присматривать будешь! Но чтоб без глупостей, а то знаю я тебя!


Вот и повернулась в очередной раз ко мне фортуна своим седалищем. Только и удовольствия, что носилок не тащу. Оружие и патроны у меня забрали, руки, правда, вязать не стали, что уже хорошо. И вещмешок оставили. А вокруг меня вертятся Митяй с товарищем, подозрительно поглядывая по сторонам. Даже и не знаю, кто им рассказал про Ломакина, но после этого мои конвоиры совсем помрачнели. Будто это я виноват в его исчезновении! Да и все вновь прибывшие косятся в мою сторону с нездоровым интересом. Можно подумать, я тут всем крепко задолжал или, не менее основательно, напакостил. Но сделать я пока ничего не могу — будем подождать, как говорится в Одессе…

А между тем путь наш подходит к концу. Это стало ясно из отдельных донесшихся до меня слов. Почему из отдельных? Так я иду теперь не со всеми! Ведут меня (скорее уж конвоируют) чуть в стороне от всего прочего отряда. И к Виктору пустили далеко не сразу — только, когда он вторично об этом попросил.

Присаживаюсь около носилок. Мои «конвоиры» так и мельтешат перед глазами.

— Эй… парни… — поворачивает к ним голову Петрищев. — Вы бы это… прогулялись, что ли…

— Не положено! — солидно возражает Митяй. — Мы на посту!

— Тебе же русским языком говорят! — урезониваю я его. — Вокруг народу — толпа, куда я денусь?

— А ты еще поговори у меня!

— Я вот сейчас встану… — медленно и с нарастающей злобой отвечаю ему, сжимая кулак. — Ты и глазом моргнуть не успеешь! И не сильно тебе винтовка поможет!

Олег кладет руку на кобуру нагана.

— А вот эту штуку я тебе воткну пониже спины! Да поверну там пару раз! Мушку, поди, спилить еще не успел?

— Парни! — твердо говорит Виктор. — А не пошли бы вы…

Вот уж не ожидал от него таких словесных оборотов!

Смутившиеся «конвоиры» отходят. Недалеко, но разговору больше не мешают.

— Максим… ты уж извини меня…

— Да ладно! Переживем как-нибудь! И не в такие переделки попадал — вывернусь!

— Смотри… Что-то мне тяжко, словно взгляд чужой вцепился.

— Да говорил я уже Никанору… — безнадежно машу рукой. — Он и слушать не стал! Дескать, наш это лес, а ты тут чужой! Что, мол, в этом понимаешь…

Виктор как-то обмяк.

— Тогда это… ты сам смотри.

— Не боись! Еще и на свадьбе твоей погуляем!

— Не… женат я уже.

— Так это… на золотой!

— Твоими бы устами, — чуть улыбается мой собеседник. — Ладно. Заметано!


Вечером этого дня мы вышли к лагерю.


Против моего ожидания, туда никто не полез. Встали в сторонке, накоротке. Без костров и прочего. Выслали разведку и стали ждать. Прошло около часу, еще один…

Разведка вернулась — тихо. В лагере никого нет, и ничьих следов рядом не обнаружено.

Но и сейчас в лагерь никто не полез. Виктор сказал, что в темноте вскрывать тайник — затея хреновая. Стало быть, ждем рассвета…

Ну, раз меня никто и ничем не озадачивает, имею полное право вздремнуть. Вот «конвоирам» моим спать не положено — пусть и бдят. За всех…

### Много лет тому вперед…

— Ну что, Макс? — Сергеич сидит напротив меня. — Готов голову напрячь?

Только что он поставил мне довольно-таки нетривиальную задачку и сейчас ожидает моей реакции.

— Представь себе ситуацию, — расхаживает по поляне мой учитель. — Ты один. Оружия, во всяком случае, в зоне досягаемости, нет. Вокруг тебя враги. Убивать прямо сей секунд тебя пока не собираются — это единственный плюс. Зачем-то ты им нужен. Живой, но не обязательно невредимый.

Он разбрасывает по поляне палки и пустые бутылки.

— Вот этот дрын — автомат. Будем считать, что его кто-то прислонил к дереву, а сам уселся… ну шнурки завязать. Соответственно эта палка — ручной пулемет. Стоит на земле, а хозяин где-то поблизости. Допустим, помочиться отвернулся.

Сергеич делает еще несколько шагов.

— Вот эта бутылка из-под пива — ручная граната. Ее кто-то на бруствере обронил. Вокруг тебя, не забывай, люди. Настроены к тебе враждебно, так что лишний пинок от них может враз прилететь. Пуля — само собой. Так вот — задача!

Он поднимает палец вверх.

— Каким образом можно вывести из строя всех сразу? До любого оружия тебе — пять-шесть шагов. Времени на выбор — пять секунд, переиграть не дадут. Думай!

— Вопрос можно?

— Хоть десять. Пока я секундомером не щелкнул.

— Я должен их обязательно поубивать? Или просто вывести из строя?

— А есть разница?

— Исходя из того, что ты мне всегда говорил, — есть.

— Что ж, поздравляю! Голова у тебя работает! Вывести из строя. Ты прав — разница есть…

### * * *

Толчок по ноге обрывает мои сновидения.

— Вставай! — Хмурый Митяй стоит чуть сбоку от меня. — Общий подъем уже.

— Что, выходим?

— Нет, мать твою, сейчас полетим!

Вокруг меня позвякивает оружие, народ готовится к выходу. Откуда-то приволакивают ручной пулемет, и расчет занимает позицию на опушке леса. Ага, понятно, отступать, в случае чего, предполагается сюда. Значит, народ и этот вариант продумал. Данная новость меня обнадеживает — не все тут дилетанты!

Около нас внезапно вырисовывается фигура командира.

— Вот что, Максим, — говорит он. — Кто ты и что ты — это все на потом отложим. Но одно ты понять должен, как «Отче наш»!

— Не понял? — осторожно интересуюсь я. Нет, что такое «Отче наш», мне очень даже хорошо понятно. Но вот как к такой осведомленности отнесутся партизаны? Не в том плане, что я эту молитву знаю, — здесь-то как раз ничего удивительного нет. А вот тем фактом, что комсомолец (каковым я им представился) обращается к церковной молитве?

— Идем в лагерь. Тут не так давно немцы прошлись. Наших побили, и много.

— Это я знаю. Мы же именно сюда и шли.

— Не перебивай! — строго говорит он. — Сюда или нет — не в том вопрос. Себя тут нужно осторожно вести и не шуметь. В своих ребятах я уверен.

— А во мне, стало быть, уверенности нет?

— Не обижайся, но — нет. Так что выбирай — или мы тебя здесь к дереву привяжем и часового поставим…

«И неугомонный Митяй вполне может со мною что-то сотворить…»

— …или ты с нами идешь. Но руки тебе свяжем, дабы не шутковал более. Мне там каждый боец нужен, не могу я на тебя сразу двоих отвлекать.

— Рот хоть не заткнете? Чем дышать-то буду?

— Надо будет — пулей заткнем! Или вон Митяй — штыком. Он по этому делу мастер!

«Ага, знаю я, какой это мастер…»

— С вами пойду. А руки… — протягиваю их вперед. — Вяжите, раз так…

### * * *

Да, бой тут был неслабый! Посеченные металлом стволы деревьев, сбитые осколками и пулями ветки, покосившиеся амбразуры дзотов, развороченные гранатами… обгорелые бревна, торчащие из ям, — надо думать, остатки землянок? Так это здесь, как я теперь понимаю, погибли и мои ребята? Ненадолго хватило той передышки, которую дали мы тогда отряду старшего лейтенанта в овражке… Упрямые им попались фрицы, ничего не скажу. Хотя вполне возможно, что здесь поработали какие-то другие немцы, не обязательно те самые «охотнички». Все же именно этим гаврикам мы вломили весьма неслабо! Около сорока человек только погибших! Не помню, сколько именно личного состава насчитывали фрицевские «охотничьи команды», но уж навряд ли больше ста человек. Так что потеряли они безвозвратно более трети от своей численности. Нехилые потери, обычно любую часть после такого пенделя доукомплектовывают и пополняют. Хотя кто их знает, этих хитромудрых «охотников»? У них и свои порядки на этот счет могут быть…

Партизаны рассредотачиваются по сторонам, занимая позиции посреди остатков укреплений и залегая под деревьями. Вперед проходит только командир и группа партизан, которые тащат носилки с Виктором. Он собран и серьезен. Поминутно оглядывается по сторонам.

Меня пихают в спину — «конвоирам», которых пока никто конкретно не озадачил ничем, тоже охота полюбопытствовать.

И вскоре вся наша небольшая процессия останавливается посредине лагеря. Петрищев осматривается и указывает рукой на одну из разрушенных землянок.

— Сюда…

Ребята расчищают проход и отбрасывают в сторону остатки крыши, которая не дает возможности проникнуть внутрь. Наконец вход свободен, и они втаскивают туда носилки.

— К стене поставьте… Нет, не к этой! Слева.

Виктор приподнимается на носилках, ему подсовывают под спину свернутую шинель — так удобнее. Он ощупывает руками стену, что-то там нажимает…

— Шомпол!

Партизаны переглядываются.

— От винтовки!

Ага, дошло!

Один из них быстро выдергивает из своей трехлинейки стальной прут и протягивает его Петрищеву. Тот, повертев его в руках, втыкает куда-то между бревнами, к чему-то там прислушиваясь.

— Еще один…

И второй шомпол исчезает в стене.

— Так…

Виктор отодвигает бревно (которое неожиданно легко вдруг скользнуло в сторону) и сует в темную дыру руку.

Напрягается, что-то непонятное ею там делая.

Видно, что по его лицу катятся капли пота, ему сейчас очень трудно. Да и рана, надо думать, болит…

— Все…

Он устало откидывается на спину.

Командир подходит к носилкам:

— Ну что? Есть там что-нибудь?

— Есть. Только тяжелый этот портфель… не иначе железом каким-то набит, не вытащить мне.

— А он… не того? Не жахнет?

— Сейчас — нет. Там две мины было. Одна — на вытаскивание этого бревна. Вторая — на подъем портфеля, разгрузочная. Сама взрывчатка где-то в полу лежит, да у входа еще заряд — туда шнур детонирующий ведет. В самой этой ямке только две мины. Что не так сделаешь, землянку не то что завалит — наружу всю вывернет! Вместе со всеми, кто туда влез. Сапер наш делал, Миха — он на эти штуки большой мастер был… Помогал я ему, оттого и знаю, куда и что совать надобно. А куда — не треба!

— Ага! — повеселел Егорыч. — Ну-ка, парни, тащите носилки на улицу! Здесь и без того тесно!

Петрищева выносят из землянки и ставят носилки около входа.

Командир партизан подходит к стене, сует в темную дыру руку и выволакивает оттуда портфель.

Когда-то, наверное, щегольской и красивый, кожаный портфель покрылся теперь пятнами, даже местами заплесневел. Потемнели ремни, стягивающие его, и окислились пряжки и замки.

Егорыч ставит его на траву и, присев на корточки, расстегивает крышку.

Внутри обнаруживается темный, даже на вид тяжелый и основательный, металлический ящик. Небольшой, примерно тридцать на тридцать сантиметров. Не слишком толстый — сантиметров десять.

И все.

Больше в портфеле ничего нет.

— Хм… — вертит ящичек в руках командир. — И это все? Ради такой фиговины мы сюда столько раз ходили?

Никто не успевает ему ничего сказать.

Словно вихрь проносится над полянкой! Гимнастерка на груди Егорыча лопается сразу в нескольких местах, и кровь брызжет прямо на стоящего рядом партизана! Впрочем, тому это уже не интересно — на моих глазах пуля сносит ему верхушку черепа.

Не сиди я на земле, куда меня пихнул кто-то из «конвоиров» (дабы я не загораживал им обзор), — досталось бы и мне. Причем неплохо досталось бы — как раз на линии огня нахожусь. А раз так…

Ничком падаю на землю и скатываюсь в разрушенную землянку.

А на полянке продолжается избиение. Иначе это охарактеризовать никак невозможно. Невидимые стрелки методично расстреливают мечущихся по лесу партизан. Судя по всему, все ключевые точки ими давно обнаружены и хорошо известны, так что они держат их под контролем. Ответная стрельба быстро стихает. Татакнул было ДП с опушки леса, но тотчас же захлебнулся, не успев выпустить и десятка пуль. Это даже не бой — побоище! Пули летят почти со всех сторон. Впрочем, почему почти?

В бревна над моей головой они попадали уже несколько раз. И каждый раз — с новой стороны! Действительно, противник ведет огонь практически со всех сторон.

Нельзя сказать, что партизаны не пытались оказать сопротивления. Их винтовки и пулеметы открыли огонь почти одновременно с нападающими. И этот огонь не был бесполезным — стрельба из леса несколько поутихла. Надо думать, кое-кому резко поплохело.

Но — увы…

Те, кто устроил здесь ловушку, были людьми небесталанными, и их боевой опыт существенно превосходил таковой у партизан. Винтовки моих товарищей отвечали все реже. Вот прозвучал последний выстрел… и наступила гнетущая тишина.

Приподнимаюсь над землей (насколько это возможно сделать со связанными за спиною руками). В нескольких метрах от меня стоят носилки с Петрищевым. Его шинель в нескольких местах пробита пулями, но он, как ни странно, еще жив. На губах у него пузырится кровь, но глаза открыты, и в них еще видна искорка жизни. Вижу шевеление руки — это он гранату там сжимает! Отрицательно мотаю головой: не спеши! Ведь некуда же пока бросать! Похоже, он меня понял… рука разжалась. И то хлеб, под нашими ногами двадцать килограммов тротила, мало не будет. И толку с того никакого — противника-то рядом нет!

Наступила тишина, смолкли в лесу перепуганные обитатели. Стихли и выстрелы со стороны противника.


Die erste Truppe — Vorwärts! Passen Sie auf! Schießrt auf die geringste Gefahr!

(Первое отделение — вперед! Наблюдать! Стрелять при малейшей опасности!).


Так… вот оно и началось. Вперед, стало быть… и стрелять при малейшей опасности. Ну а ты чего ожидал? Официанта в смокинге и с бутылкой шампанского на подносе?

И что мы можем? Со связанными-то руками и полумертвым товарищем на носилках? Да не слишком-то до фига…

Ага, вот и первый мелькнул. Двигается легко, от укрытия к укрытию передвигается быстро и ловко пользуется малейшими складочками местности. Опытный, чертяка… такого на мякине не проведешь!

Второй.

Страхует первого, настороженно поводя вокруг стволом автомата. Пока тот не залег, с места не двигается вообще.

Не вижу других, но они наверняка где-то есть. Парочкой проверяющих здесь не обойдутся.

Бах!

Ага, контрольный.

Значит, кто-то из партизан еще жив… был.

Бах!

Уже глуше и с другой стороны.

Точно, эта парочка тут не одна.

— Глаза закрой! — шепчу я ему. — Увидят же! Издаля стрельнут!

Под шинелью вижу движение руки — он откручивает колпачок на рукоятке.

«Ну что, Максим, — приплыли? Сейчас немцы выйдут на полянку, и Виктор дернет за шнур. Сдетонирует ли заряд? Может… А может и не завестись: все-таки от землянки носилки стоят достаточно далеко. Хотя он ведь должен знать, где расположена взрывчатка. Но вот сработает ли основной заряд? Мне под ноги бросить — точно рванет, где-то здесь проложен детонирующий шнур, а этот-то сработает. Во всех случаях сработает, даже и от меньшего взрыва. Сколько немцев мы захватим с собой? Двоих, троих? Мало… Но хоть кого-то, все не так обидно будет».

Но Петрищев меня не слышит, что-то там у него не заладилось. Так он в руку ранен! Прижал гранату левым бедром и правой рукой пытается колпачок отвернуть!

Шорох кустов — и на полянку вступает немец. И сразу же, с противоположной стороны, но чуть левее (чтобы не перекрывать товарищу сектор стрельбы), выходит второй. Первый из вышедших стоит за спиной Виктора и его лица не видит. А вот второй — тот различает все очень отчетливо и, естественно, замечает шевеление руки. Ствол его оружия начинает двигаться вверх — сейчас он выстрелит. А Петрищев не успеет, это я уже хорошо понимаю. Сейчас немец застрелит его — и все… останутся неотомщенными все погибшие здесь партизаны. Зазря, стало быть, пропадем…


Kamerad! Ein Russischer auf die Bahre zuendet die Bombe!

(Камрад! У этого русского на носилках бомба!).


Немец, к которому я обращаюсь, реагирует моментально, на автомате. Нажимает на спуск, и короткая очередь выбивает пыль из шинели Виктора. А секунду спустя оба ствола (его и первого солдата) уставились мне в лицо.


Wer bist du? Sprichst du Deutsch?

(Ты кто? Говоришь по-немецки?).


Ага, стало быть, им интересно, кто я такой и почему предупредил их об опасности? Правильно говорят — любопытство сгубило кошку! Уж чего-чего, а качественной лапши на уши я вам сейчас обеспечу…

— Старший стрелок Красовски Макс! Был ранен, попал в плен… и теперь эти чертовы большевики таскают меня за собою по лесам…

— Зачем?

— Дикари…

— Документы?

Вот как бы мне сейчас пригодился мой зольдбух! Увы… он остался за подкладкой изорванной гранатными осколками куртки, которая сейчас валяется неведомо где в лесу.

— Эх, камрад, если бы у меня были сейчас не только документы, но еще и глоток шнапса…

Солдат хмыкает и присаживается на корточки.

— Ну, положим, глоток шнапса ты заслужил… — Он снимает с пояса флягу. — Глотни! А ты, Мориц, сбегай за обер-лейтенантом — похоже, этот вопрос по его части.

Рук мне, правда, немец развязывать не стал — осторожный! Флягу поднес ко рту и влил в меня довольно-таки щедрый глоток.

Спустя несколько минут на полянку выходят сразу несколько человек. Среди них шагает высокий стройный немец в фуражке. Ага, надо думать, это и есть тот самый обер-лейтенант.

Пытаюсь встать на ноги, стоящий рядом солдат мне помогает.

— В чем тут дело, Нойберт? Что это за человек?

— Старший стрелок Красовски Макс, герр обер-лейтенант! Второй взвод пятой роты второго батальона Четыреста пятого гренадерского полка Сто двадцать первой дивизии вермахта!

— Надо же! Четыреста пятый полк? Знаю-знаю… Как фамилия командира батальона?

— Майор Рихард Бохентин, герр обер-лейтенант! Командир полка — полковник Фридрих Франек!

— А как зовут командира взвода?

— Лейтенант Карл Морт, герр обер-лейтенант!

— Хм…

На поляну между тем выходят остальные солдаты. Потихоньку вокруг нас собирается около трех десятков немцев. А офицер продолжает допрос:

— Как вы попали в плен?

— Наше отделение было направлено для расчистки дороги. Во время приема пищи на нас напали, бросили гранату… я очнулся уже в плену. Раненым, одетым вот в это… — кивком указываю на красноармейскую форму, которая сейчас на мне.

— И документов у вас, разумеется, нет…

— Нет, герр обер-лейтенант! В смысле — нет при себе! Возможно, они у кого-то из этих… — киваю на тела партизан.

— Герр обер-лейтенант! — отвлекает его внимание один из солдат. — Мы ищем вот это?

В его руках тот самый металлический ящик.

— Благодарю вас, Ройтман, это именно то, что нам нужно. Все здесь?

— Да, герр обер-лейтенант!

Ага… все они тут. Это хорошо. Мне бы еще руки как-то развязать…

— Мориц! — вспоминает офицер. — Вы что-то говорили о бомбе…

— Это он крикнул, герр обер-лейтенант, — кивает на меня солдат. — Тот русский, что лежит на носилках, хотел что-то сделать, а он нас предупредил.

Офицер вновь поворачивается ко мне:

— Ну? Что вы на это скажете?

— С вашего позволения, герр обер-лейтенант… — поворачиваюсь я к нему боком, показывая связанные руки. — А то мне даже в туалет самому не сходить…

— Мориц!

Лезвие ножа разрезает веревки, и я облегченно встряхиваю руками.

— Разрешите показать, герр обер-лейтенант?

Среди солдат короткое движение — двое из них берут на изготовку карабины. Пока в меня не целятся, но на это им хватит и двух-трех секунд.

— Этот человек, — киваю на Петрищева, — их комиссар. У него при себе какой-то пакет, он тоже заминирован и может взорваться.

— Откуда вы это знаете, старший стрелок?

Ага, клюнул фриц!

— Я все-таки просидел в плену достаточно долго, герр обер-лейтенант… Кое-что понимаю по-русски. Тайник тоже минировал он.

— Там действительно много взрывчатки?

— Нет. Всего одна тротиловая шашка. Он привязал ее к своему пакету. У него там была еще граната. Я неплохо разбираюсь в этом, герр обер-лейтенант. И видел, что именно он там сделал.

— Зачем ему это было нужно?

— Не знаю, герр обер-лейтенант.

— Достаньте пакет.

— Могу ли я попросить вас, герр обер-лейтенант, чтобы ваши солдаты отошли… ну хотя бы на несколько метров? Мало ли… мне ведь может и не повезти…

По знаку офицера солдаты освобождают полянку. Вот и славно!

Разминаю руки и делаю шаг вперед. За спиною отчетливо щелкает затвор…


«Учти, Максим. Огнестрельное оружие очень опасно тому, на кого направлен ствол. Менее опасно тому, кто стоит рядом или сбоку. И почти безопасно всем, кто стоит сзади. А вот граната… — Сергеич покачивает головой. — Ее боятся все. Почти невозможно точно угадать, куда и как полетят осколки, как ударит взрывная волна. Можно предположить. С достаточно большой вероятностью — если знаешь взрывное дело. Но хорошо знают его немногие. Более того, чтобы выстрелить в кого-то, надо повернуть оружие в его сторону. А бросить гранату можно хоть за спину, никаких проблем, поворачиваться для этого не нужно. Именно поэтому граната в руках противника — равноопасна всем сразу…»


Присаживаюсь на корточки перед Виктором.

«Извини, друг. Но иначе у нас с тобою ничего не вышло бы. И твоя смерть оказалась бы напрасной, да и меня пристрелили бы походя. И все ребята остались бы тогда неотомщенными…»

Осторожно приподнимаю полу шинели. Да… он почти все успел, свернул колпачок и намотал шнур себе на руку. А гранату прижал бедром. Стоило только рукой дернуть — и привет! Но не успел. И — к лучшему. Не успел он — успею я. Быстрый взгляд по сторонам — немцы стоят спокойно, кто-то даже присел, разбираясь в своих вещах. Все здесь? Будем надеяться… а вход в землянку чуть правее.

Ну что?

Начали?

Рывок!

П-ш-ш…

— Не волнуйтесь, герр обер-лейтенант! Я брошу гранату в землянку, взрыв никого не заденет!

Успеет он что-то понять или нет — теперь уже поздно. Все равно сделать что-нибудь уже не сможет. Да и я больше ничего не могу предпринять.

Не вставая, рывком бросаю гранату в проем.

Ну, теперь остается только надеяться на то, что детонирующий шнур, о котором говорил Петрищев, действительно есть и заведется от гранаты…

Раз…

Два…

Три…

А ведь я перед броском выждал пару секунд…

Падаю ничком на землю.

Четы…

Р-р-р-а-х!

Черный столб земли встает на месте землянки! Второй вымахивает откуда-то сбоку, расшвыривая солдат, словно картонные игрушки!

Над моей головой с визгом пролетают какие-то предметы. То ли осколки, то ли камни и обломки бревен — сейчас не разобрать.

Взрывная волна переворачивает меня и катит по земле.

Ох, и ни фига ж себе долбануло!

Сиди я на корточках — так и улетел бы куда-нибудь в кусты…

Блямс!

Обо что это я так приложился? Зубы так и лязгнули!

Егорыч… это об его тело я долбанулся башкой. А ведь у него ППД был! Я ведь именно с таким расчетом и присаживался, чтобы к нему успеть… если повезет. Своеобразное везенье получилось, но сейчас и это — более чем кстати.

Вот он, командир партизан, даже не успел снять автомат с плеча. Ну что ж, будем надеяться, что за оружием своим он ухаживал и патронов у него достаточно — полный диск.

Не вставая с земли, рву оружие на себя, поддается оно не сразу, словно партизан не желает с ним расставаться. Да твою ж мать!

Все, автомат у меня в руках!

На колено, взвожу затвор…

Немцы где?

Вот, слева кто-то шевелится…

Да-дах!

Есть один!

Крутанувшись в сторону, перечеркиваю автоматной строчкой сразу троих, очумело мотающих головами и пытающихся встать с земли. Нет уж, парни, упали — так лежите!

А еще они где?

Второй взрыв ударил сбоку от основной толпы фрицев, разбросав их в разные стороны. Там на земле какая-то мешанина из тел и обломков. Есть там живые или нет? Некогда разбираться! И короткими, в три-четыре патрона, очередями причесываю и этих.

Вон еще кто-то в стороне копошится… копошился.

В голове гудит и трещит, я почти не слышу своих собственных выстрелов. Какое-то движение в кустах? И туда всадим несколько пуль, не жалко. Скорее, скорее, пока они не опомнились! Десяток их точно уже заземлить удалось, но ведь могут прийти в себя и остальные!

Сколько патронов еще в магазине?

Надо было и второй прихватить, есть же он где-то у Егорыча?

Некогда!

Бегом пересекаю поляну, тут еще какое-то движение наметилось…

Точно!

Офицер.

Без фуражки, ее унесло взрывной волной.

И несколько солдат.

Очумело мотающие головами.

Автомат в моих руках выплевывает последние патроны, и затвор лязгает вхолостую.

Но трое солдат тыкаются мордами в землю — с ними покончено!

Услышав, должно быть, выстрелы, офицер тянет руку к кобуре — его автомата рядом не видно, наверное, потерялся где-то.

И еще один солдат, тоже, между прочим, безоружный, выхватывает откуда-то нож.

Ему первому и прилетает.

У ППД хороший приклад… железякой снизу окованный. Да и сам автомат весит немало!

Так что удар прикладом по зубам… это тот еще подарочек!

Вот и фриц в этом убедился. На собственном примере. Добавляю сверху по башке — все, этот уже не поскачет…

Выстрел!

Офицер уже приподнялся на подгибающихся ногах. Пистолет пляшет в его руке, и нет ничего удивительного в том, что пуля улетает неведомо куда.

Н-на!

И тяжелый ППД летит ему в лицо.

Ошалевший или нет, а получить увесистой железякой в рыло немец не хочет. Отклониться он не успевает и поэтому инстинктивно вскидывает руки вверх, защищая свое лицо. По рукам он и получает. Тоже, надо сказать, не подарочек…

А вот я, успев подхватить с земли нож забитого прикладом солдата, наваливаюсь на офицера, выворачивая свободной рукой в сторону его пистолет.

Мы оба падаем на землю.

Немец что-то кричит, несколько раз бабахает вальтер.

Поздно!

Все уже для тебя поздно, обер-лейтенант!

Изо всех сил наваливаюсь на рукоятку ножа, загоняя его офицеру куда-то под ребро.

Он выгибается дугою, сучит ногами и пытается меня скинуть на землю. Наши глаза встречаются.


— Brenn in der Hölle, du Schweinehund!

(Гори в аду, свинское отродье!).


Понял, свиная собака?! Гори в аду, сволочь!

Глаза его подергиваются какой-то дымкой, тело обмякает. Выдергиваю нож, и не глядя, бью его еще несколько раз.

Все… Теперь уже действительно — все.

Отваливаюсь в сторону и перевожу дух.

Немцы кончились? Не факт…

Подбираю пистолет офицера и сдергиваю с него ремень с кобурой. Магазин — сменить, патрон дослать. Подхватываю с земли ППД и забрасываю за плечо. А вот и автомат офицера! В сторонке валяется. Прихватим… лишним не станет.

Обхожу поляну и всаживаю по пуле во все тела фрицев, которые встречаются по дороге. Действительно парочка недобитых попалась. Впрочем, особого сопротивления они оказать не смогли — по причине полного беспамятства. Ничего, ребятки, вы партизан точно так же добивали, а долг платежом красен! Не знали? Это у нас пословица такая есть…


А вот теперь — уже все…

Сажусь на землю и машинально перезаряжаю свое оружие. У одного из убитых забираю второй вальтер и запасной магазин. Вешаю на пояс вторую кобуру и подсумки с автоматными магазинами. Выбираю себе автомат получше. Найти свою снайперку, — это удалось сделать только после долгих поисков. Попутно подбираю и тот самый ящик, из-за которого и начался весь сыр-бор. Он заперт, и я не знаю, как его открыть.

А потом…

Потом я долго таскаю тела погибших партизан и укладываю их в воронку от взрыва.

Лучшей братской могилы для них, пожалуй, и не придумать. Немцев оставляю валяться там, где их застала смерть. Хрен с вами, вы тут гости незваные. Отыскав в развалинах землянки доску, должно быть, от патронного ящика, присобачиваю ее к сосне. Огрызком карандаша, подобранного мною у кого-то из партизан, пишу на ней: «Двенадцать советских партизан, павших в борьбе с немецкими сволочами».

Так?

Правильно?

Писать их имена?

Пожалуй, не стоит, ведь сюда очень скоро заявятся и фрицы, по следам своих «охотничков». И имена на доске будут им только в помощь. Ничего, пока что жив и я, и я их помню. Не все, но тут уж ничего не поделаешь. Вот дойду до своих — там все и расскажу.

Почему до своих?

А куда ж еще-то?

Искать кого-то здесь?

Ага, опять нарываться на недоверие и подозрительность?

«Сдавай оружие, а мы после разберемся». Вот уж хрен! Не дождетесь… Разобрались тут уже одни такие умники…

А вот за линией фронта — проще будет. Есть у меня аргумент — этот самый ящичек. Раз уж из-за него полегло столько народу, ценность он имеет, и немалую!

Что-то немаленький у меня груз получается!

Ящик этот — уже килограммов пять или около того. Винтовка, автомат и пистолеты — тоже вес приличный. Что-то надо оставлять… Снимаю один пистолет: два, пожалуй, перебор. Оставляю две гранаты — это, наверно, тоже слишком, хватит и одной. Патроны… Тут экономить нельзя, беру все.

Еще раз прикидываю вес — все-таки многовато. Но с другой стороны, я спешить никуда не собираюсь. Буду идти медленно, помощников у меня нет, и не ожидается, надеяться могу только на себя. Сколько идти до линии фронта?

А фиг его знает.

На карте, которую удалось позаимствовать у офицера, линия фронта не обозначена. Но направление движения по ней определить вполне возможно. Более того, обозначения немецких гарнизонов и даже отдельных постов — имеют место быть. Значит, и пройти можно попробовать тихо.

А раз так — в путь!

Окидываю прощальным взглядом место боя. Парочку гранат (в виде растяжек) я тут кое-где присобачил, так что на легкую жизнь немецким «спасателям» рассчитывать не стоит. Ничего, мальчики, это вам не родной лес… тут с опаской ходить нужно…

### Рапорт

Заместителю военного коменданта района, майору фон Крамеру.


Докладываю Вам, что 7.08.1942 г. при проведении поисковых мероприятий в квадрате 27–12 нами был осмотрен бывший лагерь диверсионного подразделения противника, которое было ранее уничтожено спецкомандой обер-лейтенанта Рашке. В результате поиска нами были обнаружены тела солдат из группы обер-лейтенанта и он сам. Большинство тел погибших имело повреждения, характерные для минно-взрывных травм. На всех телах, кроме того, имелись и пулевые ранения. Характер пулевых ранений позволяет сделать вывод о том, что ранения были нанесены тогда, когда тела уже лежали на земле. То есть противник добил всех солдат, которые уцелели после взрыва. При осмотре места боя произошел подрыв мины, установленной противником. В результате этого погиб рядовой Розенбаум, и трое других солдат получили ранения. Саперами была обнаружена и обезврежена еще одна ловушка, изготовленная из стандартной ручной гранаты М-24. Дальнейшими поисками удалось обнаружить братскую могилу, в которой были захоронены тела партизан, погибших при столкновении с отрядом обер-лейтенанта Рашке. Согласно надписи на могиле, в бою погибло двенадцать партизан. Тела солдат из спецгруппы, ввиду сильного разложения и частичного повреждения дикими животными, транспортировке не подлежали и поэтому захоронены на месте боестолкновения.

Над могилами установлены кресты и сделаны памятные надписи.

Всего на место боестолкновения обнаружены тела двадцати четырех солдат, трех унтер-офицеров и двух офицеров.

Наши потери составляют:

убитыми — один рядовой;

ранеными — трое рядовых солдат.


Командир первого взвода комендантской роты гарнизона, лейтенант Розмайер.

### * * *

Вот и подходит к концу мое странствие по немецким тылам. Спасибо покойному немецкому обер-лейтенанту, его карта оказалась весьма полезной: все фрицевские гарнизоны удалось обойти стороной и ни разу нигде не вляпаться. Это очень кстати, ибо тащить за спиной проклятый ящик — удовольствие не из приятных. И как его прежний хозяин носил? Впрочем, надо думать, он его на большие расстояния не таскал. Максимум — от самолета до автомашины. Не думаю я, что такие вот ящички носят рядовые. Уж как минимум офицеры, и в немалом чине. Другим подобные портфельчики не по статусу. А уж таким-то расфуфыренным дядькам могут, надо думать, и персональную машину подогнать. Небось не ниже майора тип был.

Вот он, фронт: бабахает уже третий день. Очень кстати, между нами говоря: у меня уже запасы продовольствия к концу подошли — только одна банка консервов осталась. Галеты тоже закончились, да и ничего другого тоже нет. Ладно, зато идти легче.

К вечеру, передвигаясь в основном по перелесочкам и овражкам, выхожу почти к самой передовой. Во всяком случае, случайный снаряд, прилетевший откуда-то с нашей стороны, бухнул где-то метрах в семистах. Стало быть, они сюда уже долетают. Надо быть осторожнее и по дорогам вовсе не ходить — лупят-то именно по дорогам! Да и деревеньки всякие… тоже лучше обходить сторонкой.

Идти лучше медленно, да и ныкаться надо как можно тщательнее: самое обидное — вляпаться именно сейчас, в конце долгого пути. Протопать почти семьдесят верст — и влопаться уже на подходе к своим. Нет уж… в баню!

### Рапорт

Командиру второго батальона, 402-го стрелкового полка, капитану Ничипоренко А. П.


Докладываю Вам, что 31.08.1942 г. в 18.40 на участке третьей роты второго батальона при атаке позиций противника внезапно прекратил огонь один из пулеметов на левом фланге немцев. После недолгого молчания пулемет вновь открыл огонь, обстреляв продольным огнем окопы, занимаемые противником. Немцы попрятались, и, пользуясь этим, бойцы моей роты выбили фашистов с занимаемых ими позиций. Первая линия окопов была нами занята и очищена от остатков немецко-фашистских солдат.

При осмотре позиций вражеского пулемета был обнаружен человек в потрепанной форме бойца РККА, предъявивший документы на имя красноармейца Красовского Максима Андреевича. На огневой точке, помимо него, находилось трое убитых холодным оружием солдат и один раненный в ногу унтер-офицер, который и был немедленно взят нами в плен. Боец, назвавшийся Максимом Красовским, потребовал незамедлительно препроводить его в Особый отдел, мотивируя это тем, что располагает захваченными разведкой Красной армии трофейными немецкими документами, представляющими особую важность для командования. Им был предъявлен к осмотру запертый металлический ящик прямоугольной формы, размерами приблизительно 30х30х10 сантиметров.

Согласно полученной ранее директиве от 04.03.1942 г., он был направлен мною в тыл в сопровождении троих бойцов. Свое оружие Красовский сдать отказался, ссылаясь на то, что несет личную ответственность за сохранность документов и без приказания непосредственного командира не имеет права передавать их кому-либо, за исключением сотрудников Особого отдела штаба фронта.


Командир третьей роты, второго батальона, 402-го стрелкового полка, старший лейтенант Гагуа В. В.

### Выдержка из спецсообщения. 01. 09. 1942 года

…На участке, занимаемом 402-м стрелковым полком 168-й стрелковой дивизии, линию фронта перешел красноармеец Красовский Максим Андреевич, доставивший в Особый отдел 168-й стрелковой дивизии немецкий переносной ящик-сейф, предназначенный для хранения особо важных документов. Будучи допрошенным, Красовский пояснил, что приказание доставить командованию РККА данный ящик, было получено им от командира группы партизан отряда «Мстители» по имени Иван Егорыч. Фамилии его он не знает. Данные документы были получены спецгруппой старшего лейтенанта Селиверстова Олега Павловича, погибшего в бою с фашистами около двух месяцев назад. Со слов допрашиваемого, он сам был ранен в одном из боев и находился у партизан на излечении. По получении приказа от руководства штаба 8-й армии партизаны выдвинулись в район уничтожения спецгруппы, взяв с собою и выздоравливающих раненых ввиду нехватки личного состава.

Осмотревший Красовского военврач Обольянинов А. П. подтвердил наличие у обследуемого многочисленных следов от осколочных и пулевых ранений, некоторые из них были получены им в течение последних двух-трех месяцев.


Оперуполномоченный Особого отдела 168-й стрелковой дивизии, старший лейтенант Гришаев Р. М.

### Телефонограмма

Начальнику Особого отдела 168-й стрелковой дивизии, майору Дмитриенко Ю. С.


Под вашу личную ответственность, в кратчайший срок и под усиленной охраной доставить в разведотдел штаба 8-й армии бойца Красовского Максима Андреевича и все находящиеся при нем предметы, включая личные вещи и вооружение. Принять меры к безусловной сохранности металлического сейфа.


Заместитель начальника разведотдела штаба 8-й армии, подполковник Абрамишин Г. П.

### Спецсообщение

Заместителю начальника разведотдела штаба 8-й армии, подполковнику Абрамишину Г. П.


Докладываю вам, что сегодня, 03.09.1942 г., в 09.12 мною в присутствии представителя Особого отдела штаба 8-й армии капитана Милютина А. С. и заместителя начальника 1-го отдела штаба 8-й армии майора Григорьянца А. М. было произведено вскрытие доставленного мне с нарочным металлического переносного сейфа германского производства.

Указанный сейф представляет собою ящик из темного оксидированного металла размерами 305х305х100 мм. Сейф заперт на внутренний замок, ключ отсутствует.

Вскрытие сейфа начато в 07.26 и закончено в 09.12 путем последовательного высверливания торцевой стенки. После высверливания с помощью металлорежущих инструментов произведено выпиливание продольного отверстия, через которое и извлечено содержимое сейфа.

Указанное содержимое представляет собою 4 (четыре) папки из плотного картона, с надписями на немецком языке и фашистским орлом вверху.

Помимо этого, в нем также находилась толстая прошнурованная тетрадь с текстом на немецком языке.

Указанные вещи изъяты присутствующими при вскрытии представителями Особого отдела и 1-го отдела штаба армии, о чем составлен настоящий акт.

Посторонние лица при вскрытии сейфа не присутствовали.


Старший мастер по ремонту артвооружения 8-й армии, старший лейтенант Левичев П. В.

Заместитель начальника 1-го отдела штаба 8-й армии, майор Григорьянц А. М.

Оперуполномоченный Особого отдела штаба 8-й армии, капитан Милютин А. С.

### Рапорт

Заместителю начальника разведотдела штаба 8-й армии, подполковнику Абрамишину Г. П.


Докладываю Вам, что проведенной проверкой в отношении задержанного, предъявившего документы на имя Красовского Максима Андреевича, установлено:

1. Такой боец действительно числился в списках л/с отдельной разведроты 112-й стрелковой дивизии. В феврале 1942 г., при проведении разведки боем, отделение сержанта Яковлева было отрезано от своих, и связь с ним утрачена. Без вести пропало 9 красноармейцев и командир отделения.

2. Опрошенный на эту тему задержанный не смог пояснить обстоятельств данного боя, мотивируя это тем, что в ходе него был ранен и контужен разрывом снаряда и частично утратил память. С его слов, командир оставил его в деревне у местных жителей, ввиду невозможности дальнейшей транспортировки. О дальнейшей судьбе сержанта и других бойцов Красовский ничего не знает.

3. После выздоровления допрашиваемый покинул деревню, спасаясь от пленения немецко-фашистскими захватчиками, и ушел в лес, где и примкнул к спецгруппе старшего лейтенанта Селиверстова. Им достаточно подробно описана его внешность, названы имена и фамилии ряда бойцов группы. Проведенная проверка подтвердила правдивость показаний Красовского в данной области.

4. Во время нападения на артиллерийский склад противника и последующего боя с преследующими группу карателями допрашиваемый получил осколочное ранение и очередную контузию от близкого разрыва гранаты. Вместе с другими ранеными бойцами спецгруппы был оставлен на лечении у местного жителя — Огаркова Павла Ерофеевича. Указанное имя встречается в документах, связанных с делом спецгруппы Селиверстова.

5. По выздоровлении Красовский примкнул к партизанскому отряду «Мстители», который и производил, по указанию разведотдела 8-й армии, поиски документов в лагере разгромленной спецгруппы. По словам Красовского, ему и еще одному бойцу из спецгруппы — Виктору Николаевичу Петрищеву — было известно местонахождение тайника, в котором старший лейтенант Селиверстов спрятал сейф с захваченными документами. Прибыв на место и вскрыв тайник, они извлекли из него сейф. В этот момент партизаны были атакованы карателями и в завязавшемся бою погибли, уничтожив противника. Командир группы партизан Иван Егорович (Иван Егорович Квашнин — начальник разведки отряда «Мстители») получил ранение и перед смертью приказал Красовскому доставить сейф в разведотдел штаба 8-й армии, предупредив его о важности находящихся там документов. Пополнив запасы вооружения и продовольствия у убитых немецких солдат, тот, похоронив погибших партизан и умершего от ран командира, двинулся к линии фронта, каковую и перешел на участке 402-го полка 168-й стрелковой дивизии.

6. Для проверки показаний задержанного в части медицины он был направлен для обследования в армейский госпиталь. Выдержку из заключения военно-врачебной комиссии прилагаю (полностью заключение приведено в приложении № 3 к данному рапорту).

«…Наличие у обследуемого многочисленных осколочных ранений, их расположение и давность в целом соответствуют указанным им обстоятельствам получения. Характер расположения ранений указывает на высокую вероятность закрытой черепно-мозговой травмы, каковая в указанных условиях вполне может сопровождаться частичной потерей памяти…

…Характер обследуемого — резкий, взрывной, маловыдержанный, что косвенным образом подтверждает факт получения им закрытой ЧМТ и характерно для продолжающейся ремиссии…

…Быстровозбудим, агрессивен…

…Физически крепок, хорошо развитая мускулатура…»

7. Таким образом, сведения, сообщенные задержанным, частично подтверждаются:

— найденными при нем документами, удостоверяющими личность;

— знанием им должностей, имен и званий бойцов спецгруппы Селиверстова;

— заключением военно-врачебной комиссии, допускающим указанные последствия ранения в виде частичной потери памяти;

— обстоятельствами пересечения задержанным линии фронта (рапорт старшего лейтенанта Гагуа В. В.).;

— фактом добросовестного исполнения приказа о доставке немецкого сейфа в разведотдел 8-й армии.

На основании вышеизложенного полагал бы:

1. Оперативную проверку в отношении лица, называющего себя Красовским Максимом Андреевичем, производством прекратить. Материал сдать в архив.

2. Направить бойца Красовского Максима Андреевича для дальнейшего прохождения службы согласно военной специальности.


Старший оперуполномоченный Особого отдела штаба 8-й армии, капитан Лориев В. А.

### Штаб 8-й армии. Кабинет начштаба генерал-майора Кокорева

— Разрешите войти, товарищ генерал-майор? — Заместитель начальника разведотдела возник на пороге кабинета.

— Заходите, Геннадий Павлович. Присаживайтесь. Судя по вашему виду, какие-то положительные новости сегодня имеются!

— Не без того, товарищ генерал-майор. Нашлись-таки документы этого немецкого полковника!

— Как там его… — почесал висок хозяин кабинета. — А! Хильгера?!

— Именно так, товарищ генерал-майор. Через линию фронта перешел боец спецгруппы, доставивший сейф из портфеля этого немца.

— И что же там есть интересного? Чем этот полковник занимался, что его все так обхаживали?

— Да как вам сказать, товарищ генерал-майор… Он ревизор!

— То есть? Это как у Гоголя, что ли?

— Почти, товарищ генерал-майор. Хильгер являлся высокопоставленным финансовым контролером. И прибыл из ОКВ для расследования злоупотреблений ряда должностных лиц. Каковые успешно и выявил. Этим и объясняется интерес к его документам, проявленный со стороны комендатуры. И в частности — заместителем коменданта … гарнизона майором фон Крамером. Увы, товарищ генерал-майор, для фронта эти сведения ценности не представляют… Для Центрального аппарата — весьма интересны, оттуда уже прибыли представители для их изучения. Полагаю, они заберут документы с собой — им нужнее. Догадываюсь, что некоторых немецких офицеров вскоре посетят нежданные гости! Впрочем… — Подполковник развел руками. — Тут мы можем только гадать…

— Вот тебе и здрасьте! Выходит, мы попросту потеряли время и силы, гоняясь за этим Хильгером?

— Отчасти так, товарищ генерал-майор. Хотя известную пользу наши действия принесли — мы уничтожили немецкое спецподразделение, направленное в тот район для борьбы с партизанами. И у партизан теперь несколько развязаны руки. Ну и интересы Центрального аппарата — это тоже достаточно серьезный аргумент!

— М-да… — покачал головою генерал. — И все же… я рассчитывал на большее!

— Мы тоже, товарищ генерал-майор. Но что тут поделать? Никто из нас не всеведущ!

— Да уж! Это бы нам не помешало!

— Кстати, товарищ генерал-майор, а что будем делать с бойцом, который доставил документы? Представители Центрального аппарата высоко оценили его действия!

— Даже так? А кто он такой?

— Снайпер из отдельной разведроты. Правда, он частично память потерял… но врачи говорят, что это в порядке вещей. Такое бывает после контузии. Во всяком случае, воевать ему это не мешает.

— Ну, раз так — то пусть и дальше воюет. Представьте его к медали — я подпишу. Более высокую награду вчерашнему окруженцу могут и вообще не утвердить. А для медали достаточно и моих полномочий.

### Выдержка из приказа

…Направить красноармейца Красовского Максима Андреевича для дальнейшего прохождения службы согласно военной специальности.


…Присвоить красноармейцу Красовскому Максиму Андреевичу воинское звание «сержант».


…За мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, наградить сержанта Красовского Максима Андреевича медалью «За отвагу».

### * * *

И я вновь топаю по дороге. Но на этот раз — в красноармейской форме. Новой: мне только выдали ее со склада. Старая, за время моего блуждания по лесам превратилась, мягко говоря, во что-то непотребное. Я помню, как на меня глянули бойцы, ворвавшиеся в захваченное пулеметное гнездо. Грязный, окровавленный (когда последнего немца резал, не увернулся вовремя), в каких-то лохмотьях, отдаленно напоминающих привычную всем форму… А чего вы хотите? Когда меня Ерофеич в нее переодевал, она, поди, и так уже не слишком новой была?

Зато теперь — нате! И одет, как положено, да и медаль новенькая есть — только вчера вручили. А рядом вторая. Не совсем моя — ее еще прадед заработал. Но я и ее прикрепил рядом с первой. Чтобы видно было — не просто так себе боец топает, а солидный человек. Хотя уже не просто боец — сержант!

Таким вот Макаром меня отблагодарило командование за доставленный ящик. Что в нем было? А бог весть… но на сержанта плюс медаль — потянуло. Уже хорошо! А главное, что проверка в Особом отделе закончилась наконец. И вот это радовало больше всего. И то, что медики подтвердили факт возможной потери памяти при таком ранении, тоже, конечно, сыграло свою роль. Но… «времена тут нынче суровые — соцдействительность», как говорил в старом кино один герой, могли и не поверить. Очень даже запросто! Мало ли… немцы — они тоже не лыком шиты, такие в свое время комбинации выдумывали…

А теперь все в норме — свежеиспеченный сержант. Да с двумя наградами! Опытный боец, что ни говори. Особистами проверенный, никаких вопросов не возникло. Могу жить и радоваться. Направили меня в дивизионную разведроту 168-й дивизии, что тоже не самый хреновый вариант.

Я, конечно, понимаю, что обстановка на фронте сейчас не самая хорошая. Да и, пробираясь по немецким тылам, видел там гораздо больше техники и вооруженного народу, чем здесь. Но выбирать не из чего — буду воевать тут. Я, слава богу, не самый хреновый вояка, кое-что и раньше умел, да и здесь уже изрядно насобачился. Фигово, конечно, что с памятью по-прежнему плоховато, почти ничего из прошлого (будущего?) не помню, а ведь это, наверное, сейчас изрядно бы помогло! Но что есть — то есть.

### * * *

Мой новый командир — старший лейтенант Горячев — оказался человеком опытным. Сам тот факт, что я прошел проверку у особистов, да не где-нибудь — а в штабе армии, — вызвал у него понимающий кивок. Просмотрев мои документы, и внимательно прочитав свидетельство об окончании сержантских курсов, он откладывает их в сторону.

— И за что они тебя так мурыжили?

— Я подписку дал, товарищ старший лейтенант… Не имею права об этом рассказывать. Из тыла немецкого кое-что принес…

— И долго ты там шастал?

— Да почти с марта…

— Эк! — уважительно крякает мой командир. — Однако! И не окочурился?

— Люди помогли…

— Молоток! — хлопает меня по плечу Горячев. — Да две медали! Стало быть, воевать можешь! Ладно, у нас тоже не прокиснешь!

Ну, дай-то бог… Посмотрим еще, как оно все выйдет.

— Так, Красовский, — становится серьезным мой командир. — Сержантские курсы ты закончил успешно, это хорошо. Ускоренные, ну да по военному времени нормально. И это очень кстати, ибо хорошего отделенного у меня не хватает. Стало быть, судьба тебе такая — принимать третье отделение. Ребята там хорошие, обстрелянные, опыт есть. Парочка новичков из пополнения — с ними поработать нужно будет. Времени у нас мало, на все про все есть один день. Послезавтра уже выход, надо пошарить в глубине немецких позиций. Что-то они там затевают… Все данные для выхода готовы, тебе их передадут. Понимаю, что спешим, но времени… совсем нет!

— Ясно, товарищ старший лейтенант, — встаю я с места. — Чего ж тут непонятного-то? Не впервой…

— Ну и хорошо! Раз ты столько времени по немецким тылам ходил, да там уцелел, стало быть, человек удачливый. Оттого и в поиск посылаю — надеюсь, что удача вся эта при тебе осталась.

Вот так, с корабля — на бал!


Мое отделение состояло из семи человек — я восьмой. Старослужащих (то есть еще кадровых бойцов) в нем насчитывалось трое. Еще двое служили уже по восемь месяцев. В условиях войны — вполне достаточно, чтобы и их отнести к старослужащим. А вот пополнение…

Мощный и крепкий сибиряк Вячеслав Крапивин — такой, наверное, кулаком быка способен завалить. Пулеметчик, ДП в его руках выглядит тростинкой. Все классно, только вот тихо ходить по лесу не умеет совершенно — он шахтер, а не охотник.

Чуть менее представительно выглядит и второй новобранец — Михай Антонюк, он откуда-то из-под Одессы. Тоже крепкий, но ниже ростом… и очень говорлив! В прошлом был матросом на рыболовецком судне. Отчего попал не на флот? Бывает…

— Главная беда, товарищ сержант, — говорит мне усатый ефрейтор Никонов (он до меня командовал отделением), — это вовсе не немцы! С ними-то хотя бы воевать можно! Стрельнуть, на худой конец, или гранатой шарахнуть… А вот заткнуть рот Михаю… вот это вопрос!

И впрямь уже через несколько минут моего пребывания в сарае, где было расквартировано мое отделение, я понял, какой нелегкий груз взвалил на меня старший лейтенант. Антонюк совершенно не выносил одиночества и просто не в состоянии был прервать свои словоизлияния. Нарядов ему Никонов уже навешал — помогало мало.

Подняв голову от планшета с картой (подарок командира!), окликаю ефрейтора:

— Значит, так, Павел Николаевич, готовьте бойцов. Идем завтра к вечеру, задачу нам командир поставит непосредственно перед выходом. Предположительная продолжительность выхода — двое суток. Одни оставляю на всякие непредвиденные случайности. Поэтому и продуктов берите из расчета на трое суток. Старшина выдаст вам паек на семь человек.

— Отчего же на семь? — удивляется ефрейтор.

— Антонюка оставим здесь — пусть вещи наши караулит.

Михай вскакивает:

— Товарищ сержант! А… а как же так?

— Да вот так! Обязанность командира — беречь жизнь своих бойцов! Вот я о твоем здоровье и забочусь — ты же молчать столько времени не сможешь?

Тот только беззвучно раскрывает рот. И точно так же его закрывает. Бойцы прыскают и еле сдерживают улыбки. Но Антонюку не до смеха:

— Товарищ сержант! Но… я же воевать пришел!

— Охранять месторасположение части — тоже задача нужная и важная. Не так?

— Так… — соглашается Антонюк совершенно убитым голосом.

Ефрейтор украдкой показывает мне большой палец.

Словом, на выход мы идем всем составом.


К моему удивлению, линию фронта отделение переходит как-то буднично. У немцев тут сплошной обороны нет, только отдельные опорные посты. Зато — сильно укрепленные, и все пространство между ними простреливается многослойным огнем. Поэтому шуметь здесь — для здоровья небезопасно.

Мы и не шумим, добросовестно проползши на брюхе около версты. И только там я разрешаю передохнуть и приподнять головы.

Сказать, что здесь тихо и спокойно, — фигушки! Ночной немецкий тыл живет в полную силу. Где-то рычит мотор, слышны команды на немецком языке.

Задача, поставленная мне Горячевым, проста как мычание. Выяснить факт подхода подкреплений к противнику, наличие средств усиления и готовность немцев к наступлению.

— Есть предположение, что фрицы будут наступать на нашем участке, — сказал он мне на прощание. — По некоторым данным, они собираются нанести удар, но где именно? Обстановка сейчас и так уже хуже некуда, из последних сил держимся. Попробуйте взять языка, если это будет возможно.

Язык — это хорошо! Даже очень! Вопрос в том, где его взять…

Поразмыслив, приказываю двигать в сторону шумящего мотора. Если это машина с пехотой — дружно делаем ноги. А если это офицер? Едет зачем-то на передовую, да мало ли еще по какой надобности? Тогда можно и побеспокоить важную персону…

Все оказывается куда проще и обыденнее.

Вместо офицерского лимузина обнаруживаем забрызганный грязью грузовик, который безуспешно выталкивают на дорогу трое немцев. Грязные по уши, злые и уставшие. В грузовике видны какие-то ящики.

Снабженцы?

Очень даже может быть…

Быстро озадачиваю своих бойцов. Двое уползают в стороны — прикроют нас на всякий случай: вдруг по дороге кто-то потопает? Крапивин с пулеметом занимает позицию на пригорке — оттуда хороший обзор и такой же обстрел. А все остальные тихо ползут за мною к фрицам. Те все вместе, включая водителя, остервенело машут лопатами у застрявшей машины. Я думаю, что мы могли бы и не ползти, а смело топать во весь рост: немцам было явно не до нас… Уже подобравшись ближе, указываю ребятам цель — одного из немцев с нашивками фельдфебеля:

— Этот что-то может знать! Прочих — кончаем, нам они без надобности.

Подбираемся еще ближе… Солдаты копошатся около машины, что-то там подкапывая у колес. Самый тот момент!

Вытаскиваю штык и дважды стучу им о ствольную коробку винтовки — сигнал!

По нему, словно из-под земли, вырастают четыре темные фигуры и рывком преодолевают расстояние до автомашины.

Одного из фрицев огрели прикладом и, уже обмякшего, деловито дорезали после на земле. Второму не повезло с самого начала — ему в висок прилетело.

А фельдфебеля сбили с ног и быстро скрутили ему руки.

Оглядываюсь.

Кругом тихо… нас никто еще не засек.

Лады, теперь фрица потрошим!

Подсаживаюсь ближе и выдергиваю у него изо рта скомканную пилотку. Его же собственную. Немец разражается хриплым кашлем. Ладно, пусть продышится… Посылаю одного из бойцов проверить машину, а сам оборачиваюсь к пленному:

— Имя, фамилия, должность?

Он, похоже, раздумывает, время тянет? Напрасно…

Берусь за рукоятку штыка: надо ногти почистить…

— Петер Краус, взводный фельдфебель второго взвода третьей роты! Саперный батальон Сто двадцать первой пехотной дивизии.

Ага, вот и голосок прорезался…

— Что в машине?

— Противопехотные и противотанковые мины, герр…

— Сержант.

— Мины, герр сержант! — Фельдфебель отвечает быстро, но видно, что он несколько озадачен моим языком, а главное — произношением.

— Куда вы направлялись?

— В расположение восьмого отдельного штурмового батальона, герр сержант! Нам приказано доставить мины для усиления обороны участков, которые будут нами захвачены у русских…

Опа, прокололся!

— Когда они будут захвачены?

— Могу я спросить у вас, который час?

Во загнул! Ну да ладно, у меня часы есть, с покойного обер-лейтенанта снял — ему уже без нужды…

— Четыре сорок пять.

— Через час пятнадцать минут! — В голосе немца проскальзывают торжествующие нотки. — В шесть часов начнется наступление на этом участке, и на соседних — тоже! Вам уже не вернуться к своим! Поздно! Наилучший выход для вас…

Знаю, сдаться в плен… Старая песня.

— Какими силами будет осуществлено наступление?

— Не знаю, я простой фельдфебель… Но должны были подойти танки…

Так, толку от него немного. Здесь и сейчас он больше ничего полезного нам не расскажет.

Танки!

Вот это хреново!

На передовой их пока нет, мы бы слышали. Да и не только мы — наблюдатели в окопах шума танковых моторов тоже не зевнут. Значит, они подойдут с тыла.

Откуда?

Смотрю на карту. Местность здесь болотистая, для прохода бронетехники не самый сок… Где же они пойдут?

Да вот где!

Дорога и мост — самое то! За мостом местность уже более сухая, как раз для развертывания танков и сгодится. Вот оно! Кстати, странно знакомое место, где-то я уже эту карту видел…

— Никонов!

— Здесь я.

— Фрица прикладом по башке — и в канаву! С ним быстро и тихо не пройти, а вам сейчас спешить надо. Сам берешь с собой бойца, ноги в руки — и к нашим! Передашь: в шесть часов наступление! Здесь и у соседей!

— А вы?

— Немцы пустят танки. Смотри, — протягиваю ефрейтору карту. — Дорога тут для них одна — к мосту. Не знаешь, артиллерия там у нас есть?

— Вряд ли… ее вообще мало.

— Смотри, — объясняю ему свой план. — Грузовик этот мы вытолкаем, немцы уже почти все для этого сделали, да и больше нас. Махнем на нем к мосту. Машина немецкая, так что и вопросов не возникнет.

— Так мост-то — у нас.

— И фиг с ним! То есть конечно же хорошо, что у нас! Я к нему не поеду: все равно фрицы не дадут. Но вот дорогу, что к нему ведет, — заминирую. В грузовике мин навалом. В немецком тылу мин и понапихаем, они там этого точно не ждут. Пока суд да дело, танки и задержим. А пехоту ихнюю легче отбивать, когда они без поддержки.

— Рискуешь, сержант…

— Есть предложения?

— Ну… — Ефрейтор чешет в затылке. — Да нет, пожалуй… только ведь это, не сносить вам головы!

— Шесть наших, или неведомо сколько тех, что под танками полягут, — размен справедливый?

— Да так-то оно так… — вздыхает Никонов. — Впрочем, прав ты!

— А раз так — выполняй!

Они уволакивают фрица в темноту, а мы все дружно налегаем на борт автомобиля.

И-раз!

И-и-два!

И-и-и… вылез!

— Форму с немцев снять! Каски и карабины! Автомат фельдфебеля не забудьте! Крапивин — в кузов, к кабине ближе. Стрелять — по моей команде. Антонюк, со мной поедешь, китель и каску надень. Ты у нас на немца смахиваешь. Всем прочим — под брезент!

Суматоха и суета, все вокруг носятся как взмыленные.

Но вот, похоже, собрались.

Рыча мотором, грузовик разворачивается на дороге.

Скорее!

Китель с чужого плеча узковат, жмет. Расстегиваю ворот. Черт, с фельдфебеля снять надо было, он покрупнее был…

Около километра мы промахнули быстро, пора и притормаживать, здесь где-то развилка…

Рокот моторов: танки!

Слава богу, не на дороге — в лесу. Прогоняют движки — значит, скоро пойдут…

Вот и развилка, около нее топчется регулировщик. А как же — орднунг! Должен кто-то танкам дорогу указать.

Притормаживаю и, высунувшись в окно, ору: «Солдат! Ко мне, бегом марш!»

Топот ног — спешит!

Вот он, уже около машины.

— А где второй? — высовываюсь в окно.

— Кто? — удивляется регулировщик.

Так ты один тут? Вообще здорово!

— А это кто? — тычу рукой ему за спину, одновременно приоткрывая дверцу.

Немец оборачивается… и закономерно получает по башке. Гаечным ключом, который отыскался в кабине.

— Антонюк!

— Я, товарищ сержант!

— Форму с немца снять! Переодеваешься и занимаешь его место! Как пойдут танки — укажешь им направление, — машу рукой по дороге в тыл. — Пока они сообразят… Как танки пройдут — идешь за нами, только форму сбрось, еще мы тебя и подстрелим. Понял?

— А…

— Хрен на! Выполняй!

Тот, вздохнув, вываливается наружу.

Авантюра, блин!

Но полчаса мы выиграем…

Свернув на дорогу, нажимаю на газ.

— Эй, там, наверху! Ящики открывайте! Лопаты в кузове поищите, мы их туда забросили!

В кузове треск и возня.

Стоп, вот и место подходящее. Ручей справа к дороге близко подошел. А слева — откос. Не бог весть что, но метра три… пожалуй, есть. Проскочив чуть вперед, торможу. Скидываю немецкий китель: теперь от него пользы никакой.

— Мины давайте! Противотанковые — они самые здоровые! Крапивин, с пулеметом на откос, нас прикрываешь! Рогов, Машкин — копать ямки вот здесь, вот тут, здесь и здесь! Огородников, тебе на этом месте ямку выкопать и левее на полметра! Рыть — на штык, не глубже!

А сам сажусь снаряжать мины. Хлопотное это занятие, надо все аккуратно делать. Меня этому еще немцы учили, потом на сержантских курсах… так что — могем! Да и голова на плечах есть…

Через несколько минут готова первая ямка. Доску от ящика на дно — так ровнее ляжет мина. Землицей присыплем сбоку… отлично, еще одну доску сверху. Даже если танк и не наедет на сам взрыватель, доска его все равно придавит… может и жахнуть. А взрыв рядом — тоже не подарок, гусеницы у них узкие, авось сорвет…

Есть вторая! Третью устанавливаю почти у откоса: мало ли — захочет кто-нибудь объехать, а тут ему подарочек!

Отступив на пять метров, ставим второй ряд мин. Попутно втыкаем еще несколько обычных противопехоток, пока наших, у Рогова в вещмешке есть парочка ПОМЗов — противопехотных осколочных мин заграждения — самое то. Начнут танкисты из подбитых машин вылезать — тут им и прилетит.

Блин, без двадцати шесть!

А мы всего несколько мин воткнули…

— Товарищ сержант! — Это Вячеслав с откоса. — Михай чешет!

Так, значит, танки прошли.

Засунув запыхавшегося Антонюка в кузов, несемся дальше.

Километр, второй — стоп!

Еще одно подходящее место — узкое дефиле меж высоких краев. То, что доктор прописал! Взгляд на карту — здесь объезда нет.

Вот тут и станем воевать!

— Все наружу! Ямки копаем! Слава, тебе наверх: прикрываешь нас!

И понеслось… Уже через полчаса гимнастерка на мне взмокла. А где-то сбоку загрохотали пушки — немцы начали артподготовку.

Нет танков… пока нет.

Представляю себе, какой нехилый втык сейчас огребает кто-то из танководов. Небось дотошные немцы уже доложили наверх о том, что в расчетное время техника на передовую не прибыла. Ясен пень, педантичный командир фрицев на этом участке без поддержки танков атаку не начнет. Раз в приказе написано, что таковая последует, — значит, он будет ждать, пока ее предоставят. Все это — выигранные минуты. А значит, чьи-то сбереженные жизни.

Установили первый ряд. Оставляю одного бойца рыть лунки под противопехотки (они в грузовике все нажимного действия), а все остальные бойцы смещаются на полсотню метров дальше. Жалко, что нет у меня никаких других взрывных прибамбасов, — уж я бы вам здесь устроил! Но, впрочем, и мин более чем достаточно. Устанавливаем второй ряд.

Ага, загрохотало и там, куда должна была выйти бронетехника. Стало быть, пропавшие танки, наконец, нашлись, их развернули в нужном направлении, и сейчас они дружно прут в нашу сторону. Надо думать, немцы рассчитывают проделать этот отрезок пути достаточно быстро. И именно поэтому уже начали артподготовку. Давайте, ребятки, вам еще первую подлянку как-то объехать надо.

Взрыв бабахает как-то совсем неожиданно и приглушенно. Надо понимать, на наши первые сюрпризы кто-то уже нарвался. Все, теперь время пошло на минуты. Сейчас немцы начнут оттаскивать в сторону поврежденную машину, расчищать проход, а ходу им до нас, даже с учетом скорости танков, — всего ничего.

— Ребята, шевелимся! Рогов, со всеми гранатами наверх. Поможешь Крапивину.

Еще четыре мины установлены. Бегаю, как заяц, между лунками. Торопливо ставлю в ямки противопехотки. Очень высока вероятность того, что фрицы после первого подрыва пустят вперед пехоту. Не могут же танки идти в одиночку! Хотя черт его знает. Показываю Огородникову, как приводить в готовность противопехотные мины, и отправляю его наверх. Пусть просто разбросает их в густой траве. Как можно чаще и ближе одна к другой. Закапывать их нам некогда, а если немцы попрутся верхом, авось кто-нибудь и подорвется. В траве мины не так хорошо видны. Кстати говоря, можно и по кюветам подобных подарочков накидать. Глядишь, и наступит какой-нибудь растяпа.


Еще четыре мины. Отправляю ребят за поворот. Пусть готовят лунки там. Выкладываю на дорогу снаряженные мины. Бойцы уже нагляделись на то, как я их ставлю, так что с грехом пополам смогут воткнуть и эти. Да, маскировка будет слабая, собственно говоря, вообще почти никакой. Но после того как взорвется хотя бы один танк, танководы будут на каждую кочку оглядываться. И пока им всю дорогу вперед на полметра вглубь не вскопают, никто никуда не поедет. А нам того и надо.

Мои размышления прерывает гулкая пулеметная очередь. Еще одна. Что-то бабахает на дороге. Точно не мина: звук взрыва там другой.

— Чего зависли?! — кричу я бойцам. — Ставьте мины! А я наверх, посмотрю, что там стряслось.

Дергаю с плеча СВТ и бегом несусь вверх по склону. Еще раз бьет пулемет. Несколько раз хлопает винтовка. В ответ с дороги раздаются торопливые выстрелы.

Вломившись в лес, забираю левее, с тем чтобы выйти стреляющему в тыл. По моим прикидкам, он заныкался прямо у въезда в дефиле. Вот и край овражка. Ложусь на землю и аккуратно продвигаюсь вперед.

Так и есть: недалеко от въезда на боку лежит опрокинутый мотоцикл. На нем обвисший водитель, еще один неподвижный немец валяется метрах в восьми от коляски. Надо понимать, Вячеслав начал стрелять по мотоциклу, опасаясь, что тот наедет на мины и подорвется. И это, само собой разумеется, даст немцам понять, что здесь им следует ожидать аналогичных сюрпризов. Первыми же выстрелами он скосил водителя, а брошенная Роговым граната положила одного из пассажиров. Но где же еще один? Да вот же он! Из придорожного кювета торчит винтовочный ствол. Надо полагать, это третий мотоциклист. На моих глазах вокруг него начинают плясать фонтанчики пуль. Это Крапивин пытается достать уцелевшего. Фриц прячет винтовку и сворачивается комочком на дне кювета. Позиция у него фиговая, стрелять снизу вверх — задача вообще неблагодарная, а в данном случае — так и вовсе бесполезная.

Вскидываю винтовку и ставлю свинцовую точку в данном споре. Высунувшись из кустов, машу рукой:

— Крапивин, не стреляй! Это я, Красовский.

— Слышу, товарищ сержант!

— Рогов там у тебя?

— Здесь я!

— Ты с моей стороны мин не набросал?

— Не! Они дальше, ближе к въезду.

— Ну и здорово. Я тогда в темпе к мотоциклу пробегусь, сниму у немца пулемет.

Бегом-бегом-бегом вперед, трава так и летит мне навстречу. Вот и опрокинутый мотоцикл. Налегаю на него и с трудом ставлю на колеса. Из коляски вытаскиваю коробку и два кругляша с пулеметными лентами. Сам МГ лежит чуть в стороне, откатился при падении. Быстро обшариваю дохлых фрицев и разживаюсь тремя гранатами. Это здорово, потому что все свои я отдал Рогову.

— Крапивин! Открываешь огонь после того, как немцы полезут наружу. До этого сиди как мышь под веником. Понял?

— Понял, товарищ сержант!


Все, теперь ждать. Пока что, с точки зрения немцев, все происшедшее объясняется достаточно легко. Мотопатруль догнал тех самых диверсантов, которые установили на дороге мины. После перестрелки, которая окончилась для патруля трагически, диверсанты смотались в лес. В подтверждение этого бросаю на траву недалеко от мотоцикла вещмешок, из которого вываливаются несколько неснаряженных мин. Пусть фрицы думают, что мотоциклисты своим появлением спугнули диверсантов, и те, не успев установить мины, смотали удочки. Весь вопрос в том, купится ли на эту ловушку командир танкистов.

А между тем в районе нашего первого заграждения бабахает еще один взрыв. Представляю себе, как исходят сейчас на вишни обозленные танководы. Им вперед спешить надо, а тут взрыв за взрывом.

Проходит еще минут двадцать. Взрывов больше не слышно. Но ведь и мотоциклисты к колонне не вернулись. Хотя черт его знает, какой приказ им был отдан. Вполне возможно, их возвращение не предусматривалось вовсе. Да и кто сказал, что это мотоцикл именно из состава танковой колонны? Они и сами по себе тут раскатывать могли.

Еще десять минут. А в стороне продолжает бабахать. Немцы ломят нашу оборону. Артиллерии с нашей стороны не слышно почти совсем. А ружейно-пулеметный огонь на таком расстоянии до нас и не донесется.

Зато доносится кое-что другое. А именно — лязг танковых гусениц и приглушенный рев моторов: колонна прорвалась через наш заслон.

Ну, вот теперь и пободаемся…

Еще несколько минут ожидания — и из-за поворота показываются головные машины. Первым едет какой-то несуразный танк с шестигранной конической башней. Господи, это-то что за хрень? Не было у немцев таких танков. Хотя кто мне сказал, что они обязаны использовать в бою только свои машины? Всю Европу захапали, там подобного добра хватало. А вот следом за уродцем идут уже вполне понятные и привычные панцеры. Т-3 и какие-то другие машины, отсюда мне их просто не видно. Но на первый взгляд — в колонне не менее полутора десятков единиц бронетехники. Есть и бронетранспортеры, но их немного. А вот мотоциклистов нет. Нет и грузовиков с пехотой. Стало быть, нам предстоит воевать исключительно с броней. Ну и в бронетранспортерах могут сидеть фрицы. Этих надо вышибать в первую очередь. Откос здесь крутой, танку не влезть. А вот пехотинец забежит сюда в несколько прыжков. Если ему дадут это сделать…

Но нет пока пехотинцев.

Танк-уродец подходит почти к самому входу в дефиле и останавливается. Открываются люки, и наружу вылезают двое танкистов. Отходят назад, к основной колонне, которая неподвижно стоит метрах в ста от передового танка.

Вот оно, значит, как… тральщика вперед запускаете? Так сказать, менее ценного члена экипажа. А на тех минах, интересно, кто первым гробанулся? Подобный раритет? Сомнительно… У немцев, пусть они и рачительные хозяева, все же не должно быть большого количества таких морально устаревших агрегатов. А кстати, чей это танк? Не немецкий, это уж точно. И не чешский, там вроде бы не такие были. Польский? Хм… Скорее уж французский, вот у них такие машины точно встречались, нам даже и кинохронику показывали, кто-то тогда в госпитале на эту тему шутил…

Впрочем, когда сидишь в окопе с одной трехлинейкой, а на тебя прет такой вот уродец, то его моральная устарелость как-то не слишком волнует. Мало кого может утешить мысль, что пуля, которая в тебя попадет, выпущена из пулемета, сделанного еще до твоего рождения. А танк, в котором он установлен, вышел из ворот завода лет двадцать назад. Один фиг — из винтовки его не пробить.

Завывая мотором и лязгая гусеницами, чудо европейского танкостроения проперлось вперед около ста метров. Каким-то непостижимым образом оно преодолело первую линию мин. Уж и не знаю, что его спасло: то ли то, что танк ехал не по колеям, время от времени поворачивая и меняя направление движения, то ли водитель в нем был необыкновенно удачлив, — но на первых минах он не подорвался. Зато второй «минной грядки» раритет миновать не смог. Мина рванула у него под гусеницей. Надо думать, что, проектируя свои мины, немцы рассчитывали их на что-то более современное, массивное, а не на такие вот чудеса танкостроения. Во всяком случае, уродца взрыв опрокинул набок. Возможно, еще и потому, что, решив не жадничать, я укладывал мины попарно. И в самом деле — куда мне их девать? Установить все мины мы попросту не успеем. Да и не сможем — такими-то силами. Использовать их иначе — а как? Так чего жадничать-то?

К моему удивлению, это никакой реакции со стороны прочих немцев не вызвало. Никто не открыл по лесу и его окрестностям пулеметного и орудийного огня. Поразмыслив, я сообразил, что, не встретив никакой засады на предыдущем минном поле, противник и здесь ничего подобного не ожидал.

Из остановившихся впереди бронетранспортеров неторопливо выбрались трое солдат. Саперы? Или просто сведущие в этом деле люди?

Прикладываю к плечу винтовку и гляжу в прицел.

Так, миноискателей у них не видно. Только палки — надо полагать, щупами орудовать станут. Ну что ж, одобряю. Это действительно надежно, ничего не зевнут. Зато, если в сторону от пройденной танком колеи отходить не станут, то ничего вокруг и не найдут. Щупом мину за два-три метра не учуять.

А если отойдут в сторону и прочую дорогу проверять станут?

Тогда — ясное дело, надо будет стрелять. Неохота… вот уж этого-то мне точно не простят.

Но нет, немцы не стали искушать судьбу — пошли по колее. Правильно, в общем-то, им же тут не разминированием заниматься надо, а колонну быстро протащить. Всех мин им снимать (да и искать, кстати говоря) совсем не нужно, только те, которые мешают непосредственно колонне.

Чем данная троица и занимается. Неторопливо пройдя по колее, оставленной танком, и проверив щупами наиболее подозрительные места, саперы подходят к месту подрыва. Здесь они разделяются. Двое топают на противоположную сторону дороги, чтобы просмотреть наиболее широкую ее часть. Один обходит опрокинувшийся танк с той стороны, которая менее удобна для проезда. И при этом оказывается развернут боком ко мне. Чем я немедленно и пользуюсь. Не успело затихнуть эхо от выстрела, как моя винтовка смотрит уже в сторону оставшейся парочки. Надо сказать, немцы там попались опытные и среагировали правильно: тотчас же залегли и быстро-быстро поползли под прикрытие уродца. В общем-то они поступили совершенно разумно, если не учитывать того факта, что ползут они именно между мною и танком. Я же не просто так стрелял в того сапера, который находился от меня дальше всех. А немцы промыслили совершенно шаблонно — мол, стреляют в того, который ближе. За что и поплатились. До танка не дополз ни один.

Как и следовало ожидать, их товарищи подобную выходку с моей стороны без внимания не оставили. Но, купившись на первый выстрел (все то же шаблонное мышление), влупили изо всех стволов по противоположному склону. Точнее, по лесу на этом склоне. И влупили более чем основательно: пулеметы на бронетранспортерах зашлись в негодующем лае, состригая с кустов листья и скашивая сами кусты почти до основания. Не остались в стороне и танки, долбанув по лесу осколочными снарядами. Надеюсь, что у Крапивина и Рогова хватит соображаловки не отвечать им из своего пулемета. Тем более что непосредственно в них никто и не стреляет, они сидят гораздо ближе к немцам, чем те могут предположить. Это я, злодей этакий, оттянулся поглубже, аккурат на уровень подорванного танка. Впрочем, мне пора делать ноги и отсюда. Немцы вполне резонно могут предположить наличие стрелков противника и на противоположном склоне. А играть в догонялки со снарядными осколками мне почему-то совсем не хочется.

Как в воду глядел! Стоило отбежать метров на пятьдесят, как за спиной жахнул первый снаряд. И понеслось…

Занимаю свою прежнюю позицию напротив расстрелянного мотоцикла. Пышущие злобой пулеметы бронетранспортеров находятся от меня всего метрах в пятидесяти. С этой позиции я могу, совершенно не запариваясь, перестрелять пулеметчиков к чертовой матери. Но что-то меня от этого удерживает.

Проходит минута-две, и стрельба стихает. Взревев моторами, бронетранспортеры медленно ползут вперед. Уступом — один по колее, пробитой танком, два чуть сзади и по бокам. Их борта ощетиниваются стволами — немцы готовы вести огонь по любому подозрительному объекту. Я их понимаю: рисковать танками командир колонны больше не хочет. Сейчас бронетранспортеры подтянутся к уродцу, выпустят пехоту, которая полезет на склоны, и прочешут лес на предмет противодействия. А новые саперы (если таковые еще остались) проверят дорогу. Разумные меры, ничего сказать не могу. Да и не буду, просто подожду дальнейшего развития событий.

Ждать долго не пришлось: один из фланговых бронетранспортеров наехал на мину. На противопехотную, но тем не менее. Машину тряхнуло, и уже в следующую секунду под передним колесом рванула противотанковая. Точнее, две. Мы и в эти ямки клали мины парами. Для железного корыта этого оказалось по самые уши достаточно. Правда, бронетранспортер не перевернулся, но легче от этого его пассажирам ничуть не стало. В живых, надо думать, не осталось почти никого. А если кто и уцелел, то я ему откровенно не завидую.

Пользуясь неизбежным замешательством, а также тем, что все сидящие в бронетранспортерах солдаты автоматически повернули головы в сторону взрыва, приподнимаюсь над землей и отправляю гранату прямо внутрь гробообразного кузова. Благо от меня он находится почти рядышком, метрах в пятнадцати, не более. А с такой дистанции я и спьяну не промажу.

И не промазал. Толкушка рванула в десантном отсеке. Прилетело там основательно всем, в том числе и водителю, потому что машина встала и никаких дальнейших попыток к движению больше не предпринимала.

Минус два. Два бронетранспортера. Тоже неслабый результат. Особенно учитывая нашу огневую мощь. Да еще и танк до кучи. И на предыдущем заграждении тоже ведь кто-то подорвался. Занятная получается арифметика, и все не в пользу немцев. Подхватываю пулемет и быстро улепетываю вглубь леса. Сейчас немцы сюда навесят — мало не покажется.

Моих ожиданий они не обманули, и уже через пару секунд на моей прежней позиции рванул первый снаряд. А вот сейчас они высадят пехоту, и та остервенело полезет в лес. На здоровье, ребята. Мы тут не зря противопехотки разбрасывали. Оторвет кому-нибудь ногу — враз прыти-то у прочих и поубавится.

Отбежав метров на сто, сворачиваю в сторону и бегу параллельно дороге. Надо как-то постараться перехватить головной бронетранспортер. Сильно сомневаюсь, что сидящие там солдаты будут попусту палить по лесу. Нет, у них есть конкретная задача, и просто так жечь порох они не станут. Дорога — вот что для них сейчас важно.

На этот раз огневой налет длился дольше: снарядов тридцать немцы по лесу выпустили. Тоже, между прочим, неплохой результат. К тому времени, когда они подойдут к передовой (если вообще подойдут), стрелять-то особо будет уже и нечем.

Налет стих, замолчали пушки, и перестали стрелять пулеметы. Стало быть, сейчас в лес пойдет пехота. И точно — не прошло и пары минут, как от дороги донесся хлопок противопехотки. Немецкая пехота потащилась на склон. После второго взрыва длинными очередями ударил пулемет Крапивина. Представляю себе его злорадную ухмылку. Немцы сейчас у него как на ладошке. Спиной к его позиции на открытом заминированном склоне. А вот теперь надо делать ноги уже ему. Свалил с десяток фрицев — будь рад уже и этому. Потому как немцы сейчас долбанут уже и по его позиции.

Под грохот очередной канонады выбираюсь к дороге. Никакая пушка сюда уже не дострелит, хоть треснет. Этого участка танкистам попросту не видно. В двухстах метрах от меня сиротливо валяется на боку уродец. Чуть не доезжая, поперек дороги стоит бронетранспортер. А около опрокинутого танка мельтешат фигурки солдат. Ну вот и славно, ребята. Здесь у вас пушек за спиной нет, а уж с вашими пулеметами я как-нибудь пободаюсь и сам.

Потеряв двух человек, солдаты оттянулись назад и спрятались за танк. К моему огромному сожалению, никто из них ни на чем не подорвался. Надо думать, парни оказались небесталанными и все наши противопехотки уже нашли. Ну и хрен с вами, так и сидите под прикрытием этого раритета. Никакой танк к вам на помощь уже не придет. Даже если он пройдет по колее, пробитой подорвавшимся передовым, то никуда дальше не проедет, а стрелять из пушки навесным огнем по лесу… да по невидимой цели… Я даже костерок себе могу разжечь и чая согреть, наблюдая за этим занимательным экспериментом. У вас на танках, чай, не гаубицы стоят, чтобы такие фокусы устраивать.

Пат. Ничья, по-русски говоря. Я не могу причинить особенных повреждений солдатам, которых защищает броня подорванного танка, а они даже при всем желании ничего не могут сделать одинокому снайперу, который сидит где-то глубоко в лесу. Отчего глубоко? Так я же не полный лопух, чтобы вылезать на опушку. Стреляю из глубины леса, метров с пятидесяти. Правда, обзор от этого немножко хуже, но ценность собственной головы ощутимо перевешивает это неудобство.

Взгляд на часы — опа, уже восемь! Стало быть, независимо ни от чего, а атаку фрицам мы сорвали. Танки, при любом раскладе обстоятельств, раньше полудня к передовой не выйдут. А там к этому времени либо наши что-то придумают, либо сами немцы атаку перенесут. Особенно если пехота, сунувшись-таки без танковой поддержки на наши позиции, уже схлопотала по лобешнику.

Что мы еще сможем здесь вытянуть?

Немцев продержим еще час-полтора, не вопрос. Ровно до того момента, когда фрицы войдут в лес с других сторон. И вынесут нас отсюда в два счета, ибо шесть человек против пары взводов выдержать долго не смогут. А после этого саперы за час-полтора прочистят проход для танков. Так что куда ни кинь — всюду клин. Что будем мы в лесу сидеть, что нет — разница в полчаса-час. Да, можно продержаться на наших позициях это время и ухлопать еще с десяток солдат. Но уйти отсюда — уже финиш, ничего не выйдет. Есть ли смысл в таком размене? С чьей-то точки зрения — безусловно, есть. И я вполне эту точку зрения понимаю. Убитые фрицы уже не пойдут дальше и не напакостят больше никому.

А можно отойти дальше, выбрать новую позицию и еще раз врезать противнику под дых, нагадив ему впятеро сильнее, чем обычно.

Что выбрать?

Около танка начинается какая-то возня, и я приникаю к прицелу. Нашли нового сапера?

Двоих, как выяснилось. По принципу — кто не спрятался, я не виноват. Один из них получает пулю в бедро, и товарищи утаскивают его под прикрытие брони. Второй ретируется туда уже самостоятельно.

А вот в лесу началось нехорошее шевеление: немцы все же пошли в обход. Потратив десяток патронов, прижимаю их к земле.

Все, кирдык позиции, над моей головой уже посвистывают пули: пристрелялся какой-то передовик пулеметного дела. Теперь мое сшибание с дерева — вопрос минут. И недолгих.

Показываю немцам фигу и сматываюсь вниз сам, провожаемый падающими сверху ветками.

Шорох!

Присаживаюсь на колено и вскидываю винтовку.

— Товарищ сержант! Это я, Рогов!

— Фу-ты, а я уж думал, фрицы обошли.

— Это точно! Они как раз в обход двинулись, вот меня Крапивин и послал, чтоб я вас предупредил. Он в них целый диск высадил.

— И сколько ж у него еще патронов осталось?

— Сейчас перезарядится — два диска будет. И все, больше патронов нет.

— Пулемет мой прихвати. И дуй к нему, я следом пойду.

Попеременно прикрывая друг друга, мы с ним отбегаем метров на пятьсот. Уже на самом подходе к дороге нас окликают. В небольшой ложбинке заняли оборону оставшиеся бойцы.

— А что тут сидите? Мины что — кончились уже?

— Противотанковые — все. Их и было-то… А как стрельба вовсю пошла, мы к вам на помощь бежать собрались. Мало вас…

— Так и с нами, чай, не полк будет. Ладно, что сделано, то сделано. Сворачивайте манатки, уходим отсюда. Немцы уже по лесу пошли, обходят наши позиции. Их больше, и намного.


Быстро подбегаю к грузовику. В кузове еще полно ящиков с противопехотками, но ставить их уже некогда. Да и момент внезапности нами упущен. Приподнимаю один из ящиков и подсовываю под него взятую у кого-то из бойцов лимонку, к которой я примотал тротиловую шашку. Станут ли немцы разгружать машину, тряханет ли ее где-нибудь на ухабе — вот мой сюрприз и сработает.

Уже отойдя от машины несколько километров, слышим позади раскатистый грохот взрыва. Наш прощальный привет все-таки нашел своего адресата.


Идти пришлось сравнительно недолго, благо ориентир у нас вскоре появился — за лесом загрохотали выстрелы. В принципе и неудивительно: по моим расчетам, мы давно уже должны были выйти к передовой.

— Всем внимание! Идем тихо, ничем не торгуем. Смотреть в оба: раз стрельба началась, стрелки где-то поблизости. Мне моя башка еще не сильно надоела, чтобы попусту ее под пули подставлять. Думаю, что и ни у кого из вас подобного желания не возникло.

Предупреждение оказалось весьма своевременным: уже через несколько минут Машкин замечает пробегающего фрица. Немец бежит быстро, придерживая рукой винтовку. Один бежит.

И что же это может означать? Какого-либо груза с собой солдат не тащит. Бежит из тыла к передовой. Кто это такой? Подносчик патронов? Тогда где коробки с патронами? Санитар? Без повязки на рукаве и санитарной сумки? Не бывает таких. А вот на связного он очень похож. А откуда может бежать связной?

Место, откуда он бежал, отыскалось уже через несколько минут. Из небольшой ложбины выскочил еще один связной, на этот раз рванувший уже в тыл.

— Огородников! Видишь его?

— Ага…

— Обеспечь!

Боец кивает и исчезает в кустах.

А все остальные по моему знаку начинают стягиваться вокруг ложбинки. Ползу и я.

Вот уже слышны чьи-то голоса, кто-то возбужденно говорит по телефону.

А кстати… провод-то где? Вот он!

Ага, артподдержки требует бедолага, совсем его русские своими пулеметами к земле прижали. Угу… и танки вовремя не подошли. Пришлось атаковать по-простому — ножками. И не вышло: рота понесла потери и сейчас приводит себя в порядок.


— Да, герр гауптман! Полагаю, что артналет на их позиции сможет склонить стрелку весов в нашу пользу. Разумеется, герр гауптман! Да, через пять минут! Я подготовлю все данные.

Вот оно как… Нет, тянуть нельзя!

Свист — и ощетинившаяся клинками группа бойцов скатывается на дно ложбинки.

С ходу бью рукояткой штыка кому-то в рыло — клиент хватается руками за окровавленную морду и закономерно получает клинком в брюхо. Первый…

Вот от телефона вскакивает офицер, роняя на землю фуражку. И тянет руки к автомату. Щас… так тебя тут и ждали, дорогуша! А сапогом по колену?

Немец сгибается от боли, но я вздергиваю его за воротник…

— Красовски?!

Здрасьте… Лейтенант Морт? Мой взводный?

Был!

Да весь вышел!

— Да, герр лейтенант, это я!

Р-раз!

И он сгибается от боли, пытаясь ухватить воздух враз пересохшими губами. Штыком под ребро… верю, что плохо. Но сочувствия не будет — не заслужил!

Отталкиваю от себя обмякшее тело и оборачиваюсь — как там?

Нормально… ребята справились на пять.

— Фрицев осмотреть! Документы, карты, пистолеты — с собой!

Топот ног — Огородников вернулся. На мой вопросительный взгляд он коротко кивает — крандец связному.

Зуммер!

Стоящий в нише телефон требовательно сигналит.

Ага… герр гауптман?

— Старший стрелок Красовски у аппарата!

— Где лейтенант?

— Лейтенант Морт направился в окопы — русские перешли в контратаку! Мне поручено корректировать артогонь, герр гауптман!

— Даже так? Координаты!

— Герр гауптман, прошу огня — ориентир прежний, меньше два! Один снаряд!

— Хотите отметиться по разрыву, Красовски? Хорошо!

Бросаю трубку и поднимаю трофейный бинокль, еще хранящий тепло рук прежнего хозяина.

Ого! Вон где шарахнуло-то!

— Левее пять, ближе два!

Уже лучше…

— Правее один, ближе два!

Есть! Немецкие окопы окутались дымом и пылью.

— Так! Три снаряда!

На бруствере окопа поднялась фигура солдата, отчаянно взмахнула руками и исчезла, сметенная близким разрывом.

— Правее два — три снаряда!

А нехило немец лупит!

Ого, фрицам такие подарки не по душе — бегут!

— Ближе два!

И столбы разрывов встали на пути убегающих фрицев.

— Лево три, дальше один! Три снаряда!

— Красовски, передайте лейтенанту, что вы у меня не одни! Еще один залп — и дальше разбирайтесь сами!

— Слушаюсь, герр гауптман! Лево четыре, удаление прежнее!

И вновь пляшут на немецких позициях злые огоньки разрывов. Посмотрю я на вас, как вы опосля такого сюрприза атаковать станете… Бью прикладом телефон — не нужен больше!

— Парни! В прорыв — к своим! Патронов и гранат — не жалеть! Пока еще фрицы в себя придут…

Подхватываю с земли автомат лейтенанта, сдергиваю с его тела подсумок с магазинами.

Рядом лязгает затвором Рогов — у него в руках мой МГ.

— Все готовы? Пошли!!!

Первую сотню метров мы бежим молча: неохота раньше времени выдавать себя. Но, увидев слева в окопе торчащую минометную трубу, выпускаю туда очередь, сбивая с ног встающего минометчика. А кто-то из ребят запускает туда толкушку.

Ба-бах!

— Ходу! Твою ж мать!

Бьется в руках трофейный автомат, вспахивает свинцовым вихрем окоп. Справа гулко грохочет ДП, разбрасывая над полем веер трассирующих пуль.

— Ура! — кричит кто-то из бойцов.

— А-а-а! — И с этим воплем мы все дружно вваливаемся в траншею. Вхолостую лязгает затвор — магазин пуст! Следующий… вталкиваю его в горловину и, передернув затвор, пускаю очередь вдоль окопа. Кто-то оседает на землю, хватаясь руками за стену.

— Н-на! — И ручная граната исчезает за изгибом.

Бух!

Оттуда вылетает клуб дыма, сопровождаемый истошным криком.

— Товарищ сержант! — Это Крапивин. — Отходите, я прикрою!

В его руках трофейный МГ, такой же, как у Рогова.

А что? Может и прокатить…

— До моста добежим — прикроем тебя! Понял?! Не сиди, за нами беги!

— Понял я!

— Пошли!!! — И мой истошный крик, даже не крик — рев — поднимает бойцов наверх.

Тяжело бьет по спине винтовка, а проклятый автомат весит уже, наверное, целую тонну! Ноги… они еле-еле меня уже несут…

Но вот и мост!

Гудят под сапогами бревна настила — все! Мы на той стороне!

— Залечь! Прокрываем Крапивина!


Автомат — на фиг, он тут не пляшет. Винтовка в руках, и вот уже хлопает первый выстрел, сметая с бруствера вражеской траншеи какого-то очумелого фрица.

Грохочет пулемет Рогова, поливая пулями покинутые нами окопы.

А оттуда уже бежит Крапивин. Как-то боком, он уже без трофея, тащит свой пулемет.

— Огонь! Патронов не жалеть — с собой не унесем!

Ребята стараются изо всех сил, слышу хлопки их винтовок.

Ага!

«Максим» затараторил!

Это наши!

Прикрывают нас огнем!

Ну, теперь-то заживем, мы уже не одни!

— Крапивин! Слава! Давай…

И вылетевшая откуда-то из окутанных пылью немецких окопов строчка трассирующих пуль перечеркивает его пополам…

### Вечером того же дня. Штаб батальона

— Ты пей, сержант! — пододвигает мне кружку капитан Нечаев. — Сам знаешь, чай не пьешь — откуда сила?

— Чай попил — совсем ослаб!

— То-то! — поднимает палец вверх комбат. — Знаешь ведь, чего ж не пьешь?

— Устал я…

— Понимаю… Звонили из штадива, вас уже там ждут. Никонов так все в своем донесении порасписал — закачаешься! Прямо тебе — прорыв Первой Конной! Молодцы вы! А бойца твоего мы похороним, не сомневайся, все честь по чести, как положено сделаем! За сведения о танках — отдельное спасибо! Уже от меня! На, держи! — И Нечаев протягивает мне сверток.

Разворачиваю.

Темно-коричневая кобура, матово-темный металл ствола…

— Парабеллум немецкий! Смотри, какой ствол длинный! Как у маузера почти! Подарок — носи!

— Так…

— Не тушуйся! Комполка правильный мужик, отметим в приказе, все правильно проведем! И в дивизию передадим. Комар носа не подточит!

— Спасибо, товарищ капитан! — встаю и убираю подарок в вещмешок. — Пора уже нам…

— Кто ж спорит-то? Но шарик круглый — свидимся! — И он протягивает мне руку.


Хрипит на столике радиостанция, и неожиданно ясный голос заполняет комнату.

— От Советского информбюро! — Голос Левитана слышен совершенно отчетливо, словно он вещает из соседнего помещения.


«Оперативная сводка. Вечернее сообщение.

В течение 13 октября на фронтах никаких изменений не произошло.

В районе Сталинграда наши войска вернули оставленные накануне позиции в одном из кварталов города. Ha других участках происходила артиллерийская и минометная перестрелка. Огнем нашей артиллерии уничтожено 3 немецких танка, 3 артиллерийские и 16 минометных батарей противника, разрушено 10 дзотов и истреблено до роты немецкой пехоты.

Северо-западнее Сталинграда наши войска продолжали оборонять прежние рубежи и на отдельных участках вели разведку. Гвардейцы Н-ской части атаковали передний край обороны противника, несколько потеснили немцев и уничтожили противотанковое орудие, 16 пулеметов, минометную батарею и 8 автомашин с военным грузом. Группа разведчиков во главе с заместителем командира роты по политической части тов. Куликом обнаружила на одной высоте хорошо замаскированные дзоты противника. Двое смельчаков незаметно пробрались к одному из дзотов и забросали его гранатами. Находившиеся там румыны в панике стали выбегать из укреплений. Наши разведчики открыли огонь и истребили 20 вражеских солдат…».


Уже отзвучала сводка, и наша маленькая колонна топает в тыл.

А в моей голове все еще гудят эхом слова: «В течение 13 октября на фронтах никаких изменений не произошло…»

Ничего не произошло?

Наш отчаянный бой, полубезумный прорыв — это ничего? Подорванные на минах танки — их что, не было вовсе?

Убитый немецкий ротный и перепаханные артогнем позиции его роты — это тоже ничего особенного собой не представляет?

По-видимому, с точки зрения командования, это именно так и есть…

И что?

Медали не досталось очередной — мировая трагедия? От горя помрем, жалуясь на вселенскую несправедливость?

И что теперь делать такому несчастному?

Опустить руки и понуро плыть по течению?

Вот уж хрен!

Не дождетесь!

Кто?

Да все вы!

Все, кто хочет видеть мою страну лежащей в развалинах, мечтает увидеть ее стоящей на коленях, — да хрен вам всем! Не вы первые — не вы и последние… кого тут в гроб кладут.


Маленький отряд уходил все дальше. Темнело, и первые звезды уже зажглись в небе, словно рисуя сказочный тоннель, по которому неторопливо шагали уставшие бойцы. Их путь еще не окончен…


«В ТЕЧЕНИЕ 13 ОКТЯБРЯ НА ФРОНТАХ НИКАКИХ ИЗМЕНЕНИЙ НЕ ПРОИЗОШЛО…».

## ДОРОГА В ОДИН КОНЕЦ. КНИГА ВТОРАЯ

### * * *

— Разрешите?

Заместитель начальника штаба двести восемьдесят шестой стрелковой дивизии, майор Горчаков оторвал голову от бумаг и посмотрел на дверь. Там нарисовался какой-то незнакомый капитан.

— Заходите… — буркнул майор. — Что у вас?

— Капитан Лигонин, разведотдел штаба фронта! — протянул свои документы вошедший.

Час от часу не легче! И что на этот раз будут требовать? Только подобных визитеров и не хватало…

Но, вслух, он этого, разумеется, не сказал. Вернул документы владельцу и демонстративно покосился на часы — мол, и без тебя, гость дорогой, забот по уши…

Словно не замечая этого, капитан спокойно уселся на стул и открыл полевую сумку.

— Дело в том, товарищ майор, что у командования возникли некоторые вопросы, которые, я надеюсь, мы с вами сможем успешно разрешить…

«Вот так обрадовал! Вопросы возникли у них, а решать их должен, отчего-то, я? Будто у нас и своих дел нет?»

— Слушаю вас, — кивнул Горчаков.

— Да, собственно говоря, товарищ майор… — положил на стол перед хозяином кабинета карту гость, — наши вопросы связаны вот с этим объектом…

— Так это же у немцев в тылу? Я-то вам, чем могу помочь?

— Но на участке вашей дивизии?

— Мы заняли эти позиции, сменив предшественников — нас перебросили сюда с другого участка. Так что через это место мы не проходили и сведений о нем не имеем.

— А ваши предшественники? — нахмурился капитан.

— Отведены в тыл на переформирование, стоявший здесь ранее полк понес тяжелейшие потери, там осталось всего пятнадцать процентов от штатной численности… Думаю, их надо искать где-то в Ленинграде… или ещё дальше.

Слова замначштаба весьма озадачили гостя. На какое-то время он даже замолчал, что-то прикидывая.

— Но… ведь ваши разведчики ходят же немцам в тыл? Это ведь не так далеко?

— Ходят. Но, как вы понимаете, об этом вам лучше их самих расспросить. Конкретного задания по разработке именно этого объекта я им не давал. Нам он не так уж и интересен…

— А зря… — покачал головою капитан. — Он, собственно говоря, не только вам интересен может быть… это, знаете ли…

— Товарищ капитан! — в голосе замначштаба прорезался металл. — У меня и своих проблем — хоть половником черпай! Немцы давят, а у меня каждый боец на счету! Снарядов мало, орудий — так и вовсе! На всю дивизию — шесть танков! А вы мне предлагаете за линией фронта чего-то там разведывать? Да нам важнее знать, где сейчас у фашистов пушки стоят, что завтра по нам стрелять станут! Откуда они атаку готовят, куда пулеметы перебросить…

Горчаков только рукой махнул и отвернулся к окну. Тоже, вишь, умники нашлись…

Наступило неловкое молчание. Прервал его Лигонин.

— Я, товарищ майор, разумеется, вас понимаю. Есть у нас некоторая недоработка, нам бы сразу ваших предшественников разыскать, да… Но, может быть, ваши разведчики что-нибудь смогут нам пояснить? Возможно, кто-нибудь что-то слышал или видел краем глаза?

— Попробуйте, — отходя от своей вспышки, кивнул майор. — Я распоряжусь, вам выделят провожатого и проводят в расположение разведроты. Старший лейтенант Горячев ответит на ваши вопросы. У вас всё?

— Всё, товарищ майор, — приподнялся со стула визитер. — Разрешите быть свободным?

— Да, пожалуйста. До свидания, товарищ капитан.


Посыльный отыскал Лигонина уже через десять минут, тот только и успел, что папиросу выкурить. Немолодой уже боец неуклюже козырнул и сообщил, что назначен проводить товарища командира в расположение разведроты. Даже транспорт отыскался — если этим громким словом можно назвать понурую лошаденку, запряженную в видавшую виды телегу. Правда, как часто и бывает, внешность оказалась весьма обманчивой, и невзрачная коняга потянула свою ношу очень даже резво. Пусть и дорога оказалась не самой проезжей, это, однако, не сильно отразилось на скорости перемещения. Так что уже через час с небольшим возница-провожатый ткнул кнутом в направлении парочки деревенских изб, притулившихся на краю деревни.

— Вон он-та, товарищ командир, и ухорезы энти! Тамотка они и квартируют!

— А отчего ж вы их так? И слово-то какое нашли! — поинтересовался несколько озадаченный Лигонин.

— Дак ить! Тама их, каких только нет! Отчаюги, да… у черта с огня горшок каши утащат! Неделю назад даже кухню фрицевскую как-то уволокли — да вместе с поваром! Правда, суп у германцев какой-то жиденький оказался… а так, ничего! Таперича кухня ента у нас обретается, но уже готовят у неё, как и полагается! Истинно, говорю, товарищ командир, ухорезы!

Покачав головою, капитан улыбнулся. Отчаюги? Ну, что ж…


Подойдя к указанным возницей домам, Лигонин, услышав разговор, чуть принял вправо. Около изгороди, облокотившись на неё левым боком, стоял спиною к нему какой-то солдат в плащ-палатке, небрежно наброшенной на плечи. И не просто стоял, а загораживал дорогу весьма миловидной медсестре, которая по этой тропочке хотела пройти. Правда, судя по её словам, она не сильно расстроилась этому препятствию.

— Ой, вы и скажете… — кокетливо наклонила девушка голову. — Вот послушать вас всех, так прямо в округе и людей-то уже никаких вовсе не осталось! И глянуть-то не на кого…

— По-разному же глядеть можно! — возразил ей собеседник. — На кого-то — именно, что и глядеть, вот, как на вас, Ниночка. А на кого-то — так и поглядывать…

— Ох уж вы с вашими погляделками! — покачала головою медсестра. — Представляю себе! Уж вы и глянете!

— Так что ж такого-то в моих взглядах? — искренне изумился собеседник. — Вам ли обижаться?

— Товарищ боец! — прервал взаимную пикировку Лигонин.

Тот резко развернулся, отбрасывая в сторону полы плащ-палатки. И его правая рука инстинктивно дернулась влево — там, на ремне виднелась черная кобура. Судя по размерам, в ней явно было что-то длинноствольное. Но уже на полпути, видимо заметив погоны окликнувшего, боец вывернул руку и поднес её к пилотке.

— Слушаю вас, товарищ капитан!

«Пистолет явно трофейный, у нас такого оружия не припоминаю. Стало быть — из разведчиков будет, у них такие вещи встречаются. Вот и хорошо…»

— Вы из хозяйства Горячева?

— Так точно, товарищ капитан.

— Вот и прекрасно. Не задерживайте медсестру, а лучше проводите меня к вашему командиру.

Судя по выражению лица задерживаемой, она-то как раз ничего против и не имела. Но возражать капитану не стала, только молча козырнула и, подхватив с земли корзину с мокрым бельем, заспешила куда-то по тропинке.

Проводив её взглядом, боец повернулся к Лигонину.

— Разрешите, товарищ капитан, на документы ваши посмотреть?

Фыркнув, представитель штаба расстегнул карман и раскрыл перед лицом чрезмерно бдительного бойца свое удостоверение личности. Странное дело, но капитану показалось, что по тексту тот скользнул взглядом как-то мельком, а вот какая-то другая деталь документа привлекла его внимание гораздо больше.

— Извините, товарищ капитан, время-то у нас военное…

— Прочли? Других вопросов нет?

— Никак нет!

— Вот и проводите меня к командиру!

— Прошу! — боец отступил в сторону, вытягивая руку в сторону домов. — Вон тот домик наш, я вас провожу.

А взгляд Лигонина скользнул чуть ниже. Черная кобура на ремне у бойца… и отстегнутая крышка. И когда он всё это успел?

Командир разведроты оказался на месте, видимо, из штаба дивизии его уже успели предупредить о приезде представителя штаба фронта. Внимательно прочитав документы гостя, он бросил вопросительный взгляд на сопровождавшего капитана бойца. Тот молча кивнул, и старший лейтенант сделал приглашающий жест.

— Присаживайтесь, товарищ капитан! Чаю с дороги?

— Не откажусь.

— Максим! Организуй…


Откровенно говоря, мне этот капитан с самого начала не понравился. Не то, чтобы он был какой-то из себя неправильный или неприятный. И даже то, что он нашему с Ниной разговору помешал, меня не очень-то и огорчило. Один фиг, её тут долго не задержать было — всё-таки на службе человек. А главврач в медсанбате — баба строгая и спуску никому не дает. Так что и я сам не стал бы Ниночку подставлять. Минут пять ещё поговорили бы — и хорош!

Но, вот то, как этот гостенька на нас наехал… Нет, понятное дело, он тоже не просто так заявился, надо думать, дела какие-то у него тут есть, но говорить можно было бы и не таким тоном, всё-таки… Да, документы у него в порядке, даже и скрепочки в удостоверении личности, как и положено, потемневшие и окислившиеся. Не нержавейка, факт! На таком ляпе я уже одного субчика тут слепил. Он, типа, корреспондент военный был. Ну да, я тоже на папу римского похож… когда сплю, во сне, то есть. А скрепки в его корреспондентском удостоверении — блестючие такие! Хотя и выдано оно уже год назад.

Кстати, когда я про этот факт помянул в рапорте, оказалось, что данный прокол немцев тут уже известен. И немало фрицев на этом попалилось. Так что тут мне пришлось изъезживаться, объясняя, откуда это вдруг стал известен мне такой немаловажный факт. Вывернулся, сославшись на особистов, которые проводили мою проверку. Мол, вот они-то и разглядывали мои документы со всей тщательностью, кто-то тогда и обмолвился. Прокатило… А я ещё раз зарёкся лезть со своими инициативами. Думать надо раньше! Что, кому, а главное, когда говорить! Не вовремя чего-нибудь бухнешь — здравствуй Особый отдел! Народ же там нынче нервный, да подозрительный. А я и так — персона та ещё… Да, проверку прошел. И даже медалью наградили — по итогам всех моих похождений. За тот памятный бой, окромя наградного «парабеллума», дали старшину и поставили на взвод. Благо, что комвзвода под артобстрел угодил ещё раньше, и место это оставалось вакантным — так никого и не прислали пока. Но… и не таких персон винтили по малейшему подозрению. Не то у меня положение, чтобы неразумную инициативу проявлять. Да и то сказать, с памятью до сих пор хреновато, ничего особо ценного и полезного она мне пока поведать не может. Так что и козырей нет никаких, чтобы отбиться в случае подобного наезда.

Значит, что?

Значит, сиди, старшина Красовский, на своём месте. Воюй, как тебе и положено, в меру своих старшинских разумений. Вот в этих пределах — хоть на голове стой! А дальше — не суйся!

Я и не суюсь.

Вот ребят своих, как старых, так и новоприбывших, гоняю нещадно — только зубы клацают. За что уже и заслужил репутацию малость охреневшего. Мол, сдвинулся мужик на войне, совсем озверел… берега не видит. Не могу сказать, что мне от этого сильно поплохело, даже наоборот — зауважали некоторые. Да и репутация эта, она тоже положительные стороны имеет. Во всяком разе, одного такого ухажера от Ниночки как ветром снесло, стоило ему узнать кому он тут дорожку перебежать пробует. Телефонист против разведчика не канает.

А вот ротный — правильный мужик, мои способности оценил. То, как я на людей поглядываю, как с бойцами работаю, да и вообще… После же случая с мнимым корреспондентом (вот не повезло ему прямо на мой взвод сдуру вылезти — да ещё и во время занятий) так и вовсе зауважал. Решил, что у меня глаз наметан на всяких там шпионов. Опять же, успешно пройденная проверка в особом отделе — это тут нынче вроде пресловутого «знака качества». Мол, проверенный кадр — двоих стоит. Разубеждать я его, естественно, не пытаюсь (то, что вы ещё не сидите — это не ваша заслуга, а наш непростительный ляп) и, при случае, стараюсь всячески этот самый «знак качества» подтвердить. После зимы, когда нам нехило так врезали по мордасам, в дивизии начались всяческие перетряски, и ротного перевели на другое место службы, вроде бы, с повышением. Он при этом как-то ухитрился выцарапать с собою и нас, тех, кто ещё уцелел в боях. Один фиг, разведроту надо было формировать заново. Вот так я и попал в двести восемьдесят шестую дивизию. На мой взгляд — так почти однохренственно. Если не учитывать того, что прежняя моя часть сейчас воюет на Ораниенбаумском пятачке…


К нам даже от соседей народ пару раз заезжал — обмен опытом, так сказать. Правда, в основном это свелось к тому, что народ смотрел на наши (точнее, мои) дрыгоножества и рукомашества. Здесь так пока не умеют, вернее, умеют немногие. Оттого и ценят подобные художества. Вот и к нам во взвод прислали троих ребят, чтобы они наскоро кое-чему обучились бы. Ну, учитывая и два десятка моих гавриков, ещё три человека большой обузой не стали. Да и парни, надо сказать, тоже не зелень лопоухая — народ опытный и повоевавший уже. С такими и работать приятно.

Уже под самую завязку случился у меня, так сказать, спарринг. Среди прибывших ребят оказался замкомвзвода разведки из соседней дивизии, чернявый жилистый кавказец Руслан Гарипов. Он с самого начала поглядывал на меня несколько скептически. Хотя, надо отдать ему должное, со своими замечаниями не лез. Во всяком случае, прилюдно. А вот наедине с ним у нас споры были очень даже жаркие. И уже под самый конец наших совместных побегушек подловил меня Руслан, что называется, «на слабо». А именно: предложил вместе с ним ножами помахаться. Надо думать, заметил, что я предпочитаю подобный вид рукопашной схватки, вот и решил, что отказаться от такого поединка я попросту не смогу. Да к тому же, как на грех, прикатил сюда и его командир. Мрачный такой капитан с внимательным взглядом. Так что ударить в грязь лицом перед начальством замкомвзводу было тоже совсем некстати. Ну, и я отказаться не мог: уже перед своим командиром неудобно было бы.

На ножах так на ножах. К этому времени мы уже достаточно давно пользовали мое изобретение. Состояло оно из деревянной основы, на которую, по моей просьбе, наши шофера насадили кусок литой резины. Нанести серьезные повреждения такой штуковиной было весьма нелегко. А вот ткнуть оппонента, имитируя серьезный удар — очень даже запросто. Тем паче, что эта самая резина, раздобытая где-то нашими водилами, оказалась весьма маркой и тренировочные «ножи» оставляли на форме и руках хорошо видимые черные полосы. Что уж это была за резина такая — бог весть, но пачкалась она… Ясен пень, что в долгу я не остался и кое-какие трофейные мелочи ребятам перепали.

Вот такими «ножами» и вооружились мы с Русланом. Отступив от нас шагов на десять, вокруг столпились любопытные. Уж и не знаю, каким макаром разнеслась эта новость, но даже из медсанбата прибежали любопытные медички. Добавочный стимул показать себя с лучшей стороны.


Перехватив поудобнее свое оружие, Гарипов мелким шагом начал описывать полудугу, заставляя меня развернуться к нему лицом. А заодно и подставить лицо яркому солнышку.

«А не лопух ты, дядя! Грамотно используешь сложившуюся обстановку. Сейчас солнце меня ослепит, и ты атакуешь».

Похоже, что он действительно собрался поступить именно таким образом. Уж и не знаю, считал ли он меня за совершенного лоха, но на такие детские хитрульки подловить было нереально совершенно.

Делаю шаг назад, имитируя растерянность. Типа оступился. И левой рукой прикрываю глаза. Солнце в них действительно уже светит, но пока что слегка сбоку, и видеть это мне никак не мешает. Расчет на то, что, увидев столь явственные признаки моего замешательства, оппонент не станет дожидаться более подходящего момента и атакует прямо сейчас.

Так оно и оказалось. Гарипов прыгает, покрыв одним махом более половины расстояния, которое нас разделяет.

За моей спиной ахает Антонюк. И впрямь атака выглядит весьма впечатляюще.

Выпад!

Отклоняю назад голову. И черная резина почти со свистом проносится мимо моего лица.

Не ожидал?

Похоже…

Удар цели не достиг, а Руслан повернулся ко мне боком. Позиция не очень удобная, чтобы ткнуть его «ножом», но хлопнуть по плечу я успеваю.

Ух, напрасно я это сделал!

Кавказец словно взорвался. Видать, подобный хлопок был воспринят им как что-то обидное. «Нож» так и заплясал вокруг него, перепрыгивая из одной руки в другую. И мне сразу стало кисло. Парень атаковал всерьез, и я пока не мог найти никакого изъяна в его обороне. Мои удары цели просто не достигали. Каждый раз оказывалось, что именно в этом самом месте его уже нет. Верткий мне попался противник, нечего сказать. И быстрый.

Уже пару раз удары Гарипова проносились в опасной близости около моих боков. Еще чуть-чуть, и он меня достанет-таки. Что же делать?

Память услужливо развернула передо мной очередное воспоминание…

### * * *

— Не мешай ему в атаке. Захочет он тебя достать — флаг ему в руки. Вплотную подходить не будет, а вот руки вытянет. Тут ему по внутренней поверхности лапок загребущих и работай. Посмотришь, как быстро у такого гаврика спесь пропадет, — Сергеич крутит в руке резиновый нож. И это оружие, казалось бы, прилипшее к его ладони, описывает в воздухе замысловатые фигуры.

Раз!

И по моему запястью проезжается жесткая резина. Не успеваю отдернуть руку, как второй удар достает меня уже в предплечье. И тоже с внутренней стороны.

— Вот видишь: рана вроде бы и небольшая, а кровянку в реальности ты ему бы еще как пустил. Тут же вены проходят совсем близко к коже. С такой кровопотерей более пары минут никакой бугай не продержится. А человек нормальной комплекции копыта отбросит еще раньше. Можно, конечно, и в бедренную артерию нацелиться, там итог совсем плачевный. Но туда еще попасть как-то надо. Некоторую часть тела любой мужик бережет как зеницу ока. Ибо кажется ему, что ткнуть ты его хочешь в самый для него важный орган. Нет, я не спорю, туда тоже, конечно, пырнуть можно. Но в бедро, поверь мне, намного надежнее.

Мой учитель резко присаживается на корточки, и его рука, внезапно удлинившаяся почти на полметра, черной молнией устремляется мне в район паха.

Я даже повернуться не успеваю. Где-то в глубине души понимаю, как ему это удалось. Он просто провернулся в полуприседе, резко качнувшись на широко расставленных ногах в мою сторону. Вот и сократил расстояние…

### * * *

Ну, что ж, попробуем сейчас применить на практике давно вбитые в башку истины. Резко приседаю и наклоняюсь в сторону от своего противника.

Руслан на секунду даже притормозил. Движение оказалось для него совершенно непонятным. Прямой угрозы для него оно не таило, и именно поэтому мой оппонент выглядел столь озадаченным. Дураком он меня уже не считал, и сейчас пытался лихорадочно просчитать мое дальнейшее поведение. Пользуясь этим, я слегка отступаю вбок-вправо, увеличивая расстояние между нами. И поэтому следующий выпад Гарипова проваливается в пустоту.

За спиной разочарованно загудели зрители. Столь зрелищная схватка поехала по какому-то совершенно непонятному сценарию.

Снова выпад и очередной прыжок моего противника. Дрогнула земля, его сапог только чуть-чуть не задел мой.

Уклоняюсь в сторону и плавным движением убираю свою ногу назад.

Со стороны это смотрится явным отступлением. И мой противник на это купился. Да и непривычна ему моя поза, не воспринимает он её всерьез.

Рывок! Моя левая, безоружная рука, устремляется чуть ниже пояса Руслана. Он мгновенно на это реагирует, и его «нож» угрожающе проносится совсем рядом с моей кистью. Все правильно, не хочет мужик еще один удар пропустить, да тем более в столь болезненное место, помнит, как я его по плечу хлопнул. А ведь хлопни я его в пах…

Но отбив мое нападение, Гарипов совершенно ничего не успевает сделать с другой рукой.

— Эк!

Отпрыгнув назад, он оглядывает себя. Вроде бы все в порядке.

— Стоп! — поднимает руку его командир. — Не двигаемся никто.

Он выходит на середину круга.

— А поворотись-ка, сынку!

Руслан поворачивается к капитану.

— Руку покажи!

Гарипов показывает руки командиру. На левом запястье у него черный след от резины. Ещё один на правой руке, но уже ближе к кисти. Капитан хмыкает.

— А ногу?

Такая же черная полоса обнаруживается у моего оппонента чуть выше колена.

— Вадим Петрович, — спрашивает мой ротный у подошедшего военврача, — сколь серьезными могут быть такие ранения?

Военврач поправляет очки.

— Ну… Если только одну руку иметь в виду, то боец более двух минут на ногах не устоит, ослабеет от потери крови. А уж этой рукой во всех ситуациях махать не сможет. Ну, а две руки — будет очень фигово. Ежели мы еще и на ногу глянем, то и совсем грустно будет. Стоять на ней в данном случае невозможно в принципе, а учитывая то, что там еще и бедренная артерия наверняка повреждена, то даже срочная операция может уже и не помочь.

— Почему? — вспыльчиво спрашивает Руслан. — Он же совсем немного меня задел!

— А потому, молодой человек, — назидательно говорит военврач, — что вы попросту истечете кровью. Настолько быстро, что, дай бог, вас и до медсанбата-то живым донести. Вы уж поверьте мне, я таких ран нагляделся.


Собственно поединок на этом и закончился. А спустя пару часов Гарипов постучался к нам в дверь. Мы как раз собирались ужинать, вот я и пригласил его к столу. Отказываться замкомвзвода не стал, уселся вместе с нами, а вот после ужина попросил меня на пару слов.

— Извиниться хочу.

— Да ладно тебе.

— Нет, — качает головой кавказец. — Это я неправ был, прости. Не глянулся ты мне, честно говорю. Ничего не хочу сказать за то, как ты ребят наших учил, здесь правильно все было. А вот на тебя когда посмотрел, колючий человек ты получаешься. Ежистый какой-то. Недобрым показался мне.

Только плечами осталось мне пожать. И что я мог ответить? Знаю, что характер далеко не сахарный, за спиной, говорят, каким только головорезом меня не кличут. И есть у людей для этого все основания. Как в бой иной раз ввязываюсь — как говорится, планка падает. Реально иногда не помню ничего. Потом уже ребята говорят… И порою такое!

— Ну… — развожу я руками, — ты может и не совсем неправ. Я, действительно, тот еще перец. В бою берега не вижу.

— Так то с немцами, — неожиданно спокойно говорит Руслан. — С ними и я далеко не воспитатель детского сада. А у тебя иногда такое и к своим проявляется. Это мне и не глянулось. Оттого и на бой тебя вызвал. Я ж с кинжалом с детства, тут мне равных нет! Во всяком случае, раньше не было. Вот и решил тебя немножко на место поставить. Не обижайся.

— Да я и не обижаюсь.


— Нет, — не соглашается со мною собеседник. — Ты не понимаешь! Вот сошлись мы с тобой, ведь свои же все, да? А ты со мною, словно с фашистом себя ведешь, вообще без… ну, как шофера говорят, без этих… без тормозов, во!

— Ну… — ещё не понимая, куда он клонит, соглашаюсь я.

— Вот! Так и надо, ведь в бою так же будет! Не станет немец никого жалеть!

Не могу с ним не согласиться, о чем и сообщаю. Руслан расплывается в улыбке, мол, он оказался-таки прав!

— Нельзя бойцам спуску давать! Даже на учениях — в бою-то ещё хуже будет! А я вот не понял тебя сразу… разозлился. Победить хотел!

— Почти смог. Без вывертов, серьезно, уж поверь! Ты тоже — тот ещё мастер, это сразу понятно.

— Э! — машет рукою темпераментный замкомвзвода. — Мастер буду, когда тебя поборю! Тогда — да!

Он уже совсем успокоился, его более ничего не гнетёт. Скинув с плеча вещмешок, распускает горловину и протягивает мне извлечённый оттуда сверток.

— Держи! Подарок это!

В развернутой тряпке обнаруживается кинжал. Характерный такой, типично кавказский, только не очень длинный, обычно они больше бывают.

— Деда это, — уже ниже тоном сообщает мне Гарипов. — В Дикой дивизии он воевал, при царе ещё! И до этого тоже… На фронт когда я уходил, отец дал. Как ты работаешь — не обычный нож иметь надо, не то! Такой вот кинжал — в самый раз! Пусть он тебе поможет, как и деду моему помог в своё время.

Фигасе мужик даёт! Для него такую штуку подарить… это тоже, знаете ли, жест! И что ответить? Не взять, когда он от всего сердца дарит — обида смертная!

— Обожди! — хлопаю его по плечу. — Минутку всего, лады?

Ну, положим, в минуту я не уложился.

— Вот! — протягиваю сверток Руслану. — Это от меня! Подарок! Негоже хорошего человека с пустыми руками провожать, а?

Там офицерский «Вальтер ППК» и две запасные обоймы. Неплохая машинка, откровенно говоря, для себя берег.

— Не смотри, что небольшой, бой у него — что надо! И негромкий… шапкой накроешь, совсем тихо будет. Опять же — веса почти не имеет, да и спрятать его легко.

Словом, расстались мы с ним очень даже на дружеской ноте.

А подарок оказался знатным! Острый и почти точняк в мою руку лег. Представляю себе, что там гариповский дед им натворить успел. На рукоятке имелось одиннадцать точек — и если это то, что я думаю… дедок тоже, видать, тот ещё был головорез…


Организовав, как и просил ротный, чаю, я вышел из комнаты и присел на крыльце. Чем бы ни закончился разговор с этим приезжим штабным, а Горячев неминуемо дернет меня для постановки задачи. Так что уходить куда-нибудь не имело никакого смысла. Впрочем, командир окликнул меня гораздо раньше, чем я думал.

— Присаживайся, Максим, — кивнул он мне на табурет напротив себя. — Здесь у товарища капитана имеется ряд вопросов. И думаю я, что ты сможешь ему кое-что по этому поводу поведать.

Опустившись на табуретку, вопросительно гляжу на штабного.

— Вот в чем дело, товарищ старшина, — разворачивает он ко мне лежащую на столе карту, — вам вот в этом квадрате бывать приходилось когда-нибудь?

Смотрю на карту в то место, куда уткнулся капитанский карандаш. Не могу сказать, что местность эта мне хорошо знакома, но, надеюсь, некоторые нюансы я им прояснить смогу.

— Знакома, товарищ капитан. Не так чтобы очень, но как слепой кутенок тыкаться там не буду.

— Что находится конкретно вот в этом квадрате?

— Постройки какие-то. Забор, вышки сторожевые я видел.

— Железная дорога там есть?

— Ветка подходит. И не узкоколейка, а вполне себе нормальная колея.

— Охрана?

— А бес его знает, товарищ капитан. Издали только пулеметчиков на вышках видно. А что там внутри творится — так про то никому не известно. Задания на разработку этого объекта у нас не было, вот мы и не лезли туда. Просто так вышло, что когда мы от фрицев отрывались, мы неподалеку от этих сараев как раз дневку сделали. Аккурат под их пулеметами. Преследователи из леса выглянули, забор и вышки эти увидели, да и назад повернули. Решили, видать, что нет среди русских настолько сумасшедших, чтобы на охраняемый объект внаглую топать.

— То есть вы хотите сказать, — аж привстал со своего места штабной, — что целый день провели прямо у забора?

— Ну, не целый день, конечно. И не прямо у забора. Мы от опушки леса всего метров на пятьдесят отошли. Да и залегли там в траве. Ну, может, не пятьдесят, может, побольше чуток. Но до забора нам еще метров двести как минимум оставалось.

— И что вы можете сказать про этот объект?

— Охрана там меняется раз в два часа. Во всяком случае, пулеметчики с вышек спускаются именно с таким интервалом. Патруль ходит вдоль забора по тропочке. Примерно один раз в час. Так особо больше ничего не могу рассказать. Что у них там за забором творится, с нашего места видно не было. Что-то там лязгает, гудит…

— А поезд на объект приходит?

— При нас два раза был паровоз, притаскивал несколько вагонов. И назад чего-то отвозил. Оживленным я бы такое движение не назвал.

— В какое время он приходил?

— Утром около восьми и ближе к вечеру, часов в девять.

— Зенитная артиллерия на объекте есть?

— Я не видел, товарищ капитан. Огня эти пушки при нас не вели.

— А еще что-нибудь?

— Да не было больше ничего, товарищ капитан. Из-за забора немцы не лезли, и со стороны леса к ним никто не появлялся.

— А есть откуда появиться?

— Так там дорога подходит. И неплохо наезженная, кстати.

— То есть, проникнуть на объект вы сможете?

— Вот уж чего бы я не загадывал, товарищ капитан, так это подобных вещей. Мы почти у леса лежали и близко к забору не совались. Прожекторы у пулеметчиков имеются. Да и забор, откровенно говоря, на совесть поставлен. Поверху колючка идет. А что там за забором — так это вообще никому не известно.

— Иными словами, проникновение на объект невозможно? — вопросительно смотрит на меня наш гость.

— Я так не говорил, товарищ капитан. Просто из тех сведений, которые мне известны, совершенно невозможно сделать конкретный вывод. Пробовать надо.

Капитан барабанит карандашом по столу и, поджав губы, смотрит на ротного. Тот только руками разводит.

— Если старшина Красовский говорит так, то значит, основания у него для этого имеются. Во всяком случае, товарищ капитан, никого более компетентного в этом вопросе лично я вам отыскать не смогу.

«Что это за сараи такие, что по их душу прикатил этот деятель? В них что — золотой запас Рейха хранится? Да не похоже, для таких вещей обычно поближе к столице места выбирают».

Впрочем, долго гадать не пришлось: штабной развеял наши сомнения.

— По нашим сведениям где-то в том районе расположен фронтовой артиллерийский склад.

«Здрасьте, я ваша тетя! Фронтовой склад, отправляющий ежедневно два-три вагона боеприпасов? Это на какой-такой войне наблюдается подобный расход снарядов? У них что, по одному орудию на километр фронта стоит? Не похоже вроде на немцев».

По-видимому, скепсис на моем лице нарисовался столь явственно, что капитан поспешил ответить на невысказанный вопрос.

— Это снаряды для дальнобойной артиллерии. Такие орудия стреляют не очень часто, зато снаряды у них занимают гораздо больше места, чем обычные. Ну, и помимо снарядов там хранят всякие запасные части для ремонта этих пушек. Хочу вам сказать, товарищи, что эти обстрелы наносят нам очень большой вред. Настолько большой, что командование поставило задачу любой ценой их прекратить. Беда в том, что мы до конца не уверены в их расположении. Позиции дальнобойной артиллерии периодически меняются, и все наши попытки отследить эти пушки до начала стрельбы пока не увенчались успехом. А после налета их быстро перемещают в другое место. Единственным возможным вариантом пока является уничтожение склада боеприпасов. Но и здесь не все просто: мы не можем достоверно указать его место расположения. Знаем, что где-то в этом районе, но где именно?

«Ну, здесь, друг мой ситный, я тебе тоже ничем не помогу. Немцы мне пока ежедневного отчета о своих действиях не присылают. Вполне может быть, что за забором действительно искомый артиллерийский склад. А очень может статься, что и какое-то иное тыловое заведение. Мало ли что можно возить на поезде и хранить в сараях!»

Высказываю свои сомнения вслух. Оба моих собеседника согласно кивают. Набираюсь смелости и высказываю предположение о том, что гораздо проще было бы расхреначить все эти сарайчики авиацией. Пара-тройка бомб крупного калибра существенно облегчит работу немецким ревизорам, буде таковые когда-нибудь заглянут в это место. Но на мое предложение штабной скептически поджимает губы.

— Если бы все было так просто, старшина! У нас нет такого количества авиации, чтобы разбомбить любой подозрительный сарай, пусть даже и кучу сараев. К сожалению, нам пока так и не удалось точно установить место нахождения складов. В том числе и с помощью разведки.

«Если я не ошибаюсь, то этот кирпич в наш огород. Мол, такие вы ребята хваткие, а тут лопухнулись. Вон, даже ротный нахмурился, просёк, видать…»

Но вслух Горячев ничего не говорит, только внимательно рассматривает карту. Ну и правильно, чего с этим штабным задираться? Он приехал и уедет, а нам тут своими делами заниматься нужно. Мало ли какие идеи возникают в головах у высокого начальства, что ж теперь, по каждому кивку туда-сюда бегать? На всякий чих не наздравствуешься!

— Ну… — говорит Горячев, — немного я видел артскладов, чтобы не были они укреплены по всем правилам. Обваловки нет, зенитного прикрытия… Совершенно не обязательно, чтобы эти самые сарайчики были именно теми складами, которые вам нужны.

И в словах командира есть немалый резон. Немцы — мужики педантичные и аккуратные, явных ляпов не допускают. Раз положено всё это соорудить — оно будет. И если этого нет — нет там и артсклада.

— Хорошо… — медленно говорит капитан, складывая карту. — Хоть что-то! Впрочем, как я полагаю, у вас вскорости будут причины для того, чтобы потщательнее пошарить в этих краях.

— Будут — пошарим, — соглашается с ним Горячев. — А пока такого приказа нет, мы своим непосредственным делом займемся.

Ага, ротный тоже чует какую-то каверзу. Он вояка грамотный и запах паленого ощущает задолго до разжигания огня.

— Будет и приказ, — встает наш гость со своего места. — Распорядитесь, чтобы меня отвезли в штадив.


Провожая взглядом удалявшуюся повозку, старший лейтенант, не поворачивая головы, спрашивает у меня: «Ну, а ты что по этому поводу думаешь?»

— Чует моё сердце, что попрут нас эти сараи раскапывать.

— Могут… Ты, вот что, посмотри, чего нам из снаряжения не хватает, авось, под такое дело и выбьем что-нибудь.

Чего у нас не хватает?

Да, мать его за ногу — всего! Если я тот список сейчас составлять стану… до утра, пожалуй, что и не усну.


Но долго рассиживаться не вышло, да и писанина в этот раз как-то отошла на второй план. Бухнула о стену распахнутая дверь.

— В ружьё!

И понеслось!

### * * *

Немцы, ударив на стыке полков, пробили брешь в нашей обороне и их танки при поддержке пехоты устремились к нам в тыл. В таком разе дергают всё, что только под руку подвернется. Подвернулись мы…


— Старшина! Твои позиции здесь! — махнул рукой Горячев, указывая на невысокий пригорочек. — Задача — окопаться и держать оборону. Основная цель — пехота, надо отсечь её от танков!

Мог бы и не повторять, такие вещи у всех прочно в голову вбиты. Но, я командира понимаю. Если уж и нас в цепь положили — совсем, стало быть, ситуация хреновая. А справа уже машут лопатами, зарываясь в землю, штабные деятели — телефонисты и писари. Выходит это у них не очень, должных навыков нет.

— Пал Николаич, — поворачиваюсь я к Никонову. — А не подпихнешь ты это воинство в нужном направлении? Пусть вон там позицию оборудуют. Заодно и нам фланг прикроют.

Ефрейтор степенно разглаживает усы.

— И то дело, — важно кивает он. — В самый раз они там будут. Организуем!

Всё, теперь я за это спокоен. Раз Николаич за дело взялся — они у него там окоп для стрельбы с коня стоя отроют мигом!

— Рогов!

— Я, командир!

— Пулемет в зубы — и к тому холмику! Чтоб две позиции там были в кратчайший срок!

— Сделаем! — и пяток бойцов понеслись в нужном направлении.

Распределив остальных, берусь за лопату и сам. Мне персональный окоп по должности не полагается. Нет, если я его сам выкопаю… тогда, пожалуй, что и будет.


Прошел час.

Наши позиции понемногу приходили в какое-то осмысленное состояние. Во всяком случае, на хаотическую мешанину ямок они уже походили не так сильно. Наметились линии траншей, появились уже и пулеметные гнезда. Откуда-то сзади вывернулась упряжка с сорокапяткой — совсем хорошо! Мрачные артиллеристы, скинув гимнастерки, усердно заработали лопатами, оборудуя огневую. Оторвавшись от копания, посылаю им в помощь троих своих бойцов — пушка нам необходима, как воздух. Иных противотанковых средств у нас нет. Так что беречь сорокапятку нужно всеми силами.

В окоп спрыгивает ротный.

— Ну, как?

— Работаем… я штабных чуток подпихнул в нужную сторону.

— Видел! Правильно сделал! Так-то к ним только сейчас командира прислали — связист! Из него вояка — как с меня портной! Он, отродясь, тяжелее телефонной трубки ничего в руках не держал!

Не любит наш ротный командира связистов, тот пресекает его общение со своими подчиненными. Жестко и без сантиментов — блюдет порядок в своем… х-м-м… курятнике. У него ведь там целое отделение симпатичных девчушек… Впрочем, моё предпочтение отдано медикам.

Спрыгиваю в окоп и примеряюсь. Вроде бы, норма… От холодной земли идет пар, и я поспешно выбираюсь назад. Пробежавшись вдоль своих бойцов, озадачиваю двоих-троих соответствующими указаниями. А то, расслабились чрезвычайно! Себе все сделали, а соседу помочь?

Время, время!

Оно так и утекает сквозь пальцы! Не хватает его, ох, как не хватает!

Вообще, если вдумчиво посмотреть, непонятки получаются.

Мы, вроде бы как, в наступление собираемся. Немцы, по некоторым прикидкам — тоже. Во всяком разе не сидят на попе ровно, а постоянно нас дергают. Некоторым образом я даже понимаю того штабного капитана — дальнобойная артиллерия фрицев может нам создать неслабый такой геморрой. У нас тут не шибко глубокие построения, да и резервов тоже не так, чтобы очень до фига. Захреначат вот так с десяток снарядов по району сосредоточения — и хорош! Что может сотворить сорокакилограммовая чушка, свалившаяся сверху, я себе представлял очень даже хорошо…

Самое время сейчас работать разведке. Что у нас, что у немцев. Но вот так — проламывать линию фронта танками? Как я понял, даже и без основательной (какая-то всё же была) артподготовки? Да, даже и теми же самыми дальнобойками? Не похоже это на фрицев, совсем не похоже. Да и ладно бы, если наподдали целой дивизией, это хоть на что-то да походило. А здесь… Ни захватить что-нибудь, ни, тем более, удержать — сил явно для этого недостаточно. Просто рейд? Но, как ехидно мне подсказывает память (точнее, её остатки) здесь так вроде не воевали… это не степи какие-то там, и не пустыни.

Не понимаю я чего-то.

— Старшина! — бежит вдоль окопа посыльный. — Командир приказал — к бою!

Вот так…

Замаскировать окопы мы уже не успеваем, они так и выделяются свеженасыпанными брустверами. Мишень…

— Слушай мою команду! — Выскакиваю наверх. — Оружие к бою! Занять позиции! Всем сесть на дно окопов! Наблюдение ведут по два человека из отделения, они же и стреляют по моему приказу. Всем прочим — сидеть тихо! Ждать моей команды!

Забегали… защелкали затворы, и по позициям пронесся неясный шум. Затихло, только наблюдатели повысовывали головы над окопами.

Ждём…

Но, как оказалось, не слишком долго.

Вдали послышался какой-то лязг… что-то зарычало…

Вот и гости.

Угловатые коробки танков появились как-то сразу, я даже не понял, как это у них получилось.

Один, два, три… семь штук.

Для неполной роты — так и совсем за глаза. А ведь ещё и пехота там есть, просто не может её не быть.

За нашей спиною, через километр всего, раскинулась деревня. Там медики стоят, ещё какие-то части тыловые. И мост. Не Бог весть что, через небольшую речку. Но — мост. Учитывая топкие берега, это весьма важный объект. Рванут его или захватят… не, не удержат. Значит — рванут. И будем таскать грузы обходом, а это лишних два десятка верст. Ну, может, и меньше, но всё равно неприятно. Да и медикам прилетит нехило.

Танки чуть сбавили скорость — заметили окопы? Скорее всего…

А вот и пехота ихняя — почти поравнявшись с железными коробками, притормозили угловатые «Ганомаги». Через борта посыпались фигурки солдат.

Гах!

Однако…

Наши пушкари оказались на высоте — и даже более!

Проломив тонкий борт, рванул внутри железной коробки фугасный снаряд. Бронетранспортер окутался дымом и вспыхнул. Представляю, что там сейчас внутри творится… с десяток фрицев точняк парни уконтрапупили.

С почином вас, мужики!

Гах!

Вразнобой ударили орудия танков. Били они, как этого и следовало ожидать, по нашей пушке. Но первый залп лег врассыпную, даже рядом ни один снаряд не рванул.

Гах!

Щелкает по башне трассер бронебойного снаряда — и свечкой отлетает в небеса. Не пробил… но легче с того танку не стало, вон, на месте завертелся. Чего это он?

Башню заклинило, теперь он пушку так наводит. Ну… тоже, в общем, хорошо.

Выбросив из выхлопных труб клубы дыма, рванули, загибая влево, три танка. Ага, это они наших артиллеристов обходят.

Молчат окопы, нет с нашей стороны суматошной пальбы. Вот и не видят немцы для себя никакой опасности. Мало ли… могло ведь пехотное прикрытие и запоздать…

Кр-р-р…

Горохом рассыпались выстрелы со стороны связистов — не выдержал их командир. Особого эффекта достичь не удалось, но, немцы хотя бы чуток сбавили свой темп, пригнулись…

И почти тотчас же на позициях телефонистов разорвались снаряды танковых пушек — немецкая броня поддержала огнем свою пехоту.

Однако и нам нехорошо сейчас отсиживаться.

— Наблюдатели! Огонь по пехоте! Прочим — сидеть тихо!

Вскидываю свою СВТ и приникаю глазом к оптике. Я, конечно, тот ещё снайпер… но, всё же, получше некоторых… м-м-м… стрелков. В перекрестье прицела попал худощавый немец с карабином. Не то… мне ноне другие надобны… ага! Приклад толкает меня в плечо, а коренастый фриц роняет свой пулемет. Есть почин!

Так, теперь другого ищем.

Офицер!

Вот ты где, голубчик!

Но немец попался дюже хитрый, перемещался он как-то рывками, скрываясь то за складками местности, то за фигурами своих солдат. Или это я от чрезмерной подозрительности так думаю? Двоим фрицам, в результате моей охоты за вертлявым типом, фатально не повезло. А вот офицера я так и не достал, обидно!

Сменив магазин, оглядываю поле.

Артиллеристы наши лупят прямо-таки с пулеметной скоростью, но вот результатов что-то маловато. Сбили гусянку ещё одному танку, он теперь стоит и стреляет с места. А около него копошатся две темные фигурки. Гусеницу натягивают? Это под огнём-то противника? Геройские парни… были. Уцелевший немец падает на брюхо и ужом ввинчивается под танк. Ну, даже и один подстреленный мною танкист — это тоже кое-что! В любом случае, танк станет реже стрелять, он ведь и неподвижный — всё равно опасен. Пушку-то и пулеметы с него никто не снимал!

А связистам достается! Мама родная, как их там ещё просто землей не засыпало!

Но эффект от моих выдумок всё же есть — противник сосредоточил все свои усилия именно на позициях, откуда по ним ведут самый интенсивный огонь. В том, разумеется, смысле, что именно туда лупят сейчас все фашистские танки. С нашей стороны стрельба не столь частая, и именно сюда активно топает пехота. Да и танки, тоже ползут к нам. Ползут-то на наши окопы, а башни развернуты в сторону связистов и по направлению к пушке — как к наиболее важным целям.

— Федорчук! Твой выход!

Из окопа тотчас же показывается длинный ствол ПТР. Самая для него сейчас дистанция, это ж, всё-таки, не пушка… Уж как только я мысленно ни благодарил ротного за такой вот подарок — расчет ПТР! Сумел же он их где-то нарыть! Не зажал для себя, нам прислал!

А танковые башни повернуты к нам боком…

Бах!

Бах!

Есть!

Уж и не знаю, куда там влепили бронебойщики, но танк полыхнул — да так красиво! Башню не сорвало, но вспышка вышла оч-ч-чень даже знатная!

Ещё выстрел — и рассыпалась, мелькнув звеньями в воздухе, гусеница соседней машины.

— Федорчук! Позицию меняй!

Вовремя — сразу пяток снарядов взвихрили землю около окопа.

Гах!

Запнулся и задымил ещё один железный ящик, из числа тех, что перли на артиллеристов. Достали они его, наконец.

А их пехота всё ближе, вон, даже оружие в их руках можно хорошо разглядеть. Пора?

Похоже…

— Общая команда — встать! Огонь по готовности!

А у нас тут два пулемета, между прочим… и около десятка только автоматчиков.

Залп вышел не такой уж и слаженный, но на эффективности огня это отразилось незначительно. Попав под пулеметный огонь с короткой дистанции, немецкая пехота моментом залегла.

Да, можно подавить пулемет — пусть даже и на самой выгодной позиции. Прижать сосредоточенным огнем, сбить прицел, подползти и забросать гранатами.

Можно.

Когда он один.

А тут их два — разнесены по флангам, огонь идет косоприцельный, с взаимным перекрытием секторов стрельбы — это тот ещё подарочек. И три десятка стволов, поддерживающих этих самых пулеметчиков. Хочешь — не хочешь, а и туда смотреть тоже нужно. Невнимательность в таком деле приводит к очень грустным последствиям.

Потеряв (только по самым предварительным прикидкам) около двух десятков человек, фашисты более не перли на рожон.

Заставить их окапываться, мы, разумеется, пока не смогли, но атаку всё же сбили, теперь они так резво уже не попрут.

Как удачно вышло и то, что один танк, из тех, что шли прямо на наши окопы, уже горит, а второй неподвижен! Нет у немцев тут брони, не за кем теперь прятаться!

Хрясь!

Копец артиллеристам…

Облако дыма и пыли встало прямо на их позициях. Попали-таки фрицевские танкисты там куда-то…

Хреново.

Жаль ребят, но они своё дело сделали честно. Помогли нам, чем смогли.

Задним умом понимаю, что смени они позицию после первых же выстрелов, может, и прожили бы дольше. А может быть, и не прожили. Дистанция тут, не ахти какая, могли парни попросту не успеть орудие своё развернуть — поспели бы немцы раньше. Так-то их хотя бы артогонь сдерживал, маневрировать приходилось, да прятаться. А не будь его? Уж куда как резвее бы поперли!

Два танка горят, два обездвижены, но ещё три — они вполне себе целы и могут натворить таких делов…

Прибавив газу, оба немца, из тех, что шли на наших пушкарей, скрываются за холмом. Следом рванулся и бронетранспортер с пехотой. С тыла зайдут?

Это они могут. И станет нам тут всем кисло.

Вскидываю винтовку — раз!

Допрыгался!

Это тот самый танкист, что под танк залез, достал-таки я его! А что ж ты думал, милок, в твою сторону никто уже более и не смотрит? Напрасно… я мужик злой и на память не жалуюсь.

А вот на наши окопы пополз последний танк, и был это противник весьма опасный. На рожон не пер, двигался осторожно, и огонь, собака такая, вел с коротких остановок. И оттого — достаточно эффективный.

«Т-3» — тот ещё агрегат, неприятный…

Да и экипаж, судя по всему, там грамотный сидит.

Прикрываясь броней, за танком перебегали пехотинцы. Не могу сказать, что это у них получалось хорошо — троих я всё же завалил. Да и из окопов меня поддержали, так что солдаты вынужденно попадали на землю и огрызнулись огнем с места.

Неэффективно, железная коробка была намного опаснее.

После очередного снаряда поперхнулся и смолк один из пулеметов. Хотелось бы верить, что ребята попросту меняют позицию. Правда, на продвижении немцев вперед это сказалось мало, всё же стрельба из окопов не утихала и без того.

А вот к позициям связистов фрицы подобрались достаточно близко, не ровен час…

— Агапов! — не оборачиваясь, кричу я в окоп.

— Тут я, товарищ старшина!

— Бери пятерых из первого отделения — и дуйте на помощь к телефонистам! Их там сейчас с фланга наморщить попробуют!

Блин, а где же те два танка, что к нам в тыл прорвались? Там ведь и пехота с ними имелась… совсем штуки невеселые получаются. Эдак, они и к нам в спину выйдут!

Быстрый взгляд на поле боя — фигово…

Танк уже подошел совсем близко, но для броска гранаты всё ещё был пока недоступен. Нет, если вылезти из окопа… да на ноги встать… только ведь, не дадут.

Перезаряжаю винтовку.

Наши окопы вытянулись вдоль холма ломаной линией. Связисты находились на правом фланге — и туда сейчас был направлен основной удар атакующих фрицев. Танкисты удачно заставили замолчать пулемет у подножья холма, а второй и сам стрелять отчего-то перестал. Так что почти ничего (кроме частой стрельбы моего взвода) не мешало немцам двинуть прямо на позиции телефонистов, двигаясь вдоль линии окопов и сбивая по пути нашу оборону.

Но где же пулеметы?!

Бегом несусь по окопу, не обращая внимания на посвистывающие в воздухе пули. Поворот, ещё один…

На земле, снятый с бруствера, стоит «максим», около которого сейчас копошатся два пулеметчика. Третий стоит, прижавшись к стене окопа, и смотрит в поле, изредка постреливая в сторону немцев.

— Чё, за дела, славяне?!

— Кожух пробило, и вода вытекла вся, — отвечает второй номер, грузный и немногословный рядовой Истомин. — Вот пулемет и заело…

— Оф-ф-фигеть! Надолго эта катавасия?

— Пара минут, старшина! — уверяет меня первый номер. Ефрейтор Левада с этим агрегатом знаком досконально. И раз говорит — две минуты, то раньше этого срока его лучше не трогать.

Ешь меня нечистый, но ведь у станкача 17 разных задержек при стрельбе!

Меня тоже начинает колотить мандраж.

— Леселидзе!

— Тут я, товарищ старшина! — выскакивает сзади мой последний связной.

— Гранаты прихвати и дуй вон туда! — указываю ему рукой. — За тылом присмотри, мало ли… Эти гаврики, что мимо нас прорвались, могут ведь и по затылку насовать!

— Есть! — и грузина как ветром сдуло.

А немецкая пехота, огрызаясь огнем по нашим позициям, уже разворачивается для завершающего удара по связистам. Сейчас они сомнут их — и обойдут нас уже и с той стороны. Клещи…

Сую в рот свисток, и над полем боя проносится резкий звук.

По этой команде весь огонь сосредотачивается на передовых фрицах — и тем сразу поплохело очень ощутимо.

Солдаты в мундирах мышиного цвета залегают.

Снова свисток — огнем накрывают и тех, кто теперь лупит в нашу сторону. Тут уже не так эффективно получается но, всё же…

— Готово! — выволакивают на позицию пулемет. — Старшина! Воды!

Отдаю им свою флягу и несусь по окопу. Где-то здесь я видел… ага! Зеленый термос стоял на том же самом месте, куда его и поставили в начале боя. Хватаю неудобную железяку и в темпе поспешаю к пулеметчикам. А там уже ударили первые очереди.

Вот и окопчик, сваливаюсь вниз и осматриваюсь.

У пулемета открыта горловина и из неё уже валит пар — мало воды. Поднимаю с земли свою пустую флягу, распахиваю крышку термоса и сую флягу туда. Блин, как же медленно вода наливается!

Есть первая!

Подскакиваю к пулемету и, высунув руку за щит, стараюсь не пролить ни капли мимо. Выходит не очень, но всё-таки восемьсот грамм воды уже булькают в кожухе.

— Мало!

А то я не в курсе…

Вторая фляга… третья…

Топот ног — в окоп вскакивает кто-то из бойцов. Сую ему флягу в руку.

— Шуруй!

А сам бросаюсь к брустверу — и чуть в сторону от пулемета.

В прицеле появляется тот самый, хитро выделанный, офицер. С этой позиции огня никто не ведет, вот он не особо и шифруется.

Ну да, не вели отсюда огня, так уж вышло… некому просто.

Р-раз!

У немца подламываются ноги, и он кулем оседает на землю! Достал я его таки…

Хрясь!

Вот же глазастые у фрицев артиллеристы! Хорошо, что хоть калибр не очень большой, было бы у немца миллиметров восемьдесят, я бы уже совсем другие песни пел. Надо позицию менять, и поскорее! Это тот самый неподвижный танк, точнее, какой-то один из них. Стоит, падла, на месте и долбит по нашим окопам.

С нового места беглым огнем обстреливаю солдат, бегущих рядом с танком — они ему дорогу расчищают. И удачно, надо отметить, двое бойцов с гранатами до него так и не добрались. А после моего «горячего привета» немцы разом поубавили прыти и попятились. Кого-то я там даже зацепил.

Откуда-то из-под земли вылетает бутылка и разбивается рядом с гусеницей танка — немец резко доворачивает в сторону.

Бах!

Высверк на броне — ПТР не пробил.

Бах!

И снова — те же пляски.

Не могут наши бронебойщики его пока подбить.

Но эффект есть и от этого, танкисты не хотят подставлять борта под пули, и железная коробка разворачивается к противнику лбом. И ломает общее направление атаки, теперь острие удара нацелено уже не на связистов.

Так, бой уже переходит в свалку, нормально управлять не могу. Свистка не услышат, а связные мои все в разгоне.

Что-то надо срочно устроить немцу неприятное… что?

И бойцов свободных никого рядом нет, все делом заняты. Некого мне сейчас озадачить. Ну что ж… будем работать соло, как это у циркачей говорят.

Бегом по окопам, сваливаюсь к пулеметчикам. Боец, что наливал воду, куда-то уже исчез.

— Левада!

— Здесь я… — не отрываясь от пулемета, отвечает ефрейтор.

— Я на фланг! Попробую что-то с этой коробкой сделать, пока он нам тут все не попередавил!

Не отвечая, пулеметчик дает короткую очередь — в поле тотчас же залегает очередная группа солдат. Не по нраву пришлось? То-то же…

— Будь спок, старшина! Продержимся! Истомин, валим на запасную!

Да, у ребят и без меня головной боли хватает. Из ниши прихватываю парочку ручных гранат.

Бегом!

Резко ухожу вбок — туда, где пересекают траву следы от прорвавшихся танков. Только парочка запоздавших пуль печально пропела где-то в стороне, не до убегающего бойца сейчас фрицам — поважнее цели имеются.

Бу-бух!

Рванули воздух гранатные разрывы. Совсем, стало быть, близко немец подошел, раз гранаты в ход пошли.

Вот и колея, которую оставили танковые гусеницы. Сворачиваю направо и бегу вдоль неё.

Бой грохочет где-то сбоку. Звонко бьют танковые пушки, рассыпается в воздухе ружейно-пулеметная трескотня. Но здесь — здесь пока тихо, нет никого. Весь бой, собственно говоря, идет на относительно небольшом участке местности. Но мы сидим на господствующей высотке, и оставлять нас в тылу — глупость несусветная. Стрелять-то можно и с большой дистанции…

Огибаю холмик — здрасьте!

На траве лежит одинокий немец, а около него примостился ещё один. Сумка с красным крестом — санитар. Но тоже с оружием — винтовка лежит рядом. Услышав звук моих шагов, он поднимает голову, и рука его тотчас же скользит к оружию. То есть, теперь ты уже солдат? И хочешь меня убить? Ну, извини, мужик…

Не сбавляя хода, выбрасываю вперед руки — и окованный приклад СВТ врезается фрицу в грудь!

Держи!

Четыре кило веса, да помноженные на силу удара и скорость моего бега…

С хрипом он хватается руками за горло. С бодуна-то, я ж туда не бил? Но, добавляю ему ещё и по плечу, со сломанной рукой он не шибко тут навоюет…

Фиг с ним, забыли уже. Других нет? Тот, что на траве валяется, немец же его перевязывал. Живой? Надо думать, что да. Его тоже звездануть прикладом?

По уму — так надо бы. Но он и так неподвижен и никак не реагирует на происходящее.

Черт с ним — пусть живет! А вот винтовки обоих фрицев я зашвыриваю подальше в траву, авось, парни, не до поисков вам будет. Если вообще они, хоть как-то смогут передвигаться.

Ходу!

И снова под сапогами шуршит трава, чуть скрывая звук моих шагов.

Горелым потянуло… откуда это?

Бронетранспортер.

Рассобаченная взрывом, угловатая машина чуть накренилась набок. А рядом, в самых разнообразных позах валяются несколько тел. На одном, кстати, белеет свежая повязка — давешний фриц расстарался?

Немного задержавшись, опустошаю гранатную сумку у одного из убитых. Тебе не нужно более, а вот мне — так в самый раз будет.

Блямс!

Аж со звоном каким-то.

Танковая пушка бьёт.

Резко сбавляю темп своего передвижения, прижимаюсь к земле и, осторожненько так, продвигаюсь вперед.

Опа!

Вот он, танк.

Стоит, чуть накреняясь на бок. Боковой лючок в башне распахнут и, как раз сейчас, из него вылетает стреляная гильза от снаряда. Дзынь! Не одна она уже на земле лежит…

Приподнимаюсь и оглядываюсь по сторонам.

Немец в черном комбинезоне скорчился около гусеницы — тот самый настырный ремонтник?

Похоже.

Рядом с танком больше никого нет. А зачем, собственно? Тут, по их понятиям, тыл — все боевые действия впереди происходят.

Ну, да, в обычной-то обстановке хрен бы он здесь один стоял. Обязательно кто-нибудь рядом да крутился, типа, охрана. А здесь — прорыв, четко обозначенной линии боевого соприкосновения нет в принципе.

Блямс!

Так, побоку все рассуждения — действовать нужно! Этот гад по нашей обороне долбит!

Немецкая «толкушка» прыгнула в руку, словно сама собой. Отвернуть колпачок, рывок, пару секунд выждать… пошла!

Граната влетает в открытый лючок на башне.

Кувырок назад, тут сейчас так жахнет!

Бух!

Взрыв ударил гулко, как из-под земли.

И все… боезапас не сдетонировал.

Надо же… а я уж губы-то раскатал… Впрочем, хрен бы с ним — главное, что танк стрелять перестал!

И он перестал. Эффект от этого дал себя знать очень даже быстро — оба наших пулемета ударили со всей возможной остервенелостью. Заметили, что артогонь по их позициям уже не ведут. Правда, оставался ещё один танк, самый опасный и неприятный, но он, чисто физически, не мог воевать со всеми сразу. Прижатая пулеметами к земле, пехота была ему слабой поддержкой, и опасность словить под гусеницу гранату или получить бутылкой с КС по моторному отсеку — стала очень даже зримой и ощутимой.

Попятился немец, немного всего, отодвигаясь от окопов, но уже и это одно тотчас же было замечено нашими бойцами — стрельба усилилась.

Бамс!

Бамс!

Это ещё что такое?

Кто-то, изо всех сил лупит чем-то тяжелым (кувалда?) по железу.

По железу… да по броне он лупит! И рядом совсем!

Мать моя, да тут же ещё один танк где-то есть, рядом совсем! У него башню заклинило, а потом он и вовсе встал. Наши ли погибшие артиллеристы были тому причиной, или у него ещё что-то там сломалось, но, встала железная коробка. А башню ему ещё раньше снарядом испортило, вот он и не стреляет — нет возможности орудие навести.

Точнее, не стрелял, ибо немцы не просто так ему этот «клин» вышибают.

Стало быть, надо и этому фрицу визит вежливости нанести. Нам отремонтированный танк с озлобленным экипажем на позициях совсем без нужды. Впрочем, танк-то, может, и не помешал бы… только вот, без немцев, пожалуйста. Мы уж как-нибудь, отыщем, кому там сидеть…

Продвигаюсь вперед, ориентируясь на удары по металлу. Интересно, они взрыв слышали? Скорее всего… и что из того?

Устроят прочесывание?

Щас… устроил тут один такой… где народ-то найдут? Там экипажа всего три-четыре человека, да и не заточены они под пехотный бой, всё больше под броней сидят…

Однако же, из этого совсем не следует, что надо переть на звук, очертя голову. Чего-чего, а причесать из пулемета подозрительные кустики — ума большого не требуется. Особенно, если этот самый пулемет под рукой.

А на танке их аж, две штуки есть!

Поэтому, снова забираю в сторону, напрямки не бегу. Да и вообще не бегу, в таких делах лучше поосторожничать лишний раз.

Вот и башня покосившаяся из-за кустов выглянула. Отчего покосившаяся? Так танк боком на холмик въехал, пушка вообще куда-то в землю уставилась. Отлично, стало быть, спаренный пулемет не опасен, да и курсовой тоже — тот вообще в другую сторону смотрит. Ну, во всяком случае, должен.

Не вижу немцев, но по звукам судя, да и вообще по логике вещей, они где-то около танка копошатся. Есть там охранение или нет, проверять мне совсем неохота. Нервные тут все, стрелять будут на каждый шорох.

Но некоторые преимущества у меня есть — я немцев слышу, а они меня нет.

Вот и отправляется первая моя граната точнехонько на звук ударов. Вторую, уже немецкую, кидаю, с расчетом того, что упадет она по другую сторону танка, авось, и там кого-нибудь прихлопнет. Надо отметить, что на этой и оставшейся у меня немецких «толкушках» были пришпандорены осколочные рубашки от наших гранат. Так что разлет осколков там должен быть… весьма удовлетворительный.

Кстати, когда я в первый раз такой вот выверт у немцев увидел, то изрядно их смекалке подивился. У них-то гранаты больше фугасного действия (я «толкушки» М24 имею в виду), и вот как они из этого положения вышли! Мастера, нечего сказать!

Вот теперь ихние придумки против них самих и оборотились…

Глухо бумкают разрывы, с визгом пролетают над головою осколки, и следом за этим на пригорочек вскакиваю и я. Винтовка наизготовку, могу стрелять!

Только вот — не в кого.

Привалившись боком к борту танка, сидит на земле немец-танкист. Комбез у него весь изодран — осколки постарались? Второй уткнулся лицом в землю — и из-под головы у него растекается по истоптанной земле темно-багровая лужица.

Все, что ли?

Хренак!

И вылетает из моих рук верная «светка», бухается прикладом о землю. Не прицелом, хоть — уже хорошо!

Впрочем, мне тотчас же стало не до винтовки — затыльник приклада немецкого карабина просвистел в паре сантиметров мимо моего носа. И, если бы, не быстрая реакция вашего покорного слуги — фриц свою задачу мог считать исполненной. Но — не сложилось, цель оказалась проворной и из-под удара ушла.

Отпрыгиваю ещё на шаг.

Немец стоит напротив, чуть пригнулся, руки сжимают карабин.

Отчего же он не стреляет, скажите на милость.

На карабине оптический прицел — снайпер? Что, паря, весь боезапас расстрелял? А снайперский вариант «Кар-98» заряжается патронами по одному, обойма сверху не встаёт…

То-то он меня прикладом и звезданул…

Неудачно, хоть и обезоружил, однако ж, не до конца!

Видимо, узрев у меня на поясе пистолетную кобуру, противник быстро сложил два и два и просёк, что чрезмерное затягивание ситуации ему ничего хорошего не принесёт. И оттого атаковал меня сразу же, не давая возможности достать оружие.

Щас, родной, только тебя тут и ждали…

Повернувшись на каблуках, отпрыгиваю в сторону, и очередной выпад фрица, проваливается в пустоту. А парабеллум уже у меня в руках… лязгнули коленчатые рычаги затвора…

Та-тах!

Со стороны танка бьёт автомат. Весьма удачно, надо сказать. Ещё бы чуток — и располовинил меня этот стрелок, аккурат, по самую пятую точку. Спасло то, что в этот самый момент, я снова отпрыгнул в сторону, уворачиваясь от атаки остервеневшего снайпера. Она оказалась снова безрезультатной (сколько ж можно на удачу полагаться? Голову тоже надо иногда включать!) — и последней. Сухо кашлянул мой пистолет, и немец споткнулся, роняя своё оружие.

Кувырок!

Замах — и «эфка» улетает в сторону второго стрелка.

Хрясь!

Ещё звучит в ушах грохот разрыва, а ноги уже несут меня в сторону танка — где-то там, судя по звуку, и залег этот деятель.

Не залег.

Засел.

На моих глазах из башенного люка высовывается сначала автоматный ствол, а уж потом — и руки его обладателя. Вот он куда, стало быть, нырнул! Впрочем, вполне возможно, что там изначально и сидел. Танкист, наверное.

Пуля высекает искру из башни — и клиент рыбкой проваливается вниз. Заскрежетали шестеренки приводного механизма, башня стала поворачиваться в мою сторону.

Ну, дядя, это уже вообще… ты меня, что, совсем за идиота принимаешь? Прям, вот так я и раскорячусь на месте, выстрела ожидаючи…

Под сапогами прогудела броня, засунув пистолет за пояс, одним махом оказываюсь около открытого люка. А гранаты у меня ещё остались… вот и не буду жадничать!

Прыжок!

А ну, как сейчас сдетонирует?

Бумс!

И в этот раз — мимо кассы.

Впрочем, мне это даже к лучшему, отбежать достаточно далеко я так и не успел. Вот был бы номер, если бы меня этим самым взрывом бы и шандарахнуло!

Снова запрыгиваю на броню и, держа пистолет наготове, заглядываю в люк.

М-м-да… стрелять тут уже не в кого. Не повезло немцу.

Протискиваюсь внутрь и спихиваю изодранное осколками тело вниз, на пол боевого отделения.

Быстро оглядываюсь, вроде бы взрыв ничего капитально не перекорежил. Понятное дело, что рация и подобные прибамбасы вышли из строя однозначно, но, надеюсь, пулемет и пушка ещё в рабочем состоянии?

Провернув башню, приникаю к прицелу.

Люк, к слову, задраил, не хочу повторения чужими руками собственных выходок. Мало ли какой недобитый немец из кустов выползет? Да, хоть, тот же санитар… зря я его не добил, откровенно говоря. Это он когда с бинтом в руках — санитар, а с винтовкой или гранатой? Вполне себе обычный солдат.

Танк стоит косо, и в прицел я вижу только левый фланг наступающей немецкой цепи. Дальше пушка задирается в небо, и стрелять из неё бессмысленно. Центр и правый фланг для меня недосягаемы.

Ладно, хоть какие-то плюсы есть.

А пушка тут малокалиберная, автоматическая, я (ещё у немцев будучи) такую видел. Не стрелял, но запомнил, как они там с ней управляются — наука нехитрая. Надеюсь, что зарядить смогу.

Чуть довернуть маховик… Блин, не этот!

Вот, теперь гораздо лучше.

Жаль, что мне не досталось гаубицы, это из неё одним снарядом можно роту положить. Говорят, были такие случаи.

А здесь — 20-мм. И все пироги. Одно радует — стреляет она часто и снарядов тут — не как в гаубице, не один.

Очередь!

Ударило по ушам, и в башне завоняло порохом.

Мимо…

Поправочка.

Ещё раз!

Опять туда же… у них, что прицел сбит?

«А кто в башню гранату подкинул?» — ехидно вопрошает внутренний голос.

Перезарядка.

Снова поправка.

Ду-дух!

Уже интереснее, чуть довернем…

Ду-ду-дух!

Совсем другие пляски, всегда бы так!

Высаживаю в цепь остатки снарядов.

Перезарядка…

### * * *

— Выпьешь, Максим? — опускается рядом ротный.

Молча киваю. Он сует мне полупустую флягу.

— Не увлекайся слишком, ещё кто-то из начальства приехать может.

Делаю глоток и возвращаю старшему лейтенанту фляжку. Да он, похоже, и сам к ней уже приложился…

Рота ударила немцам во фланг, и уцелевшие фрицы оттянулись куда-то в сторону. Укатил и «Т-3», его подбить так и не удалось. Заговоренный он, что ли?

Впрочем, нам теперь было не до него.

Во взводе, только убитыми, я потерял шесть человек. Да пятерых ранило. И с кем теперь прикажете воевать?

Да, погибли трое пулеметчиков — из приданных сил. Накрыло снарядом бронебойщиков, их обоих, раненых и контуженных, спешно утащили куда-то в тыл. Про артиллеристов — вообще молчу, там не сразу даже и разобрались, кого и как хоронить.

А уж, что говорить про взвод связи… лучше помолчать. То-то на ротном прямо-таки лица нет. Я уж и не говорю о том, что и у него тоже какие-то потери есть.

Более того, прорвавшиеся немцы взорвали-таки мост! Надо полагать, он и являлся для них основной целью. Так что, наш локальный успех (успех ли?) на этом фоне выглядел бледно.

Немецкие коробки ещё и по селу вкатили пару десятков снарядов. Не Бог весть что, но там теперь тоже такое творится… Там же медсанбат!

Ну, да, стоят перед нами четыре танка. Два, кстати, относительно целые, им только ходовую починить. Ну и внутри кое-чего подремонтировать.

На поле, перед нашими окопами, подобрали около пятидесяти человек убитых фрицев, ещё несколько человек раненых отволокли куда-то в тыл. Ещё больше немцев смогло уйти. Наверняка, там тоже хватало тех, кого попятнали наши пули. Но как их теперь сосчитать? Да и толку с этих подсчетов?

— Товарищ старший лейтенант! — подскакивает сбоку невысокий боец. — Всадники скачут!

Раз всадники — это начштаба. Старый кавалерист, он предпочитает этот способ передвижения любому другому.

Ротный, скрипнув зубами, встаёт и поправляет гимнастерку. Следом за ним привожу себя в порядок и я. Начальство… лучше выглядеть, как положено.

— Товарищ подполковник… — вскидывает ладонь к виску капитан, но тот только рукой машет.

— Потери?

— Убитых, считая усиление, четырнадцать человек. Девять человек ранено. Это — в моей роте. Одно орудие разбито, и один станковый пулемет уничтожен. Потери связистов подсчитывают, там вообще плохо. Их взводный убит…

— Так… — морщится подполковник. — Фигово! Противник?

— Свыше пятидесяти человек убитых, шестеро раненых взяты в плен и отправлены в тыл. Уничтожено два танка — один средний и один легкий. Два легких танка в повреждённом состоянии нами захвачены, один из них используется в обороне.

— Как?

— В смысле? — чуть теряется мой командир.

— Как используется?

— Старшина из его пушки стрелял по врагу.

— Попал? — поворачивается ко мне подполковник.

— Человек пять положил!

— А что мало так?

— Танк косо стоит, обстреливать я мог только небольшой участок, товарищ подполковник. Те, кто там оказался — там и остались… других не видел просто. А сдвинуть его никак — там гусеница сорвана.

— Понятно, — теряет интерес начштаба. — А что же вы мост защитить не смогли, товарищ старший лейтенант?

Горячев мрачнеет лицом.

— Мы на пригорке оборону держали, товарищ подполковник. За мостом, нас на эту позицию командир батальона определил, он тут всем командовал. Как раз, на тот случай, если бы танки прорвались через мост в деревню. Комбат сказал — пока твои там оборону держат, мы и пушками разживемся! А никакого другого противотанкового вооружения у нас не имелось… мы ж разведка, а не обычная пехотная рота, не положено нам. Танки подошли к берегу, открыли огонь по нашим позициям и прикрыли броней своих саперов. Кто ж знал, что они через мост идти не собирались? На дальней дистанции же, товарищ подполковник, мы им ничего сделать не могли…

— Пробовали, хоть?

— Удалось пару человек из винтовок подранить, но немцы их с собой, наверное, увезли… На месте боя никого не оставили. Потом уже, как они от моста отошли, мы переправились — и сюда!

— А здесь кто хозяйничал?

— Вот, — кивает в мою сторону ротный. — Комвзвода Красовский!

— Старшина?

— В роте некомплект комсостава. А товарищ Красовский на фронте не первый день.

Начштаба окидывает меня внимательным взглядом, чуть задерживает его на кобуре.

— Комвзвода, говорите? Ну, что ж… хоть он со своей задачей справился, товарищ старший лейтенант!

Зря он так!

Ротный аж покачнулся, сжал губы.

— Жду ваш рапорт через два часа! — сказал, как отрезал, подполковник.

### Выдержка из рапорта

…Таким образом, задача, поставленная перед кампфгруппой, была выполнена. Мост подорван. При этом один из устоев моста поврежден в значительной степени. На его восстановление противник вынужден будет затратить большое количество времени и ресурсов. Русские потеряли возможность оперативно снабжать свои части на данном участке фронта и осуществлять маневр резервами.

Помимо этого в процессе выполнения поставленной задачи нами был захвачен в плен офицер разведотдела штаба фронта капитан Лигонин, направлявшийся от линии фронта в штаб двести шестьдесят восьмой стрелковой дивизии. При захвате офицер оказал яростное сопротивление и попытался уничтожить находившиеся при нем бумаги. Благодаря умелым действиям фельдфебеля Хайнца эти попытки были пресечены. К сожалению, капитан был ранен и, будучи доставленным в наш госпиталь, скончался на операционном столе. Тем не менее, захваченные у него документы, а также карта с условными пометками представляют несомненный оперативный интерес…

### * * *

— Входите! — оторвав взгляд от лежащих на столе документов, произнес полковник Ляшке.

Стукнула входная дверь, и на пороге появился подтянутый офицер в звании майора.

— Разрешите, герр оберст?

— Присаживайтесь, майор, я давно вас уже жду.

— Тысяча извинений, герр оберст, но то, что по недоразумению именуется здесь дорогой, в немалой степени не способствует быстрому передвижению. Я выехал немедленно, как только получил ваши указания.

— Ладно, Хайнеманн, об этом после. Смотрите, какие интересные сведения притащили нам наши бравые танкисты, — протянул ему полковник карту и блокнот. — Вы достаточно хорошо знаете русский язык, чтобы понять то, что здесь написано.

Майор принял из рук полковника бумаги и углубился в их просмотр. Спустя несколько минут он оторвался от блокнота и поднял вопросительный взгляд на сидевшего напротив хозяина кабинета.

— Позвольте полюбопытствовать, герр оберст, где же владелец всего этого?

— Увы, мой дорогой друг, наши танкисты как всегда перестарались. Как вы думаете, долго ли проживет человек, если по его ногам проедутся танком?

— Сомневаюсь, что он вообще проживет хоть сколько-нибудь долго, чтобы иметь возможность ответить на какие-либо вопросы.

— Тем не менее, этот капитан ухитрился как-то дотянуть до нашего госпиталя, где благополучно и отдал Богу душу. Этот русский оказался очень живучим. Правда, допросить его так и не смогли. Никто из солдат, взявших русского в плен, не знал их языка в достаточной для этого мере. А кричать «руки вверх» неподвижному пленнику, согласитесь, как-то не очень эффективно в данной ситуации.

— Очень жаль, герр оберст, — поджал губы майор, — очень жаль… Я бы не отказался побеседовать с ним в более подходящей для этого обстановке.

— Что, в данных документах действительно есть что-то интересное?

— И даже более того, герр оберст! По-видимому, этот офицер абсолютно исключал для себя какую-либо возможность пленения, иначе бы он не был столь откровенен в своих записях. У нас появилась неплохая возможность подложить изрядную свинью противнику. Из карты и записей можно определить приоритетные для них направления действий. Правда, для того чтобы успокоить их излишнюю подозрительность, нашим парням придется изрядно попотеть. Но игра стоит свеч.

### Передовые позиции немецких войск. Четыре часа спустя

— Итак, обер-лейтенант, вы хорошо уяснили поставленную задачу? — Хайнеманн вопросительно посмотрел на командира разведгруппы.

— Так точно, герр майор! Доставить тело русского офицера вместе с его документами в указанную точку. При этом соблюдать максимальную скрытность и осторожность. Не вступать в боестолкновения и любой ценой избежать обнаружения группы русскими.

— Все так, обер-лейтенант, — кивнул майор, присаживаясь около носилок, на которых лежало тело русского капитана.

Он приподнял плащ-палатку и осмотрел тело. Нахмурившись, движением руки подозвал к себе стоявшего рядом солдата с повязкой санитара.

— Снимите бинт и наложите повязку еще раз — наспех, неаккуратно, прямо поверх одежды. Так, как накладывал бы ее человек, тяжело раненный.

— Яволь, герр майор! — вытянулся солдат.

— Не забудьте позаботиться о том, чтобы повязка была пропитана кровью.

— Яволь!

Выпрямившись, Хайнеманн достал из кармана носовой платок, вытер им руки и брезгливо отбросил в сторону.

— Вот так, мой милый Генрих! Вот так и проваливаются тщательно разработанные операции! Мы хотим убедить русских в том, что их капитан скончался от множественной кровопотери, как говорят в этом случае медики. Попросту — истек кровью от ран. И только потому не успел уничтожить находившиеся при нем документы. А повязка наложена по всем правилам — так, как это делают санитары у нас в госпиталях. Хвала Всевышнему, что наши хирурги не успели приступить к операции — мне пришлось бы изрядно поломать голову над тем, как объяснить русской контрразведке наличие операционных швов на теле покойного. Что с его оружием?

— Пистолет вычищен, боезапас пополнен.

— Ну, слава Богу, и на этом. Отсутствуй у капитана хоть один патрон — русские неминуемо задались бы вопросом: в кого он стрелял? И почему, раз противник находился в зоне поражения из пистолета, тело капитана при этом осталось не осмотренным?

Обер-лейтенант уважительно кивнул.

— Разумеется, герр майор, я исполнил все ваши указания с максимально возможной точностью. Опросив солдат, которые захватили капитана в плен, мы постарались восстановить содержимое карманов погибшего. Для этого пришлось конфисковать у них часы, которые они сняли с его тела, и бритвенные принадлежности.

— Вот-вот, мой друг, вы правильно меня поняли.

Майор, пождав губу, критически осмотрел готовых к выходу солдат. Успокоено кивнул.

— Генрих, вы же знаете, я никогда не ставлю легких задач, так?

— Совершенно верно, герр майор!

— Как правило, я не ограничиваю вашу самостоятельность при их выполнении. Но в данном конкретном случае, настоятельно вас прошу удержать своих солдат от каких-либо импровизаций. Знаю, что тем самым сковываю вам руки, это так! Но! Мне очень нужно, чтобы все мои указания были бы исполнены в буквальном смысле! Без каких-либо отступлений и исключений. Даже если вам навстречу выйдет командир дивизии русских — и его вы тоже не заметите. Понятно?

— Яволь, герр майор!

— Не тянитесь так, мы сейчас просто разговариваем. Настоятельно вас прошу — не приказываю, заметьте, чтобы вы должным образом проинструктировали всех своих солдат. Всех, Генрих!

— Будет исполнено, герр майор!

— Надеюсь на вас.

### Выдержка из рапорта

…Предпринятыми повторными поисками, с привлечением сил комендантской роты и бойцов близко расположенных частей, тело капитана Лигонина было обнаружено только на следующий день. Причина смерти, по предварительным данным, наступила от потери крови, в результате переезда ног капитана немецким танком. Обе ноги раздроблены. По-видимому, сразу после ранения, Лигонин потерял сознание и был принят противником за убитого. Очнувшись, он наскоро перебинтовал раны и, по-видимому, предпринял попытку скрыться в кустах — обнаружен след, оставленный им при переползании с места ранения. Капитан смог переместиться на значительное (около ста метров) расстояние, и ввиду этого не был обнаружен при проведении первоначальных поисковых мероприятий. При осмотре личного оружия, следов его применения не имеется, боезапас не израсходован.

… Имевшиеся при Лигонине оперативные документы и личные записи в сохранности. Нижний правый угол карты обуглен, по-видимому, капитан пытался уничтожить документы. Но ввиду потери сознания, довести своё намерение до конца не успел…

### * * *

Против ожидания, никакого существенного втыка от руководства не последовало, подполковник ограничился разносом на месте боя. Оно и к лучшему, на ротного и так смотреть было тяжко. Связистам досталось — мама, не горюй! Там выбило больше половины личного состава. В том числе и хохотунью Иришку, к которой Горячев испытывал сильную привязанность. Представляю себе его состояние сейчас… не хотел бы я оказаться на его месте!

Когда, по возвращении в расположение части, я успел урвать чуток времени, чтобы пересечься с Ниночкой, даже она посочувствовала его горю. Как, однако, быстро разносятся слухи!

— Ты береги его… — осторожно трогает она меня рукой. — Он хороший, наши девчонки сейчас все ему сочувствуют. Ему, наверное, сейчас трудно очень.

От её волос исходит какой-то пряный запах, и это меня отвлекает. Не сразу даже врубаюсь в смысл сказанных слов.

— Да… Мы стараемся. А тут ещё и начштаба дивизии на него наехал…

— Что сделал? — удивляется девушка.

— Накричал. Разнос устроил, будто Горячев виноват в том, что немцы мост подорвали! Кто ж знал, что это их цель, думали, они в деревню попрут, её готовились защищать. Там, если хочешь знать, ребята вообще на верную смерть шли — ничего у них против танков не было, одни ручные гранаты. Это у нас пушка, да ПТР — а у них что?

— Так он бы подполковнику и объяснил!

— Объяснишь такому… станет он тебя слушать, как же! С горы — оно всё виднее! Начальство!

А руки мои никак успокоиться не хотят, поглаживают осторожно девичье плечо. Она чуть отстраняется.

— Странный ты… Со стороны посмотреть — так сущий головорез! Недаром, тебя народ сторониться. Говорят, что ты временами вообще голову теряешь, такой жестокий да резкий. Даже своего можешь так стукнуть!

— Бывает… — нехотя соглашаюсь с ней. — Иной раз и сам берегов не вижу, прямо-таки накатывает что-то непонятное… Но, я же не всегда такой! И не со всеми!

Нина гладит меня по щеке.

— Я вижу… Сейчас-то ты совсем другой. Но ведь никто, кроме меня, этого не знает. И это плохо. Все думают — ты жестокий и черствый.

— Война… — не нахожу никакого иного объяснения.

— И здесь люди разными быть могут! — не соглашается она. — Не все же зачерствели!

— Не все. Но я в тылу немецком был. И видел там… словом, не могу я их теперь воспринимать, как людей.

— Всё равно! — упрямо качает головой девушка. — Нельзя же так! Война — она пройдёт. И как ты будешь на других людей смотреть — снова врагов искать примешься?

— Там же не будет немцев!

— И ты станешь другим?

А вот и не знаю… Стану ли? И вообще — не смотрю я настолько далеко. Конец войны… до него ещё дожить как-то нужно, а вот выйдет ли? Бои, насколько я ещё чего-то пытаюсь вспомнить, тут будут жестокие и кровавые. По сопатке нам навешают ещё очень и очень основательно. И шанс дожить до победы, откровенно говоря, у меня не слишком-то и велик. Да, знаю чуть-чуть побольше, кое-что могу… но против пули или снаряда это защита слабая. Вот против того, кто эту пулю наводит — это уже чуток иная песня будет.

Но сейчас я об этом думать не хочу — мне хорошо. Так бы рядом с Ниночкой и сидел. От неё каким-то душевным теплом веет, и мне на сердце легче становится.

Увы…

Долго быть со мною она тоже не может, распорядки у них строгие, особо не забалуешь.

На прощание она приподнимается на носках сапог и неумело чмокает меня в щеку.

— Всё! Мне уже бежать пора!

Топот ног — и медсестра скрывается за поворотом. А я направляюсь к себе.


Тихо у нас стало, взводу прилетело весьма чувствительно. Ротный распорядился усилить нас, переведя из первого взвода пулеметный расчет.

Ребята эти оказались опытными, да и знакомы мы уже не первый день — одна рота всё-таки…

Игорь Безруков, первый номер — худощавый парень с мечтательным выражением лица и порывистыми движениями. Глядя на него, с трудом верилось в то, что в бою он совершенно преображается. Становится жестким и неторопливым, тщательно выцеливающим противника стрелком.

Второй номер — Марат Казин, был откуда-то из Башкирии. Невысокий, верткий, но очень силен физически. Говорят, даже подковы ухитрялся разгибать! Правда, сам я этого ещё ни разу не видал.

Считая их, в моём взводе был теперь двадцать один человек. Вместе со мной. Неслабо нам прилетело в последнем бою.

Вроде бы обещано нам пополнение… да когда ещё оно будет!


Ожидаемый кирпич сверху, однако же, пока запаздывал. Начальство, надо полагать, было занято какими-то важными делами. А, может быть, причина была в том, что уничтожением моста, как выяснилось, немцы не ограничились. В тот самый момент, когда нас прижимали к земле своим огнем танки, противник, оказывается, ударил и в противоположную сторону, пытаясь свернуть нашу оборону. И навалял нам там куда как серьёзнее, нежели прилетело разведроте. Так что, подорванный фрицами мост — это была элементарная предосторожность. Немцы хотели обезопасить себя от удара во фланг — чего успешно и достигли. На фоне тех дров, что наломали фрицы у соседей, наш бой выглядел и вовсе несерьёзно. А если ещё учесть и парочку захваченных танков — так и вовсе, чуть ли не достижением с нашей стороны. По уму, за такие вот трофеи, в иное время и медаль могла последовать… а то и ещё что-нибудь…

Не в этот раз, надо полагать.

Точку во всём поставил начштаба дивизии.

Как пояснил нам старший лейтенант, командование благоразумно решило его никак не наказывать (на фоне того, что творилось у соседей, мы выглядели не так уж и бледно), ограничившись устным внушением. Да и, к слову сказать, разведка — это вовсе не обычная пехота, нам воевать с танками непривычно. А тут — несколько штук подбито, а два — так и вовсе, захвачены! А один, вообще практически целый! Уже к вечеру своим ходом пошел. Успех! (Если бы не взорванный мост — так и вообще…)

Это и пояснил подполковник нашему ротному, вызвав его в штадив.

И добавил.

— По уму, так тебя бы, старший лейтенант, изрядно пропесочить надо было бы! Но — счастлив твой Бог, зачем-то вы все штабу фронта нужны. Зачем — про то не ведаю. Так что менять ротного в подобной ситуации — признано нецелесообразным. Радуйся! И старшине своему передай — в иное время его деяния были бы отмечены. Если б не этот чертов мост… Но — я запомню!

И то хлеб… хоть не взгрели.

А ротному трудно…

Сидит вечерами один-одинешенек в своей избушке. Только комвзвода-один, лейтенант Печельский, к нему иногда заходит, поддерживает, так сказать. И я бы заглянул… но он, всё-таки, офицер… неудобно. И так уже я ему свое сочувствие и соболезнования высказал ещё тогда — у моста, на что он только благодарно кивнул. Тяжко мужику…

А не дай Бог, вот так вот Нинке прилетело бы? Как бы я себя тогда вёл?

Нет уж… на фиг такие думки!

Времени на слаживание личного состава нам никто, однако, предоставлять не собирался.

День-два — и на пороге нарисовался новый гость.

Всё оттуда же — из разведотдела штаба фронта.

На этот раз визитер носил майорские погоны и был грузным, немолодым уже, мужиком. С прядью седых волос на правом виске — хлебанул дядя в своё время!

Сначала он засел со старшим лейтенантом аж на полдня. Потом, уже после обеда, ротный вызвал к себе всех взводных — в том числе, и меня.

Едва переступив порог командирской избы, я сразу понял — началось…


В воздухе прямо-таки повисло напряжение. Казалось, вся атмосфера помещения пропитана чем-то взрывоопасным. Вот только спичкой чиркни — и бабахнет!

— Присаживайтесь, товарищи! — кивнул приезжий майор на стулья около стола. — Все тут?

— Да, — кивнул Горячев. — Все командиры взводов, как вы и приказывали.

Взгляд майора останавливается на комвзвода-один. Тот поднимается.

— Командир первого взвода — лейтенант Малашенко!

Под прицелом голубых глаз оказывается его сосед.

— Командир второго взвода — лейтенант Печельский!

Моя очередь.

— Командир третьего взвода — старшина Красовский!

Майор вопросительно оглядывается на моего командира.

— Старшина опытный боец, имеет опыт длительного пребывания в немецком тылу. Умелый командир, — поясняет ротный.

— Понятно. Можете садиться. Кто из них был у нашего объекта?

— Я, товарищ майор, — снова приподнимаюсь со своего места.

— Угу… — оглядывает меня визитер своими льдисто-холодными глазами. — Значит, это были вы…

Взмахом руки он приказывает нам пододвинуться ближе к разложенной на столе карте. При беглом на неё взгляде, узнаю знакомые места — давешний капитан как раз этими самыми сараями и интересовался. Стало быть, предварительную разведку обстановки он сделал, и теперь прибывший майор будет ставить нам задачу уже более конкретно. Понятное дело…

Пока тот объясняет взводным поставленную задачу, вглядываюсь в карту. Кое-какие любопытные пометочки там уже появились, не зря, значит, там наверху ребята свой хлеб едят, выяснили кое-что. Вот и зенитки — их на данном объекте изрядно понапихано. Откуда у штабных эти данные, хотелось бы знать?

— Авиаразведкой установлено, — словно отвечая на мой невысказанный вопрос, произносит штабной, — что охрана объекта состоит из…

И так вижу — пулеметы на вышках (ну, это, положим, я и без него знал…), окопы, протянувшиеся вдоль линии забора внутри, метки пулеметных гнезд.

Отчего же — внутри?

А не один там забор.

Отступая от внешнего метров на сто, имеется и второй — из колючей проволоки. И вот перед ним и тянутся изломанные линии окопов. Не сплошных, только на важных точках, но и это — далеко, не сахар. Если же учесть, что и за колючкой виднеются отметки пулеметных гнезд…

А вообще-то, объект не такой уж и маленький! Это нам, сидящим за забором, он таким казался. В действительности же пресловутые сараи разбросаны двумя относительно компактными группами на приличном расстоянии. На карте указана обваловка вокруг отдельных строений. Точно — артсклады! Только там такие меры предосторожности принимают. Во избежание, так сказать, неприятностей… А мы, как я понимаю, эти самые неприятности и должны там организовать.

— Командование поставило задачу организовать диверсию на этом объекте, — палец гостя скользит по карте. — Приоритетными целями будут…

Да, понятно, что нас не чаи гонять туда посылают. А склады и сами по себе ещё имеют ограждения из той же самой колючки, судя по обозначениям на карте. Тут взводом делать нечего вообще. Ладно, это мы маленькой группой могли подползти тихо и под внешним забором залечь, а вот как таким макаром роту протащить? Сомнительно это.

— Для отвлечения внимания охраны, — продолжает майор, — в согласованное время будет нанесен авиаудар по территории объекта.

А что бы вам это авиацией не накрыть? Уж, наверное, одна-две сотки, положенные в сарай, поднимут его на воздух с куда как большей гарантией, нежели мы своими зарядами.

— Удар будет отвлекающим — зенитное прикрытие складов организовано очень тщательно. В воздухе, практически постоянно, дежурят немецкие истребители. Только при попытке авиаразведки, мы потеряли два самолета-разведчика.

Да… послушать гостя, так эти сарайчики стали прямо-таки бельмом на глазу для командования. Два самолета! Не хухры-мухры… Среди бомберов потери будут больше. Те и летят медленнее, да и с боевого курса не свернуть — там их и подловят. А учитывая разницу в стоимости и значимости одного самолета — и пусть даже и целой разведроты… Ход мыслей командования вполне объясним.

И не только мне — вон, Печельский тоже нахмурился. Понимает мужик, что нас не к теще на блины отправляют.

— Ударные группы будут сформированы в следующем составе…

Так, ещё и саперов нам придают? Уже лучше, чтобы гарантированно напакостить в таком месте, надобно иметь профессионалов-взрывников. Так что, саперы — очень даже гут! Хоть я и не слишком сильно люблю приданных, но, в данном случае — обеими руками за.

— Минометный взвод прикроет ваши группы…

Ого, ещё и минометчики?! Супер! Всегда бы так жил.

Однако же, что-то слишком много плюшек… а ведь по жизни так не бывает. Вот не верю я в то, что у командования вдруг проявился такой необычный приступ щедрости. Есть здесь какая-то зарытая собака, только где?

А если пораскинуть головами, так и вовсе непонятно, каким-таким образом мы всё это хозяйство должны доставить в немецкий тыл? Для начала — так хотя бы через линию фронта перетащить, да, к тому же — ещё и скрытно! Это, каким, позвольте поинтересоваться, образом? Ладно, мы — разведчики, так, между прочим, не маленькой группой топаем, а как бы и не целой ротой. Тоже, знаете ли, не самая приятная прогулка получается…

Ну, положим, саперы проползут на брюхе — им не привыкать. А вот как тащить скрытно минометы? Да и запас мин? А потом всё это хозяйство назад выволакивать?

Осматриваю своих сослуживцев — народ озадаченно разглядывает карту. Что, ни у кого никаких вопросов нет? Вот уж не верю-то…

Вероятнее всего, никто не хочет начинать первым, ещё сочтут, чего доброго, паникером… Ну, мне, в данной ситуации терять меньше всех, так что — рискнем!

— Товарищ майор! Разрешите вопрос?

— Слушаю вас, старшина, — прервал свои пояснения штабной.

— А вот…

К чести гостя, он слушал меня весьма внимательно, не перебивал и каверзных подколок не делал. Что, по правде сказать, несколько меня обнадежило — не совсем это кабинетный деятель, судя по тому, как он умеет слушать собеседника.

— У вас всё?

— Да, товарищ майор, всё.

— Все с этим согласны? Или есть ещё какие-то сомнения? — обводит внимательным взглядом собравшихся офицеров штабной.

Сомнения были. И взводные тоже их высказали. В целом, поддержав мою точку зрения. Ну, нет у нас пока опыта проведения столь масштабных операций, нет! Откель ему взяться-то? Более чем взводом (да и то пару раз) во вражеском тылу не работали — просто не ставилось нам никогда таких задач.

Майор задумчиво постучал по столу карандашом. Вопросительно глянул на ротного.

— Ну, что ж, товарищ старший лейтенант…. Ваши подчиненные умеют анализировать обстановку — это похвально! Командование не ошиблось, выбрав именно вашу роту.

Так… вот это мне совсем уже не нравится.

— По пунктам! — загибает палец штабной. — Минометчики будут ждать вас на месте — их забросят самостоятельно, переправлять их через линию фронта во вражеский тыл не потребуется. Равно как и возвращать назад. Люди и снаряжение останутся в немецком тылу и далее. У них будет самостоятельная задача…

Забросят?

Десант, что ли?

А он вообще у нас тут есть? Нет, что-то такое я про них слышал, было… Но конкретного — ничего не знаю. Да и не только я, вон и наши взводные переглядываются. Ну, ладно, одной головной болью меньше.

— Саперы — они пойдут вместе с вами. Линию фронта предполагается переходить малыми группами и в разных местах. Так что опасения по поводу скрытности перехода — тоже считаю пока преждевременными.

Ну, да… это ж не тебе на брюхе ползать…

### Выдержка из рапорта

…Следует отметить возросшую активность разведки противника в указанном квадрате. Исходя из требований директивы №… предприняты дополнительные меры по сокрытию позиции сил прикрытия объекта, при этом, не дав противнику повода для подозрений.

С указанной целью, предприняты следующие меры маскировки.

1). Оборудованы ложные позиции зенитной артиллерии. На данных позициях временно размещены отдельные орудия ПВО, ведущие огонь по русским самолетам-разведчикам. Расчетам даны указания о поддержании максимально высокого темпа стрельбы, пусть даже и в ущерб точности. Противник должен быть уверен в том, что по нему ведут огонь несколько орудий.

2). Оборудованы преднамеренно демаскированные ложные огневые точки прикрытия объекта. В указанных местах поддерживается видимость активности.

3). В расположение 42 ремонтно-восстановительного батальона, под видом неисправных, доставлено 4 средних и 4 легких танка из состава отдельного охранного батальона. Экипажи танков размещены в казарме солдат ремонтно-восстановительного батальона и переодеты в общевойсковую форму. В случае необходимости, танки смогут достичь района предполагаемого боестолкновения в течение пятнадцати минут.

4). На узловой станции, при попытке получения сведений об объекте, обнаружен агент разведки противника. Агент (женщина) взят под наблюдение. Предприняты меры по дезинформации агента.

5). В прилегающих к объекту лесных массивах организована сеть скрытых постов. Задача постов — своевременное информирование о любом передвижении в указанном районе. Посты частично (по условиям местности) телефонизированы. Также предусмотрена возможность быстрой передачи ими информации с помощью условных сигналов, согласно разработанной таблице.


Заместитель командира 22 охранного батальона Гауптман Карл Нимейер.

### * * *

— Итак, майор, что вы можете мне рассказать хорошего? — Ляшке был сегодня в неплохом настроении, что выразилось в предложении гостю чашки хорошего кофе.

— Немало, герр оберст! Все меры маскировки, предпринятые нами, в соответствии с вашими указаниями, возымели свой эффект. Противник ничего не подозревает о том, что его интерес к складам нами замечен. Русские самолеты-разведчики несколько раз уже пробовали прощупать нашу оборону. Но были отогнаны зенитным огнем и подоспевшими истребителями. Один самолет противника сбит.

— Это хорошо! — удовлетворённо кивнул хозяин кабинета. — Всё?

— Нет, герр оберст, — покачал головою Хайнеманн. — Активизировалась и их агентурная разведка в нашем тылу. Надо отдать должное, русские своевременно об этом позаботились. Нами уже выявлено три их агента и один человек находится под подозрением. Разумеется, мы предприняли все меры для того, чтобы получаемая ими информация соответствовала бы нашим целям.

— Неплохой подарок кое для кого! — поджал губы полковник. — Очень даже своевременно, хочу вам сказать! Мы можем утереть нос некоторым выскочкам и зазнайкам. Полагаю, мой друг, все прочие мероприятия также идут по плану?

— Совершенно верно, герр оберст! Есть, разумеется, некоторые сложности и шероховатости — но, в целом, все предусмотренные меры выполнены успешно.

— А именно? — приподнял бровь Ляшке.

— Ну, в частности, нам пришлось организовать выгрузку и транспортировку танков непосредственно вблизи объекта. В других местах, нежели на станции, это сделать технически невозможно — там высокие насыпи.

— А как же тогда в ремонтно-восстановительный батальон доставляют прочую технику?

— Грузовики и бронетранспортеры, герр оберст. Их просто буксируют своим ходом, при помощи тягачей. Танки же… требуют немного другого подхода. Всё же это более массивная техника. По завершении операции они будут вывезены аналогичным образом.

— Ну что же, — благосклонно кивнул полковник. — Полагаю, вы вполне заслуживаете ещё и рюмочки хорошего коньяка!

### * * *

Как-то я вот напророчествовал… себе на пятую точку. Когда предполагал, что скоро будем ползать на брюхе. Именно, что ползём. И именно — на брюхе. Да ещё и по уши в болотной грязи. Ибо дежурные пулеметчики на этом участке немецких позиций ворон не считают, что уже не раз и доказывали. Тем, кто по простоте душевной в этом сомневался. Ну и что, что болото? Ползать можно и по нему, сам не единожды убеждался. Да и фрицам надо отдать должное, они тоже далеко не лыком шиты, научились уже многому. В том числе — и у нас. Тому, что для русского солдата абсолютно непроходимых местностей нет. Хоть на брюхе проползёт, хоть на одной ножке проскачет — а, один хрен, пролезет туда, куда ему надобно. И если раньше немцы ещё могли позволять себе какие-то вольности и отступления от уставных требований, то теперь они от такого поведения отказались. Жить им, видите ли, охота… Можно подумать, что кому-то из нас это надоело!

Только вот, вся беда в том, что жить в таком поединке выпадает кому-то одному. Либо сонному пулеметчику не повезёт, либо нерасторопному разведчику. Только так — и никак иначе.

И потому — ползём.

В час по чайной ложке, осторожно передвигая руки и ноги. А тут ещё и сидор тяжелый на плечи давит. Впрочем, не всем. По моей инициативе, скроили нам тыловики прочные брезентовые мешки. Не шибко здоровенные, но прочные и приспособленные для того, чтобы тащить их по земле волоком. За собою следом, чтобы сидор за плечами ползущего бойца не демаскировал. Лишний горб в десяток сантиметров толщиной — он незаметности передвижения не шибко способствует. Под это дело ухитрились пустить брезентовый полог с захваченной у немцев машины, вовремя зажилив его от трофейщиков. Мол, мало ли что там, у немцев кому положено… а вот не было его тут — и всё! Может быть, немецкий водила, гибель свою неминучую предчувствуя, сам его на шнапс и сменял! И нажрался с тоски… Могло ведь такое быть? Да, запросто! Так что, не парьте нам мозги, уважаемые товарищи, забирайте свой (теперь, уже свой) тарантас — и проваливайте восвояси!

Правда, бегать с таким мешком неудобно — да, ещё как!

А вот ползти — существенно спокойнее, хотя, тоже не слишком комфортно. Скорее даже — непривычно. Привязывают эту фиговину обычно к ноге, некоторые за пояс цепляют. Специально для этого соорудили небольшой железный крючок, чтобы, значит, за ремень его крепить. А к ноге — обвязывают вокруг неё веревку. Таким, знаете ли, колечком небольшим, чтобы ниже колена не сползала. И вот уже за неё, родимую, и цепляем. В случае чего, крючок сбросил — и свободен. Сидор, он потруднее сбрасывается…

Да и влезает в этот мешочек малость поболее, чем в заплечник.

Потом, разумеется, этот груз своё привычное место займет — в сидоре. Но, это будет уже потом, когда нам ползти не надо будет. То есть — в немецком тылу, где мы уже ножками потопаем.

Ротный, когда эту мою придумку разглядел, только хмыкнул. Потом, посмотрев, как мы эти брезентухи по земле ползком таскаем, призадумался. Один мешок отобрал и отправил его в штаб, снабдив пояснительной запиской.

Но, увы, что уж там решили наши мудрые стратеги, узнать мы не успели — прикатил этот самый майор…

Впрочем, хрен с ним, с майором. Тут поважнее дела имеются.

Болото здесь не шибко и здоровенное, но и не слишком маленькое. А переползти его желательно побыстрее, дабы не застало нас на нём утреннее солнышко. Вот уж чего совершенно неохота! Оттого и спешим.

Но спешка, она, как правило, до добра не доводит.

Не стало исключением это и в данном случае.

Мы-то люди привычные, да и кое-чем (мешками теми же самыми) снабжённые, вот и ползём чуток полегче. А саперы, хоть и не самые последние ползуны, двигаются существенно медленнее. Да и груз у них… тоже не слишком способствует скорости движения.

Вот кто-то и лоханулся…

Хлопнула ракетница и в воздухе повисла «люстра». Мертвенно-белый дрожащий свет выхватил из темноты изрядный кусок болота.

Тишина…

Замерли все, никто даже дыхнуть не пробует.

Но не устроило что-то ракетчика, опять над полем разгорается очередное химическое светило. Когда же ты, милок, наконец, успокоишься?

Не успокаивается — вон, уже третья ракета пошла. Что-то он там видит…

Там, не здесь. В самом хвосте, где лежат сейчас саперы. Нас, надо полагать, пока не засекли, что и радует.

А значит, можем мы ползти. Медленно, осторожно — но, можем.

— Гомонюк! — окликаю я ближайшего бойца. — Двигаем! Дальше передай.

И снова хлюпает под носом болотная жижа. Неудобно по этим лужам передвигаться, но мы тут шастаем уже не в первый раз, знаем, как и куда переползать. Не сразу нашли этот маршрут, но бережем его, как зеницу ока.

Вот и земля, в смысле — сухая, под локтями, вот и кусты долгожданные!

А над болотом снова зависают ракеты — похоже, саперов отрезали…

И что теперь делать?

Мы прошли. Можем работать, нас теперь в лесу отыскать не шибко-то и легко. Оторвёмся, места более-менее знакомые.

Но как быть с основным заданием?

Саперов не пропустят, это уже понятно. Не стреляют пока немцы, не совсем, видать уверены в том, что видели кого-то. Лежат саперы, головы в траву запрятав, не двигаются. Вот и немцы чего-то ждут, огня не открывая. Но долго это не будет длиться. Рано или поздно — но, ударят пулеметы. Или минометчики подбросят туда свои «гостинцы», у них это место пристреляно. А может — и то и другое разом. Очень даже запросто, фрицы в таких ситуациях не мелочатся, лупят из всего, что есть.

Взойдёт солнце, немцы осмотрят болото. Найдут саперов, осмотрят их груз — взрывчатка! Много. Готовые заряды (сам видел, как их ребята вязали), детонирующий шнур, подрывные машинки — всё есть! Вывод?

Простой, как грабли — русские шли на крупную диверсию.

Не одни шли, кто-то их сопровождал. В том, что и наши следы найдут, я и не сомневаюсь — отыщут. И двинут уже и по ним тоже. Разумеется, мы можем в сторону свернуть, это запросто. Уведем погоню куда-нибудь в чащобу.

Итог?

Сорвём ли мы выполнение задания или нет — Бог весть… Но поднагадим ребятам качественно! Минус взвод, да минус саперы — не хило так выходит.

Да и дураков среди немцев немного, прикинут они, где такую диверсию надобно провести, чтобы туда ещё и саперов тащить. Не так уж и до фига здесь таких объектов. Прямо на склад они, может, и не подумают — но, охрану усилят и там. На всякий, так сказать, случай.

И будут правы!

И что теперь делать?

Думай, старшина, времени в обрез!

— Харченко, Самойлов — со мной! Никонов — за старшего! Не вернусь — задание знаешь! Полтора часа ждешь, если нас нет, уводи взвод!

— Понял, старшой!

Ну вот, теперь и посмотрим — кто у нас тут самый хитрый?

Под ногами чуть слышно хрустнули ветки, и я резко сбавил темп, осторожнее нужно быть. Здесь, всё же немецкий тыл…

Забирая чуть вбок, я ориентировался на мертвящий отблеск осветительных ракет, которые регулярно продолжал подвешивать над болотом немец (у него там что, целый грузовик запасён?). Пулеметы пока молчат, стало быть, фрицы ещё не усмотрели для себя чего-то опасного. И это неплохо. Ибо, начнись стрельба, вытащить из-под огня саперов будет крайне затруднительно. А пока… пока оставался шанс. Не слишком большой, но выбирать мне не приходилось.

Тропка!

То, что и искал…

Обернувшись назад, делаю знак своим сопровождающим. С этого места — максимальная осторожность.

— Идти тихо! И позади меня метров на десять!

Тропка — это хорошо. По ней часто топают ноги, обутые в немецкие сапоги — этим путем пробираются на позиции пулеметчики. Сплошной линии обороны здесь нет, только отдельные опорные пункты, имеющие между собой огневую и визуальную связь. Оттого и ползаем именно в этих местах, есть шанс пройти незамеченными. Увы — не в данном случае.

Поворот… ещё один.

Чу!

Кто-то спешит навстречу, торопится.

А кто тут может спешить?

Немец, кто ж ещё…

Вот он совсем близко…

— Parole?

Вполне реальный вопрос. Солдат бежит в тыл, и тут его окликают. А кто может здесь такие вопросы задавать? Да свой же камрад, больше некому. Русский диверсант нападёт молча, стараясь сохранить элемент внезапности до последнего.

Вот и не удивился фриц, понятно ему всё.

— Hamburg!

Теперь — отзыв.

А вот тут, друг ты мой ситный, ожидает тебя обидный облом! Ибо, чего-чего, а отзыва я не знаю. И вопрос тебе задавал исключительно для того, чтобы выяснить хотя бы первую часть пароля.

Спасибо тебе, неведомый камрад, с этой задачей ты вполне справился. И более мне не нужен. В смысле — совсем.

Шаг вперед — и вылетает снизу окованный приклад «СВТ».

Хрясь!

Такой штуковиной совершенно не обязательно именно по голове стучать. В грудь — оно тоже вполне ничего выходит. Во всяком случае, дыхалку перебивает начисто, не то, что крикнуть — просипеть и то, не всегда получается. Так что не позовет фриц на помощь, попросту не сможет. Ну и я, разумеется, тоже тут рассусоливать не собираюсь… давая немцу шанс прийти в себя.

И дальше по тропочке топаем, отправив тело незадачливого солдата подальше в кустики. Утром найдут… может быть.

Хлоп!

А вот и ракетчик, рядышком совсем.

Шагов двадцать или около того.

Так, винтовку в сторону, стрелять мне категорически нельзя. Всех сразу на ноги подниму.

А вот подаренный кинжал — он очень даже к месту будет. Обоюдоострый, можно им во все стороны работать, руку не слишком выворачивая.

Шаг… второй…

— Parole!

Не спит второй немец, бдит. Соблюдает, собака, уставную дисциплину.

— Hamburg!

Получи, родной.

— Magdeburg!

Вот, значит, как… был я в том Магдебурге. Ничего себе городишко, впечатляющий. Можно было бы устроить вечер воспоминаний.

Можно, но, не сейчас.

У нас тут нонеча другой вечер намечается. Не песни и пляски, а, скорее, акробатики…

— Ха!

И вылетает у меня из-за плеча тяжелый сидор. Надо же так случиться, что попадает он при этом аккурат в любопытную морду вопрошавшего фрица.

Добрых восемь кило — не комар чихнул!

Вот и немец тоже не чихнул. Скорее поперхнулся вопросом, который хотел мне задать. Ничего, дорогой, помолчи. Молчание — оно золото, как умные люди говорят.

Прыжок!

Аж мускулы на ногах хрустнули!

А хорош кинжал! Вошел в спину ракетчику — как по маслу. Немец только сдавленно хрюкнул и обмяк.

Разворот!

А вот за винтовку хвататься — команды не было!

Взмах — и хлынула кровь на приклад. А вы что думали? Разом несколько пальцев срубить — кровянки будет ого-го!

Раскрыл фриц рот, но вот крикнуть не успел — влетел ему туда, кроша зубы и обдирая кожу на суставах, мой кулак. Я ведь и левой рукой приголубить могу… не хуже многих!

Клинок кинжала уже не блестел, весь кровью вражеской покрытый. И оттого не усек фриц, как кинжал оказался в опасной близости от его горла. А может, и усек… только легче ему с того не стало.

А где третий?

Тот, кому мой сидор в рыло прилетел?

Хрен его, фрица этого, знает… сбежит ещё с моим добром, с него, пожалуй, что и станется.

Нет, не сбежал! Вот он, голуба, на земле ворочается, всё же не пуховой подушкой-то его приложили.

Вот и славно, тебя мы резать не будем, и живой вполне пригодишься. Вздергиваю немца на ноги и разок добавляю по многострадальной морде. Обмяк, болезный, к транспортировке готов.

Условный свист — и в окоп вваливаются мои сопровождающие.

— В темпе! Этого гаврика спеленать — и к нашим! Пусть думают, что мы за языком приходили. Саперов по дороге подгоните, хватит им там спать! А я тут пока за фейерверк поработаю, ракет немец оставил ещё много. Пусть не переживают — в другую сторону шарашить стану. Каждые тридцать секунд по ракете буду давать, считайте, чтобы вас не подсветить! С десяток брошу — и хорош! Никонову пусть скажут — догоню, пущай саперов подхватит и топает быстрее.

Вот так!

Ребята особо не рассусоливали, спеленали немца (унтер оказался, точно прокатит идея с языком), да, прямо через бруствер его и перевалили. И правильно, второй пулемет у фрицев левее стоит, метров сто отсюда, не засекут парней.

Первую ракету я запустил в сторону от места предполагаемого залегания саперов, не дураки ведь там подобрались, должны сообразить, что уже уползать оттуда можно, успокоился пулеметчик.

Вторая пошла… третья… тихо. Нет выстрелов, ничего не заподозрили немцы.

Ф-ф-ф-у-у-у… аж, вспотел.

Сейчас бы водки глотнуть. Не любитель я этого дела, но в такой обстановке даже трезвенники завзятые — и те выпьют.

### * * *

— Итак, товарищ старший лейтенант, что у вас такого срочного произошло? — майор Федоткин ополоснул лицо водой, прогоняя сон.

— На наши позиции вышли два бойца из взвода старшины Красовского.

— Так… — майор присел на табуретку и застегнул воротник гимнастерки. — Вышли. Двое бойцов. Понятно. И что же эти бойцы?

— При пересечении нейтральной полосы, приданные разведроте саперы, были обнаружены противником. Подсвечены ракетами и залегли. Дальнейшее их продвижение было невозможным, там все простреливается насквозь из пулеметов.

— Умеете вы обрадовать… — покачал головою штабной гость. — Но, я так понимаю, что это ещё не все новости?

— Вы правы, товарищ майор, не все. Старшина Красовский принял решение отвлечь немцев и, совместно с этими бойцами организовал нападение на пулеметный расчет противника. Собственноручно уничтожил троих немецких солдат, а унтер-офицера взял живым. Перешедшие линию фронта бойцы привели его с собой. Только он квелый какой-то, видать, сильно досталось при задержании.

— Совсем весело… Да фрицы же сейчас только, что на уши не встанут!

— Старшина, таким образом, смог предотвратить обстрел залегших саперов! Ведь именно эти самые немцы и пускали ракеты. А так, со слов Красовского, у немцев будет понятное объяснение — пулеметчики что-то заметили на нейтралке. И это была та самая группа разведчиков, которая их потом и атаковала. Вполне ведь разведчики могли имитировать какую-то активность для отвлечения внимания, ведь так?

— Ну… — поджал губы майор. — Может быть, может быть…

— Зато, товарищ майор, — торопливо продолжил ротный, — саперы прошли беспрепятственно! А у немцев теперь есть логическое объяснение всему произошедшему!

— Хрен его знает, что теперь там, у немцев, есть… — пробурчал Федоткин. — Стрельбы там не было?

— Пока тихо.

— Хм! Пока… Ладно, старший лейтенант, садись, покумекаем. Распорядись, пусть нам чаю организуют, сон, как я понимаю, коту под хвост пошел.

Когда ротный вернулся в избу, штабной уже сидел у стола, просматривая какие-то бумаги. Не прерывая своего занятия, он только головою повел, указывая гостю на табурет.

— Вот, что, старшой… Я тут, на досуге, полистал личное дело твоего старшины. Ты-то сам, как его оцениваешь?

— Хороший боец, злой. Умелый командир. Своему месту вполне соответствует.

— Ну, ещё бы он не соответствовал! Старшина этот, как я погляжу, и в тылу немецком наколобродил — будь здоров! Да и последний ваш бой… По совокупности — уже и младшего лейтенанта давать можно, должность соответствует. Да и не только…

— Но, ведь мост-то сожгли…

— Так и не Красовский же его оборонял! На своём месте он все правильно организовать сумел. Вот, только, как я посмотрю, у него привычка всё самому делать, в одиночку. Как-то это странно выглядит, не находишь?

— Старшина просто очень быстрый, не каждый боец за ним поспевает.

— Так надо ему таких же быстрых найти.

— Где, товарищ майор? У меня таких больше нет, Красовский один только и есть.

— Да? Ладно, этим я сам займусь… Разумеется, когда они все назад притопают. Тогда можно будет и насчет очередного звания подумать, если всё, как надо, ребята твои там сотворят.

Стукнула дверь, и на пороге появился боец-посыльный.

— Разрешите войти?

— Что у вас? — повернулся к вошедшему майор.

— Товарищ майор, разрешите обратиться к товарищу старшему лейтенанту?

— Обращайтесь.

— Что случилось, Городня? — спросил посыльного Горячев.

— Унтер немецкий оклемался, его сейчас Пинчук допрашивает.

— Ну-ну! И что хорошего рассказал тот унтер?

— Немцы ожидали прорыва разведгруппы. Им было приказано не открывать огня, чтобы русские не возвратились. Немедленно сообщить о появлении противника и дать точные коор… — запнулся посыльный, — кордонаты места прорыва.

— Координаты, — машинально поправил его ротный. — Это всё? Немец не сказал, успели ли они сообщить об этом?

— Сказал, что направил связного в тыл. Непосредственно перед тем, как на них напали. Телефонной связи у них не было.

— Ну, если верить бойцам, что унтера привели, то связного Красовский пристукнул по дороге…. — пробормотал Горячев. — Всё, Городня?

— Пока всё, товарищ старший лейтенант. Как что-то новое будет, Пинчук тотчас же доложит.

— Свободны! — махнул рукою майор.

Когда за посыльным закрылась дверь, оба офицера уставились друг на друга. В избе воцарилось молчание…

### * * *

Всё-таки зеленая жаба — воистину страшный зверь!

Вот кто бы мне пояснил, за каким-таким хреном надо было мне ещё и пулемет с собою волочь? Нет, понятное дело, что из окопа его утащить было необходимо — это сильно работало на версию о зловредных русских разведчиках. Мол, не только унтера сволокли, но ещё и пулемет заодно прихватили. Понятно и объяснимо. Ну, так и надо было бы его где-нибудь в лесу выкинуть. Потом, отойдя километров на парочку.

Так, нет же!

Как деревенский куркуль, тащу его на горбу — жалко! (за него деньги плачены…) Ага, и ещё три ленты, совсем сдурел…

Может, и впрямь его куда-нибудь тут присунуть? Ведь не догоню же своих!

Нет, решено, оставляем эту железяку.

Вот, кстати, место приметное (зачем?!), чтобы его заныкать… (назад тащить собрался?).

Тут когда-то шли бои.

Кто и кому здесь тогда навтыкал, сказать сложно. Но, исходя из того, что данное местечко находится ныне в немецком тылу, можно предположить, что в итоге нагрели-таки нас. Полузасыпанные взрывами окопы, перепаханные снарядами огневые ПТО — резались тут свирепо. На траве то и дело натыкаюсь на пожелтевшие остатки бинтов, россыпи гильз — обычные следы жаркого боя. А вот и пулеметное гнездо. Оно прямо-таки засыпано гильзами, видать «максим» оторвался на всю катушку. Аж по щиколотку — ей-бо, не вру! Самого пулемета, разумеется, нет — унесли. А вот одна из коробок — осталась, та, что с банкой воды (ныне пустой) и маслом. Оно, кстати, в наличии, не забрали. Подобрав в окопе плащ-палатку, кладу на неё трофей, вытаскиваю из сидора ленты и заворачиваю всё это в брезент. Поливаю сверху маслом из максимовского ЗИПа. И, уложив добро на дно окопа, попросту засыпаю это всё гильзами — их тут для этого вполне достаточно.

Вот и славно. Место приметное — назад топать будем, заберём.

Почти пятнадцать кило долой — эх, я и припущу!

Ну, не бегом, разумеется, здесь всё же не стадион, но скорости поприбавлю ощутимо.

Так оно и оказалось, до места предполагаемой дневки я дотопал достаточно быстро. Только вот никого там не нашел…

В принципе, не так уж и страшно, то, что комвзвода-один уведёт отсюда народ, было вполне предсказуемо. Он мужик грамотный и предположить то, что я могу и не дойти благополучно, просто-таки был обязан. На мой взвод, надо полагать, Никонова поставили. А что? Он боец опытный, замкомвзвода. Потянет…

Присядем и пораскинем головой.

Что дальше делать?

Месторасположение объекта я знаю, прикинуть, кто и откуда ударит, тоже могу. Как-никак, сам этот план и помогал разрабатывать. Время атаки, в принципе, менять не станут. Быстрее просто не получится, а откладывать небезопасно. Почти сотня вооруженных бойцов незаметно в лесу долго не просидит, тем паче, под боком у этих «сарайчиков». Там, небось, патрули исправно по лесу чешут.

Не будет Малашенко рисковать, меня поджидаючи. И правильно, между нами говоря, сделает. Семеро одного не ждут.

Чай не маршал пропал — комвзвода, этого и заменить можно.

И как всё это отразится на мне? Да, никак. Куда шёл, туда и дальше пойду, чай, не в первый раз-то… Оружие есть, харч и боеприпасы имеются, жив-здоров. Чего ещё надо-то? Иди и не хнычь!

### * * *

— Надо отменять операцию!

— Сдурел, старлей? — Федоткин повертел пальцем у виска. — Кто тебе такое позволит?!

— Ну… вы же можете доложить…

— Что?! Что я должен доложить туда? — ткнул пальцем вверх майор. — Мол, долбанутый по башке унтер рассказал нам… Тебя по башке стукнуть — так, поди, и запоешь!

— Но, они же ждали наших разведчиков… — слабо возразил ротный.

— Которые должны пройти по их тылам полсотни верст и там чего-то рвануть… Так унтер сказал?

— Нет…

— С чего же такая паника, товарищ Горячев? Не уверены в своих бойцах?

— Уверен. Но…

— Все «но» — надо было озвучивать до получения приказа. Тогда это имело смысл, не спорю. А сейчас? — недобро прищурился штабной.

Ротный промолчал. Да, разумеется, у него были возражения — много! Но озвучивать их теперь?

Поздно…

Майор вытащил из вещмешка флягу, поднес к уху и взболтнул. Кивнул и, пододвинув стаканы, налил грамм по сто.

— Пей! Это приказ!

Водка провалилась в желудок совершенно незаметно. Но на душе малость полегчало.

— Вот что я тебе скажу, старлей! Может быть — ты прав. А может — я прав. Сейчас ни то, ни другое проверить невозможно. Вполне вероятно, что немцев просто достали рейды твоих ребят, и они решили с вами жестко разобраться. Может такое быть?

— Да.

— Вот! Но — вполне вероятен и твой вариант. И как теперь быть? Как думаешь, авиаразведку и бомбовый удар по складам легко организовать? В смысле — мне организовать? Мало ли, может у меня личный авиаполк где-то завалялся…

— Нет. Думаю, что и комдив наш сразу бы не смог.

— Без всяких «бы»! Не смог бы, это уж ты мне поверь. Понимаешь теперь, кому я докладывать должен? И что докладывать? Россказни стукнутого фрица?

— Не знаю…

— А я что — о семи головах? Всё про всех знать и ведать должен? Вот! — на стол лег лист бумаги. — Пиши!

— Что писать и на чье имя адресовать рапорт?

— Комфронта пиши, чего уж тут миндальничать? Карандаш тебе дать?

— У меня есть… — расстегнул планшет ротный.

Минут через пять он протянул штабному исписанный лист бумаги. Тот внимательно прочел рапорт, хмыкнул и покачал головой.

— Смелый ты! Уважаю! Ничего не побоялся. И как думаешь, каков будет результат?

— Операцию отменят…

— Отменят вылет бомбардировщиков — в лучшем случае. А бойцам своим ты как об этом передавать собрался?

— Но они же должны дать условный сигнал о прибытии! Сделать из полотнищ на земле условный знак — тогда и ударят самолеты, — с надеждой в голосе произнес Горячев.

— Угу… про вариант атаки без поддержки с воздуха позабыл уже? А ведь мы все этот случай разбирали! Мало ли… нелетная погода, немцы в воздухе… было ведь?

— Было… — под ротным словно пол качнулся.

— Ну да! Так что атака произойдёт в любом случае, старлей! Уж тут ты мне поверь, хорошо? Увидят самолеты сигнал или нет — ничего сообщить твоим ребятам мы попросту не сможем.

— А минометчики? У них же связь есть?

— Откуда, родной? Им и своё-то добро, дай Бог сил дотащить… — майор только рукой махнул. — Да и не нужна она им там…

— И что тогда мне делать?

— Сейчас — спать! Ты мне с трезвой головой нужен будешь!

— А… рапорт?

Штабной аккуратно сложил лист бумаги и убрал его в полевую сумку.

— У меня пока полежит…

### * * *

На ночлег я забрался в самую чащобину. С таким расчетом, чтобы любой полоумный, который захочет меня здесь отыскать, неминуемо прошелся бы ногами по трескучим веточкам. Пусть он там потопает, заодно широко оповещая всю округу о своём приближении.

Устроившись поудобнее, вскрыл банку тушенки и прикончил парочку сухарей — в брюхе довольно заурчало. Вот теперь можно и на боковую! Опустошив добрую треть фляги, укладываюсь спать.

По всем расчетам наши должны достигнуть рубежа развертывания только завтра к вечеру. Пока там минометчиков найдут, да позиции разведают — ещё день долой. Опосля всего этого надобно подать сигнал самолетам, разложив в определенных местах куски белой материи. И только после того, как самолет сделает круг, подтвердив тем самым, что сигнал им понят, ожидать на следующий день авианалета. За это время ребята должны скрытно подойти к объекту, занять позиции и, одновременно с налетом авиации, выдвинуться максимально близко к пресловутым «сарайчикам». А дальше — по обстановке. Решит Малашенко, что целесообразнее атаковать во время бомбежки — пойдём. Хотя, откровенно говоря, я на бомбежку рассчитывал больше, нежели на нашу атаку. Не слишком сильный я спец в авиации, однако, полагаю, что десятком бомб по пятьдесят килограмм можно сделать больше, чем десятком двухсотграммовых тротиловых шашек. Даже если в цель попадёт одна бомба из десяти, так, один хрен — эффект будет более ощутимый (даже и на расстоянии). Там, на складах этих, поди, не десяток снарядов лежит? У немцев, насколько мне помнится, стапятидесятимиллиметровый снаряд весит около сорока килограммов. И взрывчатки в нём — чуть менее половины общего веса. Так что жахнет весьма ощутимо… ноги бы вовремя унести.

С этими мыслями я и задрых.

Ночь прошла относительно спокойно, просыпался всего пару раз.

Поутру — новый перекус (заодно и носимый вес меньше станет) и снова вперёд!

Идти, правда, приходилось уже осторожнее. В здешних местах кое-какие дороги и относительно развитая населёнка имелись. Так что и немцы здесь передвигались куда активнее, нежели вчера. Поэтому, подойдя к дороге, приходилось залегать, внимательно осматривать округу, прислушиваться и только потом… иногда уползать назад. Ничего с собой поделать не могу, я совил стреляный, подозрительный и недоверчивый. И если уж в башку что-то западёт — ни в жисть не пойду этим маршрутом.

Не хочу сказать, что все эти подозрения не имели под собой никаких оснований. В одном месте, аккурат там, куда уводили следы от прошедших недавно разведчиков (я ж не совсем лопух, нашёл…) обустроились немцы. В приличном, надо сказать количестве — человек двадцать.

За каким хреном им потребовалось вить себе гнездо именно здесь — непонятно. Но обустроились они капитально, даже и ячейки стрелковые отрыли. Вот только свеженасыпанные брустверы не замаскировали полностью — по ним-то я их и засёк. Не успели их дерном да ветками прикрыть, виднелся свежий песочек-то…

И вот тут меня накрыло основательными подозрениями, даже идти перестал, присел подумать.

Дано — два отделения немецких солдат в своём тылу. Отчего-то в лесу, точнее, на его опушке. Может такое быть?

Да, запросто — поднял их командир на внеплановые учения, заставил окопы отрыть, как положено.

Ага, и оставил их тут ночевать… Это без согласования с вышестоящим командиром-то? У немцев? Ну-ну… сказки у нас в другом месте рассказывают.

Ладно, будем считать, что таковое согласование имело место быть. Тогда это уже не полевой тренировочный выход, вернее, не совсем тренировочный, какая-то задача им поставлена. И они добросовестно её исполняют.

Почему здесь? Почему именно здесь? Чем это место им так приглянулось? А ведь нам тут назад идти… И обходить — ох, как неудобно будет, река и болото резко сужают возможности для маневрирования. И здесь сидят эти фрицы, контролируя самый удобный проход. Да и не только его.

Далее. Только вчера тут протопали ножками почти полсотни человек (часть роты другим маршрутом идет). Хотите сказать, что никаких следов не осталось вовсе? Щас… Если наши ребята приучены ходить осторожно, то вот за саперов я этого сказать не могу. Натопчут (тем паче — под грузом) они очень даже неслабо.

И сидящие прямо на этом следе немцы ничего не заметили? Они что, все внезапно окривели и охренели? Тогда это не воинская часть, а подразделение выздоравливающих после контузии. Которым в лесу делать совершенно нечего вообще-то.

Фрицы просто обязаны эти следы проверить! Уж, тем более что перепутать следы от наших сапог с немецкими — это совсем ослепнуть надобно. А это значит, что в обе стороны должны были быть высланы патрули. Навстречу мне таковой не попался.

Ладно, допустим, что фашисты смогли определить направление движения группы и послали патруль в ту сторону. А сами заняли оборону здесь, дабы не допустить прорыва группы назад по своим следам.

Вот это уже больше на правду похоже. В такой расклад я поверить ещё могу. И это не радует совершенно.

До складов отсюда — верст пятнадцать. В то, что немецкий командир не послал наверх донесения — не верю в принципе!

А значит, нас там уже ждут… Ну, пусть и не конкретно там (всё же и другие объекты рядом есть, мы и туда в своё время похаживали), но по всей округе вести уже разнеслись.

Ждите в гости русских!

Учитывая же то, что мы гости крайне неприятные, ждут нас там явно не с пирогами.

Так ведь ещё и назад топать!

А один из путей отхода (кстати, именно тот, который я лучше знаю) — именно здесь и пролегает. Так что, как сказал классик, мы пойдем иным путём…

### Телефонный разговор

— Герр оберст?

— Да, майор, слушаю вас. Какие новости?

— Русские полезли в ловушку, герр оберст!

— С хороших новостей день начинается! Сколько же их?

— Пока посты засекли около пятидесяти человек. Но, как я полагаю, это ещё не всё.

— Отлично! Люфтваффе предупредили?

— Да, я своевременно проинформировал их представителя. На близлежащих аэродромах подготовлены дежурные пары истребителей. Экипажи сидят прямо в кабинах. Русская авиация найдёт здесь свою могилу.

— Великолепно, Хайнеманн! Ваша работа будет оценена должным образом, не сомневайтесь. Когда, по-вашему, начнется балет?

— Я предполагаю, что завтра, герр оберст. Вероятнее всего, ближе к вечеру, диверсанты ведь постараются уйти с места боя.

— Ну что ж, обеспечьте им соответствующие условия.

— Будет исполнено, герр оберст!


Положив трубку, Ляшке некоторое время раздумывал. Потом снова поднял её.

— Дежурный? Соедините меня с начальником штаба армии…

### * * *

Забор вокруг складов выглядел совершенно буднично. Ровно такой же был бы и вокруг какой-нибудь МТС. Впечатление портили лишь часовые, время от времени прохаживавшиеся по тропинке вдоль внешнего края забора. На МТСовских механиков или механизаторов они походили весьма отдалённо.

Сразу же за тропинкой начинался луг, покрытый густой травой. И именно это обстоятельство совершенно не нравилось комвзвода-один. Малашенко опустил бинокль и повернулся к командиру саперов — неразговорчивому лейтенанту Анисимову. Тот, в свою очередь, разглядывая забор, хмурился и делал какие-то пометки в блокноте.

— Слышь, инженер, не нравится мне что-то этот луг…

— Отчего же? — не отрываясь от бинокля, поинтересовался сапер.

— Смотри сам! Объект серьёзный, так?

— Ну…

— А трава не лугу не кошена! Обзор затруднён. С вышек — ещё так-сяк, а вот часовые, что по тропке ходят, далее полусотни метров ничего и не разглядят.

— И всё?

— Тебе мало?

— Так мины там стоят, оттого и не косят…

— С чего ты взял?

— Немцы… они же, черти, аккуратные. Когда поле ставили, границу колышками обозначили, да и таблички соответствующие поставили. Чтобы ненароком, никто из своих не влетел. Дорогу видишь? — рука Анисимова ткнула в сторону проселочной дороги, наискось пересекавшей поле и подходившей к углу забора. За углом она терялась и совершенно не просматривалась.

— Ну, вижу.

— Вдоль обочины таблички и стояли, даже сейчас лунки от колышков видны. Потом уже, когда попривыкли все, немцы таблички эти поснимали. Но не просто выбросили, а аккуратно заскладировали в ямке на опушке. Мало ли… может ещё что-то ставить предстоит, зачем два раза одну и ту же работу делать? Ребята мои к дороге ползали, и лунки эти видели своими глазами. И ямку с табличками опосля отыскали, одну мне принесли, посмотреть.

— Так отчего же минеры ихние таблички на склады не отнесли?

— Подчиненность у них разная. Склады — артиллерия. А саперы по другому ведомству проходят и начальство у них своё. Чтобы чего-нибудь на склад занести или вынести — надобно, чтобы начальство ихнее допрежь всё согласовало. Оно им надо, лишний раз командование тревожить? Ямку вырыть проще…

— Обрадовал ты меня… Что ж раньше-то молчал? Я уж начал было план штурма разрабатывать…

— Проходы мы сделаем, не переживай. Мины там — обычные нажимные, работа не шибко трудная. Больших фугасов или прыгающие ставить не будут, всё же склад артиллерийский рядом. Залетит туда чего ненароком — задницу саперам начистят просто до восхитительного блеска! Так что ограничатся менее мощным чем-нибудь.

— Уверен? — покосился на спокойного собеседника комвзвода-один.

Тот хмыкнул и, покопавшись в вещмешке, протянул собеседнику мину.

— Ночью сняли… обычная противопехотка, нажимная, никаких особенных хитростей.

— Ну, тогда успокоил ты меня.

— Старшина твой где? Тот, что сюда ползал уже.

— Отстал Максим… как полез он этих фрицевских ракетчиков прижимать, больше и не слышали о нём ничего. От тебя же, кстати, и узнал.

— Жаль будет, если пропадёт парень, мы все ему по гроб жизни обязаны.

— И не говори… Ну, да он черт ловкий, в тылу немецком не в первый раз, авось, вывернется и сейчас.

### * * *

Однако, вопрос…

Как теперь быть с этими самыми фрицами? Нет, в том, что я их тихонечко обойду, вопросов не возникало. Но ведь они, падлы, опытные, и патруль по следам наших бойцов уже однозначно потопал. Допустим, что этих фрицев я обошел и по следам своих ребят двинулся. Где и в каком месте я натолкнусь на патрульных? И что прикажете с ними делать?

Стрелять?

Щас… только этого и не хватает для однозначного подтверждения наличия русских диверсантов в немецком тылу. Тогда по следу уж точно не трое-четверо патрульных пойдут.

И хана всей операции.

Единственный возможный вариант — показать себя и отвлечь внимание фрицев на собственную персону. Мол, синица в руках, всегда предпочтительнее журавля на соседской крыше. Хорошо. Предположим, патруль я догоню и даже им покажусь. Клюнут? Фига с два!

Вот, если они меня догонят… тут уже совсем иные пляски пойдут… Поверят немцы в собственные таланты и ни на секунду не усомнятся в том, что гоняют по лесу одного из тех разведчиков, по чьим следам сейчас топают.

То есть, надо себя подставить под возможный (и очень даже возможный!) выстрел и вероятный захват в плен? Как-то это… А что, иной вариант имеется?

Нет. Никакого другого варианта не усматриваю. Хочешь или нет — а головою в петлю лезть придется… со слабой надеждой оттуда вылезти. Так ведь могу и не успеть. Да и те же самые фрицы в патруле — поди, не самые хилые подобрались. Элементарно меня смогут спеленать быстро и качественно — так, что и не мяукну даже. Есть там подобные спецы.

Ах, как оно всё хреново получается!

Могу патруль завалить, но, однако же, должен им, собакам, подпевать! Оптимально для дела, если я к ним живым попадусь и всё, якобы со страха, и выложу. Тут уже веры полученной информации существенно больше будет — как же, сами ведь выследили и поймали!

И что же я им сказать должен?

Про разведку, ясен пень, говорить нельзя.

Окруженцы?

Тогда, отчего не в сторону фронта идут?

Не поверят…

Пополнение в партизанский отряд?

Тоже версия так себе… может и не прокатить. Впрочем, фиг с ней, с версией, мне и нужно-то всего один день выиграть. Уж за это-то время ребята там таких дров наломают — упаси Боже!

Блин, как неохота-то! Не хочу в плен, хорошо себе последствия этого представляю. Даже слишком хорошо.

А вариантов нет. Никак иначе я фрицев с толка не собью. Не должны они опасаться того, что к ним в тыл прорвалась команда русских диверсантов, не нужно им давать повода для усиления охраны. Только тем сведениям поверят немцы, которые прохрипит им полуживой русский солдат, взятый после ожесточенного сопротивления.

Вывод?

Не могу я ни одного немца убить — озвереют его товарищи и попросту меня пулями нашпигуют. И просто так руки поднять не смогу — не поверят они в то, что человек, отобранный для заброски во вражеский тыл, вдруг со страху сам руки поднял, не сорок первый ныне год на дворе.

Вот подранить кого-нибудь несильно — это можно.

Значит, что?

Не должна винтовка более одного раза выстрелить. Это проблема, в принципе, решаемая, надо всего лишь один патрон испортить — типа, заело оружие у незадачливого русского стрелка.

Парабеллум…

Выбросить?

Зеленое земноводное недовольно заворочалось и что-то пробурчало. Нельзя, на пистолете наградная табличка имеется, фрицы такому заслуженному злодею верить больше будут. Какие тогда будут предложения?

В сидор его, прямо в кобуре.

Мол, наградили обалдуя, а он и стрелять-то толком из пистолета не умеет. Но, жадный — и оттого таскает награду с собой. Жаль, медалей нет, сдал перед выходом. А так — и вовсе красиво бы получилось.

Ну, что, Максим, отбегался? До конца войны, при таком раскладе, видимо, дожить мне не светит… Надеюсь, хоть не за просто так загнусь — рванут парни эти чертовы сарайчики!


Патруль я отыскал через час.

Несколько немецких солдат засели в густом кустарнике, контролируя поляну, через которую когда-то прошли наши ребята. И замаскировались они там тщательно и аккуратно, ничем и никак не выдавая своего присутствия. Одно это, само по себе, подчеркивало то, что бойцы это опытные, отнюдь не вчерашние новобранцы. Подвел их, как ни странно, пресловутый немецкий педантизм.

Враг — там, куда смотрят их глаза. От него и надо затаиться со всей возможной аккуратностью.

А за спиной — свои. Поддержат, в случае чего, на помощь придут. Поэтому с той стороны опасности быть не может — иначе, командир бы прямо на это указал. И заняли бы солдаты круговую оборону, отовсюду прикрывшись и тщательно со всех же сторон и замаскировавшись.

Но — не указал.

Значит, в порядке всё, можно на эту тему не комплексовать.

Вот и промелькнула каска среди кустиков. А рядышком чьё-то плечико нарисовалось. Да не просто так плечо, а в форменном обмундировании.

Далее — всё просто. Залег я на пригорочке и в оптику кустики прошерстил.

Троих солдат заметил, но, не факт, что их там именно столько и сидит. Прочие просто более осторожными могли оказаться, и на глаза мне не попались.

Так…

Что-то я в этой жизни не просёк…

Патруль — он на месте сидеть не должен. Он ходит.

Туда-сюда, короче, территорию он осматривает. На предмет выявления на ней всякой нехорошей активности.

А когда патруль на месте сидит, это уже совсем иначе называется.

Боевое охранение, дозор — что хотите.

И функции имеет несколько отличные от патруля, хотя и близкие по смыслу. Но одно — и существенное, различие присутствует.

Нет нужды боевому охранению никуда ходить — определен ему сектор наблюдения. Известно (или предполагается, что известно) командиру направление вероятного продвижения противника — его и контролируют солдаты.

И картинка, уже сложившаяся в моей голове, стала понемногу изменяться.

Основная масса фрицев тихо сидит на своём месте. А вот этих (только ли этих?) солдат выслали в дозор, дабы вовремя заметить возвращение тех самых русских, что недавно прошли здесь. Заметить — и предупредить остальных.

Вывод?

Не просто так сидят на попе ровно эти немцы. И совсем не случайно они вышли в лес именно здесь. Они конкретно искали следы наших ребят — и уверены были, что найдут.

Нашли. После чего тихонечко уселись в лесу, ожидая их возвращения, стало быть, знают, что таковое последует.

Это называется — засада.

Это называется — немцы знают про операцию. Не совсем, может быть, точно и не в деталях — но, в целом, осведомлены неплохо.

И вот это меня не радует абсолютно никак. Потому, что в этом случае у ребят шансов нет — на складе их тоже ждут. Ждут и появления наших бомбардировщиков (во всяком случае, могут это предположить). Наверняка, и на втором пути отхода тоже такие же «случайные» (и весьма опытные) солдаты окопались.

Капкан…

Есть, правда, и одна положительная деталь — лично для меня.

В плен попадать мне теперь без надобности, толку-то с этого? Не прокатит никакая легенда о пополнении для партизан. Только по морде лишний раз насуют с досады.

Так ли?

Не слишком ли я тут аналитикой увлекся?

А это легко проверить.

Ежели фрицы в кустах попросту сачкуют, вместо того, чтобы добросовестно патрулём ходить, то рано или поздно они назад потопают, в расположение. И тогда оттуда выйдет новый патруль.

А ежели, немцы тут и вправду в боевом охранении сидят, то сменят их вскорости. На этом самом месте, что фрицевский командир определил. И никуда отсюда не пойдут — здесь их позиция.

Вот и посмотрим. И по результатам наблюдений сделаем окончательный вывод.

Смена пришла через полтора часа.

### * * *

— Товарищ лейтенант! — тронул за плечо задремавшего комвзвода-один вынырнувший из кустов боец. — Самолёт!

Малашенко тряхнул головой, прогоняя подкравшийся сон.

— А?

— Наш самолет! Разведчик!

Ну, положим, на такой высоте было достаточно трудно определить, чем именно самолет сейчас неспешно проплывает в облаках. Снизу попросту невозможно было рассмотреть — какие эмблемы нарисованы у него на крыльях. Во всяком случае, разведчики этого разглядеть не смогли, но резонно предположили, что, если по самолету ведут огонь зенитчики, прикрывающие объект, то быть немецким он попросту уже не может. Правда, нельзя сказать, что оная стрельба как-то повлияла на самолет — всё же он шел достаточно высоко и немцы мазали.

— Антонюк! — окликнул бойца лейтенант. — Сигнальные полотнища разложили?

— Затемно ещё, товарищ лейтенант!

— Так, отлично, теперь ждём подтверждения…

### Радиопереговоры

— «Дрозд» ответь «сто сорок второму»! Как слышите? Прием.

— На связи «Дрозд». Слышу вас хорошо. Прием.

— Вышел в заданный квадрат. Прием.

— Принято «сто сорок второй». Понял вас хорошо. Продолжайте выполнение задания. Прием.

— Противник ведет огонь, отмечены близкие разрывы. Прием.

— Принято. Прием.


Минуту спустя.


— «Дрозд» — «сто сорок второму»!

— В канале «Дрозд». Слушаю вас. Прием.

— Вариант «раз»! Как поняли? Вариант «раз»! Прием.

— «Сто сорок второй» понял вас — вариант «раз». Продолжайте полет по курсу. Произвести фотосъемку. Прием.

— «Дрозд» прошу разрешения осуществить предписанный маневр! Прием.

— «Сто сорок второй» выполнение маневра запрещаю! Как поняли? Повторите! Прием.

— «Дрозд», «сто сорок второй» понял, отставить маневр. Продолжаю полет по заданному курсу…

### * * *

Не сделал самолет круг…

Не разглядел сигналов?

Как же так?!

Лейтенант прикусил губу и оглянулся на своих офицеров. Сапер меланхолично жевал травинку, а коренастый командир минометчиков что-то писал в блокноте.

— Такие дела, славяне… Не увидели летчики наш сигнал.

— Бывает… — пожал плечами минометчик. Здоровенный и неразговорчивый лейтенант Григорьев эмоций почти никаких не высказывал.

— Как я понимаю, командир, — подал голос сапер, — авиация нас не поддержит?

— Похоже, да…

— Ну, нам и так и эдак на брюхе ползать… так что не сильно ты меня и расстроил.

— Как сказать… летуны могли фрицам основательно навешать!

— Что ж, тогда, они раньше этого не сделали? — снова пожал плечами минометчик. — Не надо было бы и нам сюда прыгать…

Десантники…

Малашенко про себя тихонько их уважал. Парни появились совершенно незаметно, просочившись сквозь порядки немецких войск. Шли они и вовсе со стороны глубокого тыла. Да не просто шли — ещё и три миномета притащили на горбу! И всё, к ним положенное. Как пояснил Григорьев, на этом их похождения не заканчивались, десант ждало ещё какое-то своё задание. Настолько важное, что после боя им предписано было оставить минометы и налегке, форсированным маршем, уходить куда-то в немецкий тыл. Минометы предполагалось выносить саперам, а в случае невозможности это сделать, разрешалось их подорвать на месте.

Только сейчас лейтенант понял, насколько же сложной и многоступенчатой была вся операция. Увязать в один кулак саперов, разведчиков и десантников, да ещё и скоординировать эти действия с атакой авиации… Задача, что ни говори, сложная. Немудрено, что где-то может и сбойнуть.

Ну, вот не рассмотрели летчики сигналов, и что теперь? Для этого есть запасной вариант! Как в воду глядел майор Федоткин, всё предусмотрел! Что ж, раз такое дело — будем атаковать своими силами.

— Значит, так, товарищи вы мои дорогие! Поступаем следующим образом…

### * * *

Как будут действовать ребята на месте?

План, в принципе, я знаю и предположить это, с достаточной долей вероятности, смогу.

Вариантов два: с поддержкой авиации и без неё. Исходя из того, что немцы уже наготове, можно сделать вывод о том, что у авиации, когда наши стальные соколы выйдут на штурмовку, будут и иные, нашими планами не предусмотренные, задачи. И дай Бог, чтобы они оказались для них, хотя бы теоретически, решаемыми!

Во всяком разе, на ощутимую поддержку с воздуха я не забивался бы.

Минометы — это, пожалуй, та тема, куда мне лезть совершенно ни к чему, и поумнее меня там люди есть.

А к саперам я и сам, ни за какие коврижки, не полезу. Работа у них нервная, опасная и незнающему человеку в их кухню лучше даже и не заглядывать. И пусть я не совсем березовый лох в подрывных делах, но устраивать с ними соревнования по уровню профессионализма воздержусь. Дольше проживу.

Мой взвод уже своего командира получил, и менять его в бою или непосредственно перед началом такового — вещь не самая разумная.

Допустим (ну, пусть и на секундочку), что я благополучно добрался бы до своих, предстал пред ясны очи комвзвода-один и…

И что?

Получил бы назад свой взвод?

Щас…

См. выше — фигу, а не взвод!

В наилучшем случае меня пошлют куда-нибудь в дозор или в помощь кому-нибудь из взводных. Что я и сейчас прекрасно могу исполнить, даже и без «ОВЦУ» (особо важных ценных указаний») со стороны Малашенко. Не подумайте плохо, я его вполне себе уважаю. Только… нет в нем какой-то искорки и доли здорового авантюризма. Он мужик правильный и грамотный, но… Словом, я и без его указаний проживу. Есть, правда, существенная заноза в моих построениях — как предупредить наших, что немцы нас уже ждут?

И опять же — ждут ли нас именно там?

Здесь-то ясно, ждут. Аж копытами топочут от нетерпения.

Ещё, кстати, момент.

Полевой кухни у фрицев-засадников нет. И костра они не жгут — дым выдаст их расположение.

Какой из всего этого будет вывод?

Сухпай.

А, зная порядки, что царят в немецкой армии на этот счёт, можно твердо быть уверенным в том, что дольше трех дней эта засада торчать здесь не собирается.

В противном случае, какой-то вариант приготовления горячей пищи (либо её доставки) дотошные фрицы уже организовали бы.

Сильно сомневаюсь и в том, что наше командование стало бы планировать проведение в это самое время ещё какой-нибудь операции в здешних краях.

Вывод?

Немцы ждут именно нашу группу. И долго рассиживаться здесь не собираются, уверены они в том, что русские пойдут именно здесь — и скоро. Аккурат в соответствии с ранее разработанным планом. Каковой (и в этом я теперь ничуть не сомневаюсь) какая-то скотина им и слила…

Ладно, патруль (боевое охранение) я обошел. И по логике вещей, между мной и ребятами теперь никого быть не должно.

Но — это по моей логике. У немцев она может быть совсем иной.

В любом случае идти надо тихо и осторожно.

И гарантированно опоздать к началу операции — ибо самолет-разведчик прилетит уже сегодня. А значит — увидит сигнальные полотнища. Сделает круг, подтверждая получение информации, и завтра поутру наши поднимутся на штурм.

А если не прилетит? Мало ли там чего у них, соколов наших сталинских, приключиться может? Или полотнища не разглядит?

Тогда штурм будет без авиации.

И сразу же — отход.

Под пулеметы засадного взвода.

А сзади ударит охрана «сарайчиков». И хорошо, если они одни!

Ладно, рвану я сейчас бегом — как лось во время гона. Как-то (не знаю, как но, допустим) проскочу мимо немецких постов. Добегу до комвзвода-один, вывалю ему всё, что увидел… и что?

Он отменит атаку?

Ну, да… ищите дураков в зеркале… Не отменит, и будет, в принципе, прав. Мало у меня убедительных данных!

Ну, сидят в лесу немцы, дозоры в разные стороны выдвинули. И что? Это, если кто позабыл — и х тыл. Где хотят — там и сидят, хоть в болото по уши влезут.

Нас они пасут!

Сами сказали?

Нет…

«Паникер ты, Красовский!» — покачает головою Малашенко.

Нечем крыть…

И языка не добыть — не успею уже, слишком много времени я около этих немцев потерял.

Что же делать?

Вспоминаю карту, ту, что штабной майор показывал. Есть ли хоть какой-нибудь выход?

Есть такой!


«— Вот это, — карандаш майора поставил на карте точку, — позиции зенитной артиллерии. Видите, весь объект вытянут вдоль железнодорожного полотна и частично прикрыт высокой насыпью с нашей стороны. Пушки расставлены так, что образуют своеобразный четырехугольник. Эти батареи — обычные зенитки. Они расположены на пути вероятного следования наших бомбардировщиков, чем, разумеется, и пользуются. Вот это — позиции скорострельной мелкокалиберной артиллерии. Они стоят уже ближе к складам и имеют задачу ещё и наземного прикрытия объекта. От атак пехоты, например… С обеих сторон насыпи имеются обширные открытые пространства — и только со стороны противника лес подходит к забору складов относительно близко.

— То есть, — ротный наклоняется к карте, — атака возможна только с этой стороны?

— Да. Вашим бойцам предстоит сделать изрядный крюк, обходя открытое место».

А если не делать этот крюк?

Прилично времени смогу выиграть!

В том, разумеется, плане, что подойду к складам вместе со всеми ребятами. К складам — не к ребятам подойду. И предупредить не успею всё равно. И что сможет сделать один человек? Один и с винтовкой — не так уж и до фига. Хотя и совсем списывать меня со счетов я никому бы не советовал, слишком уж это опрометчивое решение. Я, знаете ли, весьма зубастый и неприятный персонаж…

### * * *

Наступившее утро не принесло с собою ожидавшегося тепла, солнце так и не проглянуло сквозь нависшие облака. Даже порывистый ветер, несмотря на все свои усилия, не смог расчистить хотя бы небольшое окошко.

— Да уж, — сплюнул Малашенко, провожая взглядом летевшие по ветру рваные клочья облаков, — какие тут самолеты…

Пять минут назад, извозюканный в грязи боец саперного взвода доставил сообщение от своего командира — проходы готовы. Немного, всего два. Но и это было уже кое-что!

Отправив посыльного к минометчикам, комвзвода-один ещё раз проинструктировал своих командиров, проверив знание ими поставленной задачи. И всё равно — что-то его тревожило… Опытный офицер, он ещё и ещё раз перебирал в памяти все обстоятельства этого выхода, вроде бы всё было в норме. Но что-то же его напрягло? Что именно? Чего не заметили его глаза и не услышали уши?

Не так…

Что именно он увидел или услышал — но, не уделил должного внимания?

Вот так, пожалуй, было бы точнее…

Разве что немцы… как засели за своими заборами, так и носа не кажут. Не приходят на склад вагоны, а ведь, должны! Тут не архив какой-нибудь заштатный — артсклад! Не видно и патрулей, окромя тех, что вдоль забора шастают. Неправильно что-то тут происходило, не так…

Но, отменить сейчас уже ничего нельзя, приказ недвусмысленно предписывал ему атаковать склады — даже и без поддержки авиации.

Взгляд на часы — до начала атаки ещё сорок минут, время пока есть…

### Телефонный разговор

— У аппарата ефрейтор Краузе! — поднял трубку помощник дежурного по ремонтно-восстановительному батальону.

— Здесь лейтенант Оффенбах, объект «114».

— Слушаю вас, герр лейтенант!

— Сигнал «Заря», ефрейтор. Как поняли?

— Яволь, герр лейтенант — «Заря»!

— Исполняйте!

### * * *

И взревели моторы танков…


Стоявший на вышке часовой, ещё раз обвёл взглядом опушку леса и приподнял трубку полевого телефона.

— Второй пост слушает!

— Хашке, здесь лейтенант Зоммер.

— Слушаю вас, герр лейтенант!

— Там, напротив вас, сейчас наблюдается кое-какая активность иванов…

— Осмелюсь доложить, герр лейтенант, но, я не вижу никакой активности!

— Они там, Хашке, их видят наши патрули. Просто это далеко не вчерашние школьники, вы их, скорее всего, даже не заметите. Но пусть это вас не пугает. Ваше дело — продолжать нести службу, как ни в чём ни бывало. Не мешайте им выйти на поле, вы меня поняли? Не стреляйте по ним, пока не откроют огонь зенитки!

— Яволь, герр лейтенант!

— Впрочем, если вы что-то сможете рассмотреть — доложите мне об этом.

— Яволь!

«Вот так всегда… придёт в голову командованию какая-то мысль — всё, топором её оттуда не вышибить! — думал часовой, переступая ногами по скрипучему полу сторожевой вышки. — А тут — стой, изображай из себя чучело… Очень ведь может быть, что эти русские, раз уж они такие из себя опытные, как говорил лейтенант, могут в первую голову убрать часовых с вышек. Ведь отсюда хороший обзор, что ни говори. И стрельнут ведь! Что тогда? Тонкие доски бортика — сомнительная защита от винтовочной пули».

### * * *

— Товарищ лейтенант! — снайпер чуть повернул голову, не отрывая, впрочем, взгляда от прицела.

— Что такое, Макаров? — в свою очередь, повернулся к нему комвзвода-один.

— Часовой на вышке… той, что справа стоит.

— В чем дело?

— Что-то он… занервничал вроде. За пулемет схватился, потом отставил это дело. Топчется вон, за столбик спрятаться пробует… словно испугался чего.

— И чего же это он там испугался?

— Да, хрен его там знает… по телефону только что говорил, видать, напели ему в уши какие-то страсти-мордасти.

— Ну… вполне мог и начкар ему дрозда отвесить за какие-то грехи. А немец — натура впечатлительная, хорошо себе представляет, как ему будут трендюлей после смены выписывать. Вот и изображает активность на посту, чтобы не так сильно его потом песочили.

— Может быть, товарищ лейтенант…

А может — и не быть. И не просто так этот фриц там выплясывает вокруг тонкого столбика. Лейтенант в бинокль и сам это уже видел хорошо. Если же учесть, что на поле, перед этим самым нервным немцем, сейчас работают саперы, прокладывая проход… точнее — уже не работают, проложили они его, сейчас аккуратно туда бойцы выдвигаются.

А ведь мог часовой их заметить, мог!

Но не выстрелил, хотя и за пулемет схватился.

Почему?!

По какой причине не выстрелил часовой?

Сейчас Малашенко уже не сомневался в том, что что-то пошло совсем не так. Самолеты не прилетят… отчего?

Нелетная погода?

И не в такую, бывало, облачность на штурмовку авиация заходила.

Самолет-разведчик не заметил сигнальных полотнищ? Ну, да… не в первый раз раскладываем, их и с большей высоты разглядеть можно было. Должен был он их рассмотреть! Должен!

Но сигнала не дал…

— Макаров!

— Я, товарищ лейтенант!

— Гаси этого нервического немца! И соседей его — тоже!

— Ясно!

Всё — не успел…

Заворочались фрицы на артпозициях, дрогнула и чуток наклонила стволы автоматическая зенитка. Страшная штука «Эрликон». Видел я в своё время, как эта молотилка перепахивает землю — жуть с ружьём!

Начали немцы стволы опускать — не по воздуху работать собрались!

Если эта хреновина сейчас вдарит по опушке леса… там и хоронить-то, опосля этого, некого будет. Разве что по кусочкам.

А она вдарит! Не просто так вертится рядом с орудием молоденький офицерик — готов командовать расстрелом. Вон, даже бинокль к глазам поднёс — цель будущую выглядывает.

Не успеть мне…

Хотя…

Не смотрят сейчас немцы по сторонам, есть у них конкретная задача, туда все внимание устремлено. Теоретически, должен быть где-то рядом часовой. Должен.

Но, совершенно не факт, что он здесь присутствует. По логике вещей (как учили меня в свое время сами немцы), охрану зенитной артиллерии в подобной ситуации несет соответствующее подразделение из числа складской обслуги.

Но!

«Эрликон» стоит не на территории склада, топать сюда ножками — путь не самый близкий, почти с километр. Стало быть, времени на хождение туда-сюда уйдёт прилично. А раз так, будут караулить свою пушку сами зенитчики. Но здесь, ребятки, что-то одно вырисовывается. Либо ты зенитчик, либо караульный. И то и другое одинаково хорошо делать затруднительно.

Да и то сказать — основная опасность зенитчикам проистекает сверху. От неё и защищаются в первую голову. Есть у меня такое предположение, что и караульного в таком разе припашут для исполнения своих прямых обязанностей. Подносчика снарядов, например… Не поставят же в караул наводчика?

И что это мне даёт?

Так нет для зенитчиков разницы — куда стрелять. И в том и в другом случае. Одинаково всё для них — огонь по удалённой цели. А летит ли она в воздухе или ползет по кустам в километре от тебя — по фигу. Далеко…

И не станут немцы от принятой практики отступать — припашут караульного во всех случаях.

Нарушение устава?

Оно самое.

Но привычное, ибо всегда так поступают при стрельбах. Привычное это дело, оттого и вроде бы уже и не совсем нарушение…

Резюме: нет сейчас у артиллеристов специальной охраны, все они своим прямым делом заняты — стрелять собрались.

И оттого потопал я напрямки, особо не скрываясь.

Нет, разумеется, совсем внагляк не попер, зенитка ведь и в мою сторону свободно шарахнуть может. Кустиками идем, благо, их тут предостаточно. Надо же ведь и позицию как-то замаскировать? Саму зенитку на холмик затащили, хороший оттуда обзор, ничего не мешает. Но, невысокий холмик, всего-то пару метров. Однако ж, это уже дает немцам неплохие преимущества. Кусты всё же частично прикрывают орудие, сразу и не разглядеть. Знал я, что там они стоят, потому и целенаправленно сюда топал.

И дотопал.

Слышны мне команды, что офицер отдаёт. Железки какие-то лязгают…

Ну, слава Богу, до цели я добрался…

А что же там такое лязгает?

Впереди виднеются мешки с землей, выложенные стеночкой, и вот оттуда-то и слышен этот самый лязг.

Пригнувшись, подбираюсь поближе и осторожно заглядываю внутрь.

Боком ко мне сидит на ящике солдат и снаряжает кассеты снарядами — они-то и издают эти звуки. Слева от него лежит целая стопка готовых к употреблению кассет, а справа ящик, откуда он снаряды достаёт.

Ага, так это у них пункт боепитания — вон и ступеньки куда-то вниз ведут. Надо полагать, там остальные ящики со снарядами заныканы.

Кроме этого фрица более никого тут нет, один он сидит.

Один?

Что же, он сначала кассеты снарядами снаряжает, а опосля их к пушке сам и таскает, что ли? При её-то нехилой прожорливости? Сомнительно… Скорее всего, есть тут и второй немец, который как раз наверх только что и отправился. Вот это — уже больше на правду похоже.

Толчок, прыжок — поехали под моими руками мешки (плохо их зенитчики закрепили — незачет!), но подошвы сапог уже коснулись земли внутри ограждённого пространства, а винтовочный приклад со свистом разрезал воздух.

Не успел фриц среагировать!

Минус раз…

Подтаскиваю тяжелое тело к ступенькам и пихаю его вниз.

Винтовку к стене — кинжал в руку!

Ибо затопали по утоптанной земле сапоги, оповещая о приближении их владельца. Это здорово, что фрицы тут уже неслабую тропку натоптать успели — хорошо на твердой земле шаги слышны.

Спустился сверху солдат, напарника своего окликнув. Но не ответил тот, вот и шагнул пришедший к ступеням, что вниз ведут. Не иначе, решил, что товарищ его за каким-то рожном в артпогребок полез.

Вот и он тоже… следом за первым закувыркался — подаренный кинжал лишний раз подтвердил своё целевое предназначение. Это хлеб им резать несподручно, всё прочее — так за милую душу! И форма его очень такому делу способствует…

Двоих немцев не стало.

А наверху ещё сидят.

Стрелять?

Громко СВТ бьёт, услышат выстрелы на постах.

Да и парабеллум здесь, как бы и не совсем кстати. Тоже бахает — будь здоров!

Сбрасываю пилотку и запихиваю её сзади за пояс. Немец внизу без головного убора сидел, тот, что спустился — пилотку тоже, как и я, за ремень запихал. Только не сзади, как я, а сбоку. Жарко им, видишь ли, боезапас таскать…

А на руки наваливаю целую стопку кассет, так, чтобы только ноги и виднелись. Сначала-то наверху только часть головы высунется, да часть тела — по пояс. Не разглядят, надеюсь, фрицы русскую форму. Во всяком случае — сразу не разглядят, потом-то им уже не до того станет…

Кассеты, кстати, частично пустые прихватил, я тут Геракла изображать не нанимался. Мне-то главное, чтобы морду сразу не разглядели, да ноги в русских сапогах.

Где у немцев винтовки?

Обычно, во время стрельб, они их не носят. Составляют в козлы где-нибудь рядышком. На позициях больших орудий — так и вовсе на огневой оружия не бывает. Тут пушка не столь здоровенная, но, полагаю, что и здесь всё аналогичным образом обстоит.

Ладно, рассусоливать некогда — пошли!

### * * *

— Первый готов!

— Второй готов!

— Третий готов!

— Огонь!

Скользнули в стволы мины, и восьмидесятидвухмиллиметровые минометы выплюнули в зенит свою смертоносную начинку.

— Левее два! — свесился с сосны корректировщик. — И один дальше!

Для первого залпа это было очень даже удачное попадание. Пусть и не в цель, но достаточно близко. И то сказать, среди десантников находились очень даже неплохие стрелки. Свое дело они знали хорошо, так что ничего удивительного в этом не было.

Наводчики быстро внесли требуемые поправки.

— Огонь!

— Еще один левее!

— Огонь!

— Есть накрытие!

Подсвеченное красным облако разрыва встало над пулеметным гнездом около ворот. Полетели в сторону отброшенные яростью тротила мешки с песком.

— Цель номер два! — опустил бинокль командир минометчиков.

— Есть!

Протрещали маховички наводки, и следующие разрывы заплясали уже вокруг одной из пулеметных вышек. Ну и что с того, что дежурный пулеметчик к тому времени уже сполз на пол с пробитой грудью? Его место вполне мог занять кто-то из товарищей. А вот с поваленной вышки пострелять уже не выйдет.

Ободренные поддержкой, бойцы разведроты приподнялись из густой травы и рванулись вперед к забору. Молчали пулеметы на вышках, не заняли еще своих позиций бойцы охранной роты. Надо было пользоваться этим моментом.

### Телефонный звонок

— Герр майор!

— Слушаю вас, — Хайнеманн давно уже находился около телефона, ожидая сообщений о ходе операции.

— Русские начали атаку! Им удалось заставить замолчать пулеметы на вышках, а минометным огнем уничтожена огневая точка около входных ворот.

— Так у них есть еще и минометы? Надо же… Мы ожидали только пехотной атаки. Впрочем, это им мало поможет. Действуйте по плану, лейтенант. Обо всех изменениях обстановки сообщайте мне по радио, я выезжаю к вам.

— Яволь, герр майор!

### * * *

Когда за забором склада встали дымные столбы разрывов, немцы наверху засуетились. Что-то прокричал офицер, забегали солдаты, успеваю заметить, как, не опускаясь вниз, провернулись на месте тонкие стволы зенитного автомата. Все правильно: то, что зенитка опускает ствол вниз, заметно будет издалека. А вот то, что поднятые вверх стволы повернутся на месте, можно углядеть только в бинокль, да и то не сразу. И только в том конкретном случае, когда наблюдатель смотрит, не отрываясь, именно на эту пушку.

Значит, наши начали атаку. С одной стороны, это, конечно же, минус мне: не успел вовремя. А с другой стороны, руки у меня теперь развязаны — могу стрелять. За разрывами мин расслышать негромкие хлопки пистолетных выстрелов — это ж какие уши надо иметь!

В три прыжка взлетаю наверх. Вокруг пушки уже идет рабочая суета, весь расчет на своих местах, и топот ног подбегающего подносчика снарядов воспринимается всеми как должное. Делаю еще несколько шагов, поворачиваю налево, огибая бруствер из мешков с песком — и вот я около орудия. Тут все заняты делом, на меня никто особенно внимания не обращает. Сваливаю на землю свою ношу и выдергиваю из сдвинутой за спину кобуры длинноствольный «Парабеллум». Эта модель отчего-то называется артиллерийской, хотя я помню, что ими вооружали еще и флотских офицеров. Да и черт с ними, сейчас это неважно. А важно то, что длинный ствол разгоняет пулю очень даже основательно. Можно стрелять на существенно большую дистанцию, чем из обычного пистолета. Дистанция мне сейчас не важна, а вот то, что долбит пуля из этого ствола малость посильнее обычной — очень даже кстати. Я тут разок из него по свиной туше пальнул. Результат приятно удивил всех окружающих. Выходная дырка получилась чуть ли не с кулак. Не в последнюю очередь это произошло потому, что я кустарным образом (при помощи небольшого сверла) аккуратно высверлил головки пуль, создав, таким образом, примитивную экспансивную пулю. Было у меня опасение, что мои наколеночные эксперименты приведут к тому, что точность попадания таких пуль будет хуже, нежели у обычных. Так это или нет, я, откровенно говоря, не просек. Во всяком случае, экспериментальные стрельбы этого не подтвердили. Может, пуля и попадала на пару сантиметров выше или ниже, для дела это особенного значения не имело. А вот то, что устоять на ногах опосля такого «подарка» не смог бы даже самый здоровенный бугай, обнадеживало очень даже неплохо. На практике, по правде говоря, я этого проверить пока не мог: как-то вот не приходилось мне пользоваться пистолетом в наших вылазках, старались больше без стрельбы работать. Если уж и отстреливались когда-нибудь от особенно надоедливых фрицев, так работали с более серьезного оружия и на большую дистанцию.

Бах!

И тычется носом в какие-то ящики немец со снятым кителем. Предусмотрительный, чертяка, оказался! Предвидел, что работа жаркая пойдет, вот и сбросил верхнюю одежку, чтобы не потеть. И то сказать, дядя он был весьма плотной комплекции, аппетитом, надо думать, обладал отменным, потому и вес имел весьма основательный.

Имел…

Теперь это будет волновать разве что похоронную команду. Придется делать ему гроб по индивидуальному заказу. В стандартный он попросту не влезет.

А эксперименты мои оказались весьма удачными. Подбитый зенитчик тянул на добрую сотню килограммов. И чухнулся носом вперед с одного выстрела. Опыты можно признать успешными.

Вторым брякнулся оземь еще один фриц. И тоже в майке. Теперь уже не вспотеет…

Третья пуля досталась наводчику. Тот так и вмазался мордой в прицел.

Четвертая, пятая — и повис на бруствере еще один прыткий артиллерист, ранее всех остальных врубившийся в происходящее. И потому кинувшийся опрометью к составленным в козлы винтовкам. Нет, друг милый, тут тоже не фраера собрались. Обойдемся мы без лишней стрельбы. Тем паче что «Кар-98» бабахает очень даже основательно, куда там «Парабеллуму».

Шесть, семь, восемь — и сую за пояс пустой пистолет. Перезаряжаться времени просто нет. Еще два немца скорчились на земле, и у меня осталось только два противника. Щуплый худощавый фриц, на этот раз одетый вполне по уставу, и офицер, который только что обернулся назад, так и не выпустив из рук бинокля.

Из них самым опасным противником являлся именно офицер, потому что, в отличие от худощавого, который никакого оружия при себе не имел, у офицера на поясе имелась пистолетная кобура. И в то, что он воспользуется пистолетом, верилось как-то очень даже сразу, поскольку именно туда немец правую руку и потянул. А висит кобура у него — как по уставу и полагается — с левой стороны. Вот и потянулась рука справа налево. Если бы он, как это наши офицеры делают, пистолет справа сзади таскал, так я той руки и не видел бы. До того самого момента, пока не вынырнула бы она из-за спины уже вооруженной.

Спрашивается, какое на фиг дело, где у кого пистолет висит? Есть, знаете ли, разница. И порой она очень даже дорогого стоит. Во всяком случае, когда я резко рукой наискось взмахнул, лезвие кинжала аккурат по локтю офицерскому и проехалось. Да так хорошо, что повисла рука плетью, а немец только рот разинул в беззвучном крике — так ему сильно по нервам болью стегануло. Не боец он теперь. По крайней мере, в ближайшее время опасности не представляет.

Мысленно поставив на нем вопросительный знак — когда он еще в себя придет? — поворачиваюсь к последнему из оставшихся противников.

А тот уже прикинул хрен к носу и успел добыть откуда-то обыкновенную лопату. Не бог весть что, скажут некоторые и попадут пальцем в небо. Ибо, что такое лопата в руках опытного человека, я нагляделся еще у Сергеича, который ровно такой же лопатой только что не расписывался. Во всяком случае, когда он однажды в лагере прихватил вполне антуражную вермахтовскую лопату, так мы все только рот разинули. Уж какие он ею только чудеса не вытворял! По крайней мере, двоих наших ребят, которые были вооружены карабинами со штыками, обезоружить он смог менее чем за десять секунд. После чего сбил с одного из них пилотку, а второго подсек под колено. Слава Богу, не железякой, а рукояткой. А то остался бы парень без ноги.

Поэтому к оппоненту я отношусь со всей серьезностью, и никаких вольностей в его адрес себе не позволяю.

И, между прочим, правильно делаю. Ибо выпад фрица, нацеленный на то, чтобы срубить мне на хрен голову, только чудом проходит мимо цели. Чудо, впрочем, вполне объяснимое и рукотворное — я просто назад отпрыгнул вовремя. Немца это, однако, несколько озадачило, и он на какую-то секунду замешкался, прикидывая, что именно будет делать в следующий момент. А вот времени на размышления я ему уже не дал. Изо всех сил наподдав ногой, заставляю фрица сделать несколько шагов, дабы не навернуться спиной о станину зенитного автомата. Лопату он при этом потерял, — а нечего было руками размахивать! — но воинственного духа не утратил. И попер на меня уже с голыми руками. Понять немца вполне можно: убежать даже самым быстрым скоком от пистолетной пули — задача невыполнимая в принципе. Рассчитывать же на то, что у меня нет больше патронов, на его месте не стал бы и самый наивный лопух. В пяти метрах от меня стоят в козлах несколько карабинов. Какая, собственно, разница, из чего стрелять?

Немец выставил вперед руки и встал в боевую стойку. Он что, бокса в свое время пересмотрел? Вынужден его сильно огорчить: боксерские правила здесь абсолютно не применимы. Ибо ножом работают несколько иначе, нежели боксерскими перчатками.

Выпад!

По-простому бью, сверху вниз. Пусть фриц считает меня совершеннейшим лопухом и далее.

Есть в вермахте приказ, запрещающий рукопашные схватки. Во избежание, так сказать, излишних потерь. Рекомендуется во всех случаях действовать дистанционно, применяя штатное и приданое вооружение. Тем не менее, ошибочно полагать, что рукопашному бою солдат не учат — это не так. Необходимый минимум преподают всем. И, несмотря на все требования, среди фрицев попадаются очень даже нехилые рукопашники. Я бы сказал — очень даже нехилые! Те же эсэсовцы в данном аспекте — те ещё любители руками-ногами помахать. И всяким сопутствующим железом. А уж венгры… нафиг-нафиг! С ними я разок встречался — впечатление неприятное оставили. Говорят, они в этом плане мало чем нам уступают, а иногда — так и превосходят.

Верю. Сразу и без подтверждений. Ибо одного раза вполне для этого хватило.

Но здесь передо мною не эсэсовец и не венгерский гонвед, обычный артиллерист. Вероятно, бывший боксер или внимательный зритель данного вида спорта.

И оттого, поступает оный немец вполне предсказуемо — вскидывает левую руку вверх, дабы перехватить падающий сверху клинок. Неприятный на вид и окровавленный, кстати говоря…

### * * *

— Смотри! — говорит мне Сергеич. — Это называется «курума кайеши» — «сверкающий водопад», ежели, я чего по старости лет не перепутал.

И опускающийся сверху мой клинок, точнее, рука, его держащая, резким движением закручивается по кругу. Резко и быстро. Вылетевший из руки нож серебристой рыбкой отлетает куда-то в кусты.

— Ну, — удовлетворённо крякает мой учитель, — где-то так…

А мне теперь по кустам ползать и нож потерянный искать.

### * * *

Но, мой нынешний противник никакими такими хитростями сейчас не озабочен. Все по-простому — он видит летящий сверху нож и подставляет руку.

Как учили. Меня, между прочим, учили ровно так же. Вполне вероятно, что и те же самые учителя…

Ожидаемо моё запястье натыкается на подставленную артиллеристом руку. Ничего невероятного — так и должно было быть.

А вот после этого…

Немец, видя свой успех, пробует пойти дальше и пытается перехватить мою руку у запястья. Тоже, надо сказать, вполне ожидаемо.

Но, вот тут ждет его обидный и болезненный облом!

Нож — он не только колющее оружие. А тем более — кавказский кинжал. Он ещё и режет — в чем только что успел убедиться командир зенитчиков. Он поверил.

А худощавый ещё не врубился.

Впрочем, когда клинок играючи разрезает рукав мундира с внутренней стороны руки, доходит и до него. Ибо вместе с рукавом прорезается и то, на что данный рукав надет.

И — разжимается рука.

Вспороты жилы и вены, течет по рукаву яркая кровь.

А что ж ты ждал, родной? Что будет все так, как на учёбе показывали?

Вынужден тебя разочаровать — так не будет. Потому, что учили меня не только ваши учителя. И учили вдумчиво.

Отпрыгивает назад немец, пытается закрыться от неминучего удара уже правой рукой. Это уже бокс — оттуда ноги растут.

Но, кинжалом можно не только колоть и резать — для рубки он очень даже нехило приспособлен.

И капает кровь уже с правой руки, мне не до сантиментов — удар рассек её почти до кости.

Всё — открыт немец для удара, нечем более ему защищаться. Чем я и пользуюсь…

А где офицер?

Вдруг он, собака страшная, двусмысленный, как я где-то слышал, и стреляет левой?

Поворот, приседание, уход в сторону…

Нет фрица.

Вот это здрасьте… куда он делся-то?

Шорох слева!

Ага!

Он за пушку резко смотался, то-то я его и не наблюдаю.

Кувырок вперед…

Немец, действительно, оказался не совсем лопухом и пистолет из кобуры всё-таки достал. Левой рукой, что и ожидалось.

Но передернуть затвор у него не очень-то получается. Одной рукой у «парабеллума» это сделать затруднительно. Об одежду тоже как-то не слишком получается.

Был бы у него «вальтер»…

Но, не повезло офицеру.

Лязгает о землю выбитый пистолет, а окровавленный клинок уже пляшет у командира зенитчиков перед глазами.


— Habt ihr einen Angriff erwartet?

(Нападение ожидалось?).

— Ja!

(Да!).

— Vom Himmel?

(С воздуха?).

— Nein, von russischen Diversanten… wir wurden gewarnt…

(Нет, от русских диверсантов… мы были предупреждены…).

— Eure Aufgabe?

(Ваша задача?).

— Die Infanterie zum Boden zu drücken. Die Panzer werden den Rest machen…

(Прижать пехоту к земле. Остальное сделают танки…).


Вот такие у нас пироги…

Нападения немцы ждали, и зенитки должны прижать нас к земле до того момента, как подошедшие откуда-то танки намотают наши кишки на гусеницы.

Не воздушную атаку собирались отражать зенитчики, ждали подхода диверсантов.

Продали нас…


Взмах клинка — не до тебя мне ныне, голуба… На том свете угольками сочтемся.

А вот запасные магазины я у него позаимствовал, надо же мне пистолет перезарядить?


На поле же, тем временем, заруба пошла основательная. Вовсю шарашили минометы, и результат их работы был вполне очевиден. Одна из вышек как-то скособочилась, а пулеметное гнездо у входа не подавало никаких признаков жизни.

Не остались в долгу и немцы — по опушке леса уже плясали кусты разрывов, и стегали по кустам трассы скорострельных зениток. Хрен с вами, дорогие товарищи, можете туда долбить хоть до посинения души, не думаю я, что наши сейчас там залегли. По плану они должны быть уже где-то около забора. Если, разумеется, саперы смогли сделать проходы в минных полях. Их наличие мы предполагали, для того и пополз с нами целый саперный взвод. Не знаю я, какова их квалификация, но уж совсем лохов во вражеский тыл, да на такую операцию — точно не направят. Стало быть, принимаем за основу, что проходы уже есть, и ребята сейчас скапливаются для атаки.

Зуммер телефона!

Мать-мать-мать…

Хватаю трубку.


— Moser am Apparat!

(Мозер у аппарата!).

— Hier Lieutenant Sommer! Warum ihre Kanone schweigt noch?

(Здесь лейтенант Зоммер! Почему ваша пушка ещё молчит?).

— Magazin verkantet. Wir brauchen nur eine Minute Herr Leutnant!

(Магазин перекосило. Нам нужна всего минута, господин лейтенант!).

— Und keine Sekunde mehr!

(И ни секундой больше!).


Вот так, немец всего минуту дал, чтобы пушка стрелять начала. Поверил, лопух, что у нас кассету при подаче заклинило. И в горячке не врубился он, кем это я ему там назвался. А может быть, и угадать удалось, не знает же немецкий лейтенант по фамилиям всех артиллеристов? Минута, говоришь? Ничего, это даже слишком много…

Быстро перезаряжаюсь, подтаскиваю поближе к пушке снаряженные кассеты, благо, что немцы их сюда натаскали достаточно много. Заряжающего у меня нет, но как-нибудь справлюсь…

Да-дах!

Ого, как жахнуло!

Это минометчики перенесли огонь уже на склады.

Откровенно говоря, при такой-то выучке наводчиков эти сарайчики можно было просто минами расхреначить в мелкие дребезги. И без атаки обошлось бы вполне.

А немцам это сильно не понравилось!

Зенитки словно взбесились, в лесу прорубало уже целые просеки.

Но поднялись из травы темные фигурки разведчиков. Совсем немного осталось им до забора, а там… подорвать его, и вперед — к сарайчикам!

Сразу в двух местах рухнули вдруг подпиленные секции — ударили оттуда загодя пристрелянные пулеметы.

Не вышло броска.

Однако ж, просто так ребята не сдались — рванули около пулеметных гнезд ручные гранаты. Удачно — один «стрекотун» поперхнулся.

Опускаю стволы и разворачиваю орудие в сторону забора. Кое-как примастыриваюсь в непривычном кресле наводчика. Снаряды уже досланы, и в перекрестье коллиматора медленно вползает темно-зеленый забор. Позиция у меня не слишком удобная, практически вдоль забора стрелять стану. Пушку-то когда размещали, небось, про это и не подумали — иные тогда у артиллеристов предпочтения имелись.

Ну… где-то так.

Пом-пом-пом!

Взлетели в воздух обломки досок и какие-то тряпки — снаряды прошили забор и рванули где-то там… внутри уже.

Пом-пом-пом!

Вся кассета, надо менять!

Спрыгиваю на землю и подскакиваю к снарядоприемнику. Очередная перезарядка…

Пом-пом-пом!

Заткнулся и этот пулемет, но существенно легче от этого не стало. За обвалившимся на приличном протяжении забором явились моему взгляду земляные валы. Эк, у них тут всё грамотно устроено! Фига с два тут чего минометом нашуруешь! Даже и какой-то случайный выстрел, при самом фантастическом везении наводчиков, навряд ли сможет завести хранящиеся здесь боеприпасы. Грамотно здесь все сделано, нечего сказать.

На валах, затянутых сверху масксетями, вспыхивают дымки выстрелов — охрана ведет огонь. Вот оно, значит, как… Ребят попросту удерживают в поле, не давая им войти на территорию складов. Тогда, как и проговорился офицер, следует ожидать появления танков.

Всё это я додумываю на бегу, мечась между приемником для снарядов и неудобным креслом наводчика.

Кассету подобрать, в приемник воткнуть, перезарядить. Выпалить очередную порцию снарядов, снова бегом к приемнику…

На моих глазах очередная мина попадает прямо в сарай. Вверх взлетают щепки, доски, облако пыли… и ничего более не происходит. Обманка это, нет в сараях ничего взрывоопасного. Всё, что может жахнуть, упрятано за земляными валами. А те затянуты сверху маскировочной сетью. Понятно, почему авиация толком ничего конкретного разглядеть не смогла — это только с земли видно. И то, только тогда, когда войдешь за забор. Или, как в моем случае, спилишь его очередью из скорострелки. Кстати, никакого эффекта от стрельбы по валам из пушки не наблюдается. Нет, кого-то из немцев я, возможно, там и «приласкал»… но до главного не добрался. Не может «Эрликон» пробить земляной вал многометровой толщины. Да и более солидное орудие тоже не враз с ним сможет справиться.

Над огневой взлетает пыль, и мимо меня что-то противно визжит — опомнившиеся немцы вдарили по взбесившейся зенитке. Ну, здесь вам, ребятки, не тут! Ответная очередь смешивает с землей расхрабрившихся стрелков. Карабин или пулемет в противостоянии со скорострельным зенитным автоматом не пляшут. Калибр, знаете ли, у нас слишком уж несоответствующий для такого противоборства…

Увлекшись перестрелкой, я прозевал появление на поле боя танков. И опомнился только тогда, когда громыхнул разрыв снаряда, упавшего в опасной близости около меня.

Взгляд в сторону — здрасьте…

Вот они и танки — восемь штук.

Тут, даже в теории, нам ловить неча. Минометами по танкам лупить — затея глупая и несерьезная. Даже, если эти танки на месте стоять будут. А никакого специального противотанкового оружия у нас с собою не имелось вовсе. Разве, что связки гранат успеют скрутить… да и то…

Уходить надо парням! Всё, бой пошел по немецкому сценарию. А если они ещё и пехотой с боков и сзади прижмут…

И прижмут — не просто же так сидят в лесу те самые, замеченные мною, фрицы. Уверен, что кроме этих, есть ещё и другие, про которых нам ничего не известно.

Но в данном случае, господа фашисты, в вашем плане есть один маленький изъян…

Скорострельная зенитка на огневой позиции.

И работающая во фланг атакующим танкам.

Маленький камешек, в масштабах боя, может, и не очень значимый.

Но быстро уже не побегать, с камешком-то в сапоге…

От ответной очереди запнулся один из танков, потерявший гусеницу. И пусть я не очень хороший стрелок из пушки, но с такой дистанции промазать затруднительно.

Новая кассета…

Пом-пом-пом!

Ахает рядом разрыв — пристрелялись танкисты. Это ещё хорошо, что зенитчикам моя позиция недоступна — те и вовсе уже с землей перемешали бы, калибр там существенно серьезнее. Те же «ахт-ахт» дадут разок — уноси готовенького!

Снаряд высекает искры из башни танка, не пробил! Мать-мать-мать… такими темпами меня тут вскорости и закопают!

Новая кассета.

Есть!

Словил-таки плюху в бок!

Над танком поднимается дымный хвост.

Снова противно взвизгивает рядом, откуда-то сбоку по зенитке ведут огонь.

Пехота?

От забора спешным аллюром несутся разозленные фрицы, от них-то и прилетают мне свинцовые подарки.

Где штурвал горизонтальной наводки? Ну же!

Пом-пом-пом!

А вот и не нужно всех дураками считать! Пусть и не всей серией, но парочкой снарядов я этих торопыг таки накрыл. Залегли и более уже не спешат.


Закусив губу, Малашенко вскинул вверх ракетницу.

Пах!

И над полем косо прочертила дугу желтая ракета — сигнал отхода.

Не взять сейчас складов — с танками воевать нечем. Если бы не внезапно рехнувшиеся зенитчики, открывшие огонь по своим, то немногочисленных разведчиков уже раскатали бы по полю гусеницами.

Вторая ракета — на этот раз зеленая.

Сигнал минометчикам — открыть огонь по складу. Надежда, что и говорить, слабая, но, может быть, хоть так получится? Есть же вероятность того, что хоть одна мина да звезданёт прямо в крышу артпогреба?

Десантники команду поняли — рванули где-то за заборами мины. Хорошо, что часть забора снесена взбесившейся зениткой, можно стрелять и не совсем уже вслепую. Наблюдатель у минометчиков есть, лейтенант сам видел, как он на сосну залезал. Так что сверху, глядишь, чего и высмотрит.

Теперь — всё, команда на отход дана, минометы перенацелены, можно эту позицию и оставить. Тем паче, что уже жахнул рядом снаряд, немцы заметили место, откуда были выпущены ракеты. Дураков, надо думать, там не шибко до фига, сообразили фашисты, что там, где ракеты, там и командование нападавших запряталось. Так что, надо и отсюда ноги уносить, да побыстрее!

Ракеты пошли!

Слава те… врубился Малашенко, что тут ловить неча!

Пом-пом…

Клин, мать его! Накаркал, блин, не надо было немцу об этом говорить, мог ведь и другое что-нибудь придумать! Теперь-то поздно уже что-то изобретать…

Пинаю с досады станину пушки. Но, делать нечего, пора уже и самому о себе подумать. Воевать с танками более нечем, осталось только СВТ подобрать, да сматываться отсель. Рвануть бы эту хреновину… да, чем? Взрывчатки нет, засунуть гранату в ствол — не тот калибр, не влезет она. Разве что, в снарядоприемник запихать? Так и туда — тоже не просовывается. В смысле, что глубоко не влезает, так-то я её примастырю рядышком…

Уже сбегая вниз, слышу за спиной взрыв. Не шибко сильный, снаряды я подорвать не смог. Ладно, хоть пушку малость покорёжило, тоже, между прочим, не сахар.

Вот и склад, валяется около порога мертвый фриц.

На бегу подхватываю винтовку и, не задерживаясь более, сигаю в кусты. Место сбора я знаю, авось да смогу туда пробраться незамеченным.

Имелся, разумеется, соблазн заземлить парочку особо рьяных фрицев. Но, тут уже надо головою думать! Особо капитального урона немцам я не нанесу, а вот на хвост мне они сядут основательно. Нет уж, к лешему такие придумки. Это у нас в штабах умные головы сидят, вот пусть они там и мозгуют всякие невероятные способы массового уничтожения живой силы противника. А здесь, на земле, люди ножками ходят, своими собственными, между прочим. И за каждый вот такой необдуманный порыв — платят. Порою и собственной неумной головой.

### * * *

— Товарищ лейтенант! — свесился со своего места наблюдатель. — Отходит разведка, танками их давят!

— Обломали нам всю музыку, сталбыть? — поинтересовался командир минометчиков. — Чуяло моё сердце…

— Нам сигнал — открыть огонь по складам!

— Угу! — кивнул Григорьев, — Чего-то подобного я и ожидал… Карапетьянц!

— Я, товарищ лейтенант!

— С боезапасом у нас что?

— По десятку выстрелов на ствол имеем.

— Слушай мою команду! — повысил голос лейтенант. — По складам — девять мин — беглый! После каждого второго выстрела смещать прицел по дальности на одно деление и влево — тоже на одно! Огонь!

Вразнобой захлопали минометы. Подозвав к себе сержанта, командир отдал ему вполголоса приказание и ещё раз осмотрел и проверил своё снаряжение.

Последний раз хлопнул выстрел, и расчеты, подхватывая с земли свои вещмешки, бросились в сторону от огневых. А на их место подбежали двое десантников, не принимавших ранее участия в ведении огня. В руках первого виднелись наскоро обструганные деревяшки.

Забросив такую деревяшку в ствол, он заготовленной заранее веткой, пропихнул её поглубже. После чего перебегал к следующему миномету.

Второй же, вытащив из ящика оставшуюся неиспользованной мину, осторожно опускал её в ствол. После этого, вытащив из своего вещмешка тротиловую шашку со вставленным заранее взрывателем, плоскогубцами сдавливал верхнюю часть металлической трубки. Тротиловая шашка отправлялась вслед за миной, и аналогичная операция повторялась у следующего миномета.

— Готово, товарищ лейтенант!

— Уходим!

Но брызнула земля, полетели щепки от стволов деревьев — из лесу открыли огонь подошедшие егеря. Не получилось незаметного отхода…

Прижавшись к земле, десантники огрызнулись огнем — выстрелы со стороны противника сразу же поредели.

— Семенчук!

— Я!

— Бери двоих человек и задержи фрицев!

— Есть!

Оставив заслон, десантники, маскируясь за складками местности, оттягивались в сторону. Туда, откуда не прилетали ещё пули.

Увы… выстрелы затрещали уже и оттуда — лес был обложен по всем правилам.

— Везде фрицы, товарищ лейтенант! — чернявый старшина, прилегший за бугорком, торопливо забивал диск автомата. — Сзади тоже стреляют!

— Да, Вазген… — Григорьев внимательно оглядывался по сторонам, выцеливая противника. — Сдаётся мне, что с отходом у нас может и не прокатить… Но нас просто так не сожрешь!

Треснула короткая очередь — и рухнул на траву солдат, опрометчиво решивший перебежать к более привлекательному укрытию. Ещё раз кашлянул автомат лейтенанта — и очередной немец уткнулся лицом в землю.

Сбоку поддержали огнем, немцы, оставив ещё троих убитых, оттянулись поглубже в лес.

— Ссут, падлы! — прокомментировал их отход старшина, не прерывая, однако, своего занятия.

— Жить хотят, Вазген.

— Иди ты!

— Вот и я удивляюсь…

Гулко ударил из глубины леса «МГ» — пронеслись над землей светлячки трассирующих пуль.

— Это егеря, старшина. Черти дотошные и упрямые. Не ожидал я их здесь встретить… — покачал головою командир минометчиков.

— Это так плохо?

— Да уж… хуже придумать трудно. Цепкие они и вояки умелые… Лес тут, несподручно им, а то и минометы бы в ход давно пустили, любят они это дело. Пятидесятимиллиметровки у них, а в лесу с таким не шибко развернешься. Да и земля тут… болото бывшее. Мягкая она, мина вглубь уйдет, эффект уже не тот будет.

Старшина закончил набивать диск, воткнул его в приемник автомата и приготовился к открытию огня.

— Ты посмотри тут, я на фланг сползаю, гляну, как там и чего…

С этими словами лейтенант быстро перекатился вбок и скрылся в кустах. Его исчезновение осталось незамеченным немцами. С их стороны продолжали звучать выстрелы — окружающие прощупывали позиции десантников. Передовая группа егерей быстро проскочила открытый участок местности и оказалась около оставленных минометов. Те сиротливо поднимали к небу закопченные трубы.

Взмах руки — трое немцев подползли поближе к оставленному вооружению, чтобы осмотреть трофеи. На огневых было пусто, валялись ящики из-под мин, какие-то ремни и веревки… На первый взгляд оружие находилось в исправности, и командовавший передовой группой унтер-офицер уже мысленно поздравил себя с внеочередным поощрением от руководства. Взятие в бою тяжелого вооружения противника — если и не Железный Крест, то медаль уж точно обеспечена.

Он не знал, что внимательные глаза командира десантников наблюдают за каждым перемещением егерей. И только прямой запрет на открытие огня сдерживал минометчиков от того, чтобы хорошенько прочесать свинцом свои бывшие позиции.

Унтер сунул в рот свисток — по его сигналу из леса выдвинулась новая группа. Следовало воспользоваться ситуацией и молчанием противника на этом участке — такую возможность зайти русским в тыл, нельзя было упускать!

Ещё несколько солдат, пригибаясь к земле, быстрым шагом пересекли огневые.

Бух!

И на месте одного из минометов встал столб пыли и дыма. Провизжавшие осколки нашли свои жертвы среди бегущих мимо егерей.

Лежавший в кустах Григорьев только удовлетворённо кивнул — сработал первый из зарядов.

Чуть погодя в ещё нерассеявшемся дыму ахнул и второй разрыв — немцы шарахнулись в стороны.

— Пошли!

И свинцовые плети стеганули из кустов по разбегавшимся егерям. Не прекращая огня, десантники рванулись на прорыв.

Но и окружавшие их немцы тоже в долгу не остались. Злобно рыкнул пулемет, и упал скошенный пулями чернявый старшина. Запнулся и выронил своё оружие ещё один из минометчиков. Схватился за простреленную ногу и осел на землю наблюдатель.

Десант нес потери, но не останавливался — надо было выйти из сжимающегося кольца. Увы, это удалось сделать совсем немногим…

### * * *

А капитально фрицы тут всё обложили!

Со всех сторон раздавалась стрельба. Где-то в лесу длинными очередями лупили пулеметы. Я только подивился энтузиазму пулеметчиков. Это точно не наши, стрелки разом высаживают чуть не по полсотни и более пуль зараз. Ребята несли с собою ДП — а у того диск всего на сорок семь выстрелов — потом менять надобно, перерыв в стрельбе. А здесь лупят почти безостановочно, стало быть, пулеметы имеют ленточное питание. Да и, кроме того, по звуку и темпу стрельбы немецкое оружие отличается от нашего, так что сомнений никаких — фрицы обложили лес и сейчас пытаются захлопнуть крышку котла. Чтобы без помех переварить всех, кто в него попал.

И что я могу в этой ситуации сделать?

На выстрелы бежать?

Куда именно — они тут повсюду!

Соблазнительно, конечно, вылезти немцам в тыл и лихо расстрелять десяток-другой… в сказках это ещё и не так бывает. А на практике, после того, как я завалю двоих-троих, оставшиеся фрицы быстро врубятся в ситуацию — и плохо станет уже мне.

С другой стороны — я своё дело уже сделал. Не дал танкам размазать ребят по земле, отвлек внимание на себя. Один подбил и ещё один зажег — лепота! Хорошо еще, что позиции зениток расположены так, что друг друга им обстреливать невозможно, вот и получился у меня небольшой резерв по времени, отпущенному на хулиганство с зениткой. Дважды так в жизни не везёт — надо благоразумно уносить ноги!

Всё так, но я упрямо сворачиваю в сторону выстрелов.

Холодная голова в бою — это, конечно, здорово… но, генералом мне не быть — не могу спокойно уходить по известному маршруту, в то время, как где-то в лесу прессуют моих товарищей. Это у высшего руководства вполне себе в ходу понятие о «допустимых потерях», а я такими категориями мыслить не умею. Особенно, когда в число этих «допустимых потерь» входят мои друзья и товарищи.

Те, с кем вместе спал и делил хлеб.

Те, с кем рядом воевал.

Те, кто прикрывал мне спину.

А я что же, должен сейчас спокойно скрыться в лесу?

Не могу… и никогда не смогу.


Черт знает, куда торопились эти немцы. Коробки с пулеметными лентами в руках тащили, ящики какие-то. Наверное, к пулеметам ленты волокли, у них там, судя по звуку, тот ещё расход боеприпасов наблюдается. Но друг на друга мы натолкнулись абсолютно неожиданно. Для всех, в том числе и для меня. Нет, я в принципе, конечно, к чему-то такому был готов, но, для фрицев мое появление оказалось совершенным сюрпризом.

Одно — и достаточно существенное, отличие, правда, между нами имелось.

Они тащили в руках коробки с пулеметными лентами и ящики с патронами, а я — винтовку.

Не бог весть, какое отличие, но двоих подстреленных оно им стоило тотчас же. Прочие же, побросав нафиг свою ношу, попрыгали в разные стороны, на ходу сдергивая с плеч карабины. При этом один из прыгунов неудачно подвернул ногу и тотчас же словил пулю в бедро. С воплем он покатился по земле, а я добавил ему ещё одну, чтобы ещё громче орал.

А дальше уже мне пришлось сигать в кусты, чтобы опомнившиеся от неожиданности фрицы не изрешетили меня своими пулями. Если кто думает, что мне надо было бы здесь и залечь, дабы перестрелять этих носильщиков, тот может сам, при случае, это и попробовать. Немцев, как ни крути, всё-таки, почти с десяток, а я тут один. Да, троих из них успешно удалось заземлить, но ведь их остальные товарищи живы и здоровы. И горят желанием поквитаться с нахальным русским солдатом.

На здоровье… могут и дальше гореть.

Если, конечно, найдут меня в этом лесу…

Ибо высиживать в кустах, ожидая броска гранаты, я не собирался. И к моменту, когда сорганизовавшиеся, наконец, фрицы начали палить по кустам чуть ли не залпами, уже вовсю нёсся по лесу дальше.

А вы посидите там, ребятки… постреляйте. И неминуемо опоздайте туда, где вас, мерзюков, кто-то с нетерпением ожидает. Вам, между прочим, ещё и своего раненого назад тащить. Ежели, он к тому времени, как вы пожжете почти весь носимый боезапас, будет ещё жив.

Стрельба вдали пошла какая-то вялая (патронов не хватает?), рассыпалась отдельными очагами и стала совсем беспорядочной.

Что, наши ребята оторвались-таки от преследователей? Очень хотелось бы в это верить!

На секунду притормаживаю и дозаряжаю винтовку — больше чем половину магазина я уже расстрелял. Проверяю пистолет, досылаю патрон в ствол. Не любит этого парабеллум, может у него пружина ослабнуть, и даст оружие осечку. Поэтому, в обычной обстановке я так не поступаю. А вот сейчас… сейчас, судя по моей внезапной стычке с подносчиками патронов, вероятность неожиданного пересечения с противником нос к носу более чем реальна. Подстрахуемся.

Но больше я никого не встретил. Скажете — повезло? Или иначе — переиграл фрицев?

Мастерство, мол, не пропьешь?

Ну… я не был бы столь самонадеянным. Могло и иначе выйти — очень даже запросто. Кто-то из тех же патронотаскателей запросто ведь мог ухитриться и первым пальнуть. И всё — уноси готовенького. Но вот, что радовало, так это то, что бой начал затихать. Успели-таки парни! Минуты, может быть, не хватило немецким танкистам, чтобы отрезать разведчиков от леса. Всего минуты — а каков результат. Ушли парни, прямо из-под носа ушли! Конечно, не все… Но, так зато, на этом проклятом поле ВСЕ не остались — и это хорошо!

### * * *

Из подъехавшего бронетранспортера неторопливо выбрался на улицу Хайнеманн. Отряхнул форму и огляделся, выискивая глазами командира охраны складов. Того долго дожидаться не пришлось — оповещенный часовыми у входных ворот гауптман Вачовски уже спешил встретить высокопоставленного визитера.

— Что скажете хорошего, гауптман?

— Нападение отбито, герр майор. Только на поле перед складами мы уже обнаружили более двадцати убитых диверсантов. Есть потери среди нападавших и в лесу, там ещё продолжается бой между их остатками и нашими солдатами. Нами разгромлена и уничтожена их минометная батарея. Имеются и пленные — мои солдаты взяли троих русских. Раненых, но, тем не менее, оказавших отчаянное сопротивление при захвате.


«Ничего страшного в том, что двое из них были взяты в плен в бессознательном состоянии, нет. Высокому гостю этого знать вовсе не обязательно. Главное — они пленены охраной склада, а не всеми прочими…» — промелькнула в голове начальника охраны самодовольная мысль.

— Неплохо! Но, герр гауптман, по пути сюда я видел на поле два подбитых танка — как такое могло произойти? — вопросительно наклонил голову визитер.

— К сожалению, герр майор, нападавшие ухитрились незаметно уничтожить расчет зенитного автомата — он-то и послужил причиной того, что два танка получили некоторые повреждения…

— Некоторые? Один из них, как я успел разглядеть, вообще сгорел!

Гауптман развёл руками.

— Превратности войны, герр майор… Мы тоже не всемогущи, увы…

Он не особо сильно переживал по этому поводу. Рапорт о том, что проводимые контрразведкой мероприятия по устройству ловушки для русских диверсантов проводятся с явными нарушениями режима охраны объекта особой важности, был им направлен руководству загодя. Это, некоторым образом, снимало с начальника охраны часть вины — противодействовать контрразведчикам тот не мог. Но мог своевременно проинформировать своё руководство о происходящем. Что и не преминул сделать.

Выйдет всё так, как планировали контрразведчики — он проявил здравое и обоснованное беспокойство о вверенном ему объекте. Это похвально.

Не выйдет — гауптман заранее об этом предупреждал, но, его доводы не были приняты к сведению. Или приняты, но выводы оказались неполными и недостаточными, должных мер предпринято не было.

Бой в лесу вели приданные охране подразделения егерей — их потери мало беспокоили начальника охраны. Это — не его солдаты.

А вот потери среди охраны оказались весьма чувствительны, и вот это требовало самого пристального внимания.

— Так-так… — сжал губы гость. — А у вас, герр гауптман, потери имеются?

«Вот же черти его забери! Бьёт в больное место!»

— Да, герр майор. У меня убито семь человек. Один офицер и девять солдат получили ранения различной степени тяжести. Повреждены некоторые хозяйственные постройки, и часть забора разрушена огнем зенитного автомата.

— Постойте-постойте, герр гауптман, но ведь расчет зенитного орудия имеет большую численность? Восемь человек, по-моему, так? А вы говорите — только убито семь человек, и сколько-то ещё ранено? Как это так у вас получается?

— Батареи ПВО не входят в состав охраны склада и мне не подчинены. Их командир не докладывал о своих потерях и я, соответственно, ничего не могу вам доложить по данному поводу.

«И ведь ничего ему не скажешь! — мысленно восхитился изворотливостью начальника охраны Хайнеманн. — Не буду удивлен, если он уже успел подать рапорт руководству, обвиняя нас в самоуправстве и некомпетентности».

«А у тебя на морде всё написано, — промелькнула мысль в голове у Вачовски. — Неохота ведь признавать то, что не сумели организовать должным образом засаду, даже зная о планировавшемся нападении? Кто мешал вам их просто в лесу перехватить? Зачем было тащить к складу минометную батарею? А нечего всё одеяло только на себя тянуть! Делиться надо! И не только трудами, но и почестями! Не удивлюсь, если у него в кармане уже лежит рапорт руководству, где все заслуги принадлежат только контрразведке, а все огрехи списаны на некомпетентное руководство охраны складов. Но вот-то тут-то вы и ошибаетесь! Предусмотрительность — вещь важная и забывать про неё не следует!»

«Нечего делать, — продолжал раздумывать майор, — придется как-то отметить участие и этого солдафона. Помощи от него теперь ждать не приходится, судя по тону разговора, а вот напакостить этот болван может».

Разумеется, никто из собеседников ничего вслух не высказывал, внешне их беседа протекала во вполне нормальном ключе. Один поинтересовался событиями, второй доложил.

Всё, как положено, ничего необычного.

### * * *

Ну, вот, вроде бы оторвался от всевозможных назойливых преследователей! Да и выстрелы в лесу, и без того не шибко уж частые, почти прекратились. И как прикажете это понимать? Тут только два вывода может быть. Либо наши тоже смогли сбросить с хвоста фрицев (что предпочтительнее), либо фрицы как-то ухитрились помножить всех на ноль. Честно говоря, в последнее верить не хотелось вовсе.

Но, здраво оценивая масштабность устроенной ловушки, приходилось признаться себе в том, что и такой вариант развития событий вполне имел право на существование. Уж кем-кем, а полными лопухами считать немцев непростительно. Там тоже, знаете ли, весьма неглупые дядьки собрались. И, раз уж у них заранее имелись сведения о нашем возможном сюрпризе, то подготовить соответствующий прием они вполне могли на должном уровне. Очень даже могу допустить, что, не желая боя в опасной близости от склада с боеприпасами для немаленьких пушек, они, совершенно сознательно, попросту оттеснили нападавших в лес, где за их уничтожение должны приняться совсем другие подразделения. Вот в это верилось почти сразу. И не последнюю очередь в данной уверенности сыграли те самые, сидящие на пути нашего отхода, солдаты. И в самом деле — куда рванут отбитые от склада охраной, диверсанты?

Домой, куда ж ещё?

Шансов выполнить задание у них больше нет, ловить им во вражеском тылу более нечего, да и руководству доложить надобно.

Будут ли у диверсантов основания подозревать ловушку?

С какого бы это бодуна, позвольте вас спросить?

Засада?

А на каких таких выводах сделаны подобные измышления? Данный вопрос непременно будет задан командиру диверсантов. И не исключено, что свои же офицеры и зададут. Ещё до выхода в расположение наших войск.

Зенитки открыли огонь по нападавшим?

Простите, а они, что, должны были пребывать в праздности, что ли? С какого бы это рожна?

В заборе были подготовлены скрытые огневые точки.

И что?

Это — прямая обязанность начальника охраны — готовить свой объект к отражению нападения на него. А уж, каким способом… один Бог про то ведает. Захотел главный на объекте фриц секцию забора подпилить, и никто ему не указ. Может и две подпилить. И даже три…

Кстати, а ведь мин перед забором не оказалось!

Или это саперы хорошо поработали?

Нет…

Перед глазами встал огненно-дымный высверк из-под гусеницы танка. Я по нему в тот момент не стрелял. На гранату не похоже, уж тем более — на связку гранат. Там всю гусянку снесло бы нафиг! И что же там такое могло жахнуть?

Противопехотка — танк по немятой траве шел, расстояние сокращал. Вот и пер напрямки, вполне может быть, что по минному полю и шел. А что ему противопехотки? Комариный укус для среднего танка, не более.

Стало быть, мины имелись. И саперы успели сделать проходы в минном поле.

Угу, выходит, что только по этим проходам и могли отступать нападавшие. И это существенно облегчало ведение по ним огня… в сторону-то не шагнешь!

Танки…

Вот этот вопрос своего объяснения требовал!

То, что склад охраняют и они — я сразу же отмел. Не так их у немцев много, чтобы ещё и на охрану складов ставить.

Эти железки откуда-то пришли!

Откуда?

Ведь, насколько я помнил те фотоснимки, что нам штабной майор показывал, нет поблизости никаких танковых частей. Железнодорожная платформа для погрузки-разгрузки — имеется.

Могли там эти танки разгружать?

Могли.

Но платформа и погрузочная площадка из лесу просматриваются, и посчитать Малашенко дурнем, способным отдать приказ на штурм в момент нахождения на платформе (или около неё) почти десятка танков… Нет — это уже совсем перебор.

Не было танков на платформе!

Да и вышли они…

А откуда они вышли?

Вспоминаю направление движения танков — они отсекали атакующих от склада, не от леса, что было бы логичнее. Зажать нападающих в поле и перестрелять — нормальное же решение.

Вполне.

Но — немцы этого не сделали. Почему? Ведь уговорились же, что там нет круглых дураков?

Квадратных, надо думать, тоже не имеется.

Загнанная в угол крыса атакует и собаку. Что сделали бы наши, зажми их немцы на поле? Могли бы пойти на прорыв к складам?

Могли и пошли бы. И черт его знает, как повернулся бы тогда бой. Очень уж не в кассу получилась моя пушка. Изрядный кусок забора удалось снести, да и пулеметов у охраны уже не оставалось. А бить по территории склада из зениток, чтобы задержать атакующих (ага из «ахт-ахт»!)… проще уж сразу его самим и подорвать.

Нет, не лопух там фрицами рулил, не лопух! Быстро сориентировался в изменившейся обстановке, и соответствующим образом перенаправил танки. Учел, злодей, и такой неприятный фактор, как минометная батарея.

Где страшен миномет?

На открытой местности — там осколки косят всё подряд.

Вот и не осталось на поле немецкой пехоты — не по кому минометам стрелять. А танкам миномет не страшен. На территории же складов все сидели в укрытиях, поди, еще достань их там! До зениток же минометы не доставали, там и вовсе нечего беспокоиться.

Разом немецкий командир возможные потери минимизировал, уважаю!

Ну, а раз он такой весь из себя умный, то и дальнейшие действия просчитал. Пошла уже, наверняка, команда соответствующая и на засадные группы, приведены они в максимальную боеготовность. И ждут нас…

Так, минуточку, что-то я отвлекся!

Откуда вышли танки?!

Зенитка моя стояла слева от складов, если из лесу смотреть. За спиною — железная дорога. А танки шли…

Справа они шли, под углом к складам.

То есть, из лесу они вышли, не со стороны погрузочно-разгрузочной платформы.

А что у нас там, в лесу?

Вспоминаю фотоснимки. А нет там ничего. Дорога есть, это так. И куда же она ведёт? Да, фиг её знает, на снимках этого не видать.

Деревенька там есть, это я помню. Ещё постройки какие-то присутствуют… И всё. Нет там больше ничего интересного.

Это что же выходит, танки просто так в лесу стояли, атаки ожидаючи? Что-то я с трудом в это верю, не складывается картина никак. Немец, что всё это спланировал, всё, собака, предусмотрел, а танки просто так в лес загнал?

Нет.

Не мог так поступить умный фриц.

Чего-то мы ещё не знаем или не понимаем…

### * * *

Присев на пенек, Малашенко обвел взглядом окружавших его бойцов.

— Все подошли?

— Нет, товарищ лейтенант.

— Командиры взводов где?

— Комвзвода-два, лейтенант Печельский, убит, на поле остался. Комвзвода-три, ефрейтор Никонов — пропал где-то. Бойцы подошли, а его самого нет, — ответил кто-то из разведчиков.

— Ларичев? — нашел взглядом старшего сержанта Малашенко. — Принимаете второй взвод. Олиференко — третий. Провести перекличку, проверить оружие и снаряжение.

— Есть, товарищ лейтенант!

— Через десять минут доложите!

— Есть!

Десантников лейтенант не ждал — у них свой маршрут отхода. По первым прикидкам, уцелело менее половины личного состава — потери страшные! Да, немцев удалось сбросить с хвоста, но он совершенно этим не обольщался. Сейчас там перегруппируются, прикинут хрен к носу — и организуют погоню по всем правилам. Плавали — знаем! Как воевать в своем тылу с разведчиками противника — немцев учить не надо, те ещё мастера…

Перекличка утешения не принесла, скорее даже наоборот.

В строю осталось двадцать семь человек, при двух ручных пулеметах. А утром на позиции выдвинулись семьдесят восемь…

Да, вполне возможно, что кто-то ещё пробирается к месту встречи, кто-то вероятно, ранен и не может быстро передвигаться. Очень даже возможно, но здесь и сейчас — их нет.

Рота разгромлена, чего уж тут ваньку валять… Задание не выполнено, потери… ладно, об этом после.

### * * *

Из подъехавшего «кюбельвагена» выбрался худощавый обер-лейтенант. Нашел глазами Хайнеманна, поправил китель и подошёл к командиру. Поднес руку к козырьку фуражки.

— Герр майор!

— Как дела, Аксель?

— Все идет по плану, герр майор.

Хайнеманн прихватил офицера за локоть и отошел чуть в сторону от внимательного начальника складов — тот уже навострил было уши, вслушиваясь в чужую беседу.

— Не при всех, Аксель…

Обер-лейтенант понимающе кивнул, ему не нужно было ничего объяснять.

— Итак?

— В нападении на склады, герр майор, принимали участие разные подразделения.

— Так!

— Помимо диверсантов…

— Кто они, удалось установить?

— Удалось. Разведывательная рота двести восемьдесят шестой стрелковой дивизии. Командир — старший лейтенант Горячев, но, он сейчас здесь не присутствует. Командование осуществляет лейтенант Малашенко.

— Хорошо! А прочие нападающие — кто это?

— Минометный взвод. Это русские парашютисты. Командир — лейтенант Григорьев. Саперный взвод — командир лейтенант Анисимов.

— Даже парашютисты? Однако! Какова общая численность нападавших?

— Около ста пятидесяти человек. Плюс-минус десять-пятнадцать солдат.

— Пусть будет плюс… Потери?

— Наши?

— Об этом потом! Противника!

— Не менее пятидесяти процентов от общей численности. И это только те, кого мы уже успели найти! Саперы погибли практически все. Парашютисты… мы их обложили в лесу, шли на звуки выстрелов из минометов. Сначала все пошло более-менее нормально, их отбросили от огневых и даже окружили. Потом они как-то ухитрились подорвать свои минометы, при этом мы потеряли чуть менее десяти человек. Кольцо оказалось разорвано, парашютисты этим воспользовались и вырвались. Правда, двенадцать человек русских так там и полегли. Среди прорвавшихся большое количество раненых, далеко они не уйдут, догоним.

— Так! А разведрота?

— Практически разгромлена. В лесу до сих пор подбирают тела погибших. По моим прикидкам, удалось уйти далеко не всем. Мы предположительно можем прикинуть их путь отхода, там уже всё приведено в боеготовность, ждём.

— Ну, что ж, Аксель! Свой Железный крест вы заработали честно! Кстати, кто перенаправил удар танков? Их командир сам сообразил?

— Никак нет, герр майор, это был мой приказ. Рисковать прорывом русских на территорию складов… это уж слишком!

— И правильно! Я отмечу это в рапорте!

Майор удовлетворённо потер руки. Пока всё, абсолютно всё, складывалось именно так, как он и планировал. Эффективно устроенная засада — это, разумеется, одно… Но, нет большой чести и заслуг в том, что ты подловил на приманку глупого медведя. А вот загнать убегающего по лесу зверя, запереть его пулеметами на открытом месте, и красиво пленить остатки убегающих диверсантов — это уже совсем другие дела!

Да и кроме того… есть и иные соображения, о которых пока рано распространяться. Но они имеют место быть и стоят, как бы и не поболее всех прочих!

Да, обер-лейтенант Генце свой Железный крест заслужил! Но, кто сказал, что это будет единственная награда за столь блестяще спланированную и проведённую операцию? Да, все, кого Хайнеманн привлек к делу (даже и этот спесивый гауптман со складов), свою задачу выполнили. Кто лучше, а кто хуже — разговор ныне не об этом. Истинные масштабы произошедшего может представить только автор замысла. Ну, а вышестоящее руководство, в свою очередь, оценит уже весь замысел. И это — далеко не один Железный крест. И не только Железный крест…

### * * *

А вот тут где-то и должно быть место сбора…

Пригнувшись к земле, забираюсь на пригорок и осматриваюсь. И где здесь у нас часовой? Должен же быть!

Есть такой — из-за пня выглядывает кончик винтовочного ствола.

Общий пароль (благодаря настойчивому напоминанию, таковой у нас теперь всегда присутствует), как раз для таких ситуаций и придуман. Ну, вот вернулся боец после некоторого отсутствия, текущего пароля не знает, да и не может, ввиду неосведомлённости. Это в своем тылу можно заранее часовому показаться, дабы никаких резких действий он не предпринял с перепугу. Встать спокойно (под прицелом, ага…) и разводящего подождать.

Так то — в тылу, если кто ещё не просёк.

В своём.

А во вражеском как быть?

Пошумишь тут в кустах — и схлопочешь пулю… Нет, не хочу.

Патроном постукиваю по стволу винтовки. Раз-два, раз-два, раз-два-три-четыре.

О!

Дернулся постовой, зашевелился ствол.

Раз-два-три.

Раз.

Раз-два.

Ответ правильный, теперь можно и башку высунуть, по крайней мере, стрелять сразу не станут.

— Товарищ старшина?!

— Я, Горбатов. Где все?

— По ложбинке пройдите, потом налево…


Когда из кустов появился старшина Красовский, Малашенко этому ничуть не удивился. Максим вообще обладал редкой способностью выходить сухим из воды и выбираться живым из всяких неприятных ситуаций.

Вот, значит, почему немецкая пушка стреляла по своим…

— Садись, старшина!


Присаживаюсь рядом с лейтенантом.

Да… прилетело нам основательно. Если это все, кто уцелел… то у меня просто слов никаких нет.

— «Флак-фирлинг» — твоя работа? — спрашивает лейтенант.

— Моя. К вам подойти я попросту не успевал уже.

— Отчего же так? Мы почти двое суток здесь сидели, ты же место сбора знал?

Вздохнув, подробно поясняю ему причины своей задержки. Не забываю и упомянуть о тех выводах, которые уже пришли ко мне в голову.

Сказать, что я лейтенанта огорчил — это ничего не сказать. Происшедшее с ним совсем другими словами надо описывать. Но, я не мастер художественных изысков. С Малашенко сейчас вообще можно писать картину — «Олицетворение вселенской скорби и горести». Во всяком случае, центральным персонажем в ней он точно выступать может.

— Ты уверен? — спрашивает меня комвзвода-один.

— Есть другие объяснения происходящих событий?

Нет у лейтенанта объяснений, да я и сам это понимаю неплохо. Ситуация фиговая, долго здесь мы не просидим, и Малашенко это тоже соображает ничуть не хуже меня. Есть, конечно, вариант сныкаться прямо здесь, никуда особенно не отходя.

Но, пустят немцы служебных собак, те встанут на наш след…

— У тебя какие-нибудь соображения на этот счёт есть?

Нет у меня ничего, и этими «радостными» известиями я тоже не очень-то спешу делиться с командиром. Однако, он тоже далеко не лопух и все прекрасно понимает без слов.

Впрочем, Малашенко недолго предавался раздумьям. Голова у него имелась, обстановку в целом, он представлял, так что и рассусоливать попусту не собирался. Когда по его приказу отыскали сержанта Ларичева, который теперь принял взвод, заместив погибшего командира, лейтенант уже прикидывал на карте маршрут. Надо сказать, что задачка оказалась ещё та… на всех, удобных для отхода путях, как мы оба успели уже предположить, наверняка уже ожидали нас всевозможные сюрпризы и сюрпризики. Посвященный в курс дела сержант только головою покачал, выразив тем самым своё отношение к происходящему. Мужик он вообще был не слишком разговорчивый, больше молчал. Тем не менее, бойцы его уважали, и было, за что! Так что, Малашенко сделал правильный выбор, назначив именно его командовать взводом. Ну, а мой взвод, без всякой говорильни, получил своего командира назад.

И так и сяк вертели мы карту — решение не вытанцовывалось ни в какую! Да не так уж и много есть отсюда путей отхода, откровенно говоря.

Наиболее рискованный вариант — прорыв с боем, нами даже и не обсуждался, по умолчанию все согласились с тем, что данная попытка будет первой — и она же станет последней для большинства участников сего мероприятия.

Но, вот как пройти тихо?

— Кстати, товарищ лейтенант, — интересуюсь я у командира. — А десантники как уходить собирались? У них какой-то свой маршрут имелся?

— А они не к фронту идут, старшина. У них ещё какие-то дела в немецком тылу. Фиг их знает, что там за дела такие, нам не сообщали.

Так… уже интереснее.

Пустят ли немцы по нашим следам собак?

Могут… и даже наверняка это сделают.

Хотя, тут можно и прикинуть — кого они станут выпасать первого? Наш маршрут отхода, они, в принципе, знают или могут достаточно точно предположить. А вот десант… куда уходит он?

И как только немцы поймут, что какая-то из групп нападавших уходит в глубокий тыл противника, то, тотчас же, сядут им на хвост со всем прилежанием. Уж чего-чего, а какой-то диверсии в тыловых порядках фрицам точно не надобно. А уходит ведь не группа окруженцев — профессиональные диверсанты! Эти дров наломать могут…

Чего ещё могут сильно не хотеть наши преследователи?

Пули они точно не хотят.

И всё?

Нет… Есть кое-что, чего они точно видеть не хотят. Значит, увидят…

А поскольку никак не возможно быть одинаково сильным и суперкрутым повсюду — нереально даже в принципе, то какие-то участки фрицы вынуждено оголят. Просто не смогут не оголить! В конце-то концов, у них тут не вся Резервная армия под рукой…

— Товарищ лейтенант! Есть одна задумка…


— Казин!

Марат оборачивается на оклик.

— К тому бугорку! Осмотрись там…

Он кивает и осторожно перемещается по кустам. Тихо идет, ни одна ветка не дрожит и не хрустит. Молодец парень, не ошибся я в нём…

От взвода уцелело девять человек — слезки… Не Бог весть, какие силы, но и такими можно устроить противнику массу неприятностей.

Пока мы прикидывали с командиром варианты действий, из лесу выбралось ещё человек шесть — из моего взвода никого не оказалось. Не всех, стало быть, положили! И это обнадеживало. Авось, и ещё кто-нибудь уцелел.

Впрочем, это теперь уже не моя проблема, пусть Малашенко этими вопросами занимается. У нас есть своя задача…

Оп!

Казин приподнимает руку!

По этому сигналу мы все рассредоточиваемся и прижимаемся к земле — что-то там Марат засёк…

Осторожно пробираюсь к нему поближе. Лес тут густой, видимости почти никакой нет. Дистанция возможной стрельбы не превышает нескольких метров, поэтому винтовка у меня за спиной, а вот пистолет — тот наготове.

Услышав моё приближение, боец кивает головой, указывая направление.

Что там?

Сапог.

Торчащий откуда-то из-под лопухов.

Наш сапог, советский. Надетый, разумеется, на ногу, её тоже можно разглядеть.

Нога вывернута под неестественным углом, долго так лежать — замаешься!

Значит, там лежит кто-то из наших.

Делаю Марату знак быть наготове, а сам осторожно пробираюсь к лежащему.

М-м-да… тут наша помощь, надо полагать, уже не требуется, у бойца пропитана кровью (уже подсохшей) вся гимнастерка. Под телом тоже видная лужица бурого цвета. С такой кровопотерей долго не протянуть.

Трогаю его за руку — холодная уже. Мертв…

Переворачиваю тело — боец из взвода Малашенко, фамилии не помню. Но ребята его знать должны, он с кем-то из моих бойцов корешился. Надо будет сказать, чтобы опознали его. Не без вести пропал — в бою погиб. Ему-то, может быть, уже и всё равно, а вот его родным — разница весьма ощутимая.

Похоронить бы парня, если по-хорошему. Но фиг у нас это выйдет, времени в обрез. Я просто физически чувствую, как смыкаются за нашими спинами клешни окружающих нас немецких подразделений. Не успеем — так и всех нас хоронить будет уже некому.

И снова мелькают навстречу кусты и густая трава.

Спешим…

Не так, чтобы уж совсем безоглядно, всё же по сторонам посматриваем. Но и особо нигде надолго не задерживаемся.

Тут логика очень простая.

Предположим, на ваш объект навалились откуда-то из чащобы неведомые злодеи. Постреляли, повзрывали и вообще — всячески напакостили. Вы (благо, что готовились к такому визиту) благополучно отразили нападение, прогнали неприятных визитеров и чем теперь занимаетесь?

Правильно — чиним поломанное.

Зенитку, например, повреждённую с позиции утаскиваем. Забор разрушенный восстанавливаем. Убитых и раненых подбираем. И своих и чужих — это тоже обязательно. Оружие, кстати говоря, тоже…

А какими, позвольте вас спросить, силами?

Да, своими, какими ж ещё-то? Кто-то разве обещал рембат подогнать на помощь? Ага, сразу после боя… ну-ну…

Нет, ребятки — сами, всё сами, своими ручками. И посты — про них никто ничего не говорил, да и не скажет. Обязательно на постах люди стоять будут, без этого никак не возможно. Орднунг! А оставшиеся будут пахать. За себя и за того парня. В поте лица.

Так что не будет у немцев никаких дополнительных секретов где-то в лесу.

Они свое дело сделали — можно снять.

Догонять диверсантов уже народ рванулся, и около складов никаких посторонних войск не будет — незачем. Всё (как думают немцы) по плану ныне идет. Русские убегают (как и было запланировано), а мы их догоняем и вот-вот уже совсем прихлопнем.

На здоровье — можете и дальше так мечтать…

Как принято считать, снаряд в одну воронку дважды не попадает. Во всяком случае, именно так большинство народу откровенно и полагает. И на одни и те же грабли никто дважды не наступает. (Хотя, память мне совсем иное подсказывает…)

Но, у немцев сейчас нет никаких оснований мыслить как-то иначе. Никаких особенных отклонений (эпизод с зениткой слишком незначителен, чтобы существенно скорректировать планы высокопоставленных господ офицеров) от разработанных планов поимки русских диверсантов нет.

А это значит, что к складам мы сейчас можем подойти относительно близко. Понятное дело, что проникнуть на их территорию мы не сможем — не до такой же степени все там обалдели? Но вот близко подойти — очень даже запросто!

И что это нам даёт?

Ну… Это уж, смотря с какой стороны поглядеть!


Нельзя сказать, что немецкие артиллеристы не сделали надлежащих выводов из произошедшего — они люди весьма неглупые. Сделали — и вот сейчас перед позицией очередной пушки расхаживает очкастый фриц с карабином.

То есть, не хотят зенитчики ещё одного нападения на расчет очередного орудия.

Ну, где-то я их даже и понимаю… сам бы на их месте так поступил.

Другое дело, что против моих ребят этот часовой шансов не имеет почти никаких. Нет, пара дюжин кроликов, наверное, и удава запинать может… только нет тут пары дюжин очкастых фрицев.

Есть — один и его судьба печальна…

Осторожно распределяемся вокруг огневой. Немцы там есть, слышно, как они о чем-то там переговариваются.

А вот все ли они там?

Отряжаю парочку бойцов тихонечко проверить окрестности, мало ли…

И кто будет теперь называть меня параноиком?

Был фриц!

Правда, без ствола. Он, видите ли, в сортир намылился! А тот — малость поодаль от огневой располагается. Чтобы, значит, всякими неприятными миазмами не оскорблять чуткий нюх истинных арийцев. Он, надо полагать, у них сильно в этом плане особенный…

Там этот немец и остался…

Рассыпавшись по кустам, окружаем пушку. Сигнал к нападению — два удара камня о камень.

Не хочу свистеть, говорят, свист в неурочное время непогоду вызывает. Дождь, например… или ветер — это, ежели, на море. А я непогоды не люблю, как-то вот уж так получается.

Раз-два, пошли!

Махом перескакиваю через мешки с песком — все огневые здесь похожим образом оборудованы. Спиною ко мне сидит на корточках артиллерист. Что-то он там на ящике разложил… теперь уже и не соберет!

Первый… хотя, если часового и сортирного фрица присовокупить — уже третий будет.

Сбоку хрип, на ноже у Огородникова скорчился унтер — не повезло ему. А бить надо сильнее. Сколько ни говори, один хрен — всё по-своему делают! Ну, сейчас-то ты чего ждешь?!

Ага, дошло… второй удар оказался более точным и сильным.

Расчет «ахт-ахт» составляет одиннадцать человек. Почти половина из них заняты тасканием боезапаса, и уже в силу этого, мужики крепкие и здоровенные. На нашу долю выпало девять, и легкой добычей они не стали. Даже, несмотря на то, что атаковали мы артиллеристов внезапно и с холодным оружием, заземлить их всех сразу не удалось. Бой вышел жестоким и кровавым — одного из наших тотчас же основательно стукнули какой-то увесистой железякой, он носом в землю и зарылся. Хорошо, что хоть без стрельбы обошлось — не пустили немцев к их оружию!

Сколько длилась схватка?

Да, фиг его знает… время как-то всё размазалось…

Помню, что коренастый немец отмахивался от Казина карабином. И всё время норовил его перезарядить. Только руку к затвору потянет — Марат его ногой! Отпрыгивал артиллерист назад — а на землю падал очередной патрон… Финал этим поскакушкам поставил Машкин, долбанув немца чем-то тяжелым между лопаток. А Казин добавил… уже штыком.

А вот с каким-то плотноватым хмырем я махался и вовсе не пойми сколько времени. Заработав от кого-то из ребят удар по шее, фриц только сдавлено хрипел, даже и не пробуя возмущенно возопить. Трудно это — когда тебе чуть не по гортани прикладом дали… не шибко здесь поорешь… Это, кстати, существенно мне помогло, координацию движений мой противник в некоторой части утратил и здоровенным железным штырём (вот уж не предполагал, что такие штуки входят в снаряжение артиллеристов!) махал уже не так эффективно. Хотя, надо отдать ему должное, на дистанции он меня держал, и порезать себя кинжалом не давал.

Закончилось наше бодание тем, что кто-то из ребят, вывалившись сбоку, огрел немца прикладом по башке. Тут уж и я не сплоховал и добавил ещё и от себя!

— Осмотреться всем! Проверить оружие! Огородников — на пост! И в оба смотреть, нам тут визитеров не надобно!

— Есть, старшина! Сделаем!

Ты, глядь — повеселел!

А Салафутдинова убили… жаль его, крепкий парень был, а вот, поди ж ты…

Да и вообще, нам этот бой легким не показался, всем на орехи прилетело. По уму — так просто пострелять бы этих артиллеристов — но, фиг! Не отошли ещё фрицы от горячки боя, подорвутся враз, выстрелы услышав. И будет нам тут… Словом, стрелять нельзя.

Снимаю со станины орудия бинокль, он там на каком-то крючке мирно висел. Хороший, кстати, надо бы не забыть его потом затрофеить.

И что у нас вокруг интересного происходит?

На поле, вокруг подбитой техники видна какая-то возня — чинят, надо думать. Ладно, это нам уже не так страшно, тем паче, что оставшиеся танки уже пылят себе по дороге, уходя куда-то в лес. И фиг с ними, не станем задерживать. Кстати, мои догадки оказались верными — танки стояли где-то в сторонке и к полю боя прибыли загодя. Точняк нас тут ждали. И к бабке не ходи!

Эх, ефрейтор не вовремя погиб! Умный мужик был, он бы мне здорово пособил! Ладно, что есть, то есть…

— Безруков! Топай сюда!

К пушке, считая со мной, нас пришло девять человек. Осталось в живых восемь. Один на посту, без охраны никак нельзя. Нас ведь тоже можно перещелкать, как куропаток, незаметно подойдя по лесу.

Делаю перестановку, отправляю пулеметчика на пост — его ДП очень даже веский аргумент против неожиданных гостей.

Итого — семь человек. Отправляю шестерых за снарядами — их надо сюда натаскать как можно больше.

А вот как наводить этот агрегат… Это не скорострелка — там-то все более-менее просто. Сел в кресло — вот он, прицел, прямо перед мордой, не ошибешься.

Здесь прицел тоже есть, но вот как раз в нём я не шибко-то и разбираюсь. Нет, перекрестье-то я на цель наведу… только ведь тут и ещё какие-то маховички и прочие премудрости есть. Что-нибудь не в ту сторону повернешь — и полетит снаряд вовсе неведомо куда.

Впрочем, задумка все-таки есть — русские мы, али кто? Из какой только переделки природная смекалка не выводила!

Опускаю ствол и разгоняю его по горизонту. Погрузочная площадка отсюда совсем близко и на путях стоят несколько вагонов. Открыв затвор, смотрю через ствол.

Так, чуток левее надобно… теперь выше — хорош!

Пушка смотрит прямо на вагон. Тот, что посередке располагается, всего их три.

А прицел куда глядит?

Вот он уставился куда-то… словом, не совсем туда. Это отчего же так выходит? Чему верить больше, своим глазам или прибору? Нет, куда-то в район вагона он смотрит, это факт. Вроде бы чуток повыше он глядит…

У артиллеристов есть какие-то там поправки и прочая фигня, обычному солдату не всегда понятная. Можно даже по какому-то ориентиру наводить, а снаряд полетит куда-то ещё.

Но, надо полагать, это все же не к зенитчикам относится, те ведь по видимой цели стреляют? Да, но и здесь есть какие-то поправки на скорость цели и дальность — их тоже как-то вводят ведь? Может быть, именно поэтому перекрестье прицела смотрит не совсем на вагон?

Наверное…

Сделаем тогда поправку, там есть шкала, по ней и прикинем…

Ну… Где-то так…

Оборачиваюсь.

Ребята уже натаскали к пушке десятка три снарядов, думаю, что этого вполне достаточно. Взорвать, пусть даже и таким снарядом, артсклад… оно и неплохо бы, но, боюсь, что не выйдет. Я только верхушки крыш отсюда вижу, не факт, что немцы хранят тяжелые снаряды на чердаках. А больше мы никуда не попадем, валы мешают. Да и не факт, что, даже выпустив по цели все тридцать снарядов, мы хоть одним в крышу попадем — из нас ещё те артиллеристы, откровенно-то говоря…

Ладно, не взорвём, так хоть до усеру напугаем — это-то уж точно получится!

Насколько я помню, снаряд изначально установлен на удар, это уж потом с ним там что-то такое делают, что он взрывается, пролетев какое-то расстояние. Но, данную операцию надо производить вручную, чего никто из нас делать не собирается. Да и не умеет, откровенно-то говоря. Так что рванут снаряды там, куда попадут.

Быстро поясняю ребятам, кто и что делает. Приходилось мне видеть, как работают зенитчики. Не немецкие, правда, да все они на один лад…

— Казин! Снаряд!

Ну, вот и понеслось…

Первый снаряд мимо вагона так и просвистел. И бесполезно рванул где-то в кустах. А вот не надо мудрствовать лишний раз! Ведь был же настроен прицел по-нормальному. По нему и надо было наводить. А не считать себя умнее всех тех, кто эту пушку холил и лелеял. Уж, наверное, предыдущие ее владельцы были ничуть не глупее меня в этом плане. И прицельные приспособления у своего орудия выверяли со всей тщательностью. А тут нате вам — пришел умник, по стволу наводить стал.

И самым закономерным образом промазал.

Поэтому следующий снаряд, который был нацелен уже, как и положено, попал-таки в вожделенный вагон. Даже если бы я в этот момент смотрел куда-то в сторону, то попадание точно бы не зевнул.

Потому как вагон рванул со всем прилежанием. Чего уж туда немцы напихали — трудно сказать. Но взорвалось оно очень даже основательно. Взрывная волна, сшибая по пути верхушки деревьев, срывая с веток грачиные гнезда и выдергивая из земли отдельно стоящие кустики, дошла даже и до нас. Надо ли говорить о том, что и оба рядом стоящих вагона практически тотчас же прекратили свое существование. Один из них попросту разметало на мелкие щепочки, а второй рванул едва ли не сильнее первого.

Я слегка оглох на левое ухо: это с той стороны как раз и жахнуло. Но, слава Богу, этим наши потери на настоящий момент и ограничились.

Вы когда-нибудь палку в муравейник совали? Если да, то хотя бы приблизительно сможете представить себе ту суматоху, которая тотчас же возникла на складе.

Немцы повыскакивали как будто из-под земли! И беготня на складе немедленно началась такая, что за моей спиной удивленно присвистнули. И то сказать, даже с нашей позиции это было видно очень хорошо.

Вполне понимаю фрицев.

Одно дело, когда из лесу, периодически постреливая из винтовок и автоматов, ломится толпа каких-то там русских. Пока они еще до склада добегут, преодолеют минное поле и линию постов… Пока с танками что-то сделать смогут… Пять раз позавтракать можно. Ружейно-пулеметный огонь для капитальных строений артсклада опасности почти никакой не представляет.

И совсем другое дело, когда в непосредственной близости от земляных валов, окружавших артпогреба, что-то с недетской силой наподдало. Да хорошо так наподдало: аж три вагона в пыль! Есть с чего забегать. Тут не то, что побежишь — запрыгаешь!

И немаленькая часть ошалелых фрицев во весь дух бросилась как можно дальше от валов, окружавших склады. К их чести надо сказать, что так поступили не все. Практически тотчас же со стороны забора и еще откуда-то из кустов по нам жахнули ответные выстрелы.

Над головой что-то противно провизжало — первый залп наших оппонентов прошел мимо цели.

Следующие наши снаряды легли где-то за забором. Я никуда особенно не целился, прекрасно осознавая свои способности как наводчика. Да и помимо этого понимал, что шансов на еще одно такое удачное попадание у нас нет. Даже если восьмидесятивосьмимиллиметровый снаряд просто рванет где-нибудь на открытой площадке, всегда есть вероятность того, что осколком прихлопнет какого-нибудь зазевавшегося немца. Да и потом противник должен четко понимать, что основная наша цель — взорвать эти самые сарайчики к такой-то бабушке. Именно для этого атаковали склады поутру диверсанты. И именно эта задача сейчас выполняется еще одной группой этих обалдевших русских.

Склад — вот главная цель! Именно этой цели и посвящены все наши действия за сегодняшний день.

— Снаряд!

Лязгает затвор. Бьет по ушам гулкий выхлоп выстрела, и тяжелое тело пушки откатывается назад.

— Снаряд!

Косо встают перед бруствером дымные фонтаны: по нам пристрелялся кто-то из коллег-зенитчиков. Плевать! Нам не до того, чтобы вести с ними дуэль.

— Охримчук! Бери свое отделение и уходи! Прикроешь нас!

— Есть, товарищ старшина!

На огневую успели затащить около трех десятков снарядов. Нам столько и не выпустить. А раз так, нет необходимости держать здесь столько людей, только увеличиваем вероятность поражения. Для того чтобы поднять тяжелую чушку снаряда и дослать ее в пушку, вполне достаточно двух-трех человек. Снизу ничего уже таскать не надобно, дай бог нам и этот-то боезапас отстрелять.

— Снаряд!

Уже ничего не видно вокруг. Со стороны забора в воздух рвутся плотные клубы белого дыма: у немцев хватило соображалки задымить всю территорию, чтобы мы попросту ничего не могли на ней разглядеть. И это хорошо: значит, немцы поверили в серьезность наших намерений.

Очередной наш снаряд улетает куда-то в дымную пелену.

Внезапно оживает пулемет охранения. Длинной, почти в полдиска, очередью он долбит где-то совсем рядом. В ответ ему грохочут выстрелы.

— Снаряд!

И пушка разворачивает свой ствол в сторону перестрелки. Стремное это дело — находиться около орудия. Флак-37 имеет высокую станину и совершенно не предназначен для того, чтобы отбивать пехотную атаку. Спрятаться тут особо негде, так что любая случайная очередь может подмести огневую не хуже опытного дворника. Тем не менее, я не бросаю пока пушку. Жахает выстрел, и почти тотчас же в кустах поднимается столб разрыва. Неприятная это вещь — снаряд такого калибра да в упор по атакующей пехоте. Картечь, надо думать, была бы лучше, но зенитные орудия таким боеприпасом не комплектуются.

— Командир! Три снаряда осталось!

Значит, мы стреляем почти три минуты. Даже чуть дольше продержались, чем я рассчитывал. Быстро окидываю взглядом окружающую местность.

Немцев много… Их просто до фига! Они лезут буквально из каждой щели. Их очень даже можно понять. Ведь если взорвется склад, то в радиусе полукилометра от него гарантированно не останется ничего живого и целого. Это уж, как минимум… Так ли уж велика разница, прилетит ли в тебя пуля озверевшего русского диверсанта или твою требуху живописно раскидает по прилегающей местности в результате сверхмощного взрыва. В этом случае пуля даже предпочтительнее. Она может и не попасть вовсе, пролететь мимо или легко пронзить мягкие ткани и усвистать куда-то вбок. В варианте же подрыва складов со снарядами шансов нет вообще никаких. И ни у кого.

Страх подгоняет атакующих.

### Телефонный звонок

— Герр оберст-лейтенант! Это гауптман Вачовски!

— Слушаю вас, гауптман.

— На склад совершено нападение!

— Гауптман… Я уже прочел ваш рапорт.

— Никак нет, герр оберст-лейтенант, я имею в виду совсем не это! Не то нападение, которое было утром.

— Не понял… Русские что, вернулись?!

— Имею основания полагать, что они никуда и не уходили. Все происходившее утром было не более чем маскировкой. Это ложное нападение имело одну-единственную цель — выманить в лес как можно большее количество солдат охраны и приданных сил. А вот сейчас, в настоящий момент, герр оберст-лейтенант, русские диверсанты ведут ураганный огонь по складу из захваченных ими зенитных орудий. Уже было несколько взрывов, — (на самом деле взрывов было всего два, но гауптман предпочел в данный момент это не конкретизировать), — и существует вероятность прямого попадания по складам с боезапасом. Не мне вам объяснять, герр оберст-лейтенант, что в этом случае последует.


(Вачовски несколько покривил душой. На самом деле он вполне отчетливо понимал, что никакого прямого попадания по складам быть не может в принципе. Да, артиллерийский огонь причинил неожиданный, и оттого вдвойне неприятный, ущерб. На разгрузочной площадке сейчас догорали жалкие обломки вагонов с пороховыми зарядами. Неприятно, что и говорить, но непосредственной опасности для основного массива боеприпасов никакой не было. Но вот предположить, что именно сделают эти очумевшие русские в следующий момент, гауптман не мог. Совершенно не исключалось и повторение утренней атаки. В то, что егеря зачистили весь лес, и там сейчас не осталось никого живого, Вачовски уже вполне обоснованно не верил. Кто-то же сейчас стреляет из захваченной зенитки? Где гарантия, что это все уцелевшие? Отвечать единолично за все, что может произойти в результате вероятной второй атаки, гауптман не собирался. В конце концов, защита столь важного объекта — есть задание наиважнейшее. Гораздо более приоритетное, чем поиски где-то в лесах разбежавшихся диверсантов. Да и потом… За успешную защиту вверенного ему объекта благодарность последует именно ему — Вачовски. А за уничтожение беглых диверсантов не менее заслужено наградят кого-то другого.

Вполне вероятно, что этот офицер свою награду в итоге и получит. Но пусть об этом болит голова у его непосредственного начальства. А у гауптмана есть своя задача, которая не имеет ничего общего с беганьем по лесу.

По вышеуказанным причинам, начальник склада предпочел чуть-чуть сгустить краски. Некоторые неточности в докладе всегда можно объяснить вполне естественной неразберихой, возникшей в результате нападения диверсантов. В конечном итоге, судить-то ведь будут по тому, уцелел объект или нет. За это гауптман был спокоен. Еще три-четыре минуты — и взбесившуюся зенитку подавят. А вот посылать своих солдат в лес для поиска русских, которые наверняка там прячутся, — извините, господа, для этого есть другие части).


— Понятно, гауптман… Я немедленно свяжусь с вышестоящим руководством! Подкрепление у вас будет, обещаю! А пока — держитесь!

— Яволь, герр оберст-лейтенант! Будет исполнено!

### Телефонный звонок

— Хайнеманн? Майор! Я не слышу вас!

— Извините, герр генерал, здесь не очень хорошая связь!

— Ну, вот, наконец-то! Хоть что-то можно понять! Немедленно пошлите войска на помощь гауптману Вачовски!

— Герр генерал! Но ему вполне достаточно тех сил, которыми он располагает! Мы уже практически завершили окружение отходящих диверсантов…

— Они никуда не ушли, Хайнеманн! В настоящий момент их группы атакуют склад! Там уже было несколько взрывов.

— Но это невозможно, герр генерал! Русские потеряли только убитыми более половины личного состава! Атаковать в таких условиях — это безумие!

— Ну, значит, мы имеем дело с сумасшедшими. Выполняйте приказ! — и генерал положил трубку.

Майор потерянно опустил трубку на рычаг. Как же так? Ведь все было спланировано и учтено до мелочей! Пара часов, и жалкие остатки диверсионных групп расплющат между наковальней засадных подразделений и молотом преследующих егерей. И в этот момент прекратить преследование?! Что такого должно было произойти у этого болвана Вачовски, раз генерал отдал столь недвусмысленное приказание? Вожделенный Железный крест, печально звякнув на прощанье, исчез где-то вдали. Да Бог бы с ним, с Железным крестом! Что не было учтено, и какой фактор прошел мимо внимания майора?

Ни на один из этих вопросов ответа не находилось.

Хайнеманн повернулся к лейтенанту, который терпеливо ожидал его около входа в блиндаж.

— Гюнтер… Передайте приказание егерям… И вообще всем, кто сейчас преследует русских. Преследование прекратить, форсированным маршем выдвигаться к месту утреннего боя. Диверсанты снова атакуют склад.

### * * *

Как гудит колокол в голове…

Открываю глаза и вижу, как мимо проплывают верхушки деревьев. Что за хрень такая? Меня реально покачивает. Ничего не понимаю…

— Осторожнее там! Кочки!

Блин, так меня на руках тащат!

— Э, хорош, мужики, я и сам идти могу…

М-м-да! Вот не надо спешить делать опрометчивые заявления — меня так в сторону и потащило, еле-еле в сосну не впечатался мордой. Но, слава Богу, удержался и не уронил свой авторитет ниже плинтуса.

Оглядываюсь.

Раз, два, три… Пятеро нас, считая и меня тоже. Охримчук, с остатками отделения, Казин… все.

— Остальные где?

— Там все остались, товарищ старшина. Безрукова гранатой достали, остальных снарядами побило.

— Снарядами?

— Так накрыли немцы-то пушку артогнем. Там все так перепахало… Вас взрывом тоже приложило, мы на руках вытащили.

— Так… Далеко отошли?

— Версты три.

— Немцы на хвосте есть?

— Да, кто ж их знает-то? Так-то, вроде и не слыхать пока. Собаки не лают, да и выстрелов нет.

Охримчук мужик обстоятельный. Немолодой уже и по-крестьянски рассудительный. Вот и сейчас докладывает неторопливо, тщательно подбирая слова.

— Что склад?

— Стоит, чертяка, чтоб ему… Дым оттуда валил густой, а что там горело… Взаправду мы его подпалили, или это фрицы дымшашки жгли — кто ж отсюда разберет?

Да, скорее всего, именно дымовухи там и работали — уж больно быстро дым поднялся, при обычном пожаре так не бывает. Не лопух там рулил, не лопух…

— Немцев мы там, сколько положили, считал кто?

Никто, как выяснилось, не считал — как-то вот времени на это не оказалось. Что, в принципе, и не удивительно совсем. Ну, да это не страшно, прикинем так.

Одиннадцать артиллеристов — это, раз!

У вагонов прихлопнуло хоть кого-нибудь? Да, фиг его знает… я, вообще-то, там людей никаких не видел рядом. Но жахнуло-то как! Быть не может, чтобы хоть кто-то да под такую раздачу не попал. Ладно, приплюсуем ещё десяток, для полноты картины, так сказать.

И это будет — два!

Далее.

Пулемет наш, он тоже, я полагаю, не в воздух стрелял? Да и снаряд мы куда-то там вломили, тоже, надо думать, не совсем впустую… Так что, десятка три фрицев мы в общей сложности, как я думаю, уконтрапупили.

Но, главное все же не в этом!

После такой явной демонстрации серьезности своих намерений не будут немцы своими солдатами разбрасываться — стянут их сюда! Здесь у русских главная цель, и именно по этой причине надо все вверх дном перевернуть, а диверсантов найти!

А раз так — не будут у наших на хвосте преследователи висеть. Может, кто и останется… только уж не в прежнем количестве, зуб даю!

И с этой стороны мы можем считать свою задачу выполненной. Надо, однако ж, мужикам всё растолковать, вон, как они на меня все уставились.

— Значит, так, ребята! Слухайте сюда!

Как правильно когда-то заметил великий полководец Суворов (тот, что Александр Васильевич — помню ведь!), всякий солдат должен знать свой маневр. Тогда и воевать ему проще. Держать бойцов за тупых исполнителей — глупость несусветная!

Именно поэтому, я обстоятельно излагаю ребятам все свои соображения. Не скрываю ничего, даже самых неприятных вариантов развития событий. Как бы ни был высок соблазн сейчас оторваться от преследования и ломануть куда-нибудь в чащобу, увы… для нас это роскошь непозволительная. Мы-то, может быть, и уйдём — слишком мала наша группа, есть шанс проскочить незамеченными. А вот остатки роты, да с ранеными на руках, такой возможности лишены.

— Да, старшина… задал ты нам задачку… — чешет в затылке Охримчук. — Я так понимаю, что мы навроде приманки для фрица будем нонеча?

— Где-то так… — неопределённо верчу в воздухе пальцами. — Сейчас-то немцы поверили в то, что мы всерьез на склады нацелились. Помощь они себе затребуют — и к бабке не ходи! Да не каких-то там тыловиков, а егерей, что нас в лесу прижали. Прочие тут не пляшут, супротив нас у них выучка не та. Танк ведь в лес не погонишь, толку-то там с него?

— Дык, слепой он там станет…

— Значит, пехотой работать будут. Сам посуди, как далеко немец отойти отсюда успел?

— Ну… — задумывается мой собеседник, — к вечеру-то точно добегут!

— Верно! И будут весь день завтра тут лес чесать, не ночью же они в чащобу полезут? А потом?

Неожиданно в наш разговор встревает Казин.

— Если никого не найдут немцы, завтра к вечеру они опять нашим в загривок вцепятся. Их-то, фрицев, на машинах, небось, перебросят?

— Правильно соображаешь! — киваю я. — А до линии фронта ребятам ещё дня два топать, это при самых удачных раскладах!

Как ни крути, а минимум день нам надобно выиграть! Иначе роту зажмут на отходе и всё.

Черт его знает, может быть, есть и ещё какие-то возможные варианты? Вполне может быть — только я про это не осведомлён.

Но здесь и сейчас — вижу только один. Убедить фрицев, что около склада отирается большая группа диверсантов. Только при таком раскладе они будут держать тут большую часть своих солдат.

А как это сделать?

То, чего нельзя взять в руки — не существует. Тот диверсант, которого не видишь — он всегда кажется кем-то нереальным. Вроде лешего. Он, вроде бы и есть — только его никто не видел.

Что-то там ухает в кустах и ветками трещит… Ну и что? Медведь тоже так может. А это — персонаж куда как больше предсказуемый, чем злой русский диверсант. И более желательный, нежели русский с гранатой в руках.

Медведя-то ещё можно напугать, а вот диверсанта — только убить. И не факт, что малой кровью, сидящие за забором солдаты уже полной мерой хлебнули от этих, спрятавшихся в лесу, русских. Недешево они фашистам дались… те, кто уйти не смог. Так ведь многие-то из диверсантов так и ушли! Злыми ушли и сильно на немцев обиделись.

Неприятное соседство получается.

Того и гляди, прилетят из лесу свинцовые «подарочки» — и не только одним растяпой-часовым меньше станет… и ещё кто-нибудь под раздачу попадёт.

Хочешь или нет, а изживать русских надо. Но и охрану ослаблять — тоже не вариант. Мало ли…

По моим прикидкам, чтобы прочесать только близко расположенные леса, немцам потребуется не менее двух дней. А ведь неподалеку ещё какие-то объекты есть, помимо склада… Их тоже негоже вниманием обходить.

Ну, что ж… если немцам надо обязательно увидеть русских диверсантов — они их увидят…

После всех моих объяснений наступила тишина. Сидя на траве, ребята переваривали услышанное. В общем, совершенно понятно было всем, что шансов уйти живыми из этих мест у нас очень немного. Бессмысленно будет нападать из кустов на каких-то одиночных фрицев. Это не будет воспринято серьезной угрозой основному объекту. В то же время мы все хорошо понимали, что повторить только что закончившуюся вылазку у нас просто не хватит сил. Да и немцы уже наверняка предприняли все возможное для того, чтобы исключить подобные фокусы в принципе. Зуб даю, на подступах к пушкам уже выставлена густая сеть постов. И даже просто подойти к любому орудию нам уж совершенно точно не дадут. Сил же для того, чтобы напасть непосредственно на склад, явно недостаточно. Надо думать, немцы уже оперативно восстановили минное поле, и даже просто проползти через него к забору — задача абсолютно невыполнимая. Я, конечно, могу рискнуть и попробовать вспомнить все свои навыки по работе с этими взрывоопасными бяками. Но, положа руку на сердце, не возьмусь утверждать, что смогу сравниться в этом мастерстве с любым из тех саперов, что шли с нами рядом. Нет, поставить-то мину я смогу, здесь никаких сомнений нет. А вот найти да снять… Так, чтобы она при этом не жахнула на всю ивановскую — это вряд ли. Есть, конечно, вариант обойти склад, пересечь железную дорогу и попробовать устроить какую-нибудь бяку уже с противоположной стороны.

Но!

Во-первых, для этого надо иметь хотя бы миномет. Потому что пересечь железнодорожную насыпь нам в любом случае не дадут, а паля навесным огнем по складу из винтовок, мы никакого ущерба ему не нанесем. Даже почти два десятка снарядов, которые мы туда вкатили, и то ни к какому особенному эффекту не привели. Такие сооружения вообще-то строятся с расчетом на то, что их будут не только обстреливать, но и бомбить. И даже в этом случае результат не гарантирован. Ну не может зенитка пробить земляной вал толщиной в несколько метров! Миномет — этот может уложить мину прямо в крышу. Но не далее как утром целый взвод минометчиков хреначил по складу минут двадцать и тоже ничего не добился.

Отпадает данное оружие. Да и нет его у нас, откровенно говоря. Сомнительно, что немцы будут настолько любезны, что подгонят нам сей агрегат вместе с телегой боеприпасов. Да и минометчики из нас всех, по правде говоря, фиговые. Нет, все эти фокусы из разряда сказок. Самолетов нет, артогонь и минометная стрельба по складу, как показал сегодняшний день, малоэффективны. Но что-то же надо придумать?

Попробую поставить себя на место главного фрица. Отчего он забегал, как ошпаренный? Ну, не он сам, конечно, а его подчиненные. Пехотную атаку на склад они ждали. По минометчикам, надо думать, тоже вломили со всей серьезностью. Уж больно быстро они стрелять перестали. Но сильнее всего они всполошились, когда рванули вагоны на погрузочной площадке. И какой вывод? А такой, что артиллерийский огонь по складу все же известную опасность представляет. Значит, любую попытку потрогать фрицев за вымя в этой области они будут воспринимать крайне болезненно и очень раздраженно.

А с другой стороны, следуя их логике, диверсанты и будут долбить именно в этом направлении! Поскольку единственным достигнутый ими результат — подрыв вагонов — и был получен только вследствие обстрела склада из орудия серьезного калибра.

Так-так-так… Здесь есть повод подумать. Мы, разумеется, не можем захватить еще одну пушку. Но можем создать иллюзию того, что таковая попытка нами предпринимается. Вот для этого-то как раз нас вполне и хватит. Дело осталось только за малым: вернуться назад.

— Значит так, мужики… Делать мы будем вот такие штуки.

### * * *

«Драли бы черти этих русских! Это только в их азиатских мозгах могут рождаться подобные изуверские замыслы! — думал обер-ефрейтор Хандельблат, перешагивая через рытвину. — Надо же, вылезти из кустов и зверски изрезать ножами несчастных зенитчиков! Да как изрезать! Такое впечатление, что озверевшие русские просто пытались искромсать их на куски!»

Он еще раз вспомнил жуткую картину, которая предстала перед его глазами на позициях погибших зенитчиков. У одного из солдат рука была почти перерублена пополам. У кого-то отрублено два пальца. Больше всех досталось офицеру. Судя по ранениям, его резали ножами сразу несколько человек. И это было совершенно непонятная жестокость со стороны русских. Ладно, остальных артиллеристов застрелили. Так кто мешал подобным образом расправиться и с этими? Но нет же, зарезали, да еще таким жестоким образом. Обер-ефрейтора аж передернуло. Нет, правильно говорил лейтенант: с этими варварами нельзя воевать общепринятыми методами. Это не цивилизованные французы или англичане. Те, правильно оценивая ситуацию, давно бы уже приняли решение прекратить бессмысленное сопротивление. А чтобы вот так, исподтишка нападать на солдат из лесу — это могут делать только дикари.

Он еще раз огляделся по сторонам. Где-то здесь уже должен стоять на посту Иогансон. Пора бы ему уже и окликнуть разводящего. Хандельблат сделал еще несколько шагов вперед и нахмурился: этот болван что — уснул на посту? Ну, в таком случае он скоро возблагодарит Всевышнего, если отделается всего лишь десятком нарядов. А если это дойдет до командира роты… Тут обер-ефрейтор только головой покачал. Что в данном случае придумает господин гауптман, он даже и предположить не мог.

Но растяпа Иогансон до сих пор не подавал никаких признаков жизни. Ну, точно: уснул!

— Крафт, Нойман — влево и вправо от тропы. Идете следом за мной, не шумим. Похоже, этот растяпа заснул. С него станется спросонья пальнуть куда-нибудь в нашу сторону. Поэтому ведем себя осторожно и постараемся его не напугать. Бог его знает, где он там залег. Андерс! Ты идешь сзади нас, прикрываешь тыл. Мало ли что… Всем приготовиться к стрельбе.

Осмотрев своих солдат и увидев, что они беспрекословно выполнили все его указания, обер-ефрейтор перехватил поудобнее автомат и решительно шагнул вперед.

Иогансон действительно спал. Правда, в данном случае он уже мог не опасаться гнева разводящего, да и сам командир роты уже не властен был наказать его каким угодно образом. Ибо сон этот был вечным. Вся грудь часового была залита кровью из распоротого горла.

По спине Хандельблата пробежал ледяной ручеек. Слишком уж свежи были воспоминания о погибших зенитчиках. Часового убили почти точно так же, и не исключено, что это сделали те же самые люди. Взмахом руки разводящий показал своим солдатам направление движения. И только после того, как они оба дали ему понять, что поблизости никого постороннего нет, он сам выдвинулся на поляну. Присев на корточки около убитого часового, он внимательно осмотрелся по сторонам.

Вряд ли русские пришли на это место только затем, чтобы зарезать очередного немца. У них была какая-то цель, а часовой им чем-то помешал. Чем же именно? Выстрелить Иогансон не успел, даже оружия с плеча не снял. Его убили тихо, незаметно зайдя сзади. Что мог видеть часовой? Осмотревшись по сторонам, разводящий сделал несколько шагов в сторону.

Вот оно в чем дело!

Небольшой ручеек пересекал полянку наискось. Берега его были относительно круты и неудобны для того, чтобы с размаху перепрыгнуть через русло ручья. Зато в одном месте он расширялся, словно приглашая перейти вброд. И именно там, на песке обер-ефрейтор увидел следы сапог. Русских сапог.

У Хандельблата под каской зашевелились волосы. Следов было слишком много! Они шли один поверх другого. Видно было, что кто-то просто перешагивал через ручеек, а кто-то перепрыгивал его с разбегу. Даже по самым скромным прикидкам, здесь прошло не менее полутора десятков человек. И судя по тому, что некоторые из следов еще только заполнялись водой…

Надо немедленно возвратиться назад и предупредить командование! Четыре человека против пятнадцати, а может быть, и большего количества, русских диверсантов, мало что смогут сделать. Конечно, погибнуть за фюрера и Германию почётно. Но смерть не должна быть напрасной. Да и погибать как-то совсем не хотелось…

Взмахом руки обер-ефрейтор подозвал к себе солдат и кивком головы указал им направление движения. Теперь главное не поднимать шума. Тихо пришли и тихо ушли. Хорошо, что у него хватило ума не окликнуть часового. Будем надеяться, что русские уже достаточно далеко отошли от этого места и попросту не слышали шагов подошедшей смены.

Однако пройдя по своим следам назад всего десять метров, разводящий резко остановился.

Андерс…

Солдат лежал ничком, уткнувшись лицом в траву, а из его спины, прорвав сукно мундира, торчало блестящее остриё винтовочного штыка — словно неведомый русский диверсант нанёс штыковой удар прямо из-под земли…

— Вперед! — махнул рукой Хандельблат.

Теперь прятаться уже не от кого. Унести бы ноги! Но, увы, сегодня судьба была неблагосклонна к солдатам роты охраны. Слева послышался хрип, и, обернувшись на бегу, обер-ефрейтор увидел, как оседает на тропинку Крафт. Что с ним произошло, и каким образом русские добрались до бедняги, разводящий предпочел не выяснять. Перекинув назад автомат, он дал несколько очередей по кустам и густой траве, надеясь хотя бы этим если и не остановить совсем, то напугать русских диверсантов.

Теперь вся надежда была только на быстрые ноги да милость Всевышнего. Вряд ли здесь и сейчас им смог бы помочь кто-то другой. И что толку с того, что всего в километре от этого места находятся несколько сотен немецких солдат? С таким же успехом они могли находиться где-нибудь в Африке. Да черт бы с ними, с этими пушками! Пусть бы их охраняли сами зенитчики! В конце концов, это их орудия и их головная боль! У нас и свой объект есть.


Когда где-то в лесу протрещали торопливые автоматные очереди, часовые на всех постах насторожились. Те же, кто стрельбы не слышал, вскоре получили соответствующие указания. Так что когда в распахнувшейся двери караульного помещения появился бледный как смерть обер-ефрейтор, гауптман Штайн уже был готов к получению неприятных новостей.

— Что случилось, Хандельблат?! У вас такой вид, будто сам сатана ухватил вас за ляжку!

— Весьма близко к этому, герр гауптман. Если это и был не сам враг рода человеческого, то наверняка кто-то из его подручных.

Командир роты охраны нахмурился.

— А конкретнее, обер-ефрейтор?

— Извините, герр гауптман! — взял себя в руки разводящий. — Я с солдатами выдвинулся для смены часового на дополнительном посту номер восемь. Мы должны были сменить там рядового Иогансона.

— Так. Это понятно. Вы прибыли на пост, и что?

— Иогансон был убит. Зарезан, как овца на бойне, герр гауптман. Ему перехватили горло почти до позвоночника. Оставив рядового Андерса прикрывать нам спины, я совместно с двумя другими солдатами осмотрел пост. Там есть ручей, герр гауптман. Так вот, в единственном месте, где можно было переправиться через этот ручей, я обнаружил следы сапог. Русских сапог.

— Как много?

Обер-ефрейтор на секунду задумался.

— Чуть менее двух десятков человек. Следов было очень много, и некоторые из них прямо на моих глазах еще заполнялись водой. То есть русские прошли там совсем недавно перед нашим прибытием. По-видимому, их передовые группы обнаружили часового и убрали его, чтобы он не выстрелил в самый неподходящий момент.

— Так! — Штайн сделал пометку в блокноте. — Дальше!

— Я принял решение вернуться в расположение и доложить о происшедшем. Столь малыми силами преследовать превосходящего противника было бы неразумно.

— Правильное решение, Хандельблат.

— Отдав команду на отход, я обнаружил, что наше тыловое охранение — Андерс — было уже атаковано противником. Его убрали точно так же, как и Иогансона, без единого выстрела и очень тихо. Практически тотчас же противник напал и на нас. Был убит Крафт, мы не смогли вынести его тело. Я открыл огонь и заставил противника отступить.

— Они стреляли по вам в ответ?

— Мне показалось, что я слышал несколько выстрелов. Нас попытались преследовать, но ввиду того что я периодически открывал огонь, русские отказались от этой мысли.

— Не поэтому, обер-ефрейтор. Вовсе даже не поэтому. Вы не дали им возможность бесшумно пройти через линию постов и тем самым резко сократили тот запас времени, который у них имелся бы, если б они прошли через часовых бесшумно. Судя по количеству следов, они выслали очередную группу для проведения диверсии. Рассчитывая на то, что мы не будем ожидать повторной атаки, после того, как отбили уже два нападения. Но они ошиблись! И ваши действия, Хандельблат, я считаю правильными и абсолютно оправданными. Вы сорвали планы противника. Не сомневайтесь, это будет отмечено в моем докладе руководству. Приведите себя в порядок, и через двадцать минут ваш рапорт должен лежать у меня на столе. Вам все ясно?

— Яволь, герр гауптман! — вытянулся разводящий.

«Надо же… Ведь бывает такое везение: уйти живым из схватки с русскими диверсантами, да еще получить за это благодарность командира роты!»

Теперь обер-ефрейтор уже и сам верил в то, что противник стрелял ему вслед. Вроде бы даже и пуля просвистела совсем рядом. Надо будет отыскать Неймана и разъяснить ему, что именно он должен сказать гауптману, если тот захочет его расспросить.


Телефонный звонок Штайна начальнику складов имел далеко идущие последствия. В очередной раз подняли в ружье всех солдат, которые находились на складах. Ругаясь сквозь зубы, выжимали газ водители грузовиков, везущие подкрепление на объект. Даже ушедшие было танки — и те развернули назад. Следует ли упоминать о том, что очередной телефонный звонок вышестоящему командованию имел еще большие последствия. Впервые столкнувшись с таким фанатичным упрямством русских диверсантов, командование всерьез задумалось. Не может же быть, чтобы русские не понимали того, что на складе их неминуемо будут ожидать. Дважды отбитое нападение — и они атакуют третий раз?! Здесь явно было что-то нечисто. Вывести из строя артсклад — конечно, чрезвычайно важная задача. Но судя по тому упорству, которое проявляют русские в этом вопросе, им необходимо подорвать его именно сейчас. А это тоже не может быть просто так. Подобные действия не предпринимаются просто из фанатизма. Есть какая-то другая цель. А что может являться такой целью на фронте? Не готовит ли противник контрудар в каком-то месте? Очень может быть. Но что же это за место? Все обстоятельства произошедшего указывали на то, что данный участок фронта находится где-то неподалеку от расположения дивизиона крупнокалиберной артиллерии. И в предстоящем наступлении русских эти самые пушки могут сорвать все планы наступающих, нанеся непоправимый ущерб тылам атакующего противника. И где у нас такое место?

И зашелестели раскладываемые на столах карты. Задребезжали телефоны, и понеслись связные мотоциклисты. В спешном порядке формировался ударный кулак, предназначенный для отражения возможного нападения противника.

В сложившейся ситуации был ценен каждый солдат. И поэтому майор Хайнеманн получил указание немедленно направить в распоряжение командования все, еще оставшиеся у него силы.

Преследовать уходящих русских теперь было некому.

### * * *

Часового мы нашли достаточно быстро. Он, собственно говоря, не очень-то и прятался. Сначала мы наткнулись на следы прошедших по кустам людей, и уже эта тропочка вывела нас к посту. Стоявший на часах немец никакой особенной маскировкой не заморачивался. Попросту уселся под деревом и пялился на лес. Когда Казин зашуршал кустами, этот лодырь даже не встал, только заинтересованно повернул голову на звук. Пришлось мне прыгать из кустов, словно леопарду, и сшибать немца на землю. Вот что б ему было встать и поближе подойти? Не пришлось бы сигать со всех сил, рискуя порвать себе связки.

Добив немца, мы принялись бегать через ручей. Перебегали на другой берег, разувались, отбегали несколько метров вверх по течению и с размаху перепрыгивали на противоположный берег. Там снова обувались — и опять бегом через брод. После пятой такой пробежки Охримчук, сидевший в кустах и прикрывавший наши фокусы, дал сигнал о том, что к посту приближаются немцы. Судя по всему, это шел разводящий со сменой. Не желая особо себя утруждать прокладыванием новых путей, фрицы топали по той самой тропке, которая и вывела нас к часовому.

Рассредоточиваемся и пропускаем немцев мимо себя. Надо отдать должное разводящему, он оказался мужиком неглупым, и, не услышав окрика часового, прежде чем полезть на полянку, оставил одного из своих солдат в боевом охранении. И уже только после этого немцы, растянувшись редкой цепью, двинулись в направлении поста. Топайте, мужики. Представляю себе, какие у вас будут морды, когда вы отыщете своего товарища. Дождавшись, пока серо-зеленые мундиры исчезли в кустах, занимаюсь часовым.

Для этой цели вытаскиваю из-за сапога пиленый штык от трехлинейки. В свое время дабы не получить нагоняй за порчу оружия, я его совершенно официальным образом получил от старшины роты именно для изготовления метательного ножа. Ножом это назвать было трудно: резать штык ничего не мог. Тем паче, что когда я отпилил от него трубку Вобана, он тотчас же утратил и возможность быть надетым на винтовку, но это меня мало беспокоило. По-первости я обматывал импровизированную рукоятку обыкновенным бинтом. Но стабилизировался штык во время броска неважно. И только после того, как я разжился куском стропы с трофейного парашюта, дело пошло немного лучше. Распустить стропу на нитки — дело нехитрое. Обмотав тупой конец штыка получившимися нитями, удалось добиться того, что брошенный метров с десяти-пятнадцати штык уверенно попадал в консервную банку. При этом он зачастую пробивал ее почти навылет, даже полную.

Вот этим агрегатом я и «угостил» оставленного в карауле немца. Фриц моментально скопытился и зарылся мордой в траву. При этом он ухитрился рухнуть аккурат на торчащую из груди рукоятку штыка, так что добивать его уже не пришлось. Сам, так сказать, постарался.

Еще одного солдата уложил Казин, засветив ему в лоб неслабым булыжником. Как выяснилось, Марат достаточно ловко бросал такие каменюки. Вот так и расцветают самые неожиданные таланты!

Охренев от подобных сюрпризов, разводящий высадил по кустам чуть не весь магазин автомата. И вместе с оставшимся фрицем ломанулся во весь дух — только пятки сверкали. Убегая, они еще несколько раз неведомо куда выстрелили. В принципе, не составляло большого труда «заземлить» их обоих. Но мне было позарез необходимо, чтобы разводящий добежал до своего начальства именно сейчас. Через час-полтора уже начнет темнеть, и немцы, даже пылая самым справедливым негодованием по отношению к надоевшим русским диверсантам, могут попросту не успеть сдернуть назад те части, которые сейчас сидят на хвосте у наших. Опоздают с приказом или еще что-то — и те двинутся в путь только утром. А за ночь много чего может произойти, в том числе и весьма неприятного.

И еще одно соображение у меня имелось: сбежавшие немцы минут через десять-пятнадцать добегут до своего командования, еще минут десять уйдет на разбор полетов, так что на место боестолкновения дежурная группа прибудет еще не ранее чем через полчаса. Почему через полчаса? Так ведь разводящий рассмотрел на берегу следы почти двух десятков прошедших людей. Значит, пришлют сюда группу уж никак не менее взвода. А этот взвод еще где-то найти надо. Не считая немцев дураками, я ни секунды не сомневался в том, что они, прежде чем высылать группу сюда, выставят еще и заслоны в местах вероятного направления движения противника. А это тоже люди и время, которое потребуется фрицам на организацию данного процесса. Так что бессонная ночь складской охране и всем, кто там пребывает, обеспечена со стопроцентной гарантией. Да и помимо этого, прибыв на место стычки с диверсантами, максимум, что успеют немцы, так это подтвердить факт прорыва линии постов приличной группой противника. А дальше — ёк, темно! В темноте никакого нормального преследования не организовать. Стало быть, будут немцы всю ночь пялить глаза в темноту, ежесекундно ожидая нападения со всех сторон сразу. И какие из них будут наутро преследователи? Так что шанс оторваться у нас имелся.

Несколько обнадеживало еще и то обстоятельство, что служебно-розыскных собак на объекте в настоящий момент не имелось, иначе бы они уже давно гавкали за нашими спинами. Вполне возможно, что они здесь были раньше, и даже наверняка были. Но бросившись в погоню за отступившими русскими, немцы вполне могли забрать их с собой. И вероятность того, что они их притащат назад, все-таки присутствовала. Поэтому мы потратили еще несколько минут на то, чтобы тщательно обшарить погибших фрицев. Помимо девяти гранат, мы разжились также еще и сигаретами. Их оказалось аж две пачки. Причем не какой-нибудь там себе эрзац-левак, а вполне себе приличные — «Юно». Невзирая на тяжкие вздохи Охримчука, я тотчас же размял в руках одну из них и щедро посыпал табаком дорожку отхода. Будет теперь собачкам сюрприз. А их хозяевам — лишняя головная боль.

Вот теперь можно уже и брать ноги в руки. Максимум того, что мы могли сделать — уже сделано. И даже если мы добросовестно дождемся здесь появления фрицев и сможем при этом ухайдокать еще нескольких, большего эффекта, чем достигли, уже обеспечить не получится. Наоборот, у умного немца моментально возникнет вопрос: а за каким хреном именно в этом месте сидит еще одна группа диверсантов? Они что, дружно умом двинулись? По логике вещей, русские должны уносить ноги с места стычки максимально возможным темпом. А тут вдруг нате — остались. Зачем?

Не надо подкидывать умному немцу лишний материал для размышлений. И так уже вполне достаточно нашумели. Чем черт не шутит, может, и удастся нам оторваться от назойливых преследователей. А в том, что таковые появятся, причем весьма скоро, никто из нас не сомневался ни единой секунды.


Утро встретило нас запыхавшимися от длительной ходьбы. Ходьбы, потому что бежать сил уже никаких не оставалось. Мы выложились почти полностью, пробегая те участки пути, где это было возможно.

Оглядев свою команду, даю приказ: привал.

— Всем спать по часу. Марат — на пост. Через полчаса меня разбудишь, сменю.

Дважды приказывать не приходится: ребята падают прямо там, где стояли. Да я и сам не сильно от них сейчас отличаюсь.

Казалось бы, только-только глаза закрыл, а уже тормошат. Неужели полчаса прошло? Кое-как продрав сонные глаза, киваю часовому на свое место: мол, ложись. По-моему, он уснул раньше, чем лег. Одеваю на руку часы, которые перед этим отдавал Марату, и засекаю время.

Полчаса. Такое впечатление, что я вообще не спал ни одной секунды. В голове что-то шумит, мысли с трудом ворочаются под черепной коробкой. Присесть бы сейчас. Но нельзя: моментально усну. Поэтому, подтянув ремень, начинаю мерить шагами опушку небольшой рощицы, в которой мы устроились на отдых. Лес тут редкий, с часто встречающимися прогалинами. Особого укрытия рощица, конечно же, не дает, но, по крайней мере, нас не будет видно издали.

Как там наши, удалось ли им оторваться? Мы, с моей точки зрения, сделали для этого все возможное и даже сверх того. Остановившись у березки, приваливаюсь к ней плечом и вытаскиваю из планшета карту. Интересно было бы знать, где мы сейчас находимся. Ясень пень, что ломясь ночью по лесу, направление можно выдержать только весьма приблизительно. И поэтому палец мой, поблуждав по карте, так ни в какую конкретную точку и не втыкается. Хрен его знает, я даже не могу определить, как много мы прошли. Взгляд на часы — без десяти семь. Надо думать, немцы уже встали на наш след и прут за нами с упорством асфальтового катка. Им проще: они идут по нашему следу. Есть слабая надежда на то, что примятая нами трава поутру поднимется, сделав преследователей не настолько уверенными в правильности выбранного маршрута. Но это не факт, они могут догнать нас раньше, чем распрямится трава. А если так, то уже через пару часов у нас в ушах злобно засвищут свинцовые «подарочки» от разозленных фрицев. Но это будет не сейчас. Два часа. Может быть, три. Мы сумеем пройти еще сколько-то. И чем позднее они поймут, что идут по следам всего лишь пяти человек, тем больше шансов на то, что они будут продолжать погоню до последнего. Именно поэтому, кстати говоря, мы не идем в затылок друг другу. Везде, где только возможно, стараемся оставить видимость прохода большого количества людей. Да, так сложнее и труднее идти. Но след остается не один. Надо очень сильно вывернуться, чтобы ночью при свете карманного фонаря понять, сколько именно человек сейчас идет перед тобой.

Семь часов. Пора вставать.

Расталкиваю ребят.

— Десять минут на перекус. Горячего нет, запьем просто водой.

Еще раз приглядевшись к ребятам, добавляю:

— По пятьдесят грамм каждому. Охримчук, распорядись, — и с этими словами протягиваю ему флягу с водкой. Думаю, что подобная встряска сейчас не будет лишней никому.

Десять минут пролетели, как единый миг. Две пустые консервные банки исчезли под корнями ближайшего дерева. Под одну из них я запихиваю расчекованную лимонку. Фиг его знает, есть у немцев собаки или нет. Вот эта самая лимонка и послужит нам лучшим индикатором. Человек банку, вероятнее всего, не найдет, а собака — та обязательно раскопает. Завершив перекус и проверив снаряжение, мы дружно топаем дальше. Хоть и не очень продолжительный, сон все же благотворным образом сказался на нашем самочувствии. Откровенно говоря, я бы еще часок подрых. Но, боюсь, что в этом случае, первое, что мы увидели бы при пробуждении, были бы хмурые морды немецких солдат. Нет уж, не надобно нам такого счастья.

Взрыв за нашей спиной прозвучал где-то через час. Стало быть, собаки у немцев есть. По крайней мере, одна-то уж точно была.

### * * *

Обер-лейтенант Штольц с недовольным видом осмотрел поляну. Присев на корточки, санитар перевязывал раненого проводника служебной собаки. Сама собака окровавленной кучей шерсти неподвижно лежала на траве. Еще одному солдату осколком зацепило правую руку. Да уж, русские остались верны себе: ни единого дня без какой-либо гадости. Плохо то, что собак больше нет. Ну, ничего, следы от места ночлега уходили достаточно четкие, можно идти и так.

— Гофман! — обернулся офицер к своему заместителю. — Организуйте отправку раненых в тыл. Сообщите: здесь только часть русских диверсантов. Менее десяти человек — это совершенно точно. Пусть ищут остальных по другим направлениям.

### * * *

Услышав взрыв, мы не сговариваясь останавливаемся. Значит, все наши ухищрения, пошли прахом: немцы встали на след и у них есть служебные собаки. Идут они достаточно быстро, и разделяет нас не такое уж и большое расстояние. Ну, что ж, пора пускать в ход оставшиеся пачки сигарет. Присыплем табаком след, авось хотя бы собак собьем. Но, посмотрев на густую траву, качаю головой: наш след и без всякой собаки можно найти достаточно легко. Лес — другое дело, но еще надо дойти до такого леса, где нет густой травы. А это значит, что пройти нужно еще не менее полутора километров. Ладно, делать нечего, поднапряжемся.

Но еще полчаса ходу, а до вожделенного леса расстояние не слишком-то и уменьшилось. Попадаются маленькие рощицы и перелесочки, но их совершенно недостаточно для того, чтобы надежно спрятаться. Фигово… такими темпами фрицы достанут нас на раз-два. Да и идем мы не так чтобы уж резво. Ночная усталость дает-таки о себе знать. Эх, еще бы час отдыха!

— Командир! — это Филенко, самый старший боец из нас.

— Что, Петрович?

— Слышь, старшина… Не могу я… Ноги подкашиваются уже. Устал!

— Так, всем привал пять минут.

Вдвойне хреново: не может Филенко идти, я это вижу. Он ночью выложился по полной. И даже час отдыха не так сильно его восстановил. Значит, идти быстро мы не можем. А раз так, придется принимать бой. Время у нас есть, выберем позицию поудобнее. Совсем фигово будет, если немцы достанут нас на марше. Тут хоть сможем получше для себя местечко выбрать. Сообщаю об этом бойцам.

— Не надо, старшина, — качает головой Филенко. — Идите вы, я их тут задержу, сколько смогу. Патроны у меня есть, диск запасной имею, гранат две штуки — хватит. Консервы заберите: мне не нужно уже, а вам эта банка лишней не станет.

— Да ладно, Петрович, авось, впятером отобьемся мы от них или шуганем так, что охоту к преследованию отобьем.

— Нет, Максим, ты уж сам себе-то не ври. Не десяток их там топает. Сам говорил: взвод, не меньше. Этих мы не положим в пяток стволов. Зажмут они нас, обойдут — и каюк. Я минут на десять-пятнадцать их задержу, а вы до леса дойдете.

Не пойдёт мужик никуда, он уже всё для себя решил. И, даже если прикажу… хотя, в такой ситуации лучше человека не ломать. Да и сил у него, действительно, нет.

Как же всё хреново получается!

У расстрелянного немецкими пушками Флака-37, остались лежать наши ребята — никого вынести просто не смогли. Раненых там уже к тому времени не было — снаряд «ахт-ахт» — это не детская хлопушка, как я и сам-то уцелел? Щиток, пожалуй, от осколков спас… только взрывной волной на бруствер откинуло.

Игорь Безруков так с поста и не вернулся, пропал без вести. Погиб, скорее всего. Остатки отделения Охрименко тем и спаслись, что я их ещё раньше отослал.


А ведь я их всех помню… живых ещё. Вместе ели, спали… дружил со многими. И вот сейчас я должен оставить тут ещё одного своего бойца?

Только зубы скрипнули!

— Ладно, Никанорыч, твоя взяла. Закуришь?

У меня трофей — у офицера немецкого позаимствовал. Кожаный портсигар с двумя сигарами. Думал старшине роты сюрприз сделать — он мужик понимающий. Но, раз так…

— Ух, ты! — удивляется Филенко. — Это, что ж за хрень такая?

— Сигары это, Никанорыч. Гаванские — с Кубы их везут. Дорогие — жуть! И крепкие, как коньяку грамм сто хватануть.

— Коньяк? Не пробовал…

— Получше водки будет. Вкуснее.

— Не, это все буржуинские замашки, нам водка привычнее.

Закуривает, пускает сигару по кругу. Я некурящий, но, пару затяжек тоже делаю, не хочу обижать хорошего человека.

Вот и пролетели недолгие минуты прощания. Уже отходя к лесу, оборачиваюсь. Никанорыча и не видно уже, где-то сховался. Ну что ж, Бог ему в помощь!

### * * *

Когда из кустов посреди поля ударил автомат, выхватив из передовой группы сразу трех человек, Штольц удовлетворённо кивнул. Так и есть, они плотно сели на загривок уходящим русским. Раз уж те оставили прикрытие — основная группа где-то недалеко.

Учить егерей воевать — затея пустяшная. Они и сами могут дать урок кому угодно! Почти мгновенно развернувшись в редкую цепь, солдаты залегли. Сердито рыкнул пулемет — с кустов осыпались ветки.

Но русский, как выяснилось, тоже оказался не новичком. На прежнем месте его уже не было, а откуда-то из подлеска вылетела граната.

Взрыв никого не зацепил, но серьёзность заявки оценили многие — противник уже находился на расстоянии гранатного броска. И это был ещё один русский — автоматная стрельба велась вообще с другого направления.

Обер-лейтенант немало был бы удивлён, если бы узнал, что гранату бросила совсем не человеческая рука, просто кто-то из его солдат не разглядел в кустах незаметную веточку, которая привела в действие подготовленную ловушку.

Ладно, будем воевать по правилам, неторопливо…

### * * *

— Присаживайтесь, лейтенант! — майор Федоткин кивнул на стул.

В помещении, кроме него и ротного находился ещё один человек — и от его присутствия было как-то неуютно. Молчаливый капитан-особист пока ещё не задал ни одного вопроса, и даже почти не глядел на Малашенко. Так, бросил взгляд мельком — и всё. Казалось, он всецело погружен в свои бумаги, которые были разложены перед ним на другом столе. Но лейтенанта не обманывала его кажущаяся невнимательность. Плавали — знаем, как когда-то говаривал Красовский. «Есть на свете два сказочных персонажа — Дед Мороз и невнимательный особист!» Эх, старшина, старшина! И где теперь лежат твои кости?

— Я прочел ваш рапорт, — майор кивком указал на лежащий рядом лист бумаги. — Мы все его прочли. Разумеется, у всех возникло множество вопросов, которые требуют немедленного разрешения. Но не будем спешить. Давайте по-порядку. Каково состояние роты, товарищ старший лейтенант?

Ротный поднялся со своего места.

— Из немецкого тыла вышло одиннадцать человек, во главе с лейтенантом Малашенко. Вынесли на руках четверых раненых, которые направлены в медсанбат. Итого — пятнадцать человек. Рота фактически уничтожена, в строю осталось одно отделение. Задание по уничтожению склада арттехвооружения противника не выполнено. Потери противника в результате действий роты, совместно с приданными силами, оцениваем ориентировочно до двух взводов пехоты только убитыми и более трех — ранеными. Подбито два танка, захвачено и выведено из строя одно зенитное орудие. Нанесен существенный ущерб складским постройкам…

— Ну, да, — сжал губы Федоткин. — Еще и саперный взвод упомянуть позабыли — а оттуда всего один человек и уцелел. И десантников — они не вышли к указанному месту…

— Про десантников, товарищ майор, я вообще никаких сведений не имею. А уцелевший сапер вышел вместе с бойцами роты.

— Ладно! — махнул рукой Федоткин. — Сейчас не об этом разговор. По какой причине провалилась столь тщательно спланированная операция?

Взоры всех присутствующих обратились к Малашенко. Лейтенант встал.

— Во-первых, товарищ майор, повторю то, что уже указал в рапорте — нас ждали! Противник заранее подготовился к возможному нападению. В лесу сидели в засаде егеря, на позициях были замаскированы танки. Даже зенитчики — и те открыли огонь моментально, словно только команды ждали. В заборе, ограждающем склад, имелись подготовленные и подпиленные секции, за которыми располагались огневые точки… да и авиация не нанесла удар, а он бы сильно помог!

— Бомбардировщики ждали, — нехотя произнёс майор. — На ближайших аэродромах стояли в готовности истребители… никто не ушел бы назад. Поэтому и была отменена штурмовка.

Малашенко усмехнулся уголками губ.

— Тем более, товарищ майор… Да и кроме того, старшина Красовский обнаружил на пути нашего возможного отхода хорошо замаскированную засаду. Нам удалось её обойти, но избежать боя совсем — не вышло, немцы нас заметили. Мы потеряли ещё трех человек, но внезапно они прекратили преследование и отошли.

— А вот с этого момента, — «проснулся» особист, — я бы попросил вас поподробнее! Что значит — отошли? Отступили, не приняв боя?

— Ну… — смутился лейтенант, — возможно, я не совсем точно выразился. Они, собственно, и не наступали. Немцы растянулись цепью, перекрывая нам возможный путь отхода. Мы постарались их обойти, но были замечены. Завязалась перестрелка, они старались сковать нас огнем и задержать на месте. Как я думаю, нас подставляли под удар тех, кто шел за нами следом.

— Точно шли? — наклонил голову особист.

— Мы их видели. Но нам удалось оторваться, сделав обманный маневр. Несколько километров удалось выиграть, и имелись основания думать, что обойдя засаду, удастся оторваться совсем.

— Так.

— Но, в какой-то момент, огонь со стороны противника стал стихать. Нам удалось разорвать соприкосновение с засадой и отступить в лес. Немцы нас не преследовали. А те, кто шел по следам так и не появились больше.

— Да и не могли, — кивнул особист. — К этому времени у них уже был приказ отойти назад к складу. Спасибо, товарищ лейтенант…

Наступила неловкая пауза.

Никто не решался начать первым. Особист удивлённо посмотрел на Федоткина и тот, словно что-то вспомнив, повернулся к Горячеву.

— Что там говорил ваш пленный фриц? Тот, которого притащили бойцы этого самого старшины.

— Немцы получили приказ пропустить наших бойцов в свой тыл и не препятствовать проходу. Только сообщить. В частности, именно поэтому и не был отдан приказ самолетам на штурмовку. А вам, — повернулся ротный к вскочившему с места Малашенко, — просто не было возможности это сообщить. Никаких условных сигналов на этот счет не предусматривалось, и самолет-разведчик ничего передать вам не мог.

— Да и потом… — почесал подбородок майор. — Мало ли чего мог придумать немец со страху?

— Но авиационный удар вы все-таки отменили? — печально улыбнулся Малашенко.

— К этому времени уже подоспели данные разведки аэродромов противника — там находились в готовности группы истребителей… — развел руками Федоткин.

— Иными словами, товарищи, — постучал карандашом по столу особист. — Имела место утечка совершенно секретных сведений к противнику. И это подтверждено словами лейтенанта Малашенко. Так? Или у кого-то есть иное мнение?

Иного мнения не имелось.

Лейтенант ещё полчаса отвечал на различные вопросы, после чего его отпустили.

Когда за ним закрылась дверь, майор вопросительно посмотрел на особиста — тот что-то увлечённо писал в блокноте.

— Кстати, товарищ старший лейтенант! — словно что-то вспомнив, повернулся тот к ротному. — Чем теперь будет занят товарищ Малашенко?

— Пополнения ждать будем… Взвод укомплектовывать. А, что?

— То есть, расположения части он покидать не будет?

— Зачем?

— Вот и я думаю…

Майор с ротным переглянулись — пошло что-то совсем непонятное.

— Ах, да! Вы не в курсе… дело в том, что, по нашим сведениям, немцы пропустили уцелевших разведчиков назад потому, что среди них находился их агент. Тот, кто и сообщил противнику о наших планах…

Федоткин расстегнул воротник — в избе внезапно стало душновато.

— Вы удивлены? — приподнял бровь особист. — Простите, но это же ваши сведения! Пленного немца доставили ваши бойцы, товарищ Горячев, лейтенант Малашенко — тоже ваш подчиненный… Ну, а наши источники только подтвердили сведения которыми вы располагали и без нас.

— Это… это точно? — майор внезапно охрип.

— Тот же источник, что сообщил вам о готовых к вылету истребителях — фронтовое подразделение радиоперехвата. В отношении истребителей вы ведь поверили сразу, отчего же не поверить и здесь? Вот, кстати, и текст дешифрованной радиограммы… — особист вытащил из полевой сумки лист бумаги. — Можете ознакомиться…

«Не проявлять особенной активности в преследовании уходящей группы русских. В составе группы находится ценный информатор».

— Подписал радиограмму майор Хайнеманн. Вам такая фамилия известна, товарищ майор? — взял наизготовку карандаш особист.

— Да… Это очень серьёзная фигура, несмотря на не очень высокое звание.

— Ну, вот! Другой разговор! Как всем понятно, этим информатором является не рядовой боец, тот попросту ничего не знал о планах операции. Уж тем более, о предполагаемом налете авиации. Немцы, судя по всему, получили информацию не менее недели назад. Кто был осведомлён обо всем этом здесь?

— Я, — прокашлялся Федоткин, — как автор плана нападения. Старший лейтенант — как командир роты. Командиры взводов…

— Полагаю, что мы можем ограничить этот список теми, кто в настоящий момент жив — и находится здесь, — мягко перебил его капитан. — По этой же причине, я не рассматривал бы кандидатуры командира саперного взвода и командира взвода минометчиков…

— Авиация…

— Там уже работают.

— Но…

— Поскольку, никто из вас за линию фронта не ходил… — развел руками особист. — У нас остаётся только один кандидат. Вы согласны?

### * * *

Очереди звучали за нашими спинами около двадцати минут. Ещё раз грохнул разрыв гранаты, часто-часто затрещали выстрелы из винтовок, будто горох просыпали. Снова ударил автомат…

А потом стало тихо.

Мы остановились.

Ребята сняли пилотки, я тоже последовал их примеру.

Всё…


Но, лес — вот он, перед нами. И нет здесь предательской травы, которая выдаёт наши следы. А собак у немцев тоже больше не имеется. Лая не было слышно, да и Филенко не сплоховал бы — тут я совершенно уверен.

Однако, снова рассыпаем табак из трофейных сигарет. Да и не только его, у Казина тоже есть небольшой запас. Хавайте, черти!

И опять вперед, только мелькают по бокам уходящие назад кусты.

Мы спешим. Молчим, не переговариваемся.

Надо успеть. И пусть гудят уставшие ноги, времени для отдыха у нас нет. Совсем нет, нисколечко.

### * * *

— Герр обер-лейтенант! Мы потеряли их след!

Штольц присел на упавшее дерево и снял каску. Подставил взмокшие волосы прохладному ветерку.

— Плохо, Ашке… — покачал он головой, выражая своё неудовольствие фельдфебелю. — Очень плохо… выходит, что тот отчаянный русский автоматчик нас всех переиграл, так? Пока мы там гоняли его по полю, его камрады успели скрыться в лесу?

— Мы продолжим поиски, герр обер-лейтенант!

— Не сомневаюсь, — кивнул командир. — Было бы странным, если бы вы этого не сделали. Но просто искать — мало! Куда они могли пойти?

Фельдфебель припомнил карту.

— Впереди их ждёт засада… вряд ли…

— А там, неподалёку, уже был бой, Ашке! Те русские, что шли этим же путем днем ранее — они эту засаду обошли! Значит, Карл, она уже была ими раскрыта к тому времени. Думаю, что и эти про неё знают тоже.

— Но тогда они постараются её обойти…

— А там есть только один путь для обхода, Ашке! У русских нет радиосвязи и они не могут вызвать грузовики… так что, будут топать сапогами, пока мы проделаем этот путь на автомашинах!

### * * *

Неужели мы оторвались?

Сколько ни топаем, а позади не слышно ни лая собак, ни ещё каких-либо звуков, свидетельствующих о том, что нам в загривок вцепились неприятные гости. Нет ничего.

Рискнув, командую привал, и мы присаживаемся под деревьями, не выпуская из рук оружия.

Тихо.

Обычная лесная жизнь, ничего особенного.

Выждав какое-то время, возвращаются к своим занятиям, встревоженные было нашими шагами, лесные обитатели.

Где-то над нашими головами чирикают птицы, какое-то зверьё пробирается сквозь кусты.

Никого…

Двадцать минут прошло, полчаса…

— Оторвались, старшина? — спрашивает меня Охримчук.

— И не говори, Иваныч, сам себе не верю… Видать, фрицы свернули кудось в сторону.

— Похоже.

— Ладно… Тихонечко идем, не шумим. Лесное зверьё, да птицы — для нас сейчас лучшие союзники. Как загомонят они — ныкаемся все!

Но не подали нам птицы никакого сигнала. До самой темноты шли — нет в лесу посторонних!

Так и на ночлег улеглись. Рядком, прижавшись друг к другу. Плащ-палатку вниз, вторую поверх — вот и спальное место. Ну и веток под спину, это уж обязательно!

Часовой нахохлился рядом, укутавшись в свою плащ-палатку. На этот раз дежурства я установил по два часа, чтобы все смогли нормально поспать.

Утро…

Не люблю это время суток. Сколько лет ни живу — а так и не полюбил.

Спать утром хочу, независимо от того, сколько ночью продрых. Как в свое время Сергеич говорил — ярко выраженный совил!

И настроение у меня с утра соответствующее. Могу кого угодно матерно послать, и случалось уже.

Зная эту мою черту, бойцы с утра меня не задевают. Молча ставят передо мною полбанки с тушенкой — завтрак.

Даже разогреть ухитрились, это вообще атас! И чай!

Ну… прямо тебе ресторан «Астория». Всегда б так жил!

— Оружие всем почистить, проверить боезапас. Выход через полчаса.

Водку на этот раз не трогаю, все выспались и отдохнули. Морды у нас, правда… но парикмахеров тут нет.

Ковыряясь с винтовкой, прикидываю дальнейший маршрут.

До того места где сидит немецкая засада, топать ещё километров пять. Я уже более-менее определился с нашим местонахождением и теперь уже лучше представляю себе дальнейший маршрут.

Разумеется, к немцам мы не пойдём, пусть себе дальше в лесу сидят. Идти старым путём? Так, как я Малашенко послал?

В принципе, разумно, я же им прошел?

А вот прошел ли лейтенант, он-то ведь не в одиночку топал?

Мог пройти.

А мог — и не пройти.

Тогда там теперь сидят обозлённые (ну, он тоже ведь не с пирогами, да плюшками к ним пришёл) фрицы. И ждут новых гостей.

А варианты какие?

В болото лезть?

Ненамного лучше фрицев, откровенно-то говоря.

В реку?

Это уже теплее. Да и идти нам по ней совсем не так уж и далеко. Там, судя по карте, и глубины не так, чтобы уж очень-то, вброд пройдём. Только медленно, ну, да нам спешить некуда!

Решено — будем изображать бобров!

Отчего бобров? Ну… так, к слову пришлось… они тоже, вроде, в воде шуруют по-всякому.

Через пару часов мы добрались до реки. Странно, но никаких следов присутствия здесь хоть кого-нибудь мы так и не обнаружили. Чудеса какие-то… куда же все немцы делись? Насколько мне помнилось, они от реки не так уж далеко и сидели. Неужели сюда ни один ихний патруль вообще ни разу не заходил?

Да, быть того не может!

Чтобы педантичные немцы сюда хоть разок, да не глянули? Вот уж не поверю-то…

Но, факт оставался фактом — ничьих следов мы около реки не нашли.

А вот и берег и надо уже что-то решать.

Казин — он крепкий и жилистый. Пойдет передовым. А мы, метров на сто отстав, тихонечко сзади побредём. Даст Бог, если фрицы сюда так и ни разу не заглянули, так и сегодня своим правилам изменять не станут. Этот путь я лейтенанту не подсказывал, так что и спалить его перед немцами он не мог.

Сто метров.

Тишина.

В смысле, что опасного ничего я не слышу и не наблюдаю.

Но, один хрен — все на взводе и ежесекундно какой-то гадости ожидают.

Ещё сто метров.

И ещё.

Здесь река извилину даёт и к зловредной рощице, где немцы сидят, подходит относительно близко. Метров на четыреста. Воду, в принципе, от них уже видно, а вот нас закрывает берег. Не очень он тут высокий — на это и расчет. Просматривается река со стороны фрицев и нет необходимости специально туда никого высылать. Большой толпой, ясное дело, по руслу не пройти — заметят, а вот такой группой, как наша, очень даже можно. Только голову надобно пониже опускать, и над берегом любопытные морды не высовывать.

Триста метров — ползём почти на четвереньках, как только вода позволяет. Не то, что над берегом — над водой стараемся ничего не высовывать. Промокли все — мама не горюй! Но, уж лучше мокрым, да живым!

Все, позади рощица осталась, вправо река загибается. Можно уже скоро будет наверх вылезти, да обсохнуть хоть малость.

Вылезли!

В сапогах уже не то что вода хлюпает — мальки уже, поди, завелись…

И только отойдя от места немецкой засады на пару километров я, наконец, даю команду на отдых.

Раздеваемся, отжимаем и развешиваем на ветках мокрое обмундирование. Всё, вплоть до исподнего. Сапоги набиваем прошлогодней травой — пусть сохнут. И снова — чистка оружия, мы его в воде прополоскали сегодня — будь здоров! Хорошо, что масленки имеются…

— Прошли, старшой? — подходит сбоку Охримчук.

— Черт его… вроде бы, прошли. В роще той немцы сидели, сам видел, когда сюда шел.

— Так и мы тут шли, я эту речушку помню.

— Аккурат за вами сюда и фрицы припожаловали. Срисовал я их патруль, это и спасло.

— Много их там?

— Да, хрен их разберёт… Со взвод, думаю, будет. Меньшими силами они наших тут не остановили бы.

— Малашенко тут шёл?

— Левее. К болоту поближе должны были идти. Во всяком случае, я лейтенанту именно так и объяснял. Я и сам там проходил, дорогу разведал. Патрули там немецкие шастали, но ведь и у наших ребят глаза ещё вполне себе зоркие остались.

— Да и сколько теперь тех глаз? — машет рукой мой собеседник.

И то правда… от роты осталось чуть больше взвода, это если с нами всеми считать. С теми, кто тогда к складам со мною отправился. А по сегодняшнему счету — хорошо, если и на взвод людей хватит.

Прошло около двух часов, форма уже малость подсохла, а мы вконец задубели. Не май месяц, однако! Костер бы разжечь, чтобы сапоги подсушить… но, фиг! Это и заметить могут.

Ладно, в сырых пойдём, вечером сушить будем.

На ночлег становимся на месте дневки, там, где в прошлый раз ребята останавливались. И вот тут уже находим явственные свидетельства того, что группа лейтенанта здесь проходила! Бинт нашли — его в расщелину сунули, чтобы не отсвечивал. В тот раз его тут не имелось, зуб даю! Да и бинтовать тогда некого было. Банок пустых, относительно свежих — несколько штук.

Стало быть, ночевали тут ребята!

Кирпич с души…

Разожгли в ямке костерок — сапоги высушить окончательно. Распределив очередность постов, отваливаюсь спать.

Неужто всё?!

Завтра вечером линию фронта тихонечко переползём — и дома? Хотелось бы…

### * * *

— Герр обер-лейтенант! — фельдфебель кашлянул, привлекая к себе внимание командира.

— Да, Ашке.

— Солдаты вернулись. Все сделано, как вы приказали.

— Очень хорошо. Теперь можно немного отдохнуть.

— Мы даже не выставим наблюдателей?

— А зачем? Что они увидят такого, чего я и без них бы не знал? То, что русские здесь есть — мы знаем. Ведь не просто же так пробирался к реке их солдат?

— Но они могли искать переправу, герр обер-лейтенант.

— Могли, — кивнул офицер. — Но в этом случае им придется искать еще и новое место перехода линии фронта. Сильно сомневаюсь в том, что у них заготовлены подобные проходы на все случаи жизни. Нет, фельдфебель, они пойдут здесь. Ведь один раз им это уже удалось, зачем испытывать судьбу дважды?

— А вы уверены, герр обер-лейтенант, что они обязательно подойдут к этому месту?

— Подойдут, Ашке, обязательно подойдут. При всех их боевых качествах, русские временами проявляют ничем не объяснимую сентиментальность. Пусть даже и в ущерб всем прочим качествам. Наверное, это какое-то врожденное чувство чисто славянской натуры. Вместо того чтобы грамотно оценить обстановку, они прутся на рожон, как сами говорят.

— А что это значит, герр обер-лейтенант?

— Видимо, какое-то специфическое, чисто русское выражение. Немец сказал бы «потерять голову».

Штольц поудобнее устроился на расстеленной на земле плащ-палатке. Надвинул на лицо фуражку.

— Разбудите меня, Ашке, когда все произойдет. Вздремну…

Отойдя в сторону, чтобы не беспокоить сон офицера, фельдфебель, в свою очередь, присел на корягу. Нет, командир, разумеется, прав. Но фельдфебель не до конца понимал ход его мыслей. Ну, скажите на милость, какая была необходимость в том, чтобы, сделав изрядный крюк, забрать из полевого лагеря какого-то русского пленного? И ладно бы, этот пленный был из состава разгромленных диверсантов. Нет, выдернули первого попавшегося. При всем уважении к офицеру, Ашке сильно сомневался в том, что эта мера позволит им успешнее выполнить поставленную задачу.

### * * *

Приподнимаюсь на локтях и внимательно осматриваю местность впереди. Места знакомые, не так давно я здесь проходил. Но лишний раз приглядеться не помешает. Куда-то же делись эти немцы из засады! Сколько смотрим за их рощицей, ни один патруль оттуда не вышел. А в прошлый раз ходили регулярно. И посты меняли. Вот уж чего-чего, а в то, что немецкий офицер позабыл выслать смену на передовой пост, не поверю ни единой секунды. Значит, нет там немцев, ушли.

Почему ушли? Что послужило тому причиной? Следов боя поблизости мы не заметили. Стало быть, их никто не мог спугнуть. Тем не менее, засадников на прежнем месте нет. Неужто наше упрямство по отношению к складу до такой степени напугало фрицев, что они стянули к нему абсолютно всех своих солдат? Теоретически да, такая мысль имеет право на существование. Но на практике приступы массового идиотизма встречаются все-таки гораздо реже.

Так ничего и не углядев, даю команду ребятам осторожно выдвигаться вперед. Густого леса здесь нет, перелески сменяются прогалинами, и мы передвигаемся короткими перебежками от одного укрытия к другому. Пока все получается более-менее нормально. Мы не находим ничьих следов, и никто не окликает нас из густого кустарника. Таким макаром проскакиваем около километра. Задерживаемся на опушке рощицы и еще раз осматриваемся. Где-то тут, совсем рядышком, будет то самое поле боя, через которое я недавно проходил. По идее, и Малашенко с бойцами должен был проходить где-то здесь.

Какой-то звук достигает наших ушей… еле заметный, на пределе слышимости.

Что это?

Не металл. И не какое-то постукивание — это вообще не то.

Голос!

Точно, голос.

Это человек!

И, между прочим, не какой-то там абстрактный человек — это русский.

Во всяком случае, некоторые слова даже можно попытаться разобрать. Правда, это не очень хорошо выходит. Сколько ни прислушиваюсь, так ничего толком понять и не могу: слишком далеко он находится от нас.

Осторожно сворачиваем на голос. Идти пришлось совсем недалеко, менее полусотни метров. Чуть приподнявшись по склону холма, мы все разом останавливаемся.

Это действительно русский. Более того, это наш солдат. Из земли косо торчит вкопанная деревяшка с крестообразной перекладиной. И на ней на манер римского раба распят наш боец. Видно, как по его ладоням стекают струйки крови. Поперек тела он перехвачен толстой грязной веревкой. Видимо, для того, чтобы не было слишком большой нагрузки на руки. Так он дольше не умрет. Стало быть, дольше промучается. Ног бойца я не вижу: они скрыты прошлогодней травой. Она здесь не слишком густая, но, тем не менее, присутствует.

Лица распятого мы не видим, голова наклонена вниз. Поэтому с этого места трудно сказать, из наших он или нет. Попросту нет возможности это разглядеть.

Он жив. Что-то стонет в полузабытьи. Пытается говорить, но слова его почти не различимы.

Охримчук вполголоса матерится. Очень хорошо его понимаю, ибо у меня на душе тоже никаких литературных выражений в настоящий момент не возникает. В голове как-то даже не укладывается смысл того, что мы видим перед собой. Приходилось, конечно, слышать многое, да и посмотреть я уже кое на что успел. Но чтобы вот так, со средневековой жестокостью… Нет, это я как-то плохо воспринимаю.

Боец срывается с места и бежит к распятому. Следом за ним, чуть отстав, бегут и остальные. И только я словно к месту прикипел. Не потому, что я более черствый или жесткий. Нет, совсем не поэтому. Просто моя дырявая память в очередной раз выкидывает неожиданный фортель.

### * * *

В тот раз нас подняли спозаранку, еще даже светать не начало. Разбуженный немилосердным тычком, сажусь в спальном мешке, рука автоматически нашаривает оружие.

— Что за хрень? Кому тут делать нечего?

Темнота откликается голосом взводного.

— Всем подъем! Выход по-боевому.

Ну вот, опять какая-то фигня! Не иначе как наши лесные оппоненты учинили какую-нибудь гадость.

Но все оказалось гораздо хуже. На перекрестке дорог боевики вкопали в землю крест, на котором распяли нашего солдата. И все бы ничего, но крест и все подходы к нему заминированы. Даже табличка стоит. Это особо утонченное издевательство. Боевики опасаются, что может подорваться кто-то из местных жителей, и тогда им не миновать разборок. Поэтому они заранее выставляют табличку, чтобы кроме солдат никто к кресту не лез.

Наш сапер по прибытию на место тотчас же пополз вперед. И уже через несколько минут вернулся назад не солоно хлебавши.

— Не моя тема! Там все так нашпиговано — сам черт ногу сломит! Здесь кто-то посерьезнее нужен. Это, мужики, совсем не мой уровень. И сам взорвусь, и парня этого с собой заберу.

Особо долго рассусоливать не пришлось. Искомый специалист отыскался неожиданно быстро и оказался личностью в некотором роде хорошо известной. Дед Бабах — так его окрестили наши острые на язык умники. Задача состояла в том, чтобы в темпе смотаться на несколько километров по направлению к аэродрому, где указанное лицо и пребывало. Уазик рванулся с места как пришпоренный. И уже минут через двадцать мы увидели впереди блокпост у въезда на аэродром.

На наши расспросы часовой махнул рукой, указывая на группу вагончиков в километре от блокпоста. Окруженные земляным валом, они были почти не видны.

Подъехав ближе, интересуемся, где нам отыскать требуемое лицо. С сомнением осмотрев нас, мужик в камуфляжных брюках и тельняшке, ковырявшийся в моторе грузовика, кивком головы указывает нам на ближайший вагончик.

— Только вы его не разбудите. Они полтора часа как с выезда вернулись. Сейчас дрыхнут без задних ног.

Выбора у нас все равно никакого нет, поэтому решительно стучим в дверь.

Весьма нелюбезный сонный голос почти немедленно откликается и рекомендует нам отправиться в пешее путешествие по весьма замысловатому маршруту. Снова долбим в дверь. На этот раз уже прикладом.

Уже более членораздельными словами голос перечисляет некоторые подробности грядущего путешествия.

— Дед Миша! — вступает в дело мужик в тельняшке. Он уже успел перекинуться парой слов кое с кем из нас. — Твой случай! Окромя тебя, тут плясать некому.

— Вот, блин, развелось плясунов! — в приоткрывшейся двери появляется заспанное бородатое лицо. — Чего там у вас стряслось?

Коротко объясняем создавшуюся ситуацию. По мере нашего рассказа, бородач понемногу просыпается. И к концу повествования у него сон совсем пропал.

— Так… Это Абу, его почерк. Кроме этого мерзавца, табличек никто не ставит.

— Почему?

— Так он не местный. Араб. Не дай Господь, на его фугасе кто-то из местных подорвется — он враз себе полсотни кровников заработает. Да и не платят ему за местных-то.

— Что, только за нас?

— А ты думал!

Продолжая отвечать на наши вопросы, сапер быстро-быстро одевается. Перекидывает через плечо ремень, на котором болтается маузер в деревянной кобуре. Надо же! Впервые вижу, чтобы человек с таким раритетом ходил. Всякие вопросы отпадают, когда на деревянной кобуре я вижу серебряную дарственную табличку. С подписью весьма серьезного дядьки, между прочим.

Не прост бородач, такие люди от щедрот души подобные подарки не делают.

Вытащив из вагончика два рюкзака, сапер сует их нам.

— Тащите! Чай, у вас руки помоложе моих! А я, может, и вздремну чуток.

Ну, здесь-то его планы обломались. При той манере езды, которая свойственна нашему водителю, заснуть во время движения может только раненый в голову. Ага, навылет.

Подъехав к перекрестку, машина останавливается, и дальше мы топаем уже пешком. Дед воинственно топает впереди, а мы позади тащим его рюкзаки.

— Ну, и где тут ваш спец? — ворчливо спрашивает сапер.

— Здесь я, — выдвигается откуда-то Абдуллаев.

— Рассказывай.

Пояснения нашего взрывника много времени не отняли.

— Вон там и вон там, — тычет он рукой, — две «озээмки» стоят. Взрыватели, судя по всему, электрические, к ним провода идут. Еще что-то закопано непосредственно под крестом: видно, что земля взрыхленная лежит. Парень весь тоже проводами опутанный. Еще какая-то гадость у него под ногой присобачена. Там скотчем прихватили, чтобы он не шевельнулся раньше времени. На первый взгляд, вроде бы все. Ближе я не подходил.

— И правильно сделал! — ворчит бородач. — А то тут не одного тебя хоронить бы уже пришлось.

Он снимает маузер и не глядя сует его кому-то из окружающих.

— Присмотри.

Оглядывает нас и тычет мне в грудь пальцем.

— Вон тот рюкзак себе возьми, у тебя пока будет. А ты, сынок, — поворачивается он к Абдуллаеву, — со мной рядом давай. По науке-то не должен я никого из вас с собой брать. Один работать должен. Да беда в том, что эта собака — Абу — про то ведает. Когда парня нашли?

— Часа в четыре, — отвечает кто-то из толпы.

— Да пока вы приехали, пока меня искали — времени совсем мало осталось. Если я сейчас по науке работать буду, то нас с этим парнем рядышком закопают. Наши правила Абу знает. И наверняка где-нибудь у него таймер заныкан, чисто на время. Я ведь сначала должен по краям мины обезвредить. А уж только потом к кресту подходить. Рупь за сто даю, основной заряд как раз под крестом и стоит. И как только я с этим парнем работать начну, сработает таймер. Это ловушка не на вас, а на меня поставлена. Понимает этот мерзюк, что вызовут сюда не кого-нибудь, а меня. Ну, а уж за мою голову ему столько отвалят! Поэтому делать будем так: тропу я сделаю, а вот мины по краям снимать не станем. Сразу к кресту пойдем. Но смотреть надо, там сюрпризы могут, какие угодно быть. Мне может не хватить рук. Поэтому нужно мне два человека — в помощь. Ты, сынок, раз уж эту профессию выбрал, — кивает бородач на Абдуллаева, — первым будешь. Кто вторым пойдет?

Чего-то я желающих не очень-то наблюдаю. Невеселая перспектива — повиснуть с распоротым брюхом на ближайшем кусте. Вот и не рвется никто в добровольцы.

— Ну, я пойду.

— Не пойдешь, а поползешь. Так, парни, — поворачивается сапер к остальным, — в темпе разобрали мне на доски кузов вон того грузовика! Там по борту дополнительные рейки присобачены, так вот их надо отодрать. Одну доску распилите мне на чурбачки сантиметров по двадцать длиной.

— Чем пилить? Пилы-то нет ни у кого!

— Топора тоже? Работнички… Автомат с плеча долой и перестрелите эту доску к чертовой бабушке! Все эти дрова подтащите поближе и катитесь! Да, водил мне всех сюда, я им кой-чего растолкую!


Закончив все приготовления, подбираемся поближе. Осмотрев землю и следы работы Абдуллаева, дед удовлетворенно хмыкает. Присаживается на корточки, что-то осматривает на земле, щупом проверяет справа и слева. Щуп, кстати говоря, у него не обычный металлический. Какой-то светло-желтый из неизвестного мне материала. Закончив работу, сапер протягивает назад руку. Это условный сигнал, по которому я вкладываю в нее кусок разломанной доски. Еще раз осмотрев место, бородач аккуратно кладет доску на землю. Опершись на нее коленом, переносит вес тела вперед. Снова мелькает щуп. Пальцы сапера ощупывают землю.

— Есть какая-то гадость. Так я и думал.

Снова протянутая назад рука. И очередной брусок устраивается на земле.

Я много раз видел, как работают саперы. Как ставят мины, как снимают. Но вот подобного метода работы никогда раньше не встречал. Дед Бабах работал почти вслепую. Его пальцы, казалось, живут отдельной жизнью. Временами он даже глаза закрывал и голову назад откидывал, в то время как его пальцы что-то нащупывали в траве. Мы шли не прямо по дороге, как было бы логичнее и удобнее, а каким-то странным кривым маршрутом сбоку. Уложив на грунт обломки досок, сапер пристроил на них парочку целых досок из разломанного кузова. Забравшись на это странное сооружение, он таким макаром приподнялся над землей и прополз над обнаруженными сюрпризами, оставив их нетронутыми — и смертельно опасными. Ощупав землю впереди, укладывает на нее очередные обрубки. Снова метр вперед. И снова мелькает в воздухе щуп.

Сапер обнаружил уже две мины — те, которых не нашел раньше Абдуллаев. На него, беднягу, аж смотреть тошно: наш спец себе просто места не находит. Я очень хорошо его понимаю. Случись такая бяка в то время, когда дед Бабах был бы где-нибудь еще, пришлось бы хоронить уже кого-то из нас.

А до креста остается уже два метра. В это время солдат приходит в себя. Мутными глазами он пытается разглядеть приближающихся к нему людей.

— Слышь, паря, ты там это, не дрыгайся особо! — негромко говорит бородач. — Нам никому, понимаешь ли, на тот свет неохота раньше времени. А у тебя, зуб даю, какая-нибудь фиговина присобачена как раз на случай, ежели ты дергаться начнешь.

— Уходите…

— Ты тут не командуй! Не сапер, поди? Так и не суйся! Тебе вопрос задали, повторить?

— Под спиной что-то есть, — хрипит боец. — Чую, как оно в бок давит.

— Вот и хорошо, что сказал, — кивает сапер. — Ты уж, пожалуйста, не шевелись пока, лады?

— Лады, — соглашается солдат. — Потерплю.

— Вот и славно.

В руках у сапера мелькают металлические прутики с красными флажками. Он втыкает их в землю в разных местах. Надо думать, там таятся очередные сюрпризы.

Еще две доски передаются по цепочке вперед. Наш спец тоже уже лежит на импровизированных мостках. И для того, чтобы что-нибудь передать, я просто трогаю его за ногу.

Вот бородач уже около креста. Проверив землю рядом и вокруг него, удовлетворенно ухмыляется. Ощупав траву, осторожно опускает на нее ногу. Вторую. И вот он уже присел около солдата.

— Пить хочешь?

— Да еще как!

— Ну-ка, парни, обеспечьте нам водички!

Фляга у меня есть, но чтобы ее передать, надо самому забраться на мостки. Делать нечего, ложусь и осторожно продвигаюсь вперед. Протягиваю вперед руку, дотрагиваюсь до ноги Абдуллаева.

— Держи.

— Угу.

Он изгибается на мостках и подхватывает у меня из рук фляжку.

Скосив глаза вбок, вдруг вижу совсем недалеко от своего лица матовую черную нить. Она выходит из травы и исчезает где-то в рытвине.

— Дед!

— Чего тебе?

— Тут растяжка!

— Где именно?

— Слева от меня. В рытвину куда-то идет. Не иначе там граната присобачена.

— А-а-а… Эту я видел. Там справа еще одна «эфка» есть. Сразу две гранаты поставили. На тот случай, ежели какой-нибудь умник ниточку эту перерезать захочет. Но у нас ведь таких умников нет?

Пристыжено замолкаю. Тоже мне, знаток, нашел, кому советы давать!

Вот как теперь назад ползти? Я же не вижу ни хрена. Двинешь ногой, а там еще какая-нибудь бяка в траве. Ладно, чего-нибудь придумаем. Буду головой почаще вертеть.

И только оказавшись на безопасной земле, ощущаю, что тельняшка на мне промокла почти насквозь. Ни хрена ж себе шуточки! Вот так-то вес и сбавляют.

Поднимаю голову и рассматриваю крест.

Дед Бабах уже вытащил из-под спины солдата какую-то фиговину и бережно спрятал ее в сумку. Теперь, присев на корточки, он запустил свои чуткие пальцы куда-то под правую ногу распятого. Именно в этом месте нога притянута к столбу скотчем. Повозившись там некоторое время, бородач качает головой.

— Чтоб тебе, собаке, на том свете никто воды не налил! Слышь, паря, — поворачивается он к Абдуллаеву. — Там у тебя в рюкзаке линейка бронзовая, желтоватая такая, лежит и изоленты моток — сюда давай.


Отчего бронза — понимаю даже и я. Немагнитный материал. Видимо, тот агрегат, что обнаружился под ногою распятого, как-то может реагировать на обычный металл.

Просунув линейку между ногой парня и крестом, сапер обматывает ее концы изолентой и стягивает с другой стороны деревяшки. Еще раз оглядев распятого, вытаскивает перочинный ножик, раскрывает лезвие и срезает скотч. Нога бойца тут же повисает тряпкой.

А дед Бабах, встав на ноги, уже колдует над руками солдата. Впрочем, он еще раньше там ковырялся, чего-то снимал, чего-то подвязывал. Так что сейчас он, скорее всего, просто контролирует свою же работу.

Интересно, а как мы этого парня вытаскивать собираемся? На руках по доскам тащить? Тот еще цирковой номер будет! Одного человека, да ещё и лежащего доски держат без проблем, не прогибаются. А троих?

Впрочем, как выясняется, дед продумал и это. По взмаху его руки, наш грузовик подъезжает почти вплотную к границе минного поля. А с противоположной стороны подкатывает бронетранспортер. Бойцы быстро крепят к крюкам на БТР прочный капроновый трос. И, сделав приличный крюк, обойдя опасное место, цепляют его к грузовику. Длинными шестами приподнимают трос над землей. Бронетранспортер сдает назад, и трос натягивается.

— Левее! — машет рукой сапер.

Теперь трос проходит практически над его головой.

Забравшийся на БТР солдат цепляет к тросу какую-то конструкцию из ремней и железяк. Толкает ее вперед.

Теперь уже оба сапера, приподняв на руки снятого с креста солдата, обматывают его ремнями и затягивают их так, что он словно бы вытягивается вдоль троса. Боец на БТР тянет веревку, и солдат отправляется в воздушное путешествие. Тем же путем покидают место работы и оба спеца.

Уже отойдя в сторону, дед Бабах присаживается прямо на землю. Он тяжело дышит, глаза налиты кровью. Ребята толпятся рядом, но никто не решается прервать молчание.

— Ну, че уставились-то? Водка есть у кого?

Откуда-то сзади пропихивают флягу.

— Спирт здесь. Летуны поделились.

— Антиобледенитель? — хмыкает бородач. — Вполне пойдет.

И пьет прямо из горлышка.

— А чего теперь с полем делать?

— Да взорвать его к такой-то матери, — пожимает плечами дед Бабах. — На хрен оно тут кому свалилось, чтобы с ним здесь корячиться? Впрочем, особо на эту тему можешь не менжеваться. Время сколько? В смысле, который час?

— Девятый. Восемь двадцать.

— Ну, ежели по науке судить, то жахнуть вся эта хреновина должна где-то через полчаса. По наставлению судя, я как раз к середине минного поля подбираться буду.

— Отчего же так — через полчаса? — интересуется наш командир.

— Солдат в себя когда пришел? Час назад. Его промедолом накололи, чтобы раньше времени не дергался. Мог он не вовремя рукой повести или ногой шевельнуть. И там и там у него замыкатели стояли. Под спиной и правой ногой — на снятие с креста. Под левой рукой — на разрез проволоки. Его ж к перекладинам поперечным проволокой примотали. Рассчитал Абу, что к этому времени я уже рядом с ним буду. Увижу, что жив солдат, и не уйду. Буду пытаться его спасти. И ежели не на каком-нибудь из этих гадских сюрпризов, то уж на таймере точняк подорвусь.

— А где он, таймер этот?

— Да хрен его знает, я и не искал даже. Задача была — быстро через мины пройти, чтобы не тратить время на их обезвреживание. Найти надо было, да обойти стороной, чтобы не рвануло. А по наставлению ежели работать, каждую мину снимать, то пролетал я по времени, и араб про это знал. Вот и поставил таймер где-то. Есть он, чую. Знаю манеру работы этого типа, оттого и не сомневаюсь.

К этому времени от опасного места уже убрались все. Даже бронетранспортер — и тот съехал в ложбину, высунув над ее краем только башню.

— Машину-то мне дадут или пешком топать? — интересуется сапер.

Никто не успевает ему ответить. Земля под нашими ногами внезапно содрогается, над ложбиной с неприятным звуком пролетают осколки.

— Который час? — спокойно интересуется дед Бабах.

— Без двадцати девять.

— Надо же, — качает головой специалист. — Почти точно угадал.


Уже на обратном пути спрашиваю его — как все-таки к нему правильно обращаться? А то неловко как-то получается — дед Бабах… Имя, поди, есть?

— Михаилом меня зовут, — усмехается сапер. — Ты уж, прости, паря, но я вздремну малость. Вы уж не гоните так…

И засыпает почти моментально, даже фразы не договорив.

А со своим соперником — Абу, дед таки посчитался. Уж каким-таким макаром ухитрился он вычислить место, где тот постарается устроить очередную гадость — Бог весть. Но рвануло там основательно!

От араба нашли только часть левой ноги да чалму — взрывом в сторону отбросило. Заодно прихлопнуло и его охрану — троих боевиков. Тоже, кстати сказать, наемников. Их-то опознать удалось… там ещё было, что осматривать.

### * * *

Все эти воспоминания молнией проносятся в моей голове. Я, наконец, понимаю, что же именно пытается прохрипеть нам висящий на кресте боец.

— Уходите!

Именно это слово раз за разом срывается с его пересохших губ. А мы так ничего и не поняли…

Срывая голос, я изо всех сил кричу бойцам:

— Ложись!

Замыкающим бежит Казин. И именно ему первому долбит по ушам мой крик. Не рассуждая и не задумываясь, он ничком падает на землю, прикрывая голову руками. И на этом все наше везение заканчивается.

Раскатисто грохают взрывы, сразу несколько. Бежавший первым Белкин, отброшенный взрывом, валится на землю. Падает Охримчук. Взрывная волна доходит и до меня. Но не сильно, всего лишь толкает в грудь. Я стою чуть ниже, и осколки, злобно пофыркивая в воздухе, пролетают над моей головой.

Все ли мины взорвались?

Скорее всего, да. Не те сейчас времена и техника не та, чтобы ставить столь сложные комбинированные минные поля. Вероятнее всего, просто заминировали подходы к кресту, соединив все мины детонирующим шнуром.

Вот они и жахнули.

Спеша и поскальзываясь, взбегаю вверх.

Марат жив, стоит на коленях и трясет головой. Хлопаю его по плечу и, не останавливаясь, пробегаю дальше.

Белкин… Погиб, сомнений нет никаких. Даже отсюда я вижу разодранное в клочья обмундирование. Кровь почти сплошным багровым пятном покрывает его спину. Мины взорвались и перед ним, и позади него. Шансов никаких. Боец, висящий на кресте, тоже мертв: из пробитого виска толчками стекает густая кровь.

Охримчук! Как он?

Слава Богу, он жив. Но этим все и ограничивается. Плечо у него изодрано осколками. Похоже, и по ногам пришлось. Да и еще куда-то прилетело. Он в сознании, только глухо матерится сквозь стиснутые зубы.

— Марат! Дуй сюда, поможешь!

### * * *

— Герр обер-лейтенант!

Но Штольц уже сам открыл глаза и приподнялся.

— Что, фельдфебель, сработало?

— Так точно, герр обер-лейтенант! Мы слышали несколько взрывов.

— Отлично. Ну, что ж, высылайте туда патруль, пусть осмотрят трупы русских. И командуйте построение. Пойдем и мы посмотрим, за кем это мы так долго бегали.

### * * *

Хорошо, что бинтов хватило. Я уж думал разодрать на части нательную рубаху. Но обошлось, последним индпакетом мы перевязали Охримчуку ногу. Он уже более-менее оклемался, но ругаться не перестает. Откровенно говоря, положение достаточно фиговое. Что-то подсказывает мне: на взрыв вскорости заявятся, так сказать, контролеры. Поинтересоваться, кто же здесь оказался таким лопухом. Некогда нам тут рассиживаться, надо делать ноги и как можно скорее. Осматриваю погибшего Белкина, забираю у него гранаты и патроны. Извини, мужик, но не можем мы тебя сейчас похоронить! Если задержимся, чтобы это сделать, есть очень высокая вероятность, что хоронить будут уже всех четверых.

— Марат! Парочку жердей каких-нибудь выломай! Растянем на них плащ-палатку.

Боец кивает и, выдергивая из ножен плоский штык от СВТ, устремляется к кустарнику.

Вжик!

Я как-то не сразу врубаюсь в происходящее. Видимо, взрыв все-таки даром не прошел. Медленно поворачиваюсь и вижу, как по склону холма, метрах в двухстах от нас, бегут четверо немцев. Охримчука они не видят. В смысле, не видят то, что он жив. Ибо они вместе с погибшим Белкиным лежат на земле неподалеку друг от друга. Издали видно, что лежат на земле люди, а вот живые или нет? Казин убежал в кусты, и со стороны немцев не просматривается. А вот я, как огородное пугало, торчу на голом склоне. Винтовка моя лежит на земле, и, с точки зрения подбегающих фрицев, я особенной опасности не представляю. Ну, еще бы: я один, а их четверо! Немцы вооружены, а одиноко стоящий русский видимого оружия при себе не имеет. Разглядеть же с такой дистанции пистолетную кобуру… Ну, это надо быть очень глазастым.

На меня накатывает какое-то странное полуумиротворенное состояние. Не то чтобы все вдруг стало по фигу. Нет. Но всякие разрозненно метавшиеся в голове мысли внезапно успокаиваются и как-то затихают.

Все, закончилось мельтешение, закончилась неопределенность, и неясности прекратились. Вот он — враг. Он спешит сюда для того, чтобы взять меня в плен и после недолгого допроса точно так же привязать на крест как приманку для еще одной группы окруженцев. Или просто как приманку для любого русского, который пойдет этой дорогой.

Ну, вот уж хрен, дорогие товарищи! Я жив, относительно здоров и вооружен. И просто так меня сожрать не получится.

Ныряю в траву и перекатом ухожу в сторону, по пути подхватывая с земли винтовку. Немцы еще не врубились в произошедшее и по инерции продолжают бежать вперед. Поэтому первый из них ловит пулю грудью. В оптический прицел хорошо видно, как его отбрасывает назад. Перевожу ствол на второго.

Выстрел!

Выстрел!

Выстрел!

Готов второй. Оба оставшихся немца тотчас же падают на землю. На здоровье, мужики! Вы не забыли, что только что бежали вниз по склону холма?

А я, между прочим, нахожусь на противоположном холме — и тоже на склоне, обращённом к вам, и по отношению к подбегающим солдатам — выше. И именно поэтому вы на своем месте можете стоять, лежать или приплясывать — видимость все равно останется одинаковой. Когда человек смотрит сверху вниз, от него надо прятаться немножко по-другому.

Впрочем, оба немца так и не успевают понять эту прописную истину. Ни один из них даже встать не успел, так и остались лежать на пробивающейся к солнцу молоденькой травке.

Однако, это все очень фиговый признак. Патруль появился практически тотчас же после того, как под крестом грохнули взрывы. Если здесь еще кто-нибудь полагает, что такие совпадения случайны, то я глубоко сочувствую этому недоумку. Да, из леса выскочили четверо немцев. Но нет никакой гарантии того, что там, откуда взялись эти четверо, не сидит еще десятка два таких же неприятных товарищей. А раз так, у нас осталось совсем немного времени для того, чтобы приготовиться к их встрече. Да, носилки для пострадавшего Охримчука, конечно же, вещь совершенно необходимая. Но только не сейчас. Не сию секунду. Марат взваливает раненого на плечи, благо, что он парень здоровенный, и такая ноша не является для него непосильной. И двигает в ту сторону, куда я ему указываю. Есть, знаете ли, у меня одна неприятная мысль. И я сейчас прикидываю, каким таким образом ее лучше реализовать.

Немцев особенно долго ждать не пришлось. Мы успели пройти чуть больше километра. Я топаю позади Казина, периодически поглядывая в оптику в ту сторону, откуда появились невезучие фрицы. И именно поэтому успеваю заметить между деревьями некоторое шевеление. Заметил я его до того, как немцы вышли из-под ветвей на открытое пространство. Залегаю на земле и тщательно выцеливаю опушку рощицы.

И точно: в окуляр прицела вползает массивная фигура здоровенного немца. Это, действительно, очень крепкий и хорошо сбитый человек. Чуть пригнувшись, немец прижимается боком к березе и, не выходя на опушку, обшаривает открывшийся перед ним пейзаж внимательным взглядом. Ну, скажем так, глаз я его видеть, конечно же, не могу. Но на его месте поступил бы именно так. Единственное, чего не учитывает немец, это то, что на фоне светлого ствола березы его форма прорисовывается очень даже неплохо. Понятное дело, что обычный войсковой снайпер заметил бы его еще раньше и уж точно не промазал бы даже на вдвое большей дистанции. Но, увы! Я не снайпер, просто неплохой стрелок. И поэтому мои пули своей цели не достигают. Тем не менее, эффект от этого все-таки имеется. Одна из пуль сбивает листву над головой наблюдателя, и он резко свинчивается вниз.

Вот и славно. Если немцы расслышат звук выстрела, им придется всерьез почесать в затылке — просто так на подобную дистанцию не стреляют. Если уж стрелок, который только чуть-чуть не прострелил наблюдателю башку, вообще решился на подобный выстрел, то это должен быть как минимум неплохой стрелок. А значит, высовываться из-под деревьев во весь рост — глупость несусветнейшая.

Разумеется, я не рассчитывал на то, что одним выстрелом стряхну с хвоста неведомо сколько фрицев. Но вот притормозить темп их передвижения могу существенно. Здесь у меня есть весьма ощутимое преимущество. С помощью оптики я могу стрелять дальше и точнее, чем наши преследователи. Понятное дело, что немцы тоже это очень быстро просекут. И, разумеется, найдут методы противодействия, наиболее эффективные в сложившейся ситуации. Обойдут с флангов, накроют массированным огнем и, в конце концов, подавят надоедливого снайпера.

Ну, и фиг с ними. Я вовсе не собираюсь воевать на этой позиции до темноты. Я вообще не собираюсь на ней воевать. Моя задача придержать немцев хотя бы минут на двадцать. Это главное, что мне сейчас нужно сделать. Лишь бы Марат успел дойти до нужного места.

И поэтому я продолжаю постреливать по кустам каждый раз, когда вижу в них любое шевеление. Должно быть, немцы сейчас потихоньку хихикают в кулак, наблюдая за безуспешными попытками русского стрелка причинить преследователям хоть какой-то вред. Совсем игнорировать меня они не могут: четверо покойников, валяющихся на склоне холма, красноречиво указывают на пагубные последствия такого поведения. Вот остальные немцы и проявляют разумную осторожность.

Оглядываюсь назад. Марата не видно. Должно быть, он уже спустился с холма и топает туда, куда я его и направил. Раз так, то и мне пора. Пальнув еще пару раз, переползаю в сторону и по заранее облюбованной ложбиночке быстро-быстро покидаю место моей засады.

А вот теперь бегом-бегом-бегом! Ибо до гребня холма немцам ползти еще метров шестьсот. Даже если они весь этот путь проделают по-пластунски, фора у меня будет все равно не слишком большая.

Запыхавшись и сплевывая на песок, переваливаюсь через бруствер старого окопа. Винтовка больно ударяет меня по спине. Я сейчас сам себе напоминаю старого прожженного картежника, который спустил все свое состояние и сейчас играет последнюю партию в надежде на то, что сумеет передумать своих противников. Именно что передумать, победить умом, а не спрятанным за пазухой ножом. Немцев элементарно больше. Причём, существенно. И какой бы я ни был из себя стрелок, все равно не смогу убить их всех. А оставшиеся в живых все равно не дадут нам уйти отсюда.

Но!

Это я их из винтовки убить не смогу. А кто сказал, что у старого картежника нет в рукаве припрятанного козыря?

Есть такой козырь и у меня.

Присев на корточки, ставлю винтовку к стене и, наклонившись вниз, разгребаю россыпь стреляных гильз на дне окопа. Тяну на себя пропитавшуюся маслом плащ-палатку.

Вот он, козырь! Аж с тремя полными лентами.

Вам не по нраву пришелся меткий стрелок с винтовкой? С интересом посмотрю, что вы скажете, когда стрелок сменит СВТ на пулемет. Не хочу сказать, что у немцев такого оружия нет. Есть, и даже наверняка. Но одно дело — гонять по полю одинокого солдата с винтовкой, и совсем другое — атаковать пулеметчика в лоб по открытой местности. А пулеметчик, между прочим, засел в крепком еще окопе.

Проверяю пулемет, заряжаю и опускаю на дно окопа: его время еще не пришло. А вот СВТ еще поработает. Не станем разочаровывать немцев.


Первым нарвался на пулю худощавый фриц в очках. Второй номер пулеметного расчета, кстати говоря. Выпавшие из его рук зеленые коробки с лентами закувыркались вниз по склону. Его коллега — первый номер, проявив похвальную расторопность, сиганул за небольшой бугорок, откуда секундой позже высунулся пулеметный ствол. Безусловно, пулемет — оружие крайне серьезное. И обычную винтовку он превосходит значительно. Уж по скорострельности — так и сравнивать нечего. Но вот что касается точности — тут положение несколько меняется.

Пристреляться фриц так и не успел. Третьей пулей я его достал. Еще магазин пришлось потратить, отгоняя от пулемета прочих членов клуба любителей пулеметной стрельбы. Потеряв двух человек, немцы, наконец, сообразили, что попытка пробежать тридцать метров по открытой местности, пытаясь при этом увернуться от пули снайпера, успехом увенчивается далеко не всегда.

После этого они развернулись в цепь и накрыли мой окоп сосредоточенным винтовочным огнем. Мне еще сильно повезло, что пулемет у них был только один.

Но, если кто-то полагает, что огонь двух десятков винтовок и парочки автоматов — это сильно легче чем один пулемет, то он сильно ошибается.

Не легче. Как бы даже и не хуже.

Хорошо ещё, что на гранатный бросок немцы не подошли — вообще тоскливо бы стало.

Тем не менее, ещё одного фрица я приголубил вглухую и еще двоих подранил. Причем, одного весьма основательно. Но на этом мои успехи и закончились. Совершенно осатаневшие фрицы открыли прямо-таки ураганную пальбу, и в каком бы месте из окопа я ни высовывался, надо мной тотчас же начинали злобно посвистывать свинцовые пчелки. Еще несколько раз выстрелить мне все-таки удалось, но особенного эффекта достичь не получилось.

Присаживаюсь на дно окопа и произвожу инвентаризацию своих запасов. К винтовке осталось еще два магазина. Пяток гранат. Пистолет с двумя запасными магазинами и еще пара пачек патронов в запасе. Ну, и главный аргумент. Там патронов хватает.

Осторожно прижимаясь к брустверу, выглядываю наружу. Немцы уже относительно недалеко. Не стреляют. И, держа оружие наизготовку, подбираются поближе к моему пристанищу. Идут грамотно, перебежками. Лежащие на земле прикрывают своих товарищей. Их не очень много, десятка полтора, может быть, чуть-чуть больше. Вполне понятно, почему они не стреляют: считают, что заставили меня заныкаться и рассчитывают взять тепленьким. Ну, что ж, ребятки, я вас разочаровывать не буду, но кайф немного пообломаю.

### * * *

— Герр обер-лейтенант! Русский прекратил огонь!

— Вижу, Ашке, — Штольц оперся на колено, переводя дух. — Надо понимать, что это последний оставшийся в живых диверсант и именно поэтому я хочу взять его живым.

— Заслужил ли он это, герр обер-лейтенант? Что ни говори, а от его пуль мы понесли достаточно существенный урон.

— Тем больше чести, фельдфебель, взять такого противника живым. Не сомневаюсь, что оберст должным образом оценит наши усилия. Да и кроме того русский стреляет уже давно, и я сильно сомневаюсь в том, что у него с собой мешок патронов. Заметьте, на месте подрыва мы нашли только одного русского солдата, и это был рядовой.

— Вы полагаете, герр обер-лейтенант, что в окопе может скрываться офицер?

— Ну… — Штольц поджал губы, — не обязательно офицер. Но уж точно не рядовой солдат. Этот стрелок умеет думать. Смотрите: первое, что он сделал — это вывел из строя наш пулеметный расчет. Ему не откажешь в некоторой сообразительности. Да и вспомните, как мастерски действовала их группа на отходе. Мы до самого последнего момента были уверены в том, что преследуем многочисленную группу. А на деле их оказалось всего несколько человек. Такой подарок — живой русский диверсант — будет весьма ценен для нашего руководства.

Со стороны позиции снайпера часто-часто захлопали выстрелы.

Офицер усмехнулся.

— Ну, вот видите, Ашке, у него действительно закончились патроны: он отстреливается уже из пистолета. Прикажите солдатам, по возможности, не стрелять. Русский испуган, деморализован, в противном случае не стрелял бы так часто. Сколько там у него осталось? Еще один магазин?

— Это восемь человеческих жизней, герр обер-лейтенант! — фельдфебель не разделял чрезмерного оптимизма своего командира.

— Ерунда! Он стреляет слишком часто. Так можно стрелять только навскидку, не целясь. Не удивлюсь, если он и голову из окопа не высовывает. Да что там говорить, я и сам его возьму.

Штольц расстегнул кобуру пистолета и неторопливыми шагами двинулся в направлении выстрелов.

### * * *

А немцы всерьез вознамерились хапнуть меня тепленьким. На мою суматошную пальбу не ответил ни один ствол. Они полагают, что у меня со страху крышу снесло? Не будем их разочаровывать.

Меняю магазин в пистолете и, высунув из окопа руку, выпаливаю его весь в белый свет как в копеечку. Даже и не в направлении противника, а так, куда-то в небеса. Кладу пистолет рядом и лихорадочно набиваю оба опустевших магазина патронами.

Все, готово. И вовремя! Совсем неподалеку от меня хрустнула какая-то деревяшка. Быстрый взгляд поверх бруствера — немцы совсем рядом. Еще один рывок, и вся эта гопа свалится ко мне в окоп.

Ну, вот и закончилась игра в поддавки. Подхватываю с земли немецкие «колотушки».

Рывок — первая пошла! Рывок — пошла вторая. Кидаю гранаты с рассеиванием по фронту так, чтобы между взрывами было несколько метров.

Третья — пошла! Нагибаюсь и подхватываю с земли пулемет.

Бух-бух-бух — зачастили разрывы.

Что сделает нормальный солдат, когда неподалеку от него рванет граната? Заляжет — это вполне естественно. Где одна, там и вторая. А где две — там и третья. Абсолютно логично ожидать и четвертой. Гранаты разбрасывались широким фронтом, и залечь немцы должны были практически все. Справа и слева они меня обойти просто не успевали: там еще сохранились остатки проволочных заграждений. И никакой человек в здравом уме и твердой памяти не полезет на проволоку, имея у себя на фланге неподавленную огневую точку. Вот и немцы не полезли. Да и зачем? Они достаточно широко растянулись по фронту на участке порядка пятидесяти метров. Так что шанса перестрелять их всех из винтовки у меня не имелось в принципе. И все бы ничего, да только три рванувшие гранаты вполне перекрывают осколками это расстояние: с этим расчетом и бросались. Вряд ли кто-то из немцев успел разглядеть, что именно вылетело из окопа и рвануло у них под ногами. Достанут ли осколки далее чем на пятьдесят метров или нет? Сомневаюсь, что кто-то озаботился такими вычислениями — им всем было несколько не до того. Проще залечь, переждать и потом последним рывком свалиться на голову зловредному русскому диверсанту. Гранаты — оружие отчаяния. И если русский начал ими разбрасываться с такой скоростью, совершенно не озаботившись тем, чтобы положить «колотушку» поближе к цели, то это значит, что ему действительно больше нечем воевать, и страх совершенно помутил его разум.

Затихло эхо последнего взрыва, и, сплюнув сквозь зубы песок, поднялись в последнюю атаку подошедшие егеря.

И легли.

Атака действительно оказалась последней для многих из них. Рванувшие почти впустую гранаты смогли слегка задеть пару человек. А вот ударивший практически в упор пулемет одной очередью положил чуть ли не половину атакующих.

Все внезапно и страшно поменялось.

Бьющий в упор с двух десятков метров «МГ-34» не оставлял ни единого шанса людям, лежащим на практически открытом месте. Положение мог бы спасти отчаянный рывок вперед, пусть и под огнем. Проскочить десяток метров — и забросать окоп гранатами. Это решило бы всё. Но не прозвучала вовремя команда… Сразу не бросились, а встать во весь рост под бьющий прямо в лицо пулемет… тут нужны стальные нервы и непреклонная воля.

Кто-то быстрее всех остальных успел понять весь ужас происходящего. Фельдфебель попытался было организовать огонь по окопу, но пробитый сразу четырьмя пулями умер раньше, чем успел выкрикнуть команду. Пулеметная очередь играючи смахнула со склона еще двоих. Взвизгнул, получив в живот пулю, коренастый солдат, судорожно пытавшийся достать из сумки гранату. Прокатившись по склону вниз, она бесполезно взорвалась в какой-то ямке, разбросав в разные стороны прошлогоднюю листву.

А пулемет все бил…

Вот и лента к концу подошла. Надо менять. Ничего, для этой цели у нас еще кое-что осталось. Выдергиваю кольца у двух оставшихся гранат и зашвыриваю их вниз по склону. Одну и, чуть выждав, вторую. Пусть привыкают к тому, что я бросаю гранаты с некоторым интервалом. Вы же не знаете, дорогие товарищи, сколько их еще у меня в запасе. Вот и лежите, ждите очередного взрыва. А за это время я успею перезарядиться.

Со щелчком встала на место крышка ствольной коробки. Передернуть рукоятку — к стрельбе готов. Вскакиваю, держа пулемет у плеча.

Кто-то копошится там внизу — очередь! Стон слева — щедро отгружаю и туда пяток пуль. Мало? На еще, я не жадный. Быстро оглядываю поле. Явного движения не вижу. Ответных выстрелов тоже пока нет никаких. Неужели все?

Да быть того не может! Не мог же я их всех тут положить меньше чем за минуту? Держа пулемет наизготовку, выбираюсь из окопа.

Поглядим…

Первый недостреленный фриц попался мне метров через пятнадцать. Очередь прошлась ему чуток пониже пупка, и вояка из него теперь был никакой.

Что там говорит Гаагская конвенция по этому поводу? Лечить раненых солдат противника? А что там сказано относительно распятия на кресте? Я малость запамятовал, говорится ли в ней вообще хоть что-нибудь по этому поводу. Склероз… бывает… надо думать, что и командир немцев этой самой Гаагской конвенции не читал. Или читал невнимательно. Вот и у меня странный провал в памяти образовался. И в самом деле, какой спрос с контуженного? Офицер, надо думать, что в здравой памяти, и тот не вспомнил ничего, а что вы хотите от старшины?

Пулемет дергается у меня в руках, и немец перестает стонать. Спускаясь вниз по склону, я обнаружил еще парочку таких вот недобитков. Ну, один и без моей помощи подохнет благополучно: с такими ранами вообще долго не живут. А вот второй имел вполне реальные шансы дожить до сорок пятого года. Он мужик здоровый, очень даже вероятно, что и дольше бы прожил. Даже и до пенсии.

Но не судьба — на его плечах виднелись офицерские погоны.

Так, стало быть, передо мной командир немцев?

Офицер был ранен дважды: в правое плечо и в правую же ногу. Выбитый из руки пистолет валялся в нескольких метрах от немца, и тот не предпринимал никаких попыток его достать — закопченный ствол пулемета недвусмысленно намекал на бесполезность такой затеи.

— Это ваши солдаты, обер-лейтенант?

— Мои, — хрипло отвечает немец. — А кто вы такой?

— Командир взвода разведки, старшина Красовский. С кем имею честь разговаривать?

— Обер-лейтенант Ханс Штольц.

— Тот распятый солдат — ваша затея?

— Моя… А что?

— Да так. Хотелось посмотреть в глаза автору.

— Ну что, вы удовлетворили свое любопытство?

— Вполне, герр обер-лейтенант.

В глазах немца вспыхивают искорки удивления. Слишком нестандартно я себя веду. Манера обращения, принятая в вермахте, неплохой немецкий язык… что-то не стыкуется.

— Вы немец?

— Старший стрелок, Макс Красовски, герр обер-лейтенант.

— И вы… Вы воюете на стороне русских?!

— Я воюю на стороне своей страны, герр обер-лейтенант. Так уж ли важно, кто я по национальности: немец, русский или монгол? Какое это имеет значение? Это моя страна, а вы пришли ее уничтожить. На что вы рассчитывали?

Немец открывает рот и пытается найти какие-то слова. Он не дурак, и в моих глазах уже прочитал свой приговор. Но жить-то хочется. Очень хочется.

Мало ли кто и что хочет? Тот солдат на кресте тоже не собирался помирать сегодня. Белкин, бежавший к нему на помощь, тоже хотел жить. Я не знаю, выживет ли Охримчук.

Длинная очередь вспарывает мундир на груди немца — ты-то до пенсии точно не доживешь!


Опускаю на землю пулемет и сажусь.

Охримчук уже пришел в себя и с интересом разглядывает меня.

— А ты, старшина, не хило прибарахлился.

Это точно. Через плечо свисает пулеметная лента, еще две я бросил в вещмешок. Покойному немецкому пулеметчику они явно ни к чему, а нам лишними не станут. Снимаю с пояса кобуру с трофейным пистолетом и протягиваю ее Охримчуку.

— Командир фрицевский кланяться приказал.

Боец понимающе кивает.

А вот теперь сидим и думаем, как нам быть дальше. Ясень пень, что вдвоем мы раненого через линию фронта, скорее всего, не перетащим. Но бросать его здесь — вообще не вариант. Ладно, придумаем что-нибудь.

Через полчаса мы уже укладывали его на импровизированные носилки. Туда же отправилась и моя винтовка. Оружие Охримчука осталось где-то там, на месте подрыва. Отчасти именно поэтому я и позаимствовал у покойного обер-лейтенанта пистолет. По себе знаю, насколько неуютно чувствовать себя безоружным, когда вокруг носятся толпы народа со всяким смертоубийственным железом. А спокойствие раненого — это залог его скорого выздоровления.

Топать нам еще верст пять, потом будем отсиживаться в лесочке и ждать. Чего ждать? А вот посмотрим.

### * * *

— Товарищ майор!

Задремавший у стола Федоткин вскинул голову и протянул руку вправо, нашаривая фуражку.

— Что случилось?

У дверей вытянулся посыльный.

— Через линию фронта перешел боец разведроты. Марат Казин из взвода старшины Красовского.

— Так. И что он сказал?

— Помощи просит. Там, совсем рядышком с немецкими окопами, старшина Красовский лежит.

— Что значит лежит? Ранен, что ли?

— Никак нет, товарищ майор. Не ранен. С ним боец раненый. Вдвоем им его бы через линию фронта не перетащить, вот старшина и отправил Казина за помощью.

— Им тут что, Невский проспект? Туда-сюда спокойно гулять можно?

— Никак нет, товарищ майор, не Невский здесь. Там часовой немецкий был. Так старшина его задавил. Час точно еще есть, чтобы пройти. За командиром роты побежали уже.

— Черт знает что! — Федоткин помотал головой, прогоняя сон. — Ладно, давайте тащить этого бойца. А Красовского немедленно ко мне! И это… В особый отдел пошлите кого-нибудь, пусть капитана Азарова оповестят.

### * * *

Когда из предрассветных сумерек вынырнули темные силуэты, моя рука по привычке дернулась было к пулемету. Но головной прохрипел пароль, и ствол моего оружия качнулся вниз.

— Раненый где?

— Вон там, в ложбинке.

Чуть слышный топот ног, скрипнули жерди носилок, и неясные силуэты проплыли мимо меня, возвращаясь назад. Встаю и я. Здесь делать больше нечего, надо уходить. Но я еще вернусь, и кое-кому здорово поплохеет.


Когда в сенях затопали сапоги, старший лейтенант Горячев, нервно расхаживавший по комнате, остановился и резко — взвизгнули каблуки — повернулся к входу. Наклонив голову, через порог переступил старшина Красовский. Поставил к стене пулемет и кинул ладонь к пилотке.

— Товарищ майор! Старшина Красовский с бойцами прибыл в расположение части! В строю, кроме меня, один боец, и один направлен в медсанбат.

— Присаживайтесь, старшина, — кивнул на лавку майор.

Но еще раньше старший лейтенант двумя длинными шагами сократил расстояние между собой и старшиной и схватил того за плечи.

— Вернулся, Максим!

— Точно так, товарищ старший лейтенант! Вернулся. Спать хочу, сил нет никаких уже вообще.

— Ничего, старшина, отоспаться время будет, — ответил с места Федоткин. — Пара вопросов у нас к тебе всего есть, а потом спи — хоть тресни. Насчет чая горячего я распоряжусь, да и перекусить что-нибудь сообразим, проголодался, небось?


Ответ на «пару вопросов» затянулся часа на три. И только тогда, когда мой язык стал откровенно заплетаться, начальство, смилостивившись, отпустило меня поспать. Как я добрался до дома, как укладывался — не помню ничего. Кто-то что-то меня спрашивал, я спросонья отвечал…

Не помню. Ничего не помню.

### * * *

— И что вы хотите этим сказать? — Федоткин неприязненно покосился на особиста.

А тот, словно никогда и спать не ложился — опрятный и подтянутый, даже чисто выбритый, невозмутимо делал какие-то пометки в своём блокноте.

— Я? — удивился Азаров. — Помилуйте, товарищ майор — да я вообще ничего не говорю! Это всё — показания ваших же солдат!

— Так… — пригладил волосы майор. — Давайте всё сначала, я уже что-то запутался.

— Хорошо, — наклонил голову особист. — Сначала — так, сначала.

Он перекинул несколько листов блокнота.

— После нападения на немецких часовых никто старшину Красовского не видел, до момента его появления на точке сбора. Это подтверждено показаниями почти десятка человек. Что он делал и где находился?

— Он напал на расчет немецкой пушки! — вставил своё замечание ротный. — Она вела огонь по своим, и это видели многие!

— То, что орудие вело огонь, никто и не отрицает, — спокойно парировал капитан. — Вот только Красовского там никто не видел, всё это известно лишь с его слов. Ладно. Продолжим. Получив приказание прикрыть отход, старшина, вместе с бойцами своего взвода выдвигается опять-таки к позициям зенитчиков. Не стану оспаривать целесообразность такого решения — я всё же не строевой командир и чего-то могу и не понимать. Но! Дальше опять непонятно.

— Есть же показания Охримчука и Казина — там всё предельно ясно, по-моему… — буркнул с места Горячев.

— Что именно вам понятно, товарищ старший лейтенант? — поинтересовался особист. — То, что выпустив по складу — практически в упор, три десятка снарядов, удалось взорвать всего два вагона? И всё? Весь ущерб?

— Красовский — не артиллерист. Даже и такой результат — и то удача! — парировал ротный.

— Странно… В вагон на разгрузочной площадке — попал. Причем, вторым выстрелом! А в гораздо больший склад — тремя десятками снарядов, между прочим, не попал?

— Не так всё просто, товарищ капитан, — покачал головою Федоткин. — Склады обвалованы, снарядом земляную насыпь так легко не пробить! Там несколько метров толщины, между прочим!

— Тремя десятками снарядов-то не пробить? — удивленно приподнял бровь Азаров. — Надо будет поинтересоваться у артиллеристов! Спасибо!

И он сделал ещё одну пометку в блокноте.

— Далее… Эпизод с крестом. Все опрошенные в один голос утверждают — старшина к кресту не пошел, остался стоять на месте. Правда, Казин говорит, что слышал команду залечь — но вот Охримчук такой команды не слышал отчего-то…

— Он ранен и контужен… — развел руками Горячев. — Что ж вы от него хотите?

— Допустим, — кивнул капитан. — Однако я ещё не закончил. Дальнейшего боя вообще никто не видел. Да, оба бойца уверяют, что слышали выстрелы и взрывы, но собственно боестолкновения никто не наблюдал. Вы хотите меня уверить в том, что старшина в одиночку перебил всех немцев, которые шли за ними по пятам? Из винтовки перестрелял?

Он такой меткий стрелок?

— Вообще-то, да, — не унимался ротный. — Очень даже хороший! Так у него же был пулемёт!

— И где он его раздобыл? Немцы одолжили?

Старший лейтенант промолчал.

— Последний эпизод, — снова сверился с блокнотом особист. — Переход через линию фронта. Как был снят часовой — никто не видел. Охримчук был без сознания и не может утверждать, что старшина был с ним рядом всё то время, пока Казин ходил за помощью. Почти полтора часа, между прочим. Кстати, а отчего, Красовский сам через фронт не пошёл? Он, между прочим, командир взвода, старшина. Мог бы гораздо быстрее организовать помощь раненому, нежели рядовой боец.

Оба его собеседника молчали.

— Подвожу итог. Мы достоверно знаем, что среди вышедших через линию фронта командиров есть вражеский агент. Таковых командиров у нас только двое — лейтенант Малашенко и старшина Красовский. Оба принимали участие в разработке плана нападения. Но, если все действия лейтенанта происходили на глазах у большого количества бойцов, что подтверждается их показаниями, то старшина Красовский большую часть времени отсутствовал неизвестно где. Его слова никем подтверждены быть не могут. Мог ли он в это время иметь контакт с немцами? Агентурный контакт, я имею в виду? Мог. Возразите, что и этого никто не видел? — особист поднял глаза на офицеров. — Соглашусь. Но таковой возможности исключить не могу. Далее. Действия Красовского при отходе тоже не всегда находят своё подтверждение. Боя никто из бойцов не видел, наличие пулемета у старшины труднообъяснимо. Он отсылает через линию фронта рядового бойца — а сам остается в немецком тылу. Почему?

— А вы сами-то, товарищ капитан, как можете всё это объяснить? — спросил ротный.

— Немцы вполне могли подстроить своему агенту правдоподобную легенду. Чтобы выставить его героем в наших глазах. Или вы уж настолько их недооцениваете? Напрасно!

Федоткин молча вертел в руках карандаш.

Азаров закрыл свой блокнот, убрал его в полевую сумку. Встал.

— Я уж молчу о том, что старшина не в первый раз оказывается в окружении… Странно это, вы не находите, товарищи? И каждый раз выходит оттуда прямо-таки геройским образом! Может быть, его уже пора к ордену за это представлять?

Оба офицера ничего на это не ответили.

— Я доложил руководству о своих выводах, — капитан надел фуражку и поправил гимнастерку. — Оно с ними согласилось. Можете спокойно планировать ваши операции и дальше, товарищ майор. Моё участие в деле завершено.

— А… — вскинулся было ротный.

— Старшина Красовский будет арестован и предстанет перед судом военного трибунала. Надеюсь, никаких возражений у вас против этого нет?

### * * *

Пробуждение мое вышло каким-то непонятным: кто-то немилосердно тряс меня за плечо и пытался разбудить. А я сквозь сон отмахивался от него.

— Встать! — отчего-то по-немецки.

Не раскрывая глаз, на том же языке посылаю будильщика в далекое пешее путешествие. В ответ меня попросту трескают по спине.

Ну, сейчас у меня этот товарищ огребет! Рывком сажусь на койке и продираю глаза.

Здрасьте, приплыли!

Незнакомый лейтенант и два бойца. Так это я их матерно послал? Утешает только то, что по-немецки. Авось, народ не понял и не обиделся.

— Старшина Красовский? — недружелюбно спрашивает меня офицер.

Ну, точно, он знает немецкий язык. То-то и смотрит на меня волком. Ну, извини, мужик: спросонья-то кого хочешь послать можно, пусть даже и самого Верховного. Это ж сон, там чего только не бывает.

— Я, товарищ лейтенант. Я Красовский.

— Документы ваши разрешите.

— Нет ничего, товарищ лейтенант: у старшины документы мои, не получил еще. Порядок же такой: кто в поиск уходит, документы и награды старшине сдай. Никаких личных вещей иметь с собой не положено. А я ночью вернулся, вот и не стали его будить.

— Ваше оружие?

Киваю головой вбок. Один из бойцов уже держит в руках ремень с пистолетной кобурой.

— У него. Винтовка в углу стоит.

— Не стоит уже. Одевайтесь, Красовский, пойдете с нами.

— Это, с какого такого горя, товарищ лейтенант? Час с небольшим как лежу, только-только разоспался!

— Вы арестованы, Красовский. Рекомендую вести себя правильно.

Вот это здрасьте, пожаловали! Это, с какого ж бодуна меня арестовали-то?! Я что, реально Верховного во сне матерно послал? Не похоже, чтобы лейтенант шутил. Только сейчас я замечаю, что он сам и оба бойца, его сопровождающих, насквозь мне люди незнакомые. Не встречал я их, а вроде многих в дивизии знаю.

Но делать нечего. «Когда прокурор говорит «Садитесь!» — как-то неудобно стоять». По-моему так говорили в каком-то фильме. Или в книге. Сейчас уже и не помню.

Встаю, одеваюсь и по привычке тяну руку за ремнем. А его-то и нет.

Проходя по деревне, ловлю на себе удивленные взгляды бойцов. Морда моя им достаточно хорошо знакома, и узреть меня в таком вот сопровождении для многих удивительно.

Идти оказалось относительно далеко. Никакого транспорта для доставки арестованного никто, разумеется, не выделил, и в особый отдел мы пришли уже ближе к полудню. Задавать вопросы своим конвоирам я не стал, прекрасно понимая, что никаких ответов не дождусь. Да и не знают они ничего, скорее всего. По прибытию на место меня суют в какой-то сарай, на окнах которого наскоро присобачены ржавые решетки. Именно что присобачены. Иначе назвать сей шедевр строительной мысли просто язык не поворачивается. Ладно, хотя бы посплю. Охапка сена есть, шинель с собой.

Но вот как раз поспать-то мне и не дали. Стоило только задремать, как в дверь кто-то стукнул. Вскакиваю на ноги как раз для того, чтобы узреть на пороге двоих очередных конвоиров.

— Красовский! На выход.

Идти на этот раз оказалось совсем близко. Буквально несколько шагов. У дверей дома стоит часовой, который, посторонившись, пропускает нашу процессию внутрь. Здесь когда-то было правление колхоза или еще какая-то аналогичная организация. На дверях комнат еще сохранились таблички с именами обитателей кабинетов.

Постучавшись в один из них и дождавшись ответа, передовой конвоир распахивает дверь, а его товарищ подталкивает меня в спину.

В комнате неожиданно светло, сразу четыре окна. Никаких решеток на них нет, и комната, на первый взгляд, напоминает кабинет директора какого-нибудь сельскохозяйственного предприятия. Сходство усиливается висящим на стене лозунгом: «5 в 4!». Ага, это, как я понимаю, пятилетку имели в виду. Интересно, нынешние обитатели кабинета данными лозунгами руководствуются или нет?

Правда, обитатель в кабинете всего один — высокий стройный капитан с приятными чертами лица. Он подтянут, безукоризненно выбрит. Не вижу его сапог, так как он сидит за столом. Но уверен в том, что в них можно смотреться, как в зеркало.

— Товарищ капитан! — докладывает ему первый конвоир. — Арестованный Красовский по вашему приказанию доставлен.

— За дверью подождите.

Дождавшись, пока за конвоирами закроется дверь, хозяин кабинета кивает мне на табурет.

— Садитесь, Красовский. Поговорим.

Не ломаюсь и опускаюсь на указанное место. Что это за капитан такой? Не видел его раньше.

— Моя фамилия Азаров, Игорь Павлович. Я занимаюсь вашим делом, гражданин Красовский.

Так… Уже гражданин. Фигово.

— Простите, товарищ капитан…

— Гражданин капитан. Вы арестованы, Красовский, и я рекомендую вам это понять. Понять и усвоить, что вы сейчас находитесь в Особом отделе. А время нынче военное, если вы это еще не позабыли. Времени у нас с вами мало, и разводить здесь антимонию никто не собирается.

— В чем же меня обвиняют, гражданин капитан?

— В измене Родине. Выразившейся в форме работы на немецкую разведку.

— Ничего себе, подарочек! — не сдержавшись, я аж присвистнул. — И когда же это я успел на них поработать? Что сделал? Какие награды получил?

— А вот вы сами сейчас обо всем мне и расскажете. Имейте в виду, что даже тех данных, которыми мы сейчас располагаем, для трибунала будет вполне достаточно.

Что он за ерунду несет? Какая немецкая разведка, какая работа? Тут что, все дружно умом подвинулись? Да не должны бы вроде: Особый отдел, место серьезное.

— С чего же рассказ начинать, гражданин капитан?

— Как давно и при каких обстоятельствах вас завербовали?

— В одна тысяча восемьсот шестьдесят шестом году. Во время прохождения воинской службы в рядах Второго Фузилерного полка Его Высочества принца Вюртембергского.

Капитан ошалело смотрит на меня.

— Вы серьезно?

— А вы?

Мой собеседник медленно багровеет.

— Вот что, Красовский, хватит нам тут ваньку валять. Немцы подтвердили факт вашей вербовки, вы понимаете? Немцы! Подтвердили! Сами! И никто их при этом за язык не тянул!

— А следовало бы. Глядишь, и еще что-нибудь полезное узнать бы удалось. Интересно знать, гражданин капитан, каким-таким образом немцы вдруг вспомнили про никому не известного старшину? Вам посыльного сюда прислали или как?

Капитан хмыкает и кладет передо мной лист бумаги.

— А вы почитайте. Тут все написано.

Быстро пробегаю глазами текст и пожимаю плечами.

— Интересно, гражданин капитан, а если бы они указали в этой радиограмме фамилию командира дивизии, например? Как скоро бы он у вас тут оказался?

— Ну, вы себя с комдивом-то не ровняйте! Где он и где вы?

— Он в штабе, я на допросе.

— Вот именно, Красовский, на допросе, а не на чаепитии с блинами. И не таких как вы раскалывали, не обольщайтесь.

— Да я как-то и не особо… А конкретно что от меня нужно? Относительно вербовки — так я вам все сказал. Хотите — вносите в протокол эту дату, хотите — не вносите никакой.

— Каким образом вы передали немцам план операции на артиллерийских складах?

— Никаким. Ибо некому было передавать. Ничего, гражданин капитан, что я и сам туда отправлялся? И имел все шансы быть прихлопнутым в случае неудачной атаки?

— В которой вы, между прочим, не участвовали. Шлялись неведомо где и вышли в точку сбора только после того, как бой был уже окончен. Вас ведь никто не видел в рядах наступающих. Где же вы были? Сказочки про зенитный расчет можете оставить для кого-нибудь другого: здесь настолько легковерных нет. Там, чтобы вы знали, почти десяток человек. Даже когда вы атаковали зенитное орудие, причем почти целым взводом, у вас и то без потерь не обошлось. А вы пытаетесь меня уверить, что незадолго до того в одиночку сделали то же самое и даже не получили при этом ни одного ранения?

— Ну, во-первых, гражданин капитан, не взводом. Нас и было-то примерно одно отделение. А у немецкой зенитной пушки расчет одиннадцать человек. Нам еще повезло, что двоих удалось снять до этого. Ведь стрелять-то было нельзя. Оттого и потери у нас были.

— Угу. А перед этим вы, стало быть, в одиночку, все сделали?

— Двоих тоже удалось убрать по-тихому. Большую часть расчета я из пистолета положил. Остальных — да, в рукопашке побил. Но их немного было, всего парочка…

— Вы такой великий мастер в драке? Надо же, какие таланты у нас есть в дивизионной разведке! Да вам только на ринге выступать.

— Не люблю бокс, гражданин капитан. Да и артист из меня неважный. А что до рукопашной — так кликните сюда ваших гавриков из коридора и посмотрим, как быстро я их в бараний рог сверну. Я не рисуюсь, гражданин капитан, можете кого угодно спросить. Даже из соседних частей бойцы на учебу приезжали.

Капитан постукивает по столу карандашом, делает какую-то пометку у себя в блокноте.

— То есть, факт своей связи с немецкой разведкой вы отрицаете?

— Разумеется, отрицаю, гражданин капитан! Я ж с ума еще не сошел.

— А с кем из немецких офицеров вы встречались во время отступления?

— Обер-лейтенант Ханс Штольц. Он командовал подразделением егерей, которое шло по нашему следу.

Обрадованный капитан что-то записывает.

— Ну, сразу бы так! И что он вам сказал? Какие приказания отдал?

— Долго жить приказал, гражданин капитан.

Азаров с недоумением на меня смотрит.

— Да застрелил я его! А пистолет отобрал и Охримчуку отдал. Его-то винтовка на месте подрыва осталась.

— Да? И чем вы можете подтвердить свои слова?

— Ну, документов я у него спросить не удосужился. Но на пистолете есть табличка. И там чернотой по серебру написано: «лейтенанту Штольцу за верную службу Фюреру и Великой Германии». Ну, или что-то в этом роде, я сейчас точно уже не помню.

Азаров озадаченно смотрит на меня, но слова все-таки записывает.

— Откуда вы взяли пулемет?

— Я его забрал у убитых пулеметчиков еще при переходе линии фронта. И как дурак потащил с собой. Потом опомнился и спрятал его в старом окопе. Завернул в плащ-палатку, маслом ее полил, рядом коробка с маслом от «максима» валялась. Положил на землю и засыпал стреляными гильзами. Их там чуть не по щиколотку было навалено.

— Хотите сказать, что он там столько времени пролежал?

— Столько — это сколько, товарищ капитан? Пару дней он бы и просто на улице простоял, ничего бы с ним не сделалось.

— Вы настолько хорошо знаете немецкое оружие?

А вот тут он меня ловит. Вопрос с подковырочкой, очень даже непростой. Если я сейчас отвечаю утвердительно, то следующий вопрос будет: «А где же это вы его так хорошо изучили?» Слово за слово, а там и немецкий язык всплывет. А если еще хватит ума сделать запрос туда, где учился настоящий Максим Красовский, да еще и фото попросить… Вот тогда-то мне точно кирдык и придет.

Делаю обиженное лицо.

— Товарищ капитан… Мы же разведчики все-таки. Хотим того или не хотим, а знать оружие противника просто обязаны. Попробуй, ответь что-нибудь не так проверяющему!


А вот теперь, дорогуша, голова будет болеть уже у тебя. Информацию я сообщил, вполне, между прочим, правдоподобную. Дарственная табличка на пистолете имеется. Хочет того капитан или нет, а проверить эти сведения обязан. Правда, я не питаю особенных иллюзий на этот счет. Моей невиновности эта самая табличка ничуть не доказывает. Абсолютно ясно, что всем, и Особому отделу в том числе, нужно каким-то образом оправдаться перед вышестоящим руководством. Найти объяснение тому, что хорошо спланированная операция провалилась самым бездарным образом. С кого-то из большепогонных товарищей точно спустят неслабую стружку. И дабы не подставлять высокомудрое руководство, абсолютно необходим козел отпущения, на чью роль, как я теперь понимаю, меня и выбрали. Если бы я не вышел к своим, то особистам пришлось бы сейчас ломать голову, пытаясь каким-то образом выставить виновным лейтенанта Малашенко. Это трудно: комвзвода — один постоянно был на глазах у множества людей. И пришпандорить ему сотрудничество с немецкой разведкой — задача нетривиальная. А вот неведомо где бегавший старшина — великолепный кандидат на эту роль. Так что черта с два меня выпустят особисты. И хочу я того или нет, а придется делать отсюда ноги. Потому как военный трибунал в подобной ситуации отвесит мне совершенно не по-детски. Никаких аргументов «за» или «против», способных повлиять на решение особистов, у меня нет. И навряд ли они появятся в ближайшем будущем. Так что, Максим, делай ноги.

Фигово, конечно, я уже как-то пообвык на своем месте. И уходить в бега мне совсем не хочется. Но никакого другого варианта, к сожалению, больше нет. Копать Азаров долго не станет. Пара-тройка дней, и мое дело передадут в трибунал. Ну, а за теми не заржавеет. Продолжая односложно отвечать на вопросы капитана, благо, что они были в основном малосущественные, начинаю прикидывать в голове различные варианты покидания этого негостеприимного места. Да и капитан, малость огорошенный теми подробностями, которые я сообщил, слегка утратил пыл. Так что через два часа после того, как меня вызвали на допрос, я уже снова лежу на соломе и, разглядывая потолок сарая, строю различные варианты побега.

### На следующий день. Особый отдел штаба фронта

— То есть, вы хотите сказать, товарищ капитан, что этот ваш старшина признательных показаний не дал? — сидевший за столом подполковник Николаев снял очки и внимательно посмотрел на стоявшего перед ним особиста.

— Так точно, товарищ подполковник. Он придумывает какие-то объяснения своим поступкам. Не могу не отдать должное его изобретательности, с этим у него все в порядке.

— Он сообщил о дарственной табличке на пистолете. Вы проверили этот факт?

— Никак нет, товарищ подполковник. Раненый боец убыл от нас в госпиталь сразу же после перехода линии фронта. Оружие, при нем находившееся, уехало вместе с ним. Для проверки этого факта мне бы пришлось потратить много времени на дорогу.

— А телефоном вы воспользоваться не пробовали? — поинтересовался худощавый черноволосый подполковник, до этого момента молча сидевший сбоку от стола. — Или телефонный звонок тоже занял бы у вас прилично времени?

Азаров запнулся. Того, что столь малозначительный вопрос вдруг привлечет к себе внимание, он совершенно не ожидал.

— Простите, товарищ подполковник, но я не вижу, что в данном случае доказывает или опровергает этот факт. Мало ли чей пистолет могли передать немцы Красовскому для подтверждения разработанной легенды?

— Резонно, — кивнул подполковник. — Но что-то раньше они подобных вещей не делали. Я понимаю, если бы старшина вместе с пистолетом принес бы и удостоверение личности этого офицера. Тогда да, пистолет владельца мог послужить доказательством его гибели. И косвенно обелить Красовского. Но ведь он этого не сделал? Насколько я понимаю из рапорта, старшина вообще никаких документов противника с собой не приносил.

— Не приносил, — подтвердил Азаров.

— Так-так… — покивал его собеседник. — Вы, кстати, справки о старшине наводили?

— Я читал его личное дело.

— И все?

— Особый отдел дивизии проверял старшину, когда того назначали на взвод. На тот момент он зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. У нас не было никаких оснований подозревать его в чем бы то ни было. Красовский очень умело и грамотно скрывал свое истинное лицо.

— А сейчас, стало быть, он его показал… Ну-ну. Мне понятен ход ваших мыслей, капитан. У меня больше нет вопросов. С вашего позволения, товарищ подполковник, — повернулся он к Николаеву, — я вас покину. У меня появились некоторые вопросы, на которые я попробую найти ответ самостоятельно.

— Разумеется, Олег Иванович. Всегда рад вам помочь, — приподнялся со своего места хозяин кабинета.

Когда за гостем закрылась дверь, Николаев опустился на стул и жестом указал капитану садиться.

— Что-то ты недоработал… И что теперь мне прикажешь — сырой материал в трибунал передавать?

Капитан вытер внезапно вспотевший лоб.

— Но товарищ подполковник, еще день, может быть, другой и Красовский все подпишет.

— И каналы связи выдаст? Ты понимаешь, что нам не сам старшина нужен, а его связь с немцами? Тут такую комбинацию замутить можно! А без связи — на кой он нужен? Ну, разоблачим мы очередного агента, расстреляем, и что? Умнее надо быть, товарищ капитан. Не махать сплеча топором. Кто вам, скажите на милость, мешал проследить за Красовским? Установить его контакты, выяснить, куда он ходит, с кем встречается. Пишет ли кому-нибудь письма и от кого получает. Вот что выяснять надо было, а не сажать его сразу же под замок.

— Красовский никому не пишет писем и ни от кого их не получал, товарищ подполковник. А что до встреч — так с одной стороны знает его множество самых разных людей, а с другой — особо тесно он ни с кем так и не сошелся. Сложный он человек, да и вообще…

— Вообще — что? Что конкретно вы имеете в виду, капитан?

— Жесткий он. В руках себя держать не умеет, авторитетов никаких не признает. К доверительным беседам не расположен совершенно. И до меня пробовали, и я старался к нему подход найти. Не сам, конечно, через других пробовал. Но не вышло ничего.

— Да, капитан… Поспешили мы, поспешили с этим старшиной… Ты хоть знаешь, кто у меня сейчас сидел?

— Никак нет, товарищ подполковник. Откуда ж мне знать?

— Это Дронов. Он тоже по нашей линии, только летает повыше. И видит побольше, чем мы с тобой. Какое ему вообще дело до рядового немецкого шпиона? Да их тут пачками водят! Ан нет, пришел, сел. Сидит и слушает. Зачем ему этот старшина? Я еще понимаю, была бы фигура какая серьезная, а так… — Николаев только руками развел.

— Так может, товарищ подполковник, у них и свой материал на него имелся? — осторожно предположил капитан.

— Свой, говоришь? — Николаев пошевелил пальцами. — Черт его знает, может, и было чего. Они ж его проверяли.

— Старшину? — несказанно изумился Азаров.

— Не был он тогда еще старшиной. Там вообще история какая-то непонятная. Он тогда из тыла немецкого вылез и что-то очень важное с собой принес. Настолько важное, что приехали за этим материалом чуть не из самой Москвы.

— Так он что, товарищ подполковник… Может, он из этих… Ну… Которые на самый верх работают?

— Тогда отчего он старшина и что делает в твоей дивизии? — резонно предположил хозяин кабинета. — Нет, тут другое что-то. Только вот до сих пор не пойму, что именно. Он точно не из Центрального аппарата. Мы бы знали. Да и не отпустит никто такого человека по немецким тылам шастать!

Подполковник поднялся с места и начал мерить шагами кабинет. Вскочивший с места капитан провожал его взглядом.

— Вот что, Азаров, ты там с ним не затягивай. Веди дело как положено. Готовь материал для трибунала. Если этот Красовский кому-то интересен, за ним придут или позвонят. А если нет, то передадим дело в трибунал, как положено. Пусть там решают.

— Так точно, товарищ подполковник, сделаю!

### * * *

Вот уже второй день я обживаю негостеприимный сарай. Все возможные пути побега уже рассмотрены, и большинство из них отброшены как труднореализуемые или вообще фантастические. Кое-что, однако, уже понемногу вырисовывается. Вот если бы меня еще разок на допрос сводили, совсем бы было хорошо, я бы успел еще кое-что любопытное посмотреть и вполне возможно, что и сделать. А так, при сидении в сарае, у меня особенного обзора не имеется. Свои действия, в принципе, я уже продумал. И вариантов, как ни крути, остается не так уж и много. Как работает Особый отдел, я себе представлял очень хорошо. Моя «удивительная» память в очередной раз выкинула фортель, подбросив массу сведений об этой почтенной организации.

Если я сейчас рванусь в бега в сторону немцев, то уже максимум через час дорогу перекроют так, что даже перднуть незаметно не получится: кто-нибудь да услышит. Уходить в тыл? Тоже затея не самая оригинальная. На этом пути меня искать будут обязательно.

А где не будут? Да у себя под носом не будут. В этой самой деревушке и не будут. Если я, разумеется, сам не окажусь полным лопухом, который вылезет прямо перед светлые очи обалдевших от такой встречи особистов. Нет уж, не станем вгонять людей в искушение. В тыл не побежим, к фронту тоже не побежим. Пару-тройку деньков можно «перезимовать» и здесь. А потом… Потом двинем-ка мы к соседям. Есть у меня одна зловредная мысль, каким-таким образом я могу использовать моих теперешних «друзей».

На допрос меня вызвали на третий день. Против ожидания, капитан ни с того ни с сего выглядел озабоченным. Причем, здорово озабоченным. Усадив меня на табурет, он какое-то время вообще молчал, словно бы собирался с мыслями. Потом, тряхнув головой и словно бы опомнившись, посмотрел на меня строгим взглядом.

— Где ваш связной, Красовский?

— Откуда ж мне знать, гражданин капитан? Я и в глаза-то его не видел никогда, да и вообще от вас первого услышал о его существовании.

— Опять запираетесь, Красовский?

— Не запираюсь, гражданин капитан. Я перед вами как на духу. Что есть, то и говорю.

Особист морщится, словно укусил что-то кислое. Не даю ему собраться с мыслями и продолжаю.

— Если хотите, гражданин капитан, я готов все собственноручно написать. Дайте только бумагу и карандаш.

Азаров поднимает голову и смотрит на меня с удивлением.

— И что ж вы тут такого написать можете? А, Красовский? Такое, чего бы я и до этого не знал?

— Ну, вот вы сейчас про связного спросили. Не знаю я ничего ни о каком связном. Завтра про врача спросите или, что более вероятно, про медсестру. Так давайте я вам сам напишу, с кем встречался, с кем общался, чтобы попусту ваше время не тратить, да и свое заодно.

Особист явно удивлен такой внезапной готовностью помочь с моей стороны. Некоторое время он раздумывает, потом кладет передо мной крохотный огрызок карандаша (таким, и при желании, ничего членовредительского не сотворить) и кивает на небольшой столик около стены.

— Садитесь там и пишите.

Присаживаюсь в указанном месте, подвигаю к себе стопку бумаги и принимаюсь за бумагомарание. Нет, я совершенно не выжил из ума настолько, чтобы облегчать Особому отделу задачу по собственному разоблачению. Тогда, спрашивается, за каким фигом мне все это нужно?

А ответ предельно прост: еще в свой первый визит к особисту я заметил, что он все свои записи делает на листах бумаги, которые берет из небольшой стопки, лежащей с краю стола. Когда он потребовал от меня собственноручно изложить историю моей прогулки по немецким тылам, то усадил за этот самый столик, куда и положил несколько листов бумаги. Казалось бы, обычная бумага, чего в ней особенного? Но на этих листах имелся угловой штамп Особого отдела. И при известном навыке и знании правил оформления официальных документов, на подобном вот листике можно было вполне убедительно изобразить некий сопроводительный документ. Глаза у любого патрульного, да и вообще у кого угодно, первым делом зацепятся именно за угловой штамп. А это не контора «Заготскот», а вполне себе серьезная организация. Так что несколько минут времени я таким макаром точно отыграть смогу. По крайней мере, сразу не бросятся мне руки-ноги вязать. А дальше-то я что-нибудь придумаю. Спереть со стола один такой лист большой сложности не составило. Я намеренно изображал волнение, чесал в затылке, хмурился и что-то бормотал себе под нос. Пусть хозяин кабинета видит, что я добросовестно пытаюсь вспомнить что-то важное.

Обозрев мою писанину, капитан открывает стол и убирает туда бумагу.

— Идите, Красовский. И хорошенько подумайте над тем, что вас ждет в самом ближайшем будущем. Рекомендую отнестись к этому со всей возможной серьезностью.

Ну, если бы он знал, насколько серьезно я вообще ко всему отношусь, то таких пожеланий, наверное бы, не делал.


Ночь наступает как-то неожиданно, и я присаживаюсь в углу, ожидая смены часовых. По моим прикидкам, она должна произойти в ближайшие несколько минут. Так оно и оказалось: за стеной затопали сапоги, и голос часового окликнул проходящих. Недолгая процедура смены караула — и вновь заступивший боец начинает прохаживаться вдоль стены. На здоровье. Я ваш маршрут уже изучил, как свой собственный карман. Равно как и привычки каждого из стоящих на этом посту. Сегодня вечером заступил пожилой солдат с восточными чертами лица. Он походит туда-сюда еще минут тридцать, дождется, пока все обитатели данного места потихонечку уснут и сам присядет чуть в стороночке. Спать он, разумеется, не станет, но ходить туда-сюда — уже не будет. Там есть навес, под которым когда-то, наверное, привязывали лошадей. Вот под ним он обычно и устраивается. Вход в сарай оттуда просматривается очень даже хорошо, и поэтому часовой считает, что продолжает нести службу со всем прилежанием. Разумеется, никто не собирается его в этом разубеждать. Да и вход мне не особенно нужен, потому как в противоположном от него углу я уже давно копаю нору, выводящую в ямку под стеной. Ямку эту еще в первый день заметил и уже тогда подумал, что если придется когда-нибудь отсюда сваливать, то уходить надо именно таким путем. В означенном месте свалены какие-то старые деревяшки, сломанное колесо и прочий немудреный бытовой хлам. Копать мне осталось не так уж и много, и вскоре в лицо пахнуло свежим ветерком. Ужом просачиваюсь сквозь дыру. Теперь я на улице. Но никуда особенно бегать не собираюсь. У меня есть конкретная цель, к выполнению которой я постараюсь приложить максимум усилий. Как я и ожидал, никакого отдельного круглосуточного поста, охраняющего собственно здание Особого отдела, не имеется. Он только днем там стоит, когда в доме кто-нибудь работает. А ночью, когда все спят, вполне достаточно двух существующих: у сарая и у въезда во двор. Забор здесь относительно серьезный. Во всяком случае, представить себе обалдуя, сигающего через него в гости к особистам, я не могу. Полагаю, что и сами сотрудники Особого отдела не ждут к себе подобного визитера. Лезть самому в осиное гнездо — дураков нет. Вот обратный вариант — это очень даже возможно. Оттого и стоит часовой, охраняя очередного задержанного.


Стараясь наступать как можно ближе к стене, пробираюсь по крыльцу к входной двери. Так, по крайней мере, не столь сильно будут скрипеть доски. Толкаю дверь — заперто. Ну, на такую-то удачу я, положим, и не рассчитывал. Надо сказать, что это не сильно меня огорчает, и узкая длинная щепка, загодя приготовленная мной еще в сарае, отправляется в щель между дверью и косяком. Там обычная щеколда, я это срисовал уже достаточно давно. Тихонечко приподнимаю ее и толкаю дверь от себя. Тотчас же просовываю руку и подхватываю щеколду, чтобы она ненароком не брякнула. Ибо, раз дверь заперта изнутри — в доме кто-то есть!

Бесшумно проникнув внутрь, притворяю за собой дверь. Нужная мне комната находится слева от входа. В ней днем сидит машинистка. Закрыв за собой дверь и этой комнаты, осматриваюсь по сторонам. Разумеется, здесь никого нет. Надо думать, что миловидная девушка, которая печатает на машинке, ночует где-то в другом месте. Пробираюсь к столу, сажусь на табуретку и снимаю с него пишущую машинку. Ставлю ее на колени. Почему не на стол? Да потому, что этот древний агрегат в процессе работы на нем щелкает весьма немилосердно и звонко. Засовываю руку в карман и вытаскиваю оттуда кусочек тряпки, подобранный мною в пресловутой ямке у стены. Там такого добра тоже предостаточно. Просунув руку с тыльной стороны пишущей машинки, нащупываю звоночек. Ежели кто не знал, при переводе каретки машинка издает мелодичный звон, который в данном случае мне совершенно ни к чему.

Ну, вот, теперь можно приступать к работе.

Щелк, щелк, щелк…

Каретку медленно переводим, чтобы трещотка не шумела.

«Старшина Епифанов, после проверки в Особом отделе двести восемьдесят шестой стрелковой дивизии, направляется для дальнейшего прохождения службы».

Подпись, угловой штамп.

В принципе, здесь и печать не помешала бы, но — чего нет, того нет!

Окруженец я бывший, всем понятно? Оттого и никаких других документов нет, по новому месту службы выдадут. Хотя, и на этот случай кое-какие задумки у меня есть… А чтобы вывернуть меня наружу сильнее, чем это уже сделали особисты — ну, это надо быть совсем отмороженным человеком. Мол даже они не нашли, а ты, что — самый умный?

Всё, готов документ. Не самый, откровенно говоря, правильный, но, ничего другого я сейчас соорудить не смогу.

И ещё есть у меня парочка неотложных вопросов, требующих разрешения.

Осторожно опускаю пишмашинку на стол — там даже кусок войлока специально уложен. Тяжелая она… хоть и не рояль, но рама, небось, тоже из чугуна?

Осматриваюсь.

Вроде бы все на месте стоит, ничего не нарушено.

Теперь выходим из комнаты.

За дверью напротив кто-то сладострастно дрыхнет. Аж причмокивает во сне! Завидую… мне бы сейчас так!

Тихонечко просачиваюсь мимо этой двери — к соседней. Я тут кое-что видел, когда меня мимо проводили…

Ага!

Вот оно!

Пишбарышня у нас в одной комнате сидит, а всяческие канцелярские товарищи — здесь.

Правильно, треск машинки не должен мешать работе всех остальных.

Сейф.

Ах, как жаль, что я не медвежатник! Уж в Особом-то отделе тут, надо думать, не ведомость по расходу дров в таких местах хранят. Но — увы, этот ящик я не открою.

А вот шкаф — очень даже. Он, собственно, и не заперт даже.

Так, верхняя полка — неинтересно.

Средняя…

Ага, вот!

Тонкие папки — то, что мне нужно.

Всевозможные серьезные материалы хранят, как и положено, под замком. А вот всё прочее, оперативного интереса не представляющее — вот так, в папочках. Ну, кому, скажите на милость, интересны документы погибших?

Я, когда туда-сюда ходил, между прочим, уши растопыривал не зря. И приглядывался, по мере возможности.

Вот и услышал, как диктовал пишбарышне какую-то пояснительную записку некий местный деятель. И краем глаза видел такую вот тонкую папочку, что он в руках держал. А в папочке — рапорта. И к ним красноармейские книжки приколоты. Скрепочками, как и положено.

Фамилию, что в справке написана, я тоже не с потолка взял. Её, в числе прочих, помянул тогда диктовавший особист. Вот и есть у меня небольшая надежда, что и красноармейская книжка погибшего не успела ещё уехать куда-то далеко.

Так, первая папка.

Не то.

Отставляем её в сторону.

Вторая…

Нужные мне документы отыскались только в четвертой.

Дормидонтов, Федоров, Пименов, Асанович… Епифанов! Есть попадание!

Дмитрий Олегович, стало быть? Запомним.

А за что его, кстати, в Особый отдел-то?

А-а-а… да, неприятный случай.

Халатность при погрузочно-разгрузочных работах. Иначе говоря, придавило мужика насмерть, когда танк с платформы сверзился. Понятно, отчего особисты этим случаем занимались — искали зловредный умысел. Ну, скорее всего, не нашли, иначе завели бы дело, и нужный мне документ лежал бы сейчас под замком. А так — все ясно. Вражьих происков тут нет, есть обычный несчастный случай. Делопроизводство прекратить, материал списать в архив. Секретов никаких нет, незачем и папку в сейф совать, там, поди, и так места не хватает…

Пропихиваюсь в дыру под стеной и аккуратно её сеном заваливаю.

Бежать именно сейчас? Перед самым рассветом?

Ну уж, хренушки, я лучше вечера дождусь. Все равно, пока особисты не проверят всё то, что я им вчера понаписал, активных действий предпринимать не станут. День у меня есть, а вот следующее утро буду встречать уже на ногах и далеко отсюда.

### * * *

— Товарищ капитан! К вам тут…

Отстранив бойца, в комнату вошел давешний подполковник. Как его там… Дронов?

— Доброе утро, товарищ Азаров!

— Здравия желаю, товарищ подполковник!

— Ничего, что я к вам вот так — без предупреждения?

— Да… ничего страшного, товарищ подполковник… в порядке все.

— Ну и хорошо. Да вы присаживайтесь. Я тоже, с вашего позволения, присяду…

Гость легко опустился на табурет и с интересом осмотрелся по сторонам. А капитан себе просто места не находил. Утро же!

А подполковник свеж и бодр.

Значит, выехал относительно давно, до штаба-то часа два пути!

Стало быть, визитер встал рано, и это значит, что приехал он сюда не для того, чтобы просто чаю попить. Что-то у него есть за душой. Знать бы — что именно?

— Как продвигается ваше расследование? Ну, я имею в виду этого старшину… Красовского, вот!

«Врет. Прекрасно он его фамилию помнит. Вон, даже в глазах у гостя смешинки проскакивают. Что-то он такое накопал…» — подумал про себя Азаров.

— Проверяем его показания — он много чего тут понаписал.

— Да? И что же именно?

— В основном — описал тех лиц, с которыми ему приходилось контактировать. Список не очень большой, но проверить всех необходимо.

— Резонно, — наклоняет голову подполковник. — А в госпиталь позвонили?

«Да, дался ему тот пистолет!»

— Нет, товарищ подполковник, не успел. Но, время пока есть…

— Разве? Насколько я в курсе дела, приказ на уничтожение складов не только не отменен — ещё и подтвержден. Оттуда! — рука гостя ткнула в потолок. — Поручено решить этот вопрос в самое ближайшее время.

— Я распоряжусь…

— Не нужно. Я туда позвонил. Есть такой пистолет. И именно с той надписью, как и говорил ваш старшина.

«Ну и что?»

Но, вслух капитан сказал совсем другое.

— Спасибо, товарищ подполковник. Это существенно облегчает дело.

— В какой же части, позвольте вас спросить? — наклонил голову визитер.

— Э-э-э…

«И в самом деле — в какой?»

— Оружие старшины у вас?

— Да.

— Всё? В том числе — и пулемет?

— Э-э-э… нет, пулемет остался в разведроте. Это же не штатное оружие Красовского, трофей…

— Печально… Номер его выяснить можете?

— Сейчас позвоню.

— Уж сделайте милость, товарищ Азаров. А пока распорядитесь чаю согреть, уж очень пить охота.

«Ну, да, так я и поверю, что он сюда приехал чаи гонять!» — думал капитан, выходя из комнаты.

### Телефонный звонок

— Вот что, Азаров… — в трубке было слышно, как подполковник Николаев что-то там переставляет на столе. — Он не просто так приехал!

— Это я уже понял, товарищ подполковник.

— Обожди… Тут не так все просто! Мне он ничего не сказал…

— А должен был?

— Нет. Это ты прав. Но именно это мне и не нравится! Дронов выехал утром, значит, спешил очень. Что-то у него за пазухой есть!

— Он в госпиталь звонил — есть там пистолет с дарственной табличкой.

— И что?! Этот как-то обеляет твоего старшину?

— Нет. Но подполковник попросил…

— Капитан! Этот товарищ ничего не просит! Он приказывает, усвой!

— Так точно! Понял!

— Чего ему ещё нужно?

— Номер пулемета Красовского. Того, с каким он вышел из окружения.

### * * *

Войдя в комнату, Азаров увидел, что гость стоит у окна, рассеяно рассматривая пейзаж, открывавшийся там. Недопитый стакан с чаем остывал на столе. Услышав шаги хозяина, Дронов повернулся к двери.

— Вот, товарищ подполковник! — протянул ему записку капитан. — В разведроте нашли пулемет, и я переписал его номер.

— Так! — оживился тот. — Давайте-ка сюда!

Он вытащил из полевой сумки несколько листов бумаги, уселся к столу и что-то там стал разыскивать.

— Угу… так… Хм! Товарищ Азаров!

— Да?

— А вот — полюбуйтесь-ка! — и подполковник пододвинул к особисту свои записи. — Это показания того самого унтера, которого притащили бойцы Красовского. Он, как выяснилось, человек дотошный и с хорошей памятью. Среди прочего, запомнил даже номер пулемета, который находился в окопе — это же были солдаты из его отделения! Так вот, номер пулемета старшины — тот же самый!

— И… что это значит? — капитан все еще не понимал.

— То, что Красовский, по крайней мере, в этом случае говорит правду. Он действительно взял пулемет в окопе, ещё в ту ночь, когда разведрота прорвалась в немецкий тыл.

— Ну и что это доказывает? — удивился Азаров. — Допустим, что он не врет в этом случае. И что дальше? Это как-то его оправдывает во всем остальном?

— А в чём? — гость пристально посмотрел на особиста. — Раз уж так всё пошло — давайте-ка разберём всё подробно, не возражаете?

— Конечно же! — обрадовано воскликнул особист, увидев в этом шанс сломать лед недоверия подполковника. Кто его знает, гостя этого… раз уж сам Николаев его опасается, то мужик, видимо, серьёзный и с возможностями. Так что нагадить может основательно.

— Хорошо! — довольно кивнул Дронов.

На столе появился лист бумаги, на котором подполковник написал цифру «один».

— Итак, первое. По какой причине старшина напал на дежурных пулеметчиков?

— Как он говорит, чтобы прикрыть проход саперов, которых обнаружили часовые.

— Угу. Прикрыл?

— Да.

— И даже захватил пленного унтера, который дал ценные показания. Красовский мог предвидеть, что немец расскажет о полученном приказе не препятствовать проходу разведроты?

— Не мог.

— То есть, работай он в качестве немецкого шпиона, этими действиями он поставил бы всю операцию под сомнение?

— Э-э-э… ну…

— Да или нет?

— Мог поставить, — нехотя признал капитан.

— Хорошо! — гость поставил жирный плюс на листе. — Это уже довод в пользу того, что старшина на немецкую разведку не работал. Во всяком случае — в данном эпизоде.

На листе бумаги появилась цифра «два».

— Отсутствие старшины. Вопрос серьёзный! Он опоздал к месту сосредоточения — это правда. Но в результате опоздания вскрыл засаду противника на пути отхода разведроты. Эти сведения он сообщил лейтенанту Малашенко, которому в итоге удалось провести своих бойцов мимо этого места. Правда, без потерь и в данном случае не обошлось, но попади его бойцы в ловушку неподготовленными — мы вообще не имели бы счастья беседовать с лейтенантом. Так?

— Так.

Ещё один плюс появился на бумаге. А подполковник уже выводил следующую цифру.

— Немецкая зенитка, стрелявшая по своим. Доказать то, что это было дело рук старшины — мы не можем. А кто и почему открыл огонь?

— Ну… были ведь случаи, когда немецкие солдаты переходили на нашу сторону…

— Были. Не спорю. Целыми расчетами? Вместе со штатным вооружением? Когда такое случалось в последний раз? Не помните? То есть, в возможный переход расчета зенитки на нашу сторону вы верите, а в то, что старшина мог уничтожить немцев и вести огонь из захваченного орудия — нет?

— Это… это всё трудно доказать! У меня нет оснований верить Красовскому!

— Значит, в гипотетических раскаявшихся немцев вы верите больше, чем в наших бойцов? Интересная постановка вопроса… — покачал головой гость. — Очень даже интересная…

Азарову вдруг стало трудно дышать, он расстегнул ворот гимнастерки. А на бумаге уже появилась новая цифра. Под предыдущей подполковник поставил вопросительный знак.

— Далее. Какое задание старшина получил от командира?

— Прикрыть отступление остатков роты и отвлечь внимание немцев.

— Выполнил он это?

— Ну…

— Да или нет?!

— Ну, с известными допущениями… В склад-то он ведь так и не попал!

— Не виляйте, капитан! Задача подрыва складов Красовскому вообще не ставилась! Открыть огонь по ним из пушки — личная инициатива старшины!

— Но, он же не попал!

— Так… — Дронов наклонил голову набок и стал похож на сердитого ворона. — Рота отступила без потерь? Я имею в виду — от складов.

— Без потерь.

— Преследовавшие разведчиков немцы внезапно прекратили погоню и отошли? Не тяните с ответом, товарищ капитан, я ведь знаю, что тексты перехваченных приказов противника у вас есть!

— Да, товарищ подполковник, немцы прекратили преследование и отошли.

— То есть, старшина приказание выполнил? Да или нет?

— Выполнил.

— Какие-то претензии к нему в данном вопросе есть?

— Нет… Но он не попал же!

— Целый взвод минометчиков — опытных заметьте, не чета Красовскому (!), выпустив по складу почти полный боекомплект — вообще ни одного попадания не добился. Ничего там не взорвалось! Их тоже под трибунал отдадим? — ехидно поинтересовался подполковник.

Он встал с места и прошелся по комнате. Выглянул в окно. Покачал головою и вернулся на своё место.

— Продолжим!

Новая цифра на листе.

— Отступление группы старшины — тут у нас есть показания двоих бойцов, так что имеем материал для сравнения. Какие претензии к Красовскому здесь?

— Он не предупредил своих бойцов о том, что крест может быть заминирован…

— Команда «ложись» им была отдана?

— Охрименко её не слышал!

— Зато слышал Казин! Оттого и жив остался. Да и откуда старшина мог знать о том, что крест вообще заминирован? Молчите? Хм…

На бумаге появился ещё один плюс.

— Хотите сказать, что дальнейшего боя никто не видел? Так? Вы, товарищ капитан, как я посмотрю, верите немецким сообщениям? Извольте!

На столе появился ещё один лист бумаги.

— Радиоперехват. Немцы докладывают о гибели взвода егерей под командованием обер-лейтенанта Штольца. Приказывают принять все меры для обнаружения противника в указанном районе. Отчего в деле Красовского нет именно этого документа? Почему не приобщены к делу приказы противника о прекращении преследования и дополнительном усилении охраны артскладов? Вам не кажется, товарищ капитан, что в данном случае, вопросы нужно задавать не только старшине? И даже — не ему вовсе?

### * * *

Утро наступило.

И начались за стенками моего узилища всевозможные мероприятия. С самого ранья приперся кто-то важный — слышно было, как машина во дворе мотором пофыркивала. Забегал туда-сюда народ, из чего я сделал вывод, что гостюшка прикатил серьезный. Не исключен вариант, что начнут повсюду лоск наводить.

А раз так, то и мне надобно приборку организовать, мало ли…

Ещё раз осматриваю углы сарая — я туда землю из подкопа высыпал. Ножками прохожусь, утрамбовываю. Палку-копалку, которой я землю рыл, прячу под балку наверху. Сомнительно, чтобы кто-нибудь на потолок полез, не делают этого обычно при осмотре.

Что ещё?

Руки — они у меня, мало того, что грязные, так ещё и чернилами выпачканы немного. Грязь — ладно, объяснить можно, а вот с чернилами как быть? Ручку мне особист не давал, писал я карандашом. Извозюкался (с непривычки в основном, это ж не привычные мне ручки…) чернилами ночью, когда подпись Азарова подделать пытался. Не шибко сильно, но всё же…

Поплевав на ладони, подбираю клок сена и пробую изобразить помывку. Фигово выходит, если честно. Ну да ладно, по идее, меня утром кормят.

Приносят миску каши и кружку чаю. Чуть теплого, но мне-то именно такой и нужен сейчас! Главное, чтобы обыск не начали раньше завтрака. За отставшую от стены дощечку прячу свои самопальные бумаги и красноармейскую книжку.

Готов?

С сомнением пытаюсь оценить результаты своих трудов. Ну… где-то может и неплохо. А с другой стороны — чего тут искать? Сарай-то, надо думать, не вчера для этих нужд Особый отдел приспособил? А раз так, то и проверяли его уже неоднократно. С какого бодуна именно сегодня нужно устроить более тщательный обыск?

Завтрак, однако же, раньше принесли. Набравшись наглости, прошу у часового воды — умыться. Тот, против ожидания, соглашается и кого-то окликает во дворе.

— Михеич! Воды дай — арестанту морду сполоснуть!

Много не принесли, всего треть ведра, но и то! Божий дар в моём положении!

Споласкиваю ощетинившиеся щеки и тщательно мою руки. Вот и всё, нет больше никаких чернильных пятен!

Подостывшая перловка моментом проваливается в желудок. Запиваю это кушанье чуть теплым чаем. Тоже, если подумать, лакомство. В какой-то мере, разумеется. Все лучше, чем просто воду и хлеб трескать. Это пока я тут пребываю в качестве непонятном (то ли дезертир, то ли окруженец с небритым рылом, то ли ещё кто…) меня и кормят относительно неплохо. А вот, когда окончательно приклеят мне ярлык «немецкого шпиона»… тогда — всё, и так-то кормить уже перестанут. Тогда-то и будет нам пресловутая вода и хлеб…

Только-только успел закончить перекус — на пороге возникает ещё один боец. Первый — это часовой у сарая, стоит и бдительно смотрит за тем, как я ем.

— Красовский! На допрос!

Ну, что ж тут поделаешь? Хоть пожрать успел…

Надо полагать, что давешний особист малость прифигел от моих выкрутасов, ибо в комнате ныне имелся ещё один персонаж — аж в звании подполковника. Не слабо так… это ж какое мне обвинение сегодня навесить попробуют?

— Садитесь! — кивает мне на табурет этот хмурый дядя.

Сажусь.

Спешить мне некуда, до вечера (когда я помашу ручкой сему «гостеприимному» месту) ещё времени много.

— Итак, товарищ (?!) Красовский, я рассмотрел материалы, собранные Особым отделом. Вы ничего добавить не хотите?

— Так я, гражданин подполковник, всё, вроде, уже рассказал… Но, если что-то ещё нужно — спрашивайте!

— Вы уверены в том, что противник знал о готовящемся нападении на склады?

— Абсолютно уверен! Я и майору Федоткину это говорил и лейтенанту Малашенко! Да и комроты со мною согласился.

— То есть, вы тоже считаете, что имел место факт предательства?

Так, а вот с этого места идем осторожненько! Этот дядя не так уж и прост!

— Для этого, гражданин подполковник, у меня слишком мало информации. Что солдат из окопа увидит? Только часть поля перед собой… Я, как комвзвода, про роту многое рассказать могу, про полк — так уже меньше, а про дивизию — совсем мало. А планы операции даже и не в дивизионном штабе, поди, разрабатывались — нам их сверху спустили… Туда мне хода нет. Но, немцы знали о нас — и это совершенно точно! Засада, танки — это не просто так все!

— Откуда знали?

Развожу руками.

— Я ж не Особый отдел! Это вы у нас все знать должны, какой со старшины спрос?

— Но вы понимаете, что подобным утверждением прямо-таки вынуждаете нас проверять всех и каждого? И вы — один из первых в этом списке.

А капитан-то в разговор и не лезет! В углу сидит, нахохлился, что твоя сова! Место свое гостю уступил, впрочем, это-то и понятно. Что-то он ноне не в духе… Чего у него стряслось? Интересно было бы выяснить!

— Понимаю, гражданин подполковник. Однако ничего с фактами поделать не могу, а они все говорят за то, что немцев предупредили.

— Трибунала не опасаетесь?

— Опасаюсь. В нонешние-то времена там так отвесить могут…

— Так-так… — подполковник переглядывается с капитаном. — А что это за полк такой — фузилерный?

— Да в книжке какой-то прочёл, товарищ подполковник! Название больно чудное, вот и запомнилось. И про принца этого — тоже оттуда помню.

— А что за книжка такая?

— Давно уже читал… Забыл, гражданин подполковник…

— Угу… — кивает тот. — Ладно, хрен с ним, с полком этим. А вот с вами что делать, гражданин Красовский?

«Опять, стало быть, гражданин? Не кончилось, значит, ничего…»

— Не знаю, гражданин подполковник. Только я ведь не шпион! Сколько тех фрицев перебил, и ещё готов!

— Готовы? — дядька смотрит на меня с хитрым прищуром.

— А как же!

— Ладно, Красовский, идите…


Когда старшину вывели за дверь, Дронов перестал барабанить пальцами по столу и повернулся к Азарову.

— Ну? И что вы теперь скажете? Это немецкий шпион?

— А как тогда я должен поступить, товарищ подполковник? Факт предательства — налицо! И предатель — человек знающий и осведомлённый!

— То есть, вместо того, чтобы искать настоящего предателя, вы без долгих раздумий, попросту решили его назначить? А старшина оказался самой подходящей кандидатурой? Или, что ещё хуже, вы попросту покрываете настоящего врага? Что скажете, товарищ Азаров?

Капитана аж подбросило.

— Товарищ подполковник! Да я…

— Сядьте! Садитесь капитан!

Особист опустился на место.

— Это ещё не все вопросы, которые вам можно задать, товарищ Азаров. И можете быть уверены — вам их зададут! Не я, у меня и своих задач — хоть возами вози.

Дронов встал и убрал свои записи в полевую сумку.

— Значит, так! Дело Красовского прекратить!

— С какой формулировкой, товарищ подполковник?

— Я вам что — военюрист? Не хватает соображения — посоветуйтесь! Хоть со своим начальством, если больше не с кем. Красовского я у вас забираю — прямо сейчас. Мало ли какие у вас тут мысли могут ещё возникнуть…

— А…

Дронов достал из полевой сумки лист бумаги, развернул и поднёс к лицу особиста.

— Ещё вопросы есть?

Тот, быстро пробежав глазами текст, молча помотал головой.

— Вот и хорошо! Распорядитесь принести вещи старшины и его оружие.


Когда заскрипела входная дверь, я удивлённо поднял взор — что-то новое! Раньше меня дважды в день не допрашивали!

Но вместо конвоира на пороге появился давешний подполковник.

Вскакиваю на ноги — это уже чисто на автомате получилось.

— Собирайтесь, старшина, — визитер указывает на дверь. — Приведите себя в порядок, машина ждёт. Побрейтесь и умойтесь, а то уже на бродягу скоро похожи будете.

И сняв с плеча ремень с кобурой, бросает мне моё оружие.

— Десять минут!

— А, как же… — киваю я в сторону здания Особого отдела.

— Обвинения с вас сняты, делопроизводство прекращено. Вопросы?

— Никак нет, товарищ подполковник.

— Вот и хорошо! — гость стучит по стеклу наручных часов согнутым пальцем и исчезает.


Так… Я что-то не просёк, уже всё? Старшина Красовский более не немецкий шпион, а снова полноправный боец Красной армии? Интересно девки пляшут! Что такое произошло? Проверяю пистолет — всё в норме, оружие исправно и патроны выглядит нормально. Это не подстава — оружие вполне боевое. Так, а вот мою «липу» надо теперь подальше запрятать!


Выхожу на улицу. На столе, где обычно перекусывают местные обитатели, стоит исходящий паром чайник, и рядом с ним я замечаю чашку с помазком и бритву. Не «Золинген», но привередничать мне некогда.

Пять минут — и я откладываю принадлежности для бритья в сторону. Бриться пришлось, вглядываясь в осколок зеркальца, заботливо положенный рядом. Так что теперь я должен выглядеть вполне пристойно.

Кстати!

Оглядываюсь по сторонам и замечаю моего вечернего караульного, тот, присев на лавочку, рассматривает сапог. Ну и я рядом примастырюсь…

— Здорово, земляк!

— И тебе не хворать!

— Холодновато у вас в сарае-то спать…

— Так ты, поди, и выспался уже? Или, как?

— Выдрыхся! Более уж не хочу. Особливо — здесь!

— Так ить — радуйся! Тута, чай, не курорт!

— Однако ж, дует там у тебя.

— Дак… ворота же плотно прикрывали?

— Там щели есть, да не об них речь. Сбоку откуда-то дует… вон, с того угла. Ну, где мусор у стены сложен, видишь?

— Вижу…

— Вот, аккурат оттуда и сквозит…

В глазах собеседника мелькает искра понимания.

— Добро… вечером гляну.

— Тады — бывай, земляк!

— И тебе счастливо!


Ну, вот… ещё один кирпич с души. А то, мало ли кто будет сидеть в этой сараюшке завтра? А ну, как всамделишного шпиона приволокут?


У ворот стоит «эмка» подполковника. Ну, скорее всего, это его машина — в Особом отделе есть только полуторка.

Подхожу поближе и дипломатично прокашливаюсь. Стучу по задней двери.

— Садись! — выглядывает из машины подполковник. — Назад садись, а хабар свой на переднее сиденье брось…

Вместе с вещмешком там лежит и винтовка с зачехленным прицелом. СВТ!

Неужто моя? А то чья же, не подполковника ведь?

Стоило мне прикрыть дверь, как в машине зарычал двигатель, проскрежетали шестерни… и она тронулась.

— Удивлён? — поворачивается ко мне офицер.

— Да… в принципе, не очень. Должны же были разобраться-то, в конце-то концов.

— Ну-ну! — хмыкает тот. — Они разобрались бы! Уже готовили материал для трибунала, если хочешь знать. Уж там бы тебе отвесили…

Да уж! Там бы не поскупились… только вот кого они судить бы стали? Нет, к немцам я, разумеется, не пошел бы, а вот куда? В какую-то часть прибился бы? Имитировать контузию от близкого разрыва, попасть в госпиталь и что? Да там бы и придумал! На своей земле, да и документы есть…

Не увидев на моём лице ожидаемой реакции, подполковник качает головой.

— Ладно, старшина, я смотрю — ты весь в раздумьях? Так вот, чтобы тебе ясно стало. Я подполковник Дронов. Из Особого отдела штаба фронта, так что сам понимаешь…

Понимаю. То-то Азаров на него все время косился. С такой высоты что ни спихнешь — хоть гайку, хоть кирпич, один фиг — долбанет чувствительно.

Вслух, однако, отвечаю вполне уважительно.

— Ещё бы не понять, товарищ подполковник.

Вношу ясность! — продолжает офицер. — Ты уж не полагай о себе, что ты сам настолько важный да ценный, что по твою душу целого подполковника прислали.

Да уж чего-чего, а таких радужных мечтаний у меня отроду не водилось. Словесно, тем не менее, выражаю полное согласие со словами Дронова.

— Это хорошо, что ты меня понял, — кивает тот. — Так вот, интерес наш не сегодня возник, как понимаешь. Ещё когда ты Гарипова «порезал» так сказать, я этот факт и заметил. Руслан, кстати, у нас давно на примете — боец перспективный. Его мало кто побить мог!

— Да, он хороший боец.

— И придумки эти ваши — с волокушами, тоже без внимания не остались. Так что, рано или поздно, а разговор наш состоялся бы в любом случае. Но — вышло так.

Он на какое-то время замолкает, разглядывая пейзаж за окном. Водитель берет вправо, объезжая лужу, и машина чуть наклоняется на кочках.

— Так вот, старшина, — продолжает подполковник. — Я твои рапорта читал — все. Не только тот, что сейчас написан. Все!

Дронов словно точку ставит, особо подчеркивая этот факт.

— И вот что я тебя спрошу… ты отчего злой такой?

Вот это здрасьте! Чего-чего, а такого вопроса я менее всего ожидал!

— Так это… разве ж я такой злющий?

— Даже и на тренировках ваших тебя бойцы опасаются — можешь покалечить ненароком. А уж в бою… Сколько у тебя взятых «языков»? Двое? А у взвода?

— Двенадцать.

— Вот именно! Как к тебе немец в руки попал — можно, не глядя, ему похоронку строчить. И ведь бьёшь ты их жестоко — руками, так вообще… Нет, у нас никто с противником не лобзается, всё так. Но вот, чтобы всегда на добивание стрелять… этого нет. После тебя раненых не остается, ты сам-то в курсе?

— Да, как-то… и не замечал за собой таких вещей.

— Сам-то, может, и не замечал — так другие все подметили. Вот мне и интересно, что такое с тобой происходит? Не праздный это вопрос, мы серьезными вещами занимаемся и уверен я должен быть в каждом человеке. У тебя, друг ты мой ситный, башню, похоже, напрочь снесло — и давненько уже. Обидно — боец неплохой и с перспективами… а вот, поди ж ты… так-то, в бою, увидишь очередного немца — и поскачешь ему голову сносить. А мне надобно, чтобы ты, прежде всего, задачу поставленную исполнял, а не за фашистскими скальпами охотился!

— За чем, товарищ подполковник? — искренне удивляюсь я.

Вздохнув, Дронов подробно поясняет мне свои слова. И наблюдает некоторое показное обалдение с моей стороны.

— Ну, ни фига ж себе! Ох, извините, товарищ подполковник!

— Понимаю, — кивает он. — Так как, Красовский? Что скажете?

— Ну… даже и не знаю… Да не гоняюсь я за ними — сами лезут! А что злой… не знаю, вроде бы это никому не мешало пока…

— Хм! — качает головой офицер. — Ладно. Поверим пока. Так вот, старшина, нужен ты даже и не мне. Дело в том, что когда вы по складам во второй раз ударили, там такая буча повсюду поднялась! Решили немцы, что не просто так всё происходит — хотим мы эти пушки обязательно заткнуть перед грядущим наступлением. И очень сильно этим озадачились — даже части некоторые с фронта сняли и в единый кулак свели. Через это нам большое облегчение получилось — притихли фрицы со своими атаками.

— Надо же, как всё вышло!

— Да. Именно так! Так вот, старшина, ты мне эти склады взорвешь! Во что бы то ни стало и любой ценой! Пусть немцы и дальше в обороне сидят, нам это только на руку.

— Так как же их рвануть?

— Ты знаешь.

— То есть? — растерявшись, спрашиваю я. — Это как?

Дронов вытаскивает из полевой сумки лист бумаги — это мой рапорт ротному.

«… и вот что я хочу отметить — не так надо было всё делать, не так!..»

— Твои слова?

— Да я под утро писал, сейчас и не помню уже — спать сильно хотелось!

— В сарае отоспался?

— Да. На всю жизнь вперед.

— Тогда — вспоминай! И учти! Рванешь склады — получишь лейтенанта и орден. Ну, а если не рванёшь…

Тут тоже всё понятно, и даже очень хорошо.

### * * *

— Становись!

Моя разношерстная команда торопливо заканчивает кормежку и пулей выскакивает на улицу. Быстро и без толкотни бойцы выстраиваются в шеренгу. Приятно, когда под твоим командованием собраны не зеленые салажата, а вполне себе сформировавшиеся солдаты.

Прочитав мои предложения, Дронов только крякнул и в затылке почесал. После чего осведомился, как давно я пил в последний раз?

— Да, прилично уже, товарищ подполковник… А что?

— После таких вот творений, — кивает он на мой рапорт, — в этом возникают сильные сомнения…

Впрямую мой план авантюрой никто не назвал, во всяком случае, при мне. Стремно это, видя рядом со мной такую суровую фигуру, как подполковник. Он, кстати говоря, оказался куда как более зловещим дядькой, нежели мне показалось при первой встрече.

Нет, внешне-то он, как был, так и остался.

Но вот слава про него… она, как выяснилось, бежала далеко впереди своего хозяина. Заставляя нырять под корягу даже совсем тупых и упертых. Так что все мои придумки в жизнь воплотили очень быстро и даже с некоторым опережением.

С вновь прибывшими бойцами разговариваю со всеми сам. Некоторые только что пальцем у виска не крутят и отказываются. Никого не принуждаю, с самого начала было оговорено, что никого силком не затаскиваем — только добровольцы.


Самое смешное, что меня (!) поставили рулить всем этим бардаком, который по недоразумению назвали диверсионным отрядом. Да, хоть ротой конных парашютистов — принципиально ни на что это не влияло.

Нет, формально всей нашей группой командовал капитан Горшенин. Но, ещё по прибытию, он зазвал меня к себе в комнату и кивнул на стул.

— Короче, старшина. Сопли размазывать не стану, скажу прямо. Дронов меня предупредил, что идея твоя, и ты за неё отвечаешь. Головой, ежели не ясно ещё.

— Ясно, товарищ капитан.

— В таком разе — воюй! Все хлопоты и хождения по начальству — моя работа, туда не лезь. Что нужно — рапорт мне на стол. В процесс подготовки приказано не соваться и тебе не мешать.

Но, тем не менее, Горшенин мне помогает, и помогает весьма ощутимо. Сидеть на попе ровно он не может — не тот человек. Да и вообще, здесь подобрался народ грамотный и понимающий. Командир минометчиков лейтенант Василенко, вообще спец, как говорится, от Бога. Как он стреляет! Думаю, что может уложить мину прямо в печную трубу. Аж с полуверсты.

Снайперы.

Тут вообще молчу.

Куда там мне со своими потугами лезть!

Их четверо, трое мужиков и миловидная девушка. Такой же стрелок, как и все остальные.

Старший лейтенант, лейтенант и два старших сержанта.

Эти приехали под вечер, привез их лично Дронов.

Вызвал меня к себе, познакомил нас и коротко объявил.

— Свою задачу вы знаете. А старшина ознакомит вас с обстановкой на местности. Лучше него там никто не ориентируется.

С ними я засиделся далеко заполночь, ребята оказались хваткие и внимательные. Выпотрошили меня своими расспросами аж до самой… гм… словом, выпотрошили всего.

Неделя — больше времени нам не дали. Спали мы все хреновато, не успевали сделать почти ничего. Порою мне казалось, что вся моя хитромудрая затея в какой-то момент вдруг затрещит по швам и рухнет, как карточный домик.

Мы не укладывались во временной норматив, действовали несогласованно. Связь, как это всегда и бывает, рвалась в самый ответственный момент. Группы опаздывали с развёртыванием на местности… словом, бардак был ещё тот.

Подполковник, наблюдавший всё это безобразие, мрачнел с каждым днем все больше. И однажды, после феерического ляпа одной из групп — ребята ухитрились опоздать аж на полчаса (как? Да хрен его знает!), он в сердцах высказал мне свое неудовольствие.

— Смотри, Красовский, облажаемся мы по твоей вине — Особый отдел курортом покажется!

И вдруг…

Именно, что вдруг!

Очередная тренировка прошла ну, прямо, как по маслу. Дронов не поверил своим глазам.

Я тоже…

Но второй заход дал ещё более ощутимый результат — ребята ускорились так, что это было видно невооруженным глазом.

Делаем перерыв — скачу к парням, надо побалакать с их командирами.

На полпути меня встречает капитан — морда, как у довольного (и сытого!) кота.

— Удивлён?

— Не то слово!

— То-то же!

Ребятам, как я узнал впоследствии, рассказали в тот день о нашей неудавшейся попытке… О том, как уходила рота, вытаскивая на руках своих раненых. О том, как давили гусеницами тех, кто не успел, или уже не смог уйти с поля. Наш замполит рассказал о предыдущей попытке. Даже не сам рассказал — привёз из нашей роты Казина и Ляпунова из первого взвода, они и говорили. Даже Казин, который обычно отмалчивался — его словно прорвало… Каким образом все это подействовало на бойцов? Не знаю, откровенно говоря. Те, вроде бы и так не были кабинетными креслопросиживателями, все мужики воевавшие и видевшие такое, что я и представить себе не всегда могу. Или всё дело было в словах замполита, который, вместо того, чтобы толкнуть собравшимся громовую речугу, просто сел рядом и спокойно поговорил? Что уж он такое рассказывал, чего спрашивал и как отвечал — не ведаю, я рядом не сидел. А выяснить у остальных просто не хватило времени.

Да и не сошелся я тут ни с кем близко.

Какая-то отчужденность чувствовалась между мною и всеми остальными. Ведь свои, вроде бы, все, а что-то такое было…

— Который раз тебе говорю, старшина — не будь таким злым! — говорит мне подполковник. — Боятся тебя люди, злость твою чувствуют.

А сегодня он инспектирует нас в последний раз.

Всё, в который уже раз проверено, все проинструктированы и заинструктированы по самое не могу — но Дронов ещё и ещё раз проверяет знание каждой мелочи.

— Второй этап! — обращается он к Василенко. — Даю вводную — сигнал не прошёл, связи нет. Ваши действия?

— Открываю огонь по квадратам шестнадцать и восемнадцать. Одним минометом обрабатываю позиции зенитной артиллерии в квадрате пять…

— Ваши действия? — перебивает его подполковник, поворачиваясь к командиру снайперов.

— Выдвигаю одну пару вот в эту точку, — палец старшего лейтенанта касается карты. — Ещё одна пара блокирует проход подкреплений вот из этого района…


— Видишь ли, Максим… — говорит мне потом Дронов. — Я консультировался по поводу твоего плана со знающими людьми. Разумеется, без привязки к конкретным реалиям. Мнение было двоякое. Одни — преимущественно строевые командиры, высказались однозначно — авантюра!

Но!

Подполковник поднимает палец вверх. Мы сидим одни, всех командиров подразделений отпустили готовиться к выходу.

— Но есть и другое мнение. Его высказали люди, которые хорошо знают порядки в немецкой армии, знают их тыл, принципы организации управления и схему прохождения информации.

Делаю малость удивлённое лицо — не очень-то мне сейчас охота показывать знание мной столь специфических терминов.

— Не совсем понял вас, товарищ подполковник.

— Не суть! Так вот они, напротив, были очень сильно удивлены самой идеей. С их точки зрения, вероятность успеха крайне велика. Они настойчиво интересовались кому вообще могли прийти в голову такие мысли? Более того, от меня потребовали! От меня! — Дронов удивлённо пожимает плечами. — Предоставить автора данного плана. Причем — незамедлительно.

— Э-э-э… — даже не знаю, что ему ответить.

— Так что, Максим, по возвращении — готовься! В гости поедем…

Да, видал я такие «гости»!

### * * *

Переступив порог своей комнаты (мне отдельную выделили!), расстегиваю ремень и, не глядя, бросаю его на койку.

— Ой! Аккуратнее надо!

Это тут ещё кто?!

Нина!

Не понимаю как, но я одним прыжком перемахиваю комнату и подхватываю её на руки.

— Ты?! Откуда?

— За мной заехал подполковник. Незнакомый, я его раньше не видела никогда. Сказал — собирайтесь, поедете со мной. Даже главврач не возражала! Это кто ж такой? Чтобы наша Инга Семеновна не спорила — я даже и припомнить такого не могу.

— Он из штаба фронта. Я и сам толком не знаю, как его должность называется. Но дядька суровый!

— Ты что-то натворил? Мне говорили, что тебя арестовали особисты, я даже пробовала выяснить… Но никто ничего не знает…

— Арестовали. Но приехал Дронов и дал им по шапке. Забрал меня с собой. А в роту возвратиться не дали. Там, поди, до сих пор думают, что я под арестом сижу? Казина, да Ляпунова — сюда привезли, а больше никого не видел. Да и их, думается мне, в роту не возвернули пока…

— Так я ребятам расскажу!

— Не надо. Лучше я сам… потом, когда вернусь. Но, что мы всё про меня говорим? Я тебя столько не видел!

— Подполковник сказал — два часа. У нас с тобой есть только два часа. Впрочем, уже меньше…

Нам не хватило бы и суток.

### Утро следующего дня. Штаб фронта

— Итак, Олег Иванович, вы совершенно уверены в успехе операции? — сидевший у стола начштаба Волховского фронта генерал-лейтенант Шарохин, наклонил чуть набок голову, всматриваясь в своего посетителя.

— Уверен, товарищ генерал-лейтенант! Мы проверили — немцы до сих пор держат у склада дополнительные подразделения, опасаясь нападения. А в пяти километрах оттуда стоят их танки. Нас ждут, Михаил Николаевич.

— ПВО объекта?

— В прежнем состоянии. Усилили охрану орудий, разместили несколько дополнительных пулеметных гнезд для того, чтобы простреливать подступы к их позициям.

— Не хотят, стало быть, фрицы очередного захвата? — усмехнулся хозяин кабинета.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, не хотят. Там буквально все на взводе до сих пор — слишком уж сильным и неожиданным оказался тот удар…

— И немедленно вышлют помощь?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, вышлют незамедлительно.

— Значит, прав оказался этот ваш… как его?

— Старшина Красовский, товарищ генерал…

— А что насчет вражеской агентуры? Они не сдадут противнику наших планов — как это было в предыдущий раз?

— Все участники операции — другие люди. Мы привлекли всего двух человек с прежнего места службы старшины. Собственно говоря, если вдруг произойдет утечка информации, то противник может узнать лишь то, что мы собрали какое-то количество солдат для переподготовки. Общение всех, кто привлечен к делу, с внешним миром исключено. Расположение части может покидать лишь капитан Горшенин, а это проверенный человек. Все прочие находятся на казарменном положении. Увольнения запрещены, посты вокруг лагеря заняты бойцами НКВД. Проход посторонних исключен полностью.

— А эта… ну, медсестра, что вы привозили с собой?

— Будет изолирована до окончания операции. Красовский буквально сгорает на глазах, мне было необходимо хоть как-то его притормозить, иначе сорвется. А это плохо. Он нужен нам адекватным и вменяемым.

— Так-так… — генерал покатал по столу карандаш. — Вроде бы все пока складывается… Вы вообще, Олег Иванович, какое будущее для него видите? Он вам зачем-то нужен?

— А нет у него будущего, Михаил Николаевич. Такие люди вообще живут недолго, я уж насмотрелся за много лет… Он не бережет себя. Совсем. Не в том плане, что у него отсутствует инстинкт самосохранения — здесь как раз всё в порядке. А в том, что Максим выкладывается полностью, отдает себя всего решению поставленной задачи. У него нет обратного пути, старшина не умеет отступать. И не хочет. Красовский весь погружен в войну, живет ею и другой жизни не мыслит. Даже его девушка — и та не смогла его хоть как-то вывести из этого состояния, хотя бы и ненадолго.

— Вот как? — приподнял бровь Шарохин. — Надо же… не ожидал!

— Увы… — развел руками Дронов. — Такие люди есть. Наша задача — использовать их с максимально возможной эффективностью. Это люди одного порыва, одной задачи, для выполнения которой они не пожалеют ничего, даже и своей жизни. Фактически, для Красовского эта операция — дорога в один конец. Он уже живёт только этим, буквально бредит. Что старшина будет делать по выполнению задания, я даже и представить не могу. Скорее всего — перегорит. Но пока он ясность мысли сохраняет. Максим единственный, кто смог связно сформулировать задачу и распределить роли всех участников операции. Его идея, при всей кажущейся нелепости, не лишена известной логики. И даже своеобразной красоты, если хотите!

— Да… — сжав губы, кивнул генерал. — Война… Теряем людей, Олег Иванович! И каких людей! В иное время таким самородкам цены бы не было.

— Есть цена. И она измеряется в жизнях бойцов, которые мы сможем сохранить в результате успеха операции. Даже неудачная попытка разгрома складов, и то заставила немцев прекратить активные действия. А нам сейчас каждый час важен, сами знаете… Если всё пойдет по плану, мы выиграем уже не один день!

### * * *

Надо отдать должное Дронову, переход всей нашей немаленькой толпы через линию фронта он организовал изумительно! Как я понял, на разных участках фронта было заранее подготовлено несколько проходов. И в каждый из них одновременно выдвинулись группы бойцов. Где-то их задача ограничивалась разведкой. Где-то произошли диверсии, кого-то украли, что-то рванули… так что ещё одна вылазка русских на этом фоне прошла как вполне обыденное явление. Неприятное, да, но одно из многих, ничем особенным не отличающееся. Представляю себе, каких трудов стоило организовать все это за неделю!

А мы — мы просто ушли вглубь территории. Следовавшая за нами разведгруппа, дождавшись, пока мы оторвемся на пару километров, должна атаковать позиции минометной батареи. Та уже основательно достала здесь всех, так что рейд диверсионной группы по её разгрому вполне объясним и закономерен. Ну, нет у русских возможности накрыть батарею артогнем, так пусть диверсанты поработают. Все логично и вопросов не вызывает. Смогут ребята наморщить минометчиков или нет, а проход какого-то количества людей через линию фронта уже залегендирован и вопросов не вызовет.

А мы идем.

Идем быстро, благо самый тяжелый груз — минометы будет сброшен на парашютах за линией фронта. Наше дело — его вовремя подобрать. А все прочее… ну, да ладно, об этом потом… сейчас главное — скорость. И скрытность.

Как всё это совместить?

Ну… пробуем, пока получается.

### * * *

— Командир! Выход в район цели через пять минут! — прозвучало в наушниках у пилота.

— Принял. Борттехник, подготовить груз к выброске. Как встанем в круг — по готовности сбрасывайте. По возможности — так, чтобы в одном месте упали.

В полумраке салона, освещенного лишь тусклыми лампочками, борттехник с сопровождающим ворочали тяжелые тюки, подтаскивая их к узкой двери. К ним присоединились стрелок со штурманом, громоздкие мешки вдвоем кантовать было нелегко.

— Над целью!

Внизу показались знакомые очертания — самолет уже вылетал в этот район, и пилот запомнил характерный вид лощины. Да и расположена она была чуть наособицу, отделённая от окружающих лесов открытым пространством. Оттого и выделялась темным пятном на общем фоне.

Самолет накренился, описывая круг — придвинулись верхушки деревьев.

— Сбросить груз!

Канул в раскрывшийся проем люка первый контейнер, второй…

— Застрял, собака!

— А поднажать? Приподними, небось, пряжка зацепилась!

— Есть! Пошел!

— Следующий давай!

Самолет чуть дрогнул и «подвспух», освободившись от немаленького веса.

— Командир! Выброска завершена.

— Радист, сообщение на базу. Задание выполнено, возвращаемся…

Темный силуэт транспортника стремительной тенью пронесся над верхушками деревьев и приподнял нос, набирая высоту.

На земле было тихо. Никто не был потревожен пролетом самолета — поблизости не имелось никаких важных объектов, и немецкая ПВО данный район не прикрывала.

### * * *

Второй день пути.

Ночь прошла спокойно. Мы никому не оттоптали любимый мозоль, и нас тоже никто пока не обижал. До нужного нам места ещё около пяти километров, вполне можем дойти тихо. Если не будем спешить и шуметь.

Мы не будем. Если надо — на брюхе поползём, всей толпой зараз.

Но ползать не пришлось, оставшийся участок пути удалось пройти вполне по-человечески — ножками. Нас даже согрело неяркое солнышко. И это малость приподняло всем настроение. Мне — так очень даже.

— Командир! До места с полверсты осталось.

— Так. Общая команда — идем тихо до вон той рощицы. Там всем залечь! Разведгруппу вперед, осмотреть место выброски. При обнаружении противника — в бой не вступать, отойти назад тихо!

Вот, между прочим, странное положение складывается. Формально нами всеми командует Горшенин — и это правильно. Тут среди нас офицеры есть — не может им команды старшина отдавать. Противно это армейской логике. Поэтому все вопросы адресуются капитану, и команды отдает тоже он. Разве что иногда, когда он чем-то занят, вмешиваюсь я — типа передаю указания от лица Горшенина. Это всем понятно и вопросов не вызывает. Но иногда я срываюсь и говорю что-то раньше, чем он среагировать успевает. По-первости это вызывало удивление, но потом народ привык. Раз старшина у капитана заместителем выступает, знает многое, оттого и отвечает иногда раньше командира. Мол, всё по плану идет, и вмешательство капитана пока не требуется. Это — понятно и отторжения не вызывает ни у кого.

Спустя час разведка возвращается. Никого из посторонних поблизости не наблюдается. Капитан хмыкает и дает команду выдвигаться всей группе. Несмотря на то, что сведения, добытые разведчиками, ничего плохого нам не сулили, все равно идем осторожно, внимательно осматриваясь по сторонам.

Вот и искомое место — небольшая лощина, протянувшаяся на юго-восток приблизительно на километр. Она изогнулась буквой «Г» и с воздуха хорошо видна, что днем, что ночью. Оттого и выбрали её в качестве приметного ориентира. Где-то здесь должны были сбросить свой груз наши летчики. И судя по тому, что никакой радиограммы, указывающей на невозможность выполнения данной операции, на утреннем радиосеансе получено не было, ребята со своей задачей справились. Теперь уже наше дело отыскать сброшенный груз.

Рассылаю в разные стороны поисковые команды. Тюки веса немаленького, под сотню килограммов в каждом будет — это уж совершенно точно. Поэтому для того чтобы утащить такой подарочек, двух-трех человек совершенно недостаточно. А еще и прикрывать кто-то должен. Мало ли кто мог заметить опускающиеся вниз парашюты? И хотя поблизости немцев вроде бы не должно быть, но случайности в военном деле бывают самые разные. Иной раз и во сне такого не увидишь, что в действительности происходит.

Первые пять контейнеров нашли относительно быстро. Приволокли их в лагерь, и обрадованные минометчики захлопотали около транспортных мешков. А вот оставшиеся пришлось искать достаточно долго. Парочку обнаружили висящими на деревьях, а один — так и вовсе исчез, словно никогда его и не было. Полчаса потратили на то, чтобы распотрошить весь груз и распихать содержимое контейнеров по вещмешкам и подсумкам. Скорость нашего передвижения в результате этого существенно снизилась: ведь приходилось теперь тащить на горбу еще и минометы с боезапасом. Благо, что вместо тяжелых станкачей все пулеметчики в отряде были вооружены трофейными «МГ». Хоть здесь удалось выиграть немного веса. Все-таки «максим» весит чуть не втрое больше «немца». Отмахав скорым темпом еще километров пятнадцать, ныкаемся в густом лесу, выбрасывая во все стороны парные дозоры. Нам сейчас никакой лишний шум не нужен.

### * * *

— Разрешите, товарищ подполковник? — на пороге появился посыльный от радистов.

— Да, заходите! Что там у вас? Новости какие-то есть?

— Последняя радиограмма от «Лесника» получена пятнадцать минут назад.

— Содержимое? — приподнялся с места Дронов.

— «По плану. Никаких изменений нет. Четыре».

— Так… Можете быть свободны.

Когда за бойцом закрылась дверь, подполковник застегнул расстегнутый было ворот гимнастерки и перевел дух. Значит, по плану они идут? Это хорошо. Цифра четыре в данной радиограмме обозначала лишь то, что окружающая обстановка была относительно нормальной, и никакого преследования со стороны противника не наблюдалось. А значит, и вся операция развивается пока по строго утвержденному сценарию.

Ну что ж, есть повод для звонка руководству.

### * * *

— Смотри, старшина, — подбирается ко мне поближе сержант Овчарук. — Вон там, у большого куста немцы секрет поставили. Два человека. Меняются один раз в два часа. Мы, собственно говоря, их по этой смене и засекли.

— Понятно. А все прочие где?

— С той стороны двое, посты одиночные. Патруль вдоль забора прохаживается иногда, но не регулярно. Мы еще утром их заметили. И все, больше нет никого.

— Так это ж, сержант, все-таки не госбанк. Никаких специальных мер предосторожности принимать необходимости нет. Здесь все-таки воинская часть, дураков попусту шутить ещё и поискать нужно.

Штурмовые группы бесшумно разошлись по заранее намеченным рубежам. Поворачиваюсь к лежащему рядом связисту.

— Давай радио на общей частоте!

— Готовность!

Ефрейтор отстукивает на ключе цифры: 22, 22, 22.

Все, сигнал пошел. Ребята знают, что мы вышли на исходную позицию.


Когда из-за небольшого кустика, сиротливо стоящего неподалеку от забора, выметнулись черные стремительные тени, никто из патрульных, проходивших в это время по тропке, не успел среагировать даже движением брови. Тускло блеснула сталь ножа, хрустнул подзатыльником приклада висок, и два остывающих тела быстро оттащили в кусты. Прочие посты, в отличие от патруля, неподвижные, тоже не успели оказать никакого сопротивления и поднять тревогу. Их попросту расстреляли из кустов из револьверов с глушителями.

Лязгнули затворы, досылая патроны в стволы. Прижимаясь к земле, скользнули к забору штурмовые группы. Никакой специальной команды к атаке не было — все роли были распределены заранее, каждый знал свое место и очередность действий. Бой вспыхнул как-то сам собой. Выходившие из казармы немцы лицом к лицу столкнулись с подбегавшими к ней бойцами. Положение фрицев трудно было назвать завидным: почти ни у кого из них оружия при себе не имелось. А пара пистолетов у офицеров серьезно на что-то повлиять не могла.

Хлопнули разрозненные выстрелы, коротко рыкнул автомат, и народ сошелся врукопашную.

Обегаю здание и подскакиваю к крыльцу. Здесь уже нет никого из сражающихся. Бой рассыпался на мелкие разрозненные стычки. Перепрыгивая через лежащие на дороге тела в темных комбинезонах, врываюсь в коридор. Следом за мной, не отступая ни на шаг, топают два бойца. У них есть персональный приказ оберегать мою ценную голову. Всю жизнь думал, каково это — ходить с личной охраной. Теперь убедился: хлопотное это дело, ничего приятного в этом нет. Лишний раз не ругнешься — перед людьми неудобно. И даже в сортир ходим парой. Пока один из моих сопровождающих топчется где-то на подступах к отхожему месту, второй находится в непосредственной близости. Ясень пень, я не молоденькая девушка, и с таких вещей не краснею, но ощущения все равно неприятные.

Впрочем, в данной ситуации мне это на руку. Стоит только появиться в коридоре какой-то группке очумелых фрицев, как мои телохранители тут же на это реагируют: за моей спиной отрывисто трещит автомат, и двое немцев окровавленными кулями валятся на пол. Еще одного я сшибаю сам, из пистолета. Вперед — по коридору! Где-то здесь у них должен быть штаб, я видел телефонные провода, входящие в окно. Правда, толку от связи сейчас не будет все равно: еще пять минут назад ребята перерезали эти провода в лесу. Так что напрасно будет надрываться дежурный у телефона, его слов никто уже не услышит. Уж на этом-то свете — совершенно точно.

Пинок по двери. Кувырком ухожу вниз-влево, на ходу вскидывая пистолет.

Бац!

И сползает по стене солдат, хватаясь руками за грудь. От двери грохочет автомат, свинцовой метлой сметая оставшихся немцев. Один из ребят так и остается около двери, контролируя коридор, а второй длинным прыжком перемахивает через деревянный барьер, разделяющий комнату пополам. Сухо трещат одиночные выстрелы — контроль.

— Порядок, товарищ старшина!

— Добро! Карауль здесь, чтоб до телефонов никто не добрался.

Уже вдвоем выскакиваем в коридор. Здесь, похоже, все заканчивается. Еще щелкают разрозненные выстрелы, но одно понятно хорошо: оказать организованного сопротивления нам немцы не смогли. Даже учитывая то, что это, в общем-то, тыловая часть, не заточенная под скоротечный бой, результаты у нас все равно более чем хорошие — мы слепили их менее чем за десять минут. А как ни считай, фашистов тут было чуток менее сотни.

Как учит военная наука, для достижения уверенного успеха атакующие должны иметь не менее чем трехкратное численное превосходство. Здесь все вышло совсем не так. Нападавших, то есть нас, было почти в два раза меньше. Но в отличие от несчастных тыловиков, у нас все были опытными, тренированными бойцами. Сколько раз мы уже отрабатывали подобный штурм… С десяток, не меньше. А может быть, и больше. И вот сейчас я могу наблюдать результат наших тренировок.

— Фоменко!

Откуда-то сбоку выскакивает мой связной.

— Я, товарищ старшина!

— Дуй в лес! Скажи капитану: порядок! Пусть в темпе гонит сюда нашу бригаду «Ух»!

— Есть, товарищ старшина! — и связной исчезает, словно нечистая сила под лучами яркого солнца. Только что был — и вот его уже нет.

Отлавливаю пробегающего мимо сержанта Копытова.

— Проверить вон те ангары! Найти всех фрицев, которые одеты в черные комбинезоны. Осмотреть! Если у них при себе окажутся какие-то ключи, изъять! Комбинезоны — те, что более-менее целые и в клочья не порванные, — снять. Все это добро собрать вон там, — тыкаю я рукой в сторону площадки под навесом.

Надо думать, что здесь немцы курилку устроили. Как положено, бочку с водой поставили и даже заборчик небольшой организовали.

Когда через двадцать минут из леса показывается цепочка бойцов, у нас уже более-менее наведен порядок, пусть даже и относительный. Дохлых фрицев оттащили с дороги, чтобы они не мешались под ногами. Все, что требуется для дела, было уже разыскано и собрано в одно место. Так что капитан, обозрев открывшуюся его взгляду картину, только удовлетворенно хмыкнул.


Осторожно пробиравшийся по лесу человек прильнул к земле: впереди замаячил просвет среди кустов. Все, лесу конец. Дальше идти нельзя. Оглядевшись по сторонам, он кивнул и взмахом руки подозвал к себе своих спутников.

— Значит так, ребята. Работаем отсюда. Логинова, Михайлюк — уходите на двести метров вправо, ваш правый фланг. Огородников! Твой центр. Берешь на себя вышку и патруль вдоль забора. Я налево. Замаскироваться и ждать.

Темно-зеленые фигуры в камуфляжных костюмах бесшумно растворились в лесу.


— Товарищ лейтенант! — свесился с дерева наблюдатель. — Вижу цель!

Стоявший внизу под деревом лейтенант Василенко задрал голову вверх.

— Ну и как там? Обзор нормальный?

— Забор, подлюка, мешает, но кое-что разглядеть можно.

— Ну и добре! Все же не вслепую стрелять станем. Зенитки видишь?

— Пять штук, товарищ лейтенант. Остальные, как нам и говорили, с той стороны расположены.

— Ну, и хрен с ними, Петров! Теми пушками другие люди заниматься будут. А у нас своя цель имеется.


Со стороны железной дороги склады подходили к полотну метров на пятьдесят и были защищены не только земляным валом, но еще и забором, который на этом самом валу был сооружен. Все-таки насыпь поднималась над землей почти на пару метров, и с проходящего мимо поезда теоретически можно было разглядеть то, что находится за валом.

Поэтому, в данном случае забор не прикрывал собой вал, маскируя тем самым его наличие, а был установлен прямо на его вершине. По углам забора здесь тоже имелись сторожевые вышки. Они позволяли видеть, в том числе и то, что находилось с другой стороны насыпи. Так что любая попытка атаки с этого направления никому не показалась бы легкой прогулкой. Тем паче, что за насыпью располагались еще и расчеты ПВО. Две «ахт-ахт» и один «Эрликон» «подмели» бы все поле стальной метлой за несколько минут.

Начальник склада сделал свои выводы из недавних событий и принял соответствующие меры. Раньше здесь не было скорострельного автомата. Его поставили всего два дня назад. Зато теперь можно не опасаться того, что откуда-то из леса выскочат ополоумевшие русские диверсанты и одним махом заберутся на железнодорожную насыпь. А подходы к орудиям были прикрыты пулеметами, так что и их штурм тоже стал бы нелегким делом.

### Радиограмма

— Седой, ответьте Леснику, прием!

— На связи, Седой, прием!

— Можно собирать грибы. Как поняли меня, прием?

— Понял вас, Лесник! Ожидайте! Конец связи.

— Конец связи.

### * * *

А погода сегодня была неплохой. Редкие облачка, проплывавшие где-то в небе, совершенно не мешали по-летнему ласковому солнцу согревать своими лучами всех нас. Все, что можно было сделать для подготовки удара, мы сделали. И вот теперь я сижу в опустевшей немецкой казарме и пялюсь на стоящие передо мной телефоны. Какой-то из них сейчас должен зазвонить: ребята уже соединили обрезанные провода. Вот сейчас один из этих аппаратов звякнет, и я сниму телефонную трубку. Несколько слов — и ничего уже нельзя будет остановить.

Все ли я учел? Вдруг от моего внимания ускользнула какая-то важная деталь? А может быть — сущая мелочь. Но здесь и сейчас она может вырасти до колоссальных размеров. И тогда… Тогда все пойдет наперекосяк. Ударят зенитки прямой наводкой, пробивая страшные бреши в рядах атакующих. Взревут моторами танки, выходя на рубеж атаки. И прильнут к пулеметам часовые на вышках.

Почему я считаю, что сумел перехитрить немцев? Там ведь тоже собрались те еще умники, не чета мне. Кто знает, вдруг какой-нибудь дотошный фриц, анализируя все произошедшее, смог прийти к аналогичным выводам? Может ли такое в принципе быть? Ну отчего же не может? Очень даже запросто.

Но выяснить это я могу только тогда, когда зазвенит какой-то из стоящих напротив меня телефонов.

Солнце…

Это всегда хорошо. Особенно, с точки зрения человека мирного. Приятно, когда его яркие теплые лучи щекочут тебя по небритым щекам, ласковыми теплыми пальцами бегают по спине. Всякий человек непроизвольно расслабляется, особенно когда это происходит весной, после долгих и суровых холодов.

Не стали исключением и часовые на постах. Даже дежурные наблюдатели ПВО, осматривавшие в бинокли весеннее небо, — и те подставили свои лица ласковым лучам.

Но солнце может быть и коварным. Если слишком долго будешь греться в этих ласковых лучах, рискуешь схлопотать солнечный удар. Или еще что-нибудь, гораздо более неприятное.

Так оно и оказалось сегодня. Может быть, всего нескольких секунд не хватило наблюдателям, чтобы заметить и правильно оценить, что это за темные пятна внезапно возникли на фоне яркого солнечного диска.

— Воздушная тревога! Атака со стороны солнца!

Но было уже поздно. Стремительными молниями выскользнули из-под солнечного диска быстрые зализанные силуэты.

Истребители!

В сегодняшней атаке на склад бомбардировщики участия не принимали. А посты воздушного наблюдения немцев попросту не соотнесли пролет группы истребителей противника с охраняемым объектом. Никто не атакует подобные сооружения пулеметно-пушечным огнем истребителей — неэффективно. Только бомбы серьезного калибра способны причинить существенный ущерб крепким сооружениям склада. Но, помимо прикрытых валами и прочными крышами приземистых хранилищ, имелись и другие цели. И пикировавшие сверху самолеты знали, куда и в какой очередности им наносить удар. Взвихрилась пыль на огневой позиции скорострельного автомата. Мгновенно покрылся оспинами тонкий ствол, и с визгом метнулись во все стороны отрикошетившие пули. Расчет зенитки был выбит практически полностью. Четыре ствола, бьющие с высокой скорострельностью, способны причинить еще и не такой ущерб. Накренившись в воздухе, самолет скользнул дальше. В перекрестье прицела уже вползала треугольная крыша казармы охранной роты. Брызнули стекла, и полетела острая щепа от половых досок. Крупнокалиберные пулеметы истребителя легко прошили кровельную жесть и тонкие доски потолка. По расщепленному пулями полу заструились темно-красные ручейки.

— Воздушная тревога!

Но падали у орудий убитые зенитчики.

«Ахт-ахт» — очень хорошая зенитка. Дальнобойная, с мощным снарядом, но совершенно неприспособленная для стрельбы в упор по низколетящим истребителям. Слишком высока их скорость и слишком медленно поворачивается орудие.


— Огонь!

Негромко хлопнули винтовки снайперов — и обвисли на вышках убитые часовые. После нескольких выстрелов там уже не осталось ни одной достойной внимания цели.

Увидев это, снайперы перенесли огонь на расчеты зенитных орудий, и тем сразу же поплохело очень основательно. Все-таки огонь с пикирующего самолета при всем немалом количестве выпущенных пуль обладает гораздо меньшей точностью, чем меткие и неторопливые выстрелы снайпера.


— Товарищ лейтенант! — отвел глаза от бинокля наблюдатель. — На складах — началось!

— Да это-то я и сам слышу! — усмехнулся командир минометчиков. — Давай целеуказания!

— Ориентир три, пристрелочный!

— Огонь!

Сухо кашлянул миномет, и смертоносный подарок взвился в зенит.

— Недолет! Дальше два!

Новая мина взмыла в воздух.

— Сызнова недолет! Дальше один! И левее два!

Четвертая мина упала где-то в районе цели. Поднявшийся столб пыли на какое-то время закрыл собой огневую точку.

— Есть накрытие! Три мины беглый!

Столбы разрывов заплясали вокруг пулеметного гнезда. Отлетели в сторону разодранные мешки с песком. Взрывом подбросило вверх какое-то тряпье.

— Перенос огня!

Затрещали маховички наводки. Батарея переносила огонь на следующую цель.

### * * *

Когда из близлежащего леса ударили пулеметы, и трассирующие пули легко смахнули с дороги очередной патруль, начальник охраны с ужасом представил себе еще одну атаку озверевших русских диверсантов. Ну что ж, пусть идут. Мы лучше подготовлены, чем в прошлый раз, у нас найдется, чем их встретить. Хотя, положа руку на сердце, он бы предпочел этого избежать, не то это зрелище, чтобы наблюдать его вторично. Да, никто не ожидал атаки истребителей и губительного авиапушечного огня по беззащитным с воздуха постам. Даже зенитки — и те не смогли дать должного отпора. И пусть налетевшая авиация была неспособна нанести действительно серьезный удар по складам боезапаса, это еще ничего не значило. Гауптман был далеко не зеленым новичком, и хорошо представлял себе последствия такого налета. Русские попросту расчищают дорогу. Сейчас они выбьют посты охранения и существенно проредят личный состав зенитчиков. Они, скорее всего не смогут уничтожить сами орудия, но их сил вполне достаточно для того, чтобы резко снизить боеспособность артиллерии. И вот тогда выйдут из леса цепи атакующих русских солдат.

Так что когда вокруг пулеметных точек заплясали столбы минометных разрывов и ударили из кустов снайперы противника, гауптман уже был готов к возможному повороту событий. Не обращая внимания на свистящие вокруг пули, — а воздушный налет все еще продолжался, — он быстро забежал в помещение охраны. Здесь царил сущий бардак: в разбитые стекла беспрепятственно залетали порывы ветра, принося с собой пыль и запах гари. На столе, уткнувшись лицом в столешницу, неподвижно лежал дежурный связист. Мундир на его спине был разорван в клочья и пропитался кровью.

Спихнув в сторону мертвое тело, гауптман опустился на стул, еще хранивший тепло убитого хозяина.

«Так… Где этот номер? Как его вызвать?» — пальцы офицера пробежались по передней панели коммутатора. — «Вот это гнездо? Нет! Это связисты, сейчас они мне не нужны. Ага, вот это!»

На той стороне провода откликнулись почти сразу.

— Ефрейтор Апфельбаум у аппарата!

— Это гауптман Штайн, объект «114».

— Слушаю вас, герр гауптман.

— Сигнал «заря», ефрейтор! Как вы меня поняли? Сигнал «заря»!

— Яволь, герр гауптман, понял вас! Сигнал «заря»!

— И поторопите их там! У нас уже становится слишком жарко!

— Яволь, герр гауптман!


«Так, основное сделано. Теперь звонок на посты. Черт, как же запускается циркуляр? Вот эти кнопки, потом еще вот эти… Рычажок вверх».

Ответили не все абоненты. Часть огневых на вызов не откликнулась. Что ничуть не удивило гауптмана: людям, которые там сейчас оставались, было совсем не до телефонных переговоров. Всю свою огневую мощь русские истребители обрушили именно на зенитчиков. Удивительно, что орудия все еще стреляют. Правда, эффект от этой стрельбы, к сожалению, весьма невелик: до сих пор не удалось сбить или серьёзно повредить хотя бы кого-нибудь из атакующих. Не дожидаясь, пока ответят все, гауптман торопливо прокричал в трубку:

— Всем приготовиться к отражению наземной атаки! К нам на помощь подходят танки, сейчас мы зададим жару этим диверсантам!

Посты откликнулись, приказ был принят.

«Все, и это сделать удалось! Теперь… Что теперь? Доложить руководству? Да, пожалуй! Где этот надутый болван Вачовски? Тут такое происходит, а его нет на месте! Ладно, без него проживем как-нибудь», — и пальцы офицера снова забегали по панели коммутатора.


А Вачовски ничем не мог помочь своему подчиненному, потому что в этот самый момент он лежал на песке, сплевывая кровь. Две пули вошли ему в спину и прошли навылет, разворотив всю грудь страшной кровавой раной. Он еще был жив, но силы стремительно покидали его, уходя в песок вместе с каждой каплей крови. Гауптман уже ничего не слышал, до его слуха не доходили пулеметные очереди пикирующих истребителей. И только лающая стрельба зенитных автоматов еще как-то обращала на себя внимание.

«Черт возьми, как все произошло не вовремя! Эти самолеты — они сейчас разнесут здесь все в мелкие куски! Куда смотрели эти напыщенные идиоты из люфтваффе, пропустившие русские истребители к складу? Понятно, что они ждали бомбардировщиков, но ведь и истребители тоже убивают».

### * * *

Бросив трубку на рычаг, длинной очередью от бедра сношу со стола всю телефонию. Все, ребятки, по этим аппаратам уже никто не поговорит.

Выскакиваю на улицу. А на дороге уже стоят танки. Восемь штук. Это для них мы проводили через линию фронта экипажи. Это для них искал Дронов людей, знакомых с немецкой техникой. И именно для того, чтобы обеспечить беспрепятственный проход бронетехники к складам, сейчас работают истребители и ведут огонь минометчики. Еще немного, ребята, продержитесь еще хоть чуть-чуть! Мы уже идем. Вы слышите рев наших моторов?

Подковки на каблуках звонко цокают по нагревшейся на солнце броне. Мы заранее вывели танки из ангаров. Именно для этого я и приказал найти в карманах убитых танкистов ключи от их машин. Двигатели завели, прогрели, проверили боезапас — можно выходить. Пусть несколько минут, но мы сэкономили и их, заранее проделав все те действия, которые потребовались бы от нас при выходе.

Протискиваюсь в люк и занимаю оставленное для меня сидение. Сбоку скалит зубы чернявый старшина в немецком комбинезоне.

— Ну что, старшой? Трогаем?

— Трогаем, — смеется старшина и нажимает какие-то кнопки перед собой.

Танк резко дергается вперед. С непривычки я, покачнувшись от неожиданности, хватаюсь руками за какую-то железяку.

— Ты, командир, держись крепче! Здесь бывает, что и трясет!

— Понял, не лопух. Как тут наружу выглянуть?

Мой сосед тыкает пальцем.

— Сбоку люк есть, в него можно высунуться. Но не советую: может прилететь что-нибудь неприятное. А вообще тут специальные глазки предусмотрены. Вон, прям перед тобой.


В этот самый глазок видно не очень хорошо. Ну, оно, собственно говоря, и понятно: на этом месте, как я думаю, сидит немец, который заряжает пушку. Ему выглядывать наружу особо и незачем. У соседа моего, который эту самую пушку наводит, есть, разумеется, другие приборы наблюдения, с помощью которых он может обозревать окрестности намного лучше, чем я. Усвоив эту простую истину, обращаюсь к танкисту.

— Раз уж я сюда к вам забрался, давай хоть помогу чем-нибудь. Чего и куда здесь совать?

Танкист смеется.

— Вон там, — показывает он рукой, — снаряды лежат. Давай сюда один.

Поворачиваюсь и, взяв в руки тяжелую чушку снаряда, протягиваю ее своему соседу.

— Да не мне, — отмахивается тот. — Вот сюда его засовываешь и в сторону отодвигайся, за следующим.

— А какие снаряды откуда брать?

— Эти и бери. Осколочно-фугасные. Других нам все равно не нужно. Сомневаюсь я, что на складах еще откуда-нибудь танки возьмутся.

Это точно, другим танкам тут взяться неоткуда. Все что оставалось еще у немцев более-менее целым, уже заминировано и ждет своего часа. Как только на складах завяжется буча по-серьезному, ребята, охраняющие разгромленный батальон, запалят шнуры и отойдут в лес. На этом их работа закончена. А мы… Мы еще поработаем.


Сделав еще один заход, истребители внезапно заложили вираж и, прижимаясь к верхушкам деревьев, скрылись из глаз. Еще не верящие в это зенитчики продолжали цепляться за штурвалы наведения, ежесекундно ожидая, что вот-вот из-за горизонта вынырнут остроносые силуэты, неся под своими крыльями смерть.

Но нет. Шли минуты, но ни один самолет так и не показался. Ну, что ж, можно разворачивать пушки к лесу.

В результате налета зенитчики понесли очень тяжелые потери. Удачно попавший реактивный снаряд исковеркал станину одного «ахт-ахта», и пушка беспомощно накренилась набок, уставившись стволом куда-то в землю. На двух таких же орудиях расчеты были выбиты полностью, и грозные стволы бессмысленно глядели в ясное солнечное небо.

Чуть больше повезло расчетам скорострельных автоматов. Они с гораздо большим успехом смогли противостоять налетчикам. Хотя неприятности не ограничивались только самолетами. Да, они улетели, и вроде бы можно вздохнуть с облегчением. Но дьявольски точный минометный обстрел вносил свои коррективы. Да и из леса время от времени прилетали злые меткие пули, то и дело выхватывавшие из рядов защитников очередную жертву. А ведь еще не поднялись в атаку русские диверсанты! Слишком свежи были воспоминания о том, что произошло здесь несколько дней назад. Артиллеристы, хоронившие своих товарищей со страшными рублеными ранами и размозжёнными головами, думали об одном — только бы не допустить русскую пехоту на дистанцию рукопашного боя! А уж со всем остальным мы как-нибудь справимся.

Была, правда, и обнадеживающая весть: на подмогу выдвинулись танки. Даже если бы вражеские самолеты все еще продолжали висеть в воздухе, то нанести какой-либо существенный урон стальным крепостям у них не выйдет. Медлительные на первый взгляд громадины легко размажут своими гусеницами по полю любое количество атакующих русских солдат. Сейчас уже можно не опасаться предательского удара в спину: позиции зениток надежно прикрыты пехотой. И пусть они тоже понесли какие-то потери, но нас все равно больше, чем этих русских безумцев.


Головной танк вывернулся из-за поворота и прибавил газу. Следом за ним, чуть забрав в сторону, шел второй. А еще дальше выползал на дорогу и третий. Не останавливаясь, головная машина выплюнула снаряд, и черный столб разрыва встал на опушке леса. Туда же улетел еще один снаряд, потом к делу подключились и остальные танки. Это не могло не оказать своего воздействия: огонь со стороны леса резко ослаб. На немецких позициях раздались обрадованные возгласы и приветственные крики в адрес танкистов.

А стрелявшие из кустов красноармейцы, выполняя свою часть плана, оттянулись поглубже в лес.

### Телефонный звонок

— Герр гауптман!

Штайн схватил трубку.

— У аппарата!

— Танки подошли! Обстреляли опушку леса — русские тотчас же ослабили огонь и отступают!

— Отлично! Кто-нибудь, скажите танкистам, чтобы направили часть машин на ту сторону насыпи — оттуда тоже ведется огонь! Почти все расчеты орудий уже выбиты, и пушки стреляют только изредка!

— Яволь, герр гауптман!

### * * *

— Смотри! — толкает меня танкист. — Немец к нам бежит! Рукой машет!

— Всем стоп! Не задавите его ненароком!

Лязгает распахнувшийся люк, и я всей грудью вдыхаю свежий воздух. Свежий? Ну… не как в танке, это точно. Тут хватает гари и дыма. Однако в танке ко всему этому прибавляется ещё и духота. Про запах бензина и всяких там масел — вообще молчу.

Фриц, увидев выглядывающего из люка танкиста, припустил к нам во весь дух.

Ну, правильно — на мне немецкий танковый комбинезон, что ещё может подумать солдат? Немецкий танк, человек в форме германского танкиста — какие ещё могут быть вопросы?

— Гауптман приказал направить часть танков туда! — машет рукой солдат. — Там тоже стреляют из леса!

— Яволь! — киваю я в знак согласия и ныряю назад.

— Радист! — кричу вниз. — Передай ребятам — делимся!

И этот вариант тоже был предусмотрен. И другой… и третий — и всё!

По команде — «делись», танки разделялись на три группы. Две машины уходили правее, двигаясь вдоль забора. Их цель — пушки на правом фланге.

Ещё два забирали левее, на их долю выпадал левый фланг.

Оставшиеся четыре машины шли вперед, вроде бы выполняя полученный приказ. Два танка переваливали насыпь и наводили порядок там.

А вот оставшаяся парочка, сопровождаемая трофейным же бронетранспортером, вышибив ворота складов, высаживала саперов — дальше шла их работа.

Потом… потом планировался отход. Если все пойдёт как надо, то охране попросту нечем будет по нам стрелять — не из винтовок же? Уйдём в лес, подорвём машины, и только нас тут и видали! Впрочем, к тому времени и склад должен был жахнуть, так что и ловить нас будет некому.

Танкист, сдвинув назад шлем, что-то кричит. Даже не понимаю — это он мне, что ли? Нет, его попросту переполняют чувства, вот он и «сбрасывает пар».

Ворота справа!

— Туда!

С хряском разлетаются створки, оплетённые колючей проволокой. Танк, не сбавляя хода, бодает сторожевую вышку. Там, надо думать, никого в живых уже не осталось, но, черт его знает…

По броне стучат балки и доски, что-то звонко ломается об башню. Плевать!

— Снаряд!

Что?

Ах, да!

Торопливо подхватываю тяжелую чушку.

Бдзынь!

Танковая пушка бьёт как-то звонче обычной полковушки. Или это только кажется?

Офицера, выскочившего на крыльцо небольшого домика, вносит назад. Мгновением позже дом словно подпрыгивает — внутри разрывается снаряд. Из окон вылетают клубы дыма, пыль и всяческий мусор.

— Готов! — кричу я.

— Снаряд!


Вот он — склад.

То самое место, куда мы так рвались.

Овальные земляные валы расположились вокруг центральной площадки, на которой сейчас весёлым пламенем горят расстрелянные нами сооружения. Их тут немного, но рисковать никому не охота, вот и не жалеют танкисты боезапаса. Ещё выползет какой-нибудь недобиток… И стальные громадины утюжат развалины, щедро отгружая во все подозрительные места свинцовые «гостинцы». Стрелять из пушек никто и не пробует, это только по домику можно было палить, не запариваясь — он напротив вала стоял, его нашей пушкой не пробить.

Второй танк разворачивается, прижимаясь боком к валу. Ствол орудия разворачивается в сторону разломанных ворот. Вход сюда один — он же и выход. И его надо тщательно контролировать!

А вокруг…

Там хорошо!

Отрывисто бьют за валами танковые пушки — народ ровняет зенитчиков. Пулеметы — те вообще, лупят, не умолкая ни на мгновение. А вот минометы — те уже всё, работу почти закончили. Быстро расстреливают оставшийся боезапас, сворачивают своё хозяйство, минируют оставленное вооружение и уходят. Помочь нам они не могут, а лупить вслепую — себе дороже станет.

Последними уйдут снайперы, за них я спокоен — эти откуда хошь вылезут бесшумно.

Ох, и бардак сейчас там царит! Любо-дорого посмотреть!

Наш танк, заворачивает за угол, и почти тотчас же оживает пулемет внизу. По стене приземистого артпогреба, хватаясь за воздух руками, сползает часовой.

М-м-да… немцы — и всё-то у них так… Налет там или что — а часовой пост не оставит без приказа.

Кстати!

А ведь, не один тут часовой…

Распахиваю люк и выкатываюсь на улицу.

— Ты куда? — всполошенно кричит мне вслед танкист.

— Парням помогу! Прикрою!

Среди обломков вышки подбираю пулемет. Вытряхнув из железной коробки запасную ленту, вешаю её на плечо.

Теперь только тельняшки не хватает — буду, как революционный матрос.

Поворот — вот и погреб!

А где часовой?

Не мог же он уйти?

Не мог — и не ушёл.

Немец лежит ничком, и возле его головы расползается по песку багровая лужица.

Так, спасибо летчикам — их работа.

Следующий вал.

Его приходиться оббегать, вход здесь расположен сбоку.

Бог знает, что там думал этот фриц, прислушиваясь к творящемуся повсюду беспределу. И пальба и взрывы… чего только не вообразит пытливый ум! Иногда, так и слишком много вообразить может.

— Parole! — мой окрик заставляет немца удивленно раскрыть рот — ведь спрашивать-то обязан он!

А вот не зевай на посту!

Пулемет дергается в моих руках.

Выскочив наружу, машу рукой подбегающим саперам.

### * * *

— Герр обер-лейтенант! — голос связиста еле был слышен за лязганьем гусениц и ревом двигателей.

— Да, Клаус? — командир роты не обернулся на окрик.

— Пропала связь со складами! Рация не отвечает уже давно, а сейчас и телефон «умер» — связисты в штабе все время пробуют выйти на связь, но на том конце трубку уже не поднимают.

Плохо!

Надо полагать, там сейчас жарко, раз уж и трубку некому поднять. Какими же силами туда забрались русские, что почти двух рот охраны, усиленных артиллерией, недостаточно для того, чтобы дать пинка этим нахалам?

— Клаус! Приказ по колонне — прибавить скорость!


Неожиданный удар танков в спину обороняющимся привел к страшному результату — почти половина артиллерии была выбита в первую же минуту, так и не успев толком ничего сделать. А если учесть, что там и без того имелись серьезные потери, то боеспособность зенитчиков стала пугающе малой.

Однако, они дорого продавали свою жизнь — один из стальных монстров уже замер закопченной грудой металла. Никто из экипажа не спасся.

Практически не осталось и пулеметных гнезд. Большая часть выбита минометами и снайперами противника, оставшиеся были раздавлены танками. Немцам приходилось воевать на два фронта: с одной стороны по ним вели огонь из леса, с другой — рычали моторами танки, внезапно ставшие вражескими.

В довершении ко всему, пропала связь — коммутатор в штабе не отвечал на вызовы. Да, теоретически, должны были подойти ещё силы. Совсем недалеко от складов были расквартированы две роты пехоты со средствами усиления. Имелись и другие части, но они уже могли и не успеть — слишком далеко!

Тем не менее, отступать никто не собирался. Вражеская пехота из леса пока не появилась, огонь вели только пулеметы и снайперы. А здесь, около окопов, охране противостояли только танки.

В ближнем бою танк слеп — можно попробовать его подорвать или поджечь. Жечь было нечем, ибо любое наличие в таком месте чего угодно зажигательного строжайше запрещено. Не лучше обстояли дела и со взрывчаткой, кроме ручных гранат ничего не имелось. Правда, танки не лезли в ближний бой, благоразумно заняв ключевые точки, они вели огонь по всему, что попадало в их поле зрения. Особенно зорко стерегли позиции зенитной артиллерии, периодически выпуская по ним снаряд-другой при малейшем движении на огневых.

Понятно, чего ждут русские — на складах уже наверняка работают их саперы. Заложат взрывчатку, танки отойдут и…

Дальше никто додумывать не хотел.

Поэтому, собрав наскоро штурмовую группу, лейтенант Крамер послал солдат в обход — прямо через валы. Русских не может быть слишком много, сколько их там поместилось в танках? Про бронетранспортер лейтенант даже и не подумал…

Ударившие в упор пулеметы танков и бронетранспортера, смахнули большую часть штурмующих с вала, стоило им только приподняться на его верхушку — русские предусмотрели и такой вариант.

А спустя несколько мгновений около залегших солдат заплясали разрывы минометных мин — в лесу тоже оказались глазастые наблюдатели.


Железная дорога показалась из-за поворота как-то неожиданно. Колонна, так и не сбавив скорости, перла на всех парах, спеша успеть вовремя.

Похоже, что не опоздали — на насыпи виднелись угловатые коробки «Т-3», танки несли охрану с этой стороны. Значит, на территорию объекта русские не прорвались и это обнадеживало. Сейчас машины, под прикрытием насыпи разгрузятся, и вот тогда…

Что будет после, обер-лейтенант Дроссельмайер додумать не успел — фугасный снаряд проломил броню его бронетранспортера.

Оба танка открыли ураганный огонь по подошедшей автоколонне. Два грузовика вспыхнули практически одновременно. Перевернулось орудие, которое везли за разбитым грузовиком. Полетели щепки и от других машин: в лесу окопались вражеские стрелки.

Но две пушки не самого большого калибра и пара пулеметов не способны нанести совсем уж невосполнимый ущерб. Часть солдат оттянулась под прикрытие складок местности, утащив с собой и одно из уцелевших орудий.

Что ж, будем воевать так.

Командование принял лейтенант Зоммер.

Осмотрев в бинокль подступы к насыпи, он только головою покачал. Позиция была крайне неудобной для наступления и весьма выгодной для обороняющихся. Почти двести метров открытого пространства… одним рывком не преодолеть. Быстрый взгляд, брошенный на зенитки, подтвердил — их использовать не удастся. Русские диверсанты постарались и тут. Нет, конечно, если поднять на плечи тяжелый ствол, да навести… возможно, что какого-то эффекта удастся достичь. Но, за такими номерами — в цирк!

Препятствий было несколько.

Первыми по значимости являлись танки.

Но когда один из танков получил в башню снаряд, хоть и не нанёсший видимых повреждений, оба стальных чудовища благоразумно отползли назад, за насыпь.

И только иногда высовывались над ней, стараясь успеть сделать один-два выстрела, прежде, чем пристреляются артиллеристы лейтенанта.

Избавившись от этого препятствия, можно было обратить внимание и на пулеметчиков противника, что и было сделано тотчас же.

Один пулемет засыпали минами — он замолчал.

Второй, оттянувшись куда-то под насыпь, продолжал иногда постреливать. Не очень эффективно, но, всё же…

Ползком двинулись к насыпи группы солдат, направленных уничтожить танки противника. И шанс на это был, обзор противника теперь существенно ухудшился, и это давало шансы подойти близко. А уж там-то!

### * * *

— Старшина! Закончили всё, одно хранилище только осталось!

— Так, какого ж вы?! Шуруйте!

А грохочет вокруг преизрядно. И со стороны железки вдруг начали стрелять часто-часто, там-то с кем рубимся? Выбили же всех? Или не всех?

Судя по интенсивности огня… ого, даже минометы заработали! Не наши, мину 82-мм трудно перепутать с немецким пятидесятимиллиметровым «подарком». С той стороны никак не меньше роты подошло, уж больно огонь силен. И что самое неприятное — с пушкой! В башню одной из «трешек» уже попали. Озадачиваю связиста — пусть наши минометчики дадут тем, кто сидит за насыпью, хорошего леща.

Ободренные подходом подкрепления, оживились и местные, так сказать, обитатели. Снова начали пробираться к хранилищам.

Хватаю первых попавшихся бойцов (трое всего, саперы) и пулей мчимся к левофланговой насыпи.

А так и дыхалку сорвать можно!

Вот он — гребень вала!

Падаем ничком и выставив вперёд оружие, пробираемся вперёд.

Терпение всегда вознаграждается. Правда, иногда и после смерти излишне терпеливого…

Именно поэтому мы не спешим, так дольше проживёшь.

Слышно, как хрустят под ногами подбегающих немцев камешки, хриплые команды. А они совсем рядом!

— Гранаты!

И улетают за гребень темно-зеленые кругляши лимонок. Самое то оружие в настоящий момент.

Бух-бух-бух!

Там заорало сразу несколько голосов — осколки нашли свои цели.

— Ещё раз!

И снова грохочут разрывы, разбрасывая вокруг рваные куски чугуна.

— Вперед!

Проскакиваем оставшееся до края расстояние.

М-м-да…

Не повезло немцам, одна из гранат угодила прямо в кучу! Что там сейчас творится… даже и описать не могу. Но могу помочь!

И длинная пулеметная очередь дважды перечеркивает копошащихся на земле фрицев. Тоже помощь… хоть мучиться не станут. Они и в таком состоянии опасны, с той стороны выстрелы были. Некогда мне сейчас выяснять, кто именно стрелял, а кто по земле, зажав руками живот, катался. Раз уж вы за своими ранеными прячетесь, так все претензии они могут к вам и адресовать. Потом, в лучшем из миров.

Хренак!

Нет больше у нас ещё одного танка.

Кто и как его рассобачил? Да, фиг его знает… в такой суматохе всё, что угодно произойти может.

— Старшина! Закончили все! Шнуры запалили, надо уходить!

Так, времени на то, чтобы сделать ноги у нас не так уж и много…

В зенит улетают две зеленые ракеты — сигнал отхода.

А вот теперь — ноги! Пора уже и мне отсель уматывать!

На бегу подхватываю с земли ещё одну коробку с пулеметной лентой. Зачем? Хм… ну, надо думать из врождённой жадности, чего добру пропадать?

Вспрыгиваю на танк и стучу прикладом по башне.

— Гони! Я за тылом гляну, ещё выскочит какой-нибудь недобиток!

Пристраиваюсь за башней и прилаживаю пулемет. Машина рванула с места, словно её кто пришпорил, я чуть не брякнулся назад на дорогу. Но удержался, в голос выматерив мехвода.

Заворачиваем за угол, и тотчас же грохает пушка. Надо думать, на дорогу уже кто-то вылез. Ну, полагаю, что уже и обратно залез… или затащили.

За нами, чуть подотстав, катит второй стальной разбойник, поводя из стороны в сторону орудийным стволом. Около насыпи дымит ещё один… Четвертого не вижу, надо полагать, куда-то в сторону отполз.

Желтая ракета, ещё одна — отходят минометчики. Всё, кончился у них боезапас. Пересечём поле — танки встанут на опушке, прикрывая отступление пехоты.


— Товарищ капитан! Ракеты пошли! Зеленые и желтые! — запыхавшийся связной еле переводил дух.

Горшенин поднес к глазам бинокль.

«Так… минирование хранилищ закончено. Минометчики тоже заминировали свои позиции и отходят. Ну что ж, надо давать команду на общее отступление, скоро тут будет очень фигово…»

— Ефрейтор! Сигнал три!

Серия ракет — красные, белые и снова красные.

Всякий, кто увидит этот сигнал, должен пулей бросать всё к чертовой матери и отступать поглубже в лес. А тот, кто зевнёт… имеет все шансы тут навсегда и остаться.

Как трясет на броне! Блин, лучше бы я внутрь залез!

Из ворот выруливает бронетранспортер и тотчас же поддаёт газу. Он, собака, легче и может нас обогнать. Аж завидно!

И обгоняет — поверх бортов скалят зубы наши минеры. Имеют право! Свою работу они сделали быстро и, надеюсь, аккуратно.

Бух-бух-бух-бух!

«Эрликон»!

Столбы разрывов встают прямо на дороге — танк резко заносит в сторону. Мехвод отчаянно пытается уйти от обстрела.

Бамс!

Не ушел…

Лежа на земле, протираю глаза.

Танк стоит совсем рядом. Из распахнутого люка в башне свисает тело танкиста. Легкий дымок поднимается вверх.

А ведь этот умник за пушкой сейчас врежет ещё раз! И те танки, что идут за нами следом, тоже попадут под фланговый удар. Судя по направлению трасс, немцы, мать их за ногу, затащили зенитку на бугор, и оттуда она может накрывать своим огнем дорогу к лесу. Никто не уйдёт. А по дороге пылит бронетранспортер, не подозревающий об опасности.

У меня аж мускулы заныли — с такой силой оттолкнулся от земли!

Несколькими прыжками взлетаю на вал — вот они!

В паре сотен метров от меня разворачивают пушку уцелевшие артиллеристы.

На землю!

Хорошо, что пулемет не потерялся…

Первая же очередь скосила подносчика снарядов. Он рухнул на землю, выронив кассеты. Затем пришла очередь наводчика — тот так и повис в кресле. Ненадолго пережили их и остальные члены расчета.

Но в ту же секунду пули взвихрили пыль уже и передо мной — у артиллеристов оказалась охрана. Да, она зевнула появление вражеского пулеметчика, но теперь попыталась разом со мной расквитаться за все.

И ведь почти смогли, совсем на чуток промазали-то!

Не скатись я под прикрытие вала…

Отползаю в сторону и приподнимаю осторожно голову.

Бронетранспортер уже исчезает в лесу — успели! А вот танки…

Быстрый взгляд в сторону пушки — туда уже спешит очередной расчет. Опаньки, да где ж немцы их взяли? А впрочем… не все пушки попадали под наш огонь. Те, кто никак и никому не мешал, так и остались вне нашего внимания. Да и при налете авиации тоже ведь погибли не все. Вот и образовался у фрицев некоторый запасец…

Который я сейчас и уполовиню!

Пережидаю за укрытием очередной приступ ярости фашистов, и заодно перезаряжаю оружие. Двоих-троих артиллеристов я свалил, прочие попрятались. Ни о какой прицельной стрельбе, да и вообще о ведении огня по уходящим танкам, можно более не мечтать — опоздали. Ноги уже надо уносить, лопухи!

Кстати, это и меня касается.

Бежать надо, а куда?

Пешком до леса? Фигушки, не успею. Да и не добегу — фрицы пристрелят. А если рвануть в сторону? Не к лесу, а вдоль насыпи?

Ну… попробовать, в принципе, можно…

Отбежав от валов метров сто, перевожу дух.

Нет, такими темпами мне никуда не успеть! Скоро уже жахнет!

Осматриваюсь по сторонам и вижу приоткрытую дверцу в каком-то бугре.

Погреб?

Да, ну… откуда он тут?

А что же?

Не один ли хрен?

Ступеньки трещат под моими сапогами, заворачиваю за угол…

БАМ…

Качусь по ступенькам вниз, в голове вспыхивают искры…

### * * *

Когда над лесом вымахнул вверх столб грандиозного взрыва, Горшенин остановился и посмотрел назад. Налетевший порыв ветра снес с его головы пилотку, но капитан даже не поморщился.

— Всё, товарищ капитан?

Ответом вопрошавшему стал ещё один взрыв, немного послабее предыдущего. Потом ещё… и ещё…

— Радио в штаб, — не поворачиваясь, сказал Горшенин. — Задание выполнено.

### Выписка из рапорта капитана Горшенина

«…умело используя трофейную технику и вооружение, бойцам отряда удалось проникнуть на территорию объекта. В результате совместного удара трофейных танков изнутри и оставшейся части отряда со стороны леса и железнодорожной насыпи, оборона противника была дезорганизована. Значительная часть зенитной артиллерии была выведена из строя, а большая часть личного состава охраны выбита с занимаемых позиций и частично уничтожена. Подошедшее подкрепление было задержано на ближних подступах к складу и, понеся потери в живой силе и технике, перешло к обороне. Воспользовавшись этим, саперное подразделение произвело минирование хранилищ. После чего, в организованном порядке, отряд оставил территорию складов и отошёл на исходные позиции. В расчетное время заряды взорвались, и вызвали детонацию боезапаса в хранилищах.

Склады уничтожены полностью, все находившиеся в это время там немцы убиты, орудия зенитной артиллерии также уничтожены. Потери среди подошедших частей противника могут быть определены только приблизительно, но, по предварительным расчетам составляют не менее 100–150 человек ранеными и убитыми.

Трофейная бронетехника, после выполнения задания, была заминирована и подорвана. Находившиеся в расположении ремонтной базы бойцы, в свою очередь подорвали имевшуюся там технику и подожгли строения.

Таким образом, учитывая потери противника в расположении разгромленного ремонтно-восстановительного батальона, немецко-фашистские захватчики потеряли:


1. Одиннадцать средних и четыре легких танка — уничтожены подрывами и поджогом.

2. Значительные запасы ремонтно-восстановительных материалов — уничтожены путем подрыва.

3. Строения ремонтно-восстановительного батальона и складов арттехвооружения — уничтожены подрывами и поджогом.

4. Уничтожено восемь зенитных орудий калибра 88-мм и 4 установки малокалиберной зенитной артиллерии.

5. Общие потери противника в живой силе составляют не менее 250 человек убитыми и около 300 человек ранеными.

Наши потери составили:

1. 6 минометов калибра 82-мм — подорваны при отходе, согласно указанию командования.

2. Два офицера и тридцать шесть бойцов — убиты.

3. Восемнадцать раненых вынесено в расположение наших войск.

4. Пропало без вести — четыре человека.

### Выписка из постановления

За выполнение задания командования и проявленное при этом мужество и героизм, наградить орденами и медалями следующих бойцов и командиров РККА


…


… командира взвода отдельной разведроты двести восемьдесят шестой стрелковой дивизии — старшину Красовского Максима Андреевича — орденом Красной Звезды (посмертно)…

### * * *

Подполковник Дронов поднялся на крыльцо и стукнул костяшками пальцев в закрытую дверь.

— Кто там?

— Свои — подполковник Дронов.

— Ой! — за дверью затопали ноги, что-то стукнуло.

Спустя минуту лязгнул крючок, и дверь приотворилась.

— Заходите, товарищ командир… — отступила в сторону чернявая девушка в военной форме.

— Да, я, собственно, ненадолго… Мне бы Нину повидать?

— Маркову? Это можно, я сейчас! — и девушка исчезла внутри.

Гость повернулся и, отойдя в сторону, присел на лавочку. Достал портсигар, вытащил оттуда папиросу и постучал по крышке. Подумал и осторожно убрал её назад.

— Товарищ подполковник?

— Здравствуйте, Ниночка, — приподнялся офицер.

— Здравия желаю… а… что случилось?

— Да вы присядьте, — указал он рукою на место рядом с собой.

Девушка опустилась, но смотрела на гостя с выражением какой-то тревоги в глазах.

— Максим?

— Да, Нина. Он не вернулся.

— Но… Он ведь и раньше…

— Там был такой взрыв… За километр с людей пилотки посносило.

Нина стиснула кулачки и прижала к груди руки.

— И что же теперь?

Дронов облизал пересохшие внезапно губы. Не первый день на войне, столько уже всякого повидал, но в такие вот моменты он как-то терялся.

— Формально — он пропал без вести. Но все понимают, что выжить при таком взрыве невозможно. Он признан погибшим. И награждён орденом, посмертно.

Девушка молчала.

— Я знаю, что он всегда вас выделял среди прочих. Максим был скрытным человеком, но мне кажется, что он вас любил. Ведь это так?

— Да… Я тоже…

— Знаю. Не удивляйтесь, мне по должности положено многое знать. И ещё… вас ведь скоро должны комиссовать?

— А вы откуда?! — вспыхнула Нина. — Ну, да…

— Возьмите, — подполковник протянул ей красную коробочку. — Это его орден. Ну, тот, которым его наградили. И две медали — разведчики сдают их перед выходом, такие правила. Формально вы ведь не женаты, но начальник штаба армии приказал сделать исключение. Пусть ваш ребенок сможет увидеть подтверждение того, что его отец был не совсем обычным человеком…

### * * *

«А я вот, щас какому-нибудь дяде… Вот, просто, ни за что — сугреву ради!»

Это Дольский?

Ну, да… вроде бы он.

Ох, я этому дяде и врежу! Чтобы не бросал, куда ни попадя, всякое железо! Как ещё ребра все не поломал?

Ворча под нос, пытаюсь выбраться из кучи каких-то железяк. Зрение понемногу фокусируется, и я вижу свет! Опа, так это, что ж такое получается — взрывом весь погреб раскурочило? Ну и ну — неслабо же приложило!

Стоп.

Не слабо?

Это взрывом-то нескольких снарядохранилищ? Да тут не то, что погреб — холм приличных размеров срыло бы до основания!

Сажусь на деревянный пол и осматриваюсь.

Нет, взрыв был и здесь — одну стену развалило до половины, а воздухе ещё ощущается кислый запах взрывчатки. Однако на взрыв артсклада это походит весьма слабо — не те последствия.

Да и не погреб тут — обычный дом. Я бы даже сказал — более, чем обычный — он современный! Ибо ничем иным объяснить наличие разбитого телевизора я просто не могу.

Кстати говоря, мне знакомо это понятие — плазменный телевизор. И вот та хреновина на полу — разбитая микроволновая печь.

Интересно… а ведь раньше (когда?) я этого не знал!

Гул в ушах тоже понемногу стихает. Опираюсь руками об пол и приподнимаюсь. Ноги слушаются плохо, меня «штормит» и качает.

Пулемёт…

Вот он, на полу лежит. И лента вставлена в приемник.

Ощупываю себя — пистолет тоже на месте.

Нехилый, между нами говоря, геморрой может выйти! Судя по обстановке, здесь вполне себе современность. И тут, здрасьте — мужик с пулеметом в разрушенном взрывом доме. Как прикажете сей факт объяснять?

Стоп-стоп-стоп!

Кому, во-первых, объяснять? Где я вообще нахожусь?

Поднимаю с полу обрывок газеты.

Буквы все знакомые, а слова… не совсем. Так это украинский! Вот незадача-то! И как я теперь буду объясняться с их милицией? Ладно бы свои, а тут и вовсе — другая страна. И дом, кстати говоря, вполне себе на украинскую хату смахивает. Вон и рушники цветастые в углу валяются — взрывом их туда отбросило.

Увидев на полу осколок зеркала, приподнимаю его и пытаюсь себя рассмотреть.

Ну, относительно небрит — по нынешним (каким, кстати?) временам — не криминал. Так полстраны ходит. А кое-где, так и все взрослое население мужского пола.

Немецкий танковый комбез — реконструктор я или кто?

Русская форма под ним — то же объяснение. Ну вот такой я весь двуличный и двусмысленный — таскаю сразу две формы. Жаба душит — бросить не могу!

Пистолет… Хм! Может стать проблемой! Но жалко ведь! Сунуть куда-нибудь, а после забрать? Вполне…

Пулемет.

А это вообще не мой, мало ли что у запасливого хохла в доме лежать может?

Кинжал.

У нас статьи за холодняк больше нет. У нас. А на Украине? Тоже, вроде бы, отменена…

Опа!

Голоса!

Ну все, милиция приехала…

Сдергиваю с пояса кобуру с пистолетом (внутри страшно заворочалось зеленое земноводное), сую её под шкаф. Задвигаю под разломанную кровать пулемет.

Что будем им говорить?

Но не спешат входить в комнату милиционеры, видать, взрыва опасаются. Ладно, не станем их томить неизвестностью — выйдем сами.

Но сделав несколько шагов, останавливаюсь. Что меня тормознуло? Да… фиг его разберёт, но как-то вот не тянет меня сразу на свет божий вылезать. Прислушаюсь я, тем паче, что и разговоры тут какие-то странные. И пригляжусь.

Прижавшись к стене, осторожно выглядываю во двор.


В первые мгновения мне кажется, что я снова вернулся на войну. Не пойму только, на какую? Точно не Чечня и не Дагестан — там найти газету на украинском языке, да ещё в типично украинской хате — дело немыслимое!

Но всё недвусмысленно указывает именно на это.

Несколько человек в разномастном камуфляже окружают троих безоружных парней. Они тоже в форме, но в отличие от остальных, в одинаковой. Один, светловолосый, полусидит, отвалившись спиной на стену сарая, двое стоят. Судя по наличию повязки на ноге светловолосого, он ранен.

А чем, кстати, эти люди вооружены?

Так… автомат Калашникова, калибр 7,62-мм — теперь я это оружие вспомнил. Равно, как и всё с ним связанное.

— И що ж мы тут, люди добрые, бачимо?

Ещё один персонаж. Наголо бритый и длинноусый — прямо-таки опереточный запорожец! Этот сидит на обыкновенной табуретке и вертит в руках какие-то документы.

Вот он раскрывает один из них — знакомого вида красную книжицу.

— Филенко Александр Николаевич. Год рождения — 1992, Москва. Прописан там же, Открытое шоссе, дом… был прописан!

И он бросает паспорт себе под ноги.

— Гарипов Руслан Магомедович. Год рождения — 1981, село Шатой… Прописан там же, ну, это и без паспорта понять можно.

И эта книжица летит на землю.

А в руках уже паспорт несколько иного обличья.

— Охримчук Мыкола Станиславович. Год рождения — 1984, Луганск. Прописан… угу, понятно.

Этот паспорт он на землю не бросает и продолжает вертеть в руках.

— Ишь ты — Мыкола! Шо ж ты, украинец, вместе с москалем и чеченом вместе делаешь? Га? Куды ж вы москаля того тащили?

— Ранен он, — негромко отвечает стоящий слева парень. Ничего, типично украинского (как это принято изображать в книгах и в кино) в нём нет.

— Так и що? Ранен — подохнет, туда и дорога ему. Ты-то что с ними в одной компании потерял?

— К врачу его нужно…

— Будет ему врач!

Стоящие полукругом вооруженные парни ржут.

— О себе подумай! Пока есть, чем думать!

— И что я должен думать?

Усатый усмехается. Ему явно весело, он прямо-таки упивается своей властью.

— Глупый, да? У тебя, хлопче, есть один выход. Подсказать?

Охримчук молчит.

— Так вот! Хочешь жить — докажи, что ты истинный патриот!

— Как доказать?

— Мы тоби веревку дадим. Ну, и поможем, само собой. Подвесишь на воротах этих двоих — оставим жизнь. И к себе возьмём. Не сразу, понятно, да и оружия пока не дадим. Но жить будешь. Ну?!

Парень мотает головой.

— Ни! Не можно это — то мои браты!

— Москаль да чечен — давно тоби братьями стали? Они браты — а мы тогда хто?

— Фашисты вы… — глухо отвечает Охримчук.

И только сейчас я замечаю на рукавах всех вооруженных повязки со странным изображением. На черно-красном фоне стилизованная свастика. Ну, не совсем свастика, но очень уж похоже… Такие татуировки были на воевавших в Чечне наемниках. Против нас воевавших, само собой разумеется. Только накалывали их на коже и красно-черного фона там не имелось.

— От так? — неожиданно спокойно произносит главарь. — Добре… Гнат!

— Тут я, пан сотник!

Сотник? Где это в армии такие звания есть? Или тут тоже — сплошь реконструкторы подобрались? Ну, тогда они изображают что-то совсем непотребное…

— Пошукай в дому, — кивает в мою сторону бритоголовый. — Там я малость гвоздей бачив, сотку. Вот сюда их и тащи. Да молоток не забудь! Мы сейчас тут барельеф делать станем — аккурат на том заборчике! Развесим цих гавриков так, чтобы они друг другу в гляделки пялились — нехай так-то и висят, пока не сдохнут! Олекса!

— Тут я, пан сотник!

— Дуй к Семену! У него камера хорошая есть, я вчерась бачив. Нехай он сюда её тащит — снимем ролик!

Со щелчком встаёт на место последний пазл. Свастики, распятие, слова Охримчука — это нацисты!

Да, я понимаю всё, что они говорят. И? Немцев я тоже понимал, очень, кстати, неплохо. Даже разговаривал. А теперь, стало быть, фашисты говорят по-украински? Ну и что с того? Они стали белыми и пушистыми?

Не заметно.

Распять раненого?

Перед глазами встают распятый на кресте солдат в Чечне, распятый пленный на кресте на Волховском фронте. В одном месте это сделали боевики, в другом — немцы. И что — между этими случаями есть какая-то разница?

Нет.

И те фашисты — и другие.

И эти.

Всё. Вопросов больше нет.

Отступаю в сторону, прячась в стенной нише, за печью. Если Гнат пойдет прямо, он будет ко мне левым боком. Свернёт — спиной.

Кинжал сам собой прыгает в руку.


Топот ног, злодей направо свернул. Отчего злодей? А кем его ещё называть прикажете? Помогаешь негодяю творить зло — сам такой.

Пара шагов и моя рука ложится на рот Гната, лишая того возможности заорать. А кинжал мягко входит ему в печень — этот удар у меня хорошо поставлен.

Дрыгнулся мужик, изогнулся… но, поздно…

Один готов.

Делаю несколько шагов в комнату с оружием. Минутка-другая у меня ещё есть.

Пистолет — на место, патрон дослать, кобуру расстегнуть.

Проверяю пулемёт — вроде бы все в порядке. Не самый, конечно, айс, стрелять из него сейчас, мало ли сколько народу вокруг шастает? И что это за народ… тоже неизвестно.


Снова к выходу — опять осторожно выглядываем во двор. А там уже кипит «работа». К рукам двоих ребят — Охримчука и Филенко уже привязали длинные доски — это, чтобы они руки в стороны расставленными держали и не особо мешались при распятии. Сейчас большая часть гопы навалилась на чечена, оказавшегося неслабым таким бойцом — отмахивался он отчаянно и парочке человек подвесить успел основательно.

Сотник развалился на табуретке и, опершись спиной на стену, ухмыляясь наблюдал разворачивающееся перед ним зрелище, отпуская ехидные комментарии.

С тебя и начнем…

Прыжок, взмах приклада — получи!

Съехал бедолага на землю, даже и не пукнул лишний раз.

— Смирно!

И ухожу прыжком налево.

Старшинский рык — это, знаете ли…

Инстинктивно в струнку вытягиваешься, по себе помню.

Обалдевшие мерзюки отпускают Гарипова — тот мешком падает на землю.

И оборачиваются на окрик. А там никого нет. Только кулем валяется у стены «пан сотник». Все пленные у вас, ребятки, за спиною, то есть, по отношению ко мне слева и под выстрелы не попадают. Чечен, так и вовсе на земле лежит.

Ду-ду-ду-ду-дах!

Ещё гуляет по двору эхо от выстрелов, а мордовороты уже оседают на землю. Почти на одной линии стояли, пули навылет шли, оттого и стрелял я немного.

«МГ-34» машина жуткая и сама по себе, а уж в подобном случае…


Пленники удивленно лупают глазами, пытаясь вникнуть в суть происходящего. Потом, всё потом!

Кидаю чечену кинжал.

— Давай, в темпе, веревки режь! Вооружайтесь, мать вашу!

— Ты кто? — удивленно спрашивает он. А кинжал ещё в воздухе поймал. И сразу за рукоятку — молоток!

— Старшина Красовский! Ещё глупые вопросы есть? Нет? Выполнять!!!

А сам присаживаюсь на корточки у сотника. Пистолетным стволом разжимаю ему зубы. Немилосердно бью его по щекам — очнись!

— Га?

А ещё разок?

— Эй! — не очень-то у него это получатся — с пистолетным-то стволом во рту…

И ещё раз…

— Ты кто?

— Старшина Красовский, двести восемьдесят шестая стрелковая дивизия, отдельная разведрота.

— Э-э-э… не знаю такой.

— Ну и что? А ты что за фрукт?

— Не знаешь? — в его глазах явственно видно удивление.

Бац!

— Ой! Гнатюк я! Сотник Гнатюк!

— Та ещё собака, — опираясь на палку, подходит сзади Филенко. — Людей живьем сжигал… личность известная. Тут вся его сотня, вчера только появились.

— Сколько их?

— Человек шестьдесят… Впрочем, — он смотрит на лежащих во дворе головорезов, — уже меньше.

— Добавить что-нибудь хочешь? — обращаюсь я к бритоголовому.

— А… а что? Вин сказал всё…

— То есть, как язык, ты интереса не представляешь…

Кровью из разнесённого затылка забрызгало изрядный кусок стены — парабеллум не подвел.

Встаю, и обтерев ствол, убираю пистолет в кобуру.

— Вооружились?

— Так точно! — в один голос отвечают парни.

— Вопросы есть?

— Старшина… — это Руслан.

— ??! — на моём лице написано удивление.

— Товарищ старшина!

— Другое дело! Что за вопрос?

— Вот… — он протягивает мне кинжал. Как и положено — рукояткой ко мне. — Откуда он у вас?!

— Товарищ подарил. Между прочим — тоже Гарипов! И тоже — Руслан!

— А-а-а… как давно?

— Да… — чешу я в затылке. — Не так, чтобы и очень… хотя, это как посмотреть…

Ну, да. Парни все восьмидесятых годов рождения, на вид им лет под тридцать — это ж какой нынче год будет? А по сравнению с сорок третьим… изрядный срок получается.

— Это прапрадеда Махмуда кинжал, там наш родовой знак есть!

— Ну и хорошо! Тот Руслан, между прочим, знатный боец был!

— Так он и сейчас ещё крепок.

Оф-ф-фигеть — не встать! Так это внук Гарипова? То-то я и смотрю — похож! Однако…

— Охримчук! У тебя дед воевал?

— Под Питером, до сорок четвертого. Потом комиссовали его по ранению. Семь лет, как помер уже.

Так.

Что спрашивать у Филенко — не знаю. Да и опасаюсь, откровенно говоря. И так уже какая-то мистика происходит.

— Слушай мою команду!

Ребята подтягиваются.

— Охримчук — на тебе раненый! Тащишь, пока можешь, потом сменим. Гарипов — на тебе тыл…

— С тобой пойду, командир!

А ведь и пойдет. По всему видать, толк из парня будет.

— Ладно, берешь левый фланг. Дорогу знаешь?

— Знаю!

— Уходите… — подает голос Филенко. — Я иду медленно, обузой стану для всех. Автомат есть, гранат наберу… Задержу их тут всех.

Вот же ж мать твою! Сызнова история повторяется? Тот Филенко остался, уж и не знаю кто он этому — родня или однофамилец, теперь и этот туда же? И опять оглядываться назад, считая выстрелы? А вот фиг! С нами пойдёт — и баста!


Топот ног, хриплые выкрики — на выстрелы бегут сослуживцы (подельники?) «сотника». Камеру, поди, несут? Сейчас мы вам тут устроим съемки!

— Отставить! Занимаем оборону! Гарипов — левый фланг!

— Есть командир!

— Филенко — тыл!

— Есть!

— Охримчук — правый!

— Есть!

— Мой центр! Без команды не стрелять! Подпускаем ближе и работаем гранатами. Потом — огонь на добивание. Чтобы никто не ушел!

— Не уйдут, — недобро усмехается Охримчук, вытаскивая из разгрузки гранаты. — Все тут лягут…

Отчего-то и я в этом не сомневаюсь.

Поудобнее устраиваюсь в проломе стены — отсюда хорошо видна большая часть улицы и бегущие по ней головорезы. Разномастно одетые, но неплохо вооруженные. А этот вид построения я знаю! Страйкболисты называют его — «боевое пятно». Столпившись посередине улицы, толпа ощетинилась стволами во все стороны, даже и вверх кто-то глядит — ПВО? Супер… и как вы собираетесь из глубины строя стрелять? Внешне страшно, но и только. А «МГ» все это построение фиолетово — он троих солдат навылет прошивает.

Так вот, значит, какие они — сегодняшние нацисты!

В тот раз они выглядели по-другому и говорили на чужом языке. И они вторглись из другой страны.

Эти — выросли здесь, среди нас.

Сейчас мы и они хорошо друг друга понимаем. В смысле — язык понимаем, их-то идеология нам чужда, как и идеология их учителей. Ничего… у меня под рукой хороший инструмент убеждения и перевоспитания.

Для ваших предшественников его хватало, хватит и вам.

А мои фланги и тыл защищают сейчас внуки тех, кто воевал рядом в сорок третьем. Они со мною, а не среди вас. Значит, наше дело правое.

Ту войну мы выиграли.

Выиграем и эту!

— Приготовились! Огонь!


КОНЕЦ.