# Путевые заметки странника по мирам (Про пряности, снег и трели ветра)

Фалена Лысакова

Путевые заметки странника по мирам

(Про пряности, снег и трели ветра)


Перед нами раскрываются тысячи миров, и мы можем выбрать любой из них, пойти по любой из дорог. Ведь на самом деле никто и ничто нас не сдерживает. Все замки и двери находятся только в нашем сознании, и порой достаточно лишь протянуть руку, чтобы их отбросить.

Уже не помню, откуда начался мой путь и когда это было. Странники не считают километры. Сейчас для меня существуют только дороги — великое множество дорог — и ни единой карты в сумке. Я просто выбираю одну из них наугад и иду. Иду вперед.

Ведь все дороги куда-нибудь да приводят, верно? Даже если под ногами вдруг разверзается бездна, а вокруг пляшет шальное пламя, я просто поворачиваю и иду дальше.

Вперед и вперед.

Так много путей, так много вариантов... и так много разных миров. Интересно, куда я попаду сегодня?..


История 1.

Сквайззл. Точка координат. Начало пути

Однажды в своих странствиях я попал в странное место, куда можно было добраться только пешком. Туда не летают самолеты и не ходят поезда. Я много слыхал о городах, куда можно долететь лишь на огромных птицах или нырнуть на спине морской черепахи. Но этот город был совсем другим.

Тогда у меня еще не было Мару, и я путешествовал на своих двоих. Мару — мой олень-маруки, и когда-нибудь я обязательно расскажу вам, как его встретил, но сейчас, наверное, все же стоит написать о самом начале моего пути.

Я не соврал, когда сказал, что уже и не помню, откуда именно начался мой путь. Однако этот город стал для меня своеобразной отправной точкой. Местом, которое окончательно превратило меня в странника.

Так вот, я шел тогда налегке и пешком, мои ноги еще не были сбиты километрами дорог; я был свеж, молод и полон сил, а еще меня распирало от юношеской любознательности — мне не терпелось поскорее все увидеть и познать.

Один старик в плаще из вороньих перьев поведал мне, что есть такое место, которого не найдешь на карте, куда не ведут дороги, куда невозможно попасть и откуда невозможно выбраться.

— Как это так — нет на карте? — я отнесся к его словам с понятным недоверием.

— Иди на закат солнца, пока земля не начнет кровоточить, а небо не лопнет, как перезревшая хурма, — он указал своей клюкой с лисьей головой на набалдашнике куда-то вдаль и добавил многозначительным шепотом: — Если ты, конечно, в самом деле готов стать странником.

Во мне взыграла ретивость, и если у меня и имелись какие-то разумные доводы, то их тут же смело. Конечно, я странник! Я ведь уже столько дорог обошел!

Видя мою реакцию, старик лишь усмехнулся, сверкнув острыми, как у крысы, зубами. Из-под лохматых, цвета киновари с солью грязных лохм сверкнули ясные, колкие глаза. Глаза-звезды.

— И что, много историй ты уже можешь рассказать?

Я раскрыл рот, но понял, что мне нечего ему ответить — я был пуст внутри, как корзина.

— Откуда тебе знать, что там есть город? — огрызнулся я, смущенный. — Ты сам-то там был? Не больно-то ты похож на путешественника...

Старик не обиделся на колкость — он только развел руками, словно демонстрируя свои тощие ноги, открывшиеся под полами плаща, и улыбнулся на одну сторону. Голос его шаркал, как подошвы по сухому асфальту:

— Я сам оттуда родом. Как и все мы.

Он растворился в знойных вечерних тенях, что бросали кипарисы на пустынную магистраль, — длинных, подобно пикам стражников, заметивших вора. Солнце было точно белая монетка, прилипшая к такому же выцветшему, как выстиранная голубая простынь, небу.

Что ж, повторюсь, я был молод и не боялся никаких препятствий, да и терять мне тоже было нечего. Все, что у меня тогда было, это я сам да скромный багаж: посох, рюкзак и накидка.

Когда я уже почти выбился из сил — дорога была пустой, монотонной и ровной, а кипарисы давали мучительно мало тени — солнце наконец начало падать к горизонту. По небу разливались нежные краски заката, похожие на разводы персикового и макового мрамора. Облака из лебяжьего пуха потяжелели, как смоченная чернилами вата; снизу их заливали сиреневые тени, а сверху будто припудрили слепящей золотой пылью.

И в то же время, как солнце закатывалось за ровную полоску дороги, вверху, прямо по курсу плотная ткань полыхающего неба треснула и разошлась по шву, являя миру свою изнанку — непроглядно черную бездну.

Хотя нет, она не была непроглядно черной — присмотревшись, я понял, что она переливалась всеми оттенками синего и фиолетового, как богатая палитра аметистовой жеоды, в глубинах которой мерцали далекие огни — точно лампочки на рождественской елке.

И там, в ее сердцевине, тлело свое, бледное в багряной оторочке солнце.

Я обомлел. Зрелище было таким завораживающе красивым, что сердце на миг замерло, а во рту пересохло. Не помню, как я сделал первый шаг, а за ним и второй. Я пошел вперед, ко все растущей дыре в рдяно-шафрановом небе, точно зачарованный. Нет, шли мои ноги, а я сам... сам просто не мог оторвать от нее взгляда.

Когда последние шали заката опали и растаяли над землей, я уже ступил в звездчатую дыру, и передо мной вдруг предстало нечто совершенно невероятное: мрак не был абсолютным, о нет! Я видел внизу, под кудрями дымных облаков цвета черного опала перемигивание огней города и пронзающие ночь шпили башен.

До самых глубин неба, выше облаков, на которых я сейчас стоял, возвышались длинные столбы, на которых, как на маяках, горели фонари — будто это была дорога, безошибочно ведущая вниз.

Сквайззл — так назывался этот город, незримая точка начала координат; город городов. Я думал, что раз над городом простерлась ночь, то все спят, но на улицах неожиданно кипела жизнь: люди ходили по магазинам и в кафе, все здания были унизаны неоновыми вывесками и гирляндами, точно низками драгоценных камней. Разноцветные огни лились на меня со всех сторон, делая ночь яркой и слепящей.

Я прошелся по улицам, рассматривая все с открытым от изумления ртом — как я, должно быть, смешно выглядел! Но никто надо мной не смеялся. Я мог бы сказать, что все были радушны и добры, но, скорее, просто никому не было до меня дела.

Это был такой странный город... для юного, неопытного меня. Здесь никто не ездил на машинах или лошадях, не гудели поезда и не летали самолеты. Да и зачем они были жителям Сквайззла? Ведь у них под ногами раскинулось целое небо — небо, у которого не было границ.

Поначалу я дико боялся, что сорвусь и упаду — у меня не было крыльев и я не умел летать. Я стоял на краю облаков и, устремив взгляд в космическое варево, размышлял. Впереди у меня была целая ночь, чтобы слушать их истории и гулять по гудящим улицам, а у них эта ночь была длиною в целую жизнь.

И тогда я понял, что означает быть странником. И с тех пор начал записывать свои истории. Но никогда я не рисовал карт. Знаете, есть в мире места, куда не найдешь дороги по карте, сколько не делай пометок. Чтобы туда попасть, нужно идти по теням, что роняет умирающее солнце, или сквозь снежную бурю, или, закрыв глаза, просто слепо шагать вперед...

Ведь именно в этом и состоит задача странника.


История 2.

Умъяха. Город золотой

На улицах Умъяхи одуряюще пахло специями всех мастей, от корицы, кориандра и аниса до перца всех цветов и сортов, ванили и шафрана. И все это облако терпких, сладко-горьких ароматов забивало ноздри и налипало на стенки нёба. Слюна во рту была сладкой и густой, точно мед. От яркого солнца и дыма из коптилен кожа становилась гладкой и бронзовой, а волосы пахли шоколадом и имбирем.

Город казался золотым — он был как чан залит солнцем от края до края; стены домов блистали золотистым песчаником, а дороги были вымощены кусочками янтаря — бурого, красного, рыжего и лимонно-желтого. В окнах и дверных проемах раскачивались занавески из бисерной бахромы.

Но самым пестрым, самым шумным и заполненным местом города была рыночная площадь, на которой с утра до ночи шла торговля. Сюда съезжались люди со всех концов Земли за специями и местными сладостями. «Золотой рынок Умъяхи» — наверняка вы не раз слышали это название и наверняка кто-то из знакомых нахваливал вам их пахлаву или тимьян.

Прилавки ломились от всевозможных пряностей, расфасованных в горшочки, деревянные ящички и висящих аккуратными пучками. Проходя по одной из рыночных улочек, ты миновал ряды с мешочками кардамона, кориандра, паприки, масала и розмарина; на прилавках высились миниатюрные горы из листьев базилика, звездочек бадьяна и розовой соли, похожей на друзы кварца, а прямо на дороге, преграждая путь, стояли глиняные чаны в пол человеческого роста, заполненные до верха фенхелем и душистым анисом.

Но самым ценным из всего, чем славился золотой рынок, был настой... сна.

Был у Умъяхи единственный изъян — этот сияющий город никогда не видел ночи, и люди, здесь жившие, не умели спать. Они проводили свою жизнь за будничными заботами, даже не ведая, каково это — прикоснуться головой к подушке, закрыть глаза и погрузиться в забвение. Спасала их только настойка сна, которая помогали им наконец окунуться в желанный, окутанный легендами мрак. Каково это — не видеть яркого света, что окружал их повсюду?..

Золото и деньги не ценились здесь так, как диковины, привезенные из иных земель, а более всего — как крохотные хрусталики света в стеклянных колбах. Они стоили целое состояние, ведь найти их можно было, лишь просеяв несколько раз песок, напитанный лунным светом, и то — сущие крупицы размером не больше кристаллика соли. Бледно-голубые, в тени они сияли, как далекие звезды.

Для жителей Умъяхи проку от них было мизерно мало, ведь солнце заливало их улицы и днем, и ночью, отражаясь от песчаных дюн. Однако приезжие выкладывали за хрусталики света круглые суммы, поэтому они были здесь своеобразной разменной монетой.

Для меня оставалось загадкой, как умъяшцы умудрялись находить крупицы света, будучи слепыми, как старые кроты, но вскоре первое удивление сошло на нет: они жили также, как и все остальные люди, и ни что не было для них преградой: ни бытовые заботы, ни шитье, ни продажа товаров на рынке.

Своими умелыми пальцами они перетирали перец в порошок, отчего их ладони всегда были красными и жгуче пахли, и сортировали на ощупь ваниль и корицу. Я ни разу не видел на прилавке ни единой крупицы розовой соли в мешке с белой.

Слепыми их сделали годы, проведенные на постоянном свету; солнце выжгло их зрение, а глаза окрасило в бледно-канареечный цвет прибрежного песка. Я уже знал по себе, что сияние и блеск золотых дюн и мощеных янтарной мозаикой улиц слепило похлеще открытого огня, выбивая из глаз слезы, а парящие в воздухе специи только усиливали жжение под веками.


Ее волосы были цвета растопленной карамели и также сладко пахли, волочась по дороге мантией струящихся завитков и локонов, а из одежды на ней была лишь расшитая бисером туника. Когда она стояла неподвижно на янтарном орнаменте улицы, то казалась золотой статуей, неотъемлемым отростком города.

Я рассматривал товары на прилавке и не сразу заметил, что она стоит рядом, по мою правую руку. Невысокая симпатичная девочка лет двенадцати, только глаза ее в первое мгновенье невольно ужаснули — точно она смотрела ими по-кошачьи в самую душу.

Потом ее взгляд затуманился, скользнул чуть в сторону, и я понял, что она, также как и все вокруг, ничего не видит, однако, также как и все, каким-то образом знает, что я тут стою и что я — чужой.

— Ты — странник, — безошибочно определила она, глядя мне куда-то в район шеи. К груди она прижимала глиняный кувшинчик, полный масала.

— Откуда ты знаешь? — мне было неловко смотреть ей в лицо и я поспешно прикусил язык, едва не добавив: «Ты ведь меня не видишь».

Но девочка не обиделась. Ее губ коснулась игривая улыбка. Она была довольна, что ей удалось меня удивить.

— От тебя не пахнет ни перцем, ни корицей, ни другими пряностями, — сообщила она, качнув хорошенькой головкой, и волосы жидкой карамелью потекли по ее плечам.

— И чем же от меня пахнет? — насторожено уточнил я.

Она быстро прильнула ко мне, почти коснувшись лицом моей кофты, и принюхалась — при этом ее носик смешно шевелился, как у котенка.

— М-м, сырыми ветрами, степной травой и немного снегом, — наконец неуверенно ответила она, — чем угодно, но только не пряностями.

— Вот как... — пробормотал я и, решив сменить тему, переключился на ее горшочек: — Так ты тоже продаешь специи?

Ее лицо вдруг стало грустным, губы сжались в коричневую полоску, а на глаза опустились ресницы. Янтарная девочка плотнее прижала к груди свой горшочек и неловко выдавила:

— Я... я не продаю. Я собираю деньги... чтобы купить бутылочку снов.

Слева раздался грузный вздох. Я обернулся. За прилавком стоял торговец — такой же золотой, как и девочка, с волосами цвета непроцеженного меда и горбатым носом-картошкой. Его глаза были пустыми и бледными.

— Я ведь тебе уже говорил, что этого мало... — мужчина осторожно подбирал слова, явно не желая расстраивать девочку. — Тамика, за это ты не купишь и парочку кристаллов света...

Девочка насупилась и опустила лицо, крепко сжимая в объятиях горшочек, но не заплакала. Ее пальцы были коричневыми от постоянного перебирания специй, и сама она словно была пропитана ими до кончиков волос. Казалось, если лизнуть ее кожу, то ощутишь сладость корицы.

— И много ей не хватает? — озабоченно спросил я.

— Эх, господин, Вам не стоит в это вмешиваться... — торговец словно пытался меня о чем-то предупредить, но мое сердце сжималось при мысли об этой маленькой девочке, что мечтала всего лишь поспать.

— Сколько тебе не хватает? — присев на корточки, обратился я к ней.

Покосившись в мою сторону, Тамика тихонько шепнула:

— У меня есть только десять крупиц... это так тяжело — искать их в песке... тяжелее, чем делать слюдяные хлопья из жженого сахара. Вы даже не представляете... не представляете, как я устала... и как болят мои глаза.

— Вы не понимаете... — умоляюще сказал торговец. — Тамика еще маленькая, а тут и взрослые годами копят на сон...

— Неужто это и впрямь такая ценность?

— Этого не понять тем, кто может закрыть глаза и увидеть темноту, погрузиться в нее, раствориться, — мечтательно произнес мужчина, — в нашем же городе, закрывая глаза, можно увидеть лишь огонь!

С этим сложно было не согласиться — за несколько дней, проведенных в Умъяхе, я ни разу так и не смог уснуть; это было просто невозможно, когда все вокруг слепило, хоть с головой под одеяло залезай, хоть закапывайся в песок!

— Так неправильно... — забормотал я, шаря по карманам в поисках хоть чего-то ценного.


Золотая девочка сжимала в руках колбочку со сном — она была еще меньше, чем я представлял; круглая баночка полностью умещалась в ее ладошке, а внутри нее вспыхивало что-то неясно-круглое и золотое, точно крохотное солнышко.

— Я... я даже не знаю, как... — залепетала она; ее щеки раскраснелись, а пальцы дрожали, — спасибо Вам...

— Я рад, — просто ответил я. Наверное, это тоже было частью работы странника — помогать другим. Помогать им писать свои истории. А деньги — разве они имеют ценность?

— Спасибо, — ее лицо расплылось в таком непередаваемом блаженстве, что стало похоже на подсолнух. Незрячие глаза лучились искренним счастьем, на бронзовых щеках блестели слезы. Солнце облизывало янтарным языком ее волнистые локоны.

Я положил ладонь на ее теплую макушку. Прижимая дрожащими руками к груди бутылочку, она шла по янтарной мозаике улицы. Ее дом украшали мелкие узоры из оранжево-желтых с искрой стекляшек: солнце, птицы, песчаные дюны... я почти видел, как ее маленькие пальчики выкладывали эти рисунки.

Уже стоя в дверном проеме, она оглянулась и подарила мне трепетную улыбку. Я махнул ей на прощание, хотя она все равно не могла этого увидеть. Бисерная занавеска качнулась и затанцевала, роняя на порог опаловые блики.

Я представил, как она ложится в свою постель, почти не знающую тяжести человеческого тела, долго лелея в ладонях драгоценный бутылек, а затем наконец, решившись, выпивает его залпом и закрывает глаза. Как она лежит неподвижно с улыбкой на устах, а по ее лицу и телу скользят солнечные лепестки.

Мне оставалось только надеяться, что ей приснятся самые сладкие сны, пахнущие медом, корицей и солью иных городов...


На следующий день я прощался с золотым городом. Я и сам уже насквозь пропах специями и стал почти таким же коричнево-бронзовым от солнца. Покидая Умъяху, я специально выбрал улицу, проходящую мимо ее дома, грея в душе надежду увидеть напоследок янтарную девочку. Во всех городах я встречал кого-то, кто становился частью моей истории и о ком затем вспоминал.

Однако в дверном проеме неподвижной кисеей висела бисерная занавеска, а в окне лежала прозрачная чайная тень. На мой стук никто не ответил. Неужели я опоздал, и моя маленькая подруга уже отправилась на кориандровые поля?

Мимо прошла женщина с тугой черной косой и, заметив меня, удивленно оглянулась.

— Ты ищешь Тамику? — спросила она грудным голосом. От женщины тяжело пахло ванилью и перцем.

— Да вот попрощаться хотел... — начал я, но та грубо меня перебила.

— Тамика спит! — резко ответила она, сверкая цитринами на шее и в ушах. — Разве не ты купил ей вчера сон?

— А когда она проснется? — поинтересовался я, подумывая о том, чтобы все же остаться тут еще ненадолго. Не люблю уходить, не попрощавшись...

— Проснется?.. — переспросила она таким тоном, что у меня внутри все упало, и посмотрела сквозь меня пронзительными белесыми глазами в темной поволоке век.

И мне стало жарко. В ноздри бил сильный, жгучий аромат специй, а воздух казался рыжим, точно состоящим из мириад песчинок молотой паприки. Город сиял золотом и янтарем, и только внутри домов лениво плескалась чайная тень, которую едва ли можно было назвать тенью.

Этот город был слишком золотым. И слишком ярким. Мне кажется, после того, как я его покинул, моя кожа и одежда еще долго источали горько-сладкий аромат солнца.


История 3.

Иррий. Щебет

Громадная птица с почти человеческим, хмурым лицом смотрела на меня со стены. Затем я вспомнил ее название — козодой, и размеры у нее были внушающие: на иллюстрации в книге она казалась куда меньше. А уж ее «лицо»... смотрела она на меня вполне осознанно и провожала цепким взглядом каждый мой шаг.

И не только она — это делала каждая птица. Десятки... нет, здесь были сотни птиц, от крошечных пеночек с зелеными, сверкающими как изумруды грудками, до сорок, удодов и сов в накидке из рябых бурых перьев. На подоконниках, покрытых густым слоем пыли и увитых виноградной лозой, восседали группки воробьев и рыжих соек, а на козырьках — желтоглазые орлы и ястребы. В небе надо мной с пронзительными криками кружили вороны, и я невольно покрылся холодным потом: не очень-то уютно, знаете ли, когда за тобой так пристально наблюдают. Пускай даже птицы.

Их взгляды преследовали меня, впиваясь кинжалами в спину. Мне приходилось идти, постоянно рыская глазами по сторонам: хищных птиц здесь была добрая половина, а уж когти у них о-го-го какие! Раздерут кожу, как старую парчу, да и всем известна любовь воронов к глазным яблокам...

В этот город я попал совершенно случайно и крайне необычным способом. Тогда я был еще совсем неопытным путешественником, и если мне подворачивалась возможность сократить дорогу или воспользоваться транспортом, я так и делал. На своих двоих далеко не уйдешь!

Я долгое время брел по бескрайной пустоши, где на много миль вокруг не было ни единого поселения, вообще ни одной живой души; мне встречались только черные скорпионы и саксаулы, под которыми я находил вожделенную тень.

Когда я дошел до края пустоши, моим глазам предстал обрыв, будто земная плоть лопнула под воздействием неведомой силы. Открывшаяся бездна зияла красноватым мраком и дымом.

Я не видел никакой возможности перебраться на ту сторону, а брести вдоль разлома, который тянулся право и влево до самого горизонта, ужасно не хотелось. Я сел на раскаленный песок, вытянув уставшие ноги, смахнул со лба пот и принялся обмахиваться шляпой, глядя на дым, что выдыхала бездна подобно курящему старику.

Как вдруг дым взмахнул крыльями — огромными, пепельно-серыми, каждое перышко которых было соткано из сумрака. Пораженный их мощью и размерами, я не сразу заметил килеподобную грудную клетку, соединявшую их воедино, и клювастую голову с черными глазами.

Птица села на край скалы в паре шагов от меня, и поднятая ею волна горячего воздуха и песка ударила меня по лицу, заставив зажмуриться. Прикрыв глаза ладонью, я пытался сквозь пальцы рассмотреть крылатое создание, а заодно раздумывал: стоит ли мне убегать или хотя бы схватить свой посох?

Но птица не выказывала агрессивности. Она намного превосходила меня размером и была так же прекрасна, как и опасна. У нее были перламутровые перья на груди и более темные, цвета закаленного металла, на спине и крыльях. Ее клюв выразительно загибался, точно абордажный крюк, а затылок венчала грива из перьев.

Птица склонила голову набок, тоже меня изучая. Ее черные глаза, две круглые виноградины, смотрели на меня внимательно и чересчур разумно для птицы. Наконец не выдержав, я благоговейно спросил:

— Ты, должно быть, феникс?

Мелкие искорки и дымные завитки все еще струшивались пеплом с ее крыльев. Птица величаво раскрыла клюв и скрипучим басом ответила:

— Нет. Я — гарпия, однако многие зовут меня именно так.

— И ты не собираешься меня есть? — я с содроганием взглянул на ее хищный клюв.

Птица царапающе рассмеялась, будто когтями по стеклу полоснули.

— А ты вкусный?

— Думаю, да, — честно признался я, — но я пока еще не готов отправиться в Последний город, хотя когда-нибудь, безусловно, туда попаду. В данный момент я бы хотел просто уйти из этой пустыни.

— Уйти? Куда? — разговаривая, птица постоянно крутила головой.

— Куда угодно, — я махнул рукой в сторону обрыва, — я — странник. Мне нужно вперед.

— Если хочешь, я могу отнести тебя в мой родной город, — сказала гарпия, клацнув клювом, и на какое-то время ее глаза прикрылись полупрозрачными матовыми веками, будто птица смаковала воспоминаниями, — ты наверняка никогда не бывал в городе птиц.

— Город птиц? — повторил я задумчиво. — Я слышал о городе, куда улетают все птицы, когда наступает зима.

— Все верно, — кивнула гарпия, — я лечу как раз туда и могу тебе помочь. Но за дальнейшее я не ручаюсь.

Ее ответ не внушал оптимизма, но у меня был мой посох, а еще юность и свойственное ей безрассудство, поэтому я согласился. Тогда гарпия стала ко мне боком, подставив покатую спину, и я вновь поразился красоте ее оперения, которое напоминало металл, только вынутый из горнила и облитый ледяной водой. В лучах солнца по нему полосой прокатывалось сияние.

Я сел поудобнее (насколько это было возможно) и обнял птицу за шею, а гарпия, прижав хохолок, разбежалась и вдруг сорвалась вниз с обрыва. У меня перехватило дух — в тот момент я решил, что мой феникс все же решил нырнуть в самое пекло... но падение плавно перешло в парение, и мы уверенно полетели сквозь дымную завесу.

Искры покусывали мне стопы, и я весь взмок; сквозь черную стену дыма ничего не было видно. Однако мы поднимались все выше и выше; вскоре дымящая бездна осталась далеко внизу, я не видел даже пустыни — нас окружало лишь небо, небо без конца и края, разлитая над миром синь, и мы скользили по ней, как лодка по глади спокойного озера.

Мы летели даже выше облаков, и воздух начал потрескивать от наполняющих его ледяных кристалликов, а над нашими головами уже маячила чернильная бездна космоса. Так высоко не залетали даже самолеты, и на меня начала накатывать гипоксия. Гарпию же, казалось, все это ничуть не волновало. Она летела все вперед и вперед. Не знаю, сколько прошло времени; я не особо смотрел по сторонам, но вдруг заметил маячившее в бескрайней сини крохотное темное пятнышко. Оно приближалось и росло, пока не обрело узнаваемые очертания — это был остров.

Но как же я ошибался! Даже когда мои глаза увидели, мозг все еще отказывался это осознавать. То, что я принял издалека за остров, оказалось ласточкой таких необъятных размеров, что на ее спине расположился целый город. Я смог различить даже деревья, речку и водяную мельницу.

— Так это и есть город птиц? — восхищенно воскликнул я, но мои слова отнял и унес ветер.

Гарпия мягко приземлилась на широкой улице, словно специально созданной для ее посадки, и я свалился с ее спины — ноги не держали. Так я и остался сидеть на нагретой солнцем золотистой брусчатке, очумело вертя головой по сторонам.

Помимо того, что город находился на спине птицы, он ничем не отличался от любого другого города. Двухэтажный домики из желтоватого кирпича манили призывно распахнутыми окнами, хотя выставленные на подоконниках цветы в горшках давно засохли, а занавески покачивались, как кружевные призраки. Было заметно, что раньше за двориками ухаживали, но теперь они заросли сорняками и травой по колено.

На натянутых между крышами веревках трепыхалось вывешенное на просушку белье и сидели группками синицы, лазоревки и снегири. Чашки и тарелки на столиках кафе давно покрылись пылью, и между ними бродили сытые дятлы и сычи, будто официанты, следящие за порядком.

Немного придя в себя после полета, я решил прогуляться по улицам. Из-под ног с истеричными криками разбегались перепелки. Солнце сильно припекало шею, но из-за высоты все равно было немного зябко. Такой неприятный термо-диссонанс.

Вокруг меня шуршали перья и трещали на разные голоса птицы. Они сидели бесчисленной армией на окнах, крышах, заборах и столбах, колодцах и ветках деревьев, провожая меня зоркими взглядами, от которых в затылке зудело.

Я так и не встретил ни единого человека, хотя прошел весь город от начала до конца.

Я провел в птичьем городе пять дней, пользуясь оставленными людьми вещами и питаясь зелеными яблоками, сорванными в садах. Когда от яблок стало уже тошнить, я ел зерна и клевал сырой овес... Щебечущая многоголосица вскоре слилась в привычный шум, который не замечаешь, а присутствие птиц перестало напрягать. Их перья были мягкими, как перина, и они рассказывали удивительные истории...

А когда я вспомнил, что я человек и что слишком здесь задержался — кто его знает, сколько на тот момент прошло времени! — стал расспрашивать птиц, как мне отсюда вернуться на землю.

«Странная ты птица! — стрекотала иволга, сев мне на плечо. — Когда нам нужно вернуться, мы просто подходим к краю и улетаем!»

— Но у меня же нет крыльев... — пробормотал я, заглядывая вниз — но увидел только ледяную синь, далеко-далеко внизу устланную лебяжьим пухом облаков.

«Все птицы могут летать! — возразил козодой, не сводя с меня своих пугающих немигающих глаз. — Раскрой крылья и прыгай!»

«Прыгай! Прыгай!» — поддакивали ему воробьи, семеня вокруг меня.

Чьи-то большие крылья и клювы потянули меня за руки, а когтистые ноги стали толкать в спину, и тут-то меня будто ледяной водой облили. Я отпрыгнул от обрыва, брыкаясь и отмахиваясь, и птицы с трескотом и писком разлетелись, роняя перья. Сердце колотилось как сумасшедшее. А я, видимо, и сам уже сошел с ума, раз разговаривал с птицами и на полном серьезе собирался улетать! Нет уж, я не птица!

Во рту еще ощущался приторный привкус сырого овса, а одежда была заляпана гуано и пухом. Я рванул через город, закрыв руками уши, чтобы не слышать оглушительного щебета и карканья, и не глядя по сторонам. Как раньше город пытался меня поглотить, так теперь так же отторгал. Нечего здесь делать тому, кто не смог стать птицей — вот что он мне говорил!

Не стану расписывать, как я спускался вниз на спине гарпии, потому что тогда все еще плохо понимал, что происходит. Воспоминания о том полете смазались, оставив в памяти лишь вкус ледяного неба, почему-то напоминающий кокосовое мороженое, и свист ветра в ушах.

Не помню даже, куда меня доставила гарпия и что я ей тогда говорил. А вот как припал к земле, обнимая ее — очень хорошо помню.

С тех пор я особенно ценю то, что я человек. И не очень-то доверяю птицам.


История 4.

Уга. Та, что следует по пятам

Я не раз попадал в этот город, хотя каждый раз он казался новым. Город принимал разные обличья, носил маски и представлялся разными именами, но я всегда его узнавал — по съежившемуся, затаившемуся в подворотнях, наблюдающему из каждого угла ледяному мраку. Мрак смотрел мне вслед огромными, как две луны, глазами, хищно скалился и дышал в затылок леденящим морозом.

Я узнаю его, как бы он не пытался меня обмануть. У этого города сто названий, сто личин: Бьёрк, Виттави, Шанхала, Айсборг... но я называл его просто городом января.

Совру, если скажу, что не люблю зиму. Я бывал в разных частях разных миров и видел столько разных зим! Белых и синих, теплых и холодных, спокойных и бурных...

В этом городе зима наблюдала за каждым твоим шагом, не желая выпускать из своих цепких когтей. Она преследовала слабых и пожирала их, как огромная хищная кошка крохотную мышку. Стоило только замешкаться, остановиться на миг, чтобы погреть руки дыханием — и Она уже обвивала лапами горло, впивалась когтями в кожу...

— Зима... — сказал он, выдыхая облачко теплого пара.

Ей это не понравилось — Она встопорщила шерсть черными тенями из углов между домами, зарычала вьюгой.

Я держал в руке керосиновый фонарик, дающий не то чтобы много света, но зато греющий озябшие пальцы. А Мару было хоть бы что: прочная шкура и мех защищали его от любого мороза. Он сонно покачнул головой, жуя свою жвачку.

— Как вы от Нее спасаетесь? — спросил я, бросая быстрый взгляд в тени — те притворялись неподвижными, словного никого там и не было.

— Топим пожарче камины и запасаемся одеялами, — усмехнулся он в усы.

«А если нет камина и одеял?!» — отчаянно хотелось мне спросить, но я лишь облизал кровящие губы.

Ноги утопали по щиколотку в сахарной пудре снега. Мы оставляли глубокие синие следы — у Мару они походили на две дольки мандарина, а у мужчина были широкими и круглыми. На моей шубе оседали снежинки — совсем не красивые, белые пожеванные комочки.

Я старался вести себя спокойно, но все равно постоянно крутил головой — и успевал заметить, как Она юркает за ближайший угол и даже оттуда, издеваясь, щурит глаза, которые превращались в два золотых месяца.

— Да не дергайся ты так, — заметив мою нервозность, посоветовал мужик, — Она тебя не тронет, пока у тебя есть лампа. Мы-то уже привыкли, чай не первый год так живем.

— Стараюсь, — честно ответил я. У меня зуб на зуб не попадал. Скорее бы нырнуть в тепло дома! А еще лучше — очутиться в другом, более прогретом городе! — Я бы сейчас не отказался от чашки горячего какао.

Ей это явно не понравилось — она зашипела, завывая за спиной вьюгой.

— Будет тебе какао, — усмехнулся он и вдруг размашисто полоснул темноту своим фонарем, расплескав скучившийся вокруг нас синий мрак, — а ну, брысь!

И вновь нас окружал лишь бледный пятак снега, да медленно оседали в свете фонаря снежинки — это было даже красиво. А снаружи этого ореола, будто мы были защищены неким магическим кругом, нетерпеливо переминалась Она — черная, огромная и голодная.

Наконец мы добрались до его дома. Во дворе я заметил сугробик, от которого шла цепь. Хозяин досадливо сплюнул и поддел снег ногой. Из белого выступил клочок рыжего меха, и я охнул — пожалуй, слишком громко.

— Уже пятый пес за два месяца. Собакам она не по зубам! У-у-у, тварюка, и никак от нее не избавишься!

Я осторожно обошел погребенного под снегом пса и зашел следом за мужчиной в дом. Мы поднялись по ступенькам, миновали вторую дверь, и наконец все озарилось желто-рыжим светом, а я ощутил, как на меня будто опускается тяжелой шубой тепло.

В камине весело потрескивали бревна, плюясь искрами на пол. На коврике свернулся клубком толстый черный кот. Правда, окон здесь не было — да и зачем они, когда в любой момент с улицы в дом может заглянуть Она, улыбаясь и щуря луны-глаза?

И все равно я прекрасно слышал, как Она завывает снаружи, скребется когтями по стенам, шуршит на крыше. И с ужасом думал о том, что рано или поздно мне придется выйти наружу, и тогда я столкнусь с Ней лицом к лицу.

— А перебраться куда-нибудь в теплые края не думали? — сипло поинтересовался я, когда он дал мне чашку какао. Напиток прогрел моментально, с одного глотка и до самых костей, даже ноги стали ватными.

— Куда? — он хрипло засмеялся, и я увидел, как на его бороде тает снег, а изо рта идет пар. — Она ж приклеилась, как банный лист — всюду следует. Везде Она, проклятая. А вот на востоке, говорят, зимы и вовсе нет — но я туда ни ногой! Там чудные все какие-то. И жару я не люблю... какая бы Она ни была, скотина, а привык уже к Ней. Главное — научиться с Ней бороться. А вот кто послабее... ну, зима всегда собирает свою жатву, сынок. Знаешь, утром перестанет так мести. Утром ты сможешь пройти спокойно, Она тебя не поймает.

— Ну, да... — неохотно согласился я. Единственная мысль, которая сейчас крутилась у меня в голове, была примерно такой: «На улицу — ни ногой, никогда в жизни!».

А утром, как он и говорил, в мире воцарились тишь да гладь. Солнце лизало похожий на зефир снежный покров, и никаких тебе жутких теней или глаз-лун. Морозец кусал кожу — но так, по обязательству. Она затаилась до ночи, но не ушла — нет. Я знал это. Она все еще была здесь — наблюдала, выжидала, нашептывала колыбельные. Незаметная, огромная и вечно голодная. Она хищно щурилась и ждала, когда ты приляжешь на перину снега, чтобы вздремнуть...


История 5.

Город-Между. Монеты и бумажные кораблики

Обычно, в какие бы города я не попадал, я встречался там с людьми... с живыми людьми, конечно; с разным цветом кожи и мировоззрением, а иногда даже с не совсем людьми...

Но естественно — с живыми, из плоти и крови, как же иначе?

Я даже не представлял, что бывают города, подобные этому... Мне всегда казалось, что я попаду в такой город в последнем своем путешествии, когда заплачу лодочнику две золотые монеты, и он переправит меня на тот берег...

Сразу за поворотом дорога сделала резкий вираж, открыв глазам головокружительный обрыв. Теперь идти приходилось, цепляясь за редкие сухие травинки, а под ногами шипела змеями осыпь. По правую руку скалилась серыми скалами бездна, а внизу не было ничего, кроме тумана и противной мороси.

От сырости кожа зудела, а белые камешки были такими скользкими, что я передвигался медленно, как черепаха. Каменные пласты наслаивались один на другой, как неаккуратные коржи в пироге, образуя стену, из которой торчали курчавый жесткий мох и ягель. Поросль царапала ладони, но мне приходилось за нее хвататься, чтобы удержать равновесие. Я уже вдоволь наглотался дождевых капель и напился ароматами мокрой земли. Все, чего мне сейчас хотелось, это поскорее нырнуть в какое-нибудь сухое тепло.

Передвигаться по такой «дороге» было самоубийственно, и вот вам, буквально в паре метров от меня сверху вниз проскакал бодрыми прыжками белоснежный архар. Он уже исчез в тумане, а я еще долго слышал цоканье его копыт в ватной тишине.

Я уже успел сто раз пожалеть, что выбрал именно эту дорогу, но поворачивать назад не имело смысла. Я надеялся исключительно на то, что как можно скорее выберусь из чрева этих неприветливых гор, ведь любая дорога куда-то да приводит, верно? И по ней, пускай и нечасто, все же ходили люди, а не только горные козлы.

Наконец за очередным поворотом дорога сделала резкий крен наверх, и я, приободрившись, ускорился. Помогая себе руками, цепляясь за выступы и пучки трав, я неумело взбирался по камням, уже чувствуя, что почти достиг вершины.

И я не ошибся. Опасный подъем закончился, и теперь передо мной лежало ровное широкое плато. Здесь было еще более зябко и ветрено — на такой-то высоте! — а все внизу исчезало в разбавленном молоке тумана. Изредка над головой посвистывал разбуженный ветер да неприветливо хохлились темные мокрые ели.

На плато туман немного развиднялся, таял под ногами, но открывающийся глазам пейзаж был насупленным и заплаканным. Дороги как таковой дальше не было; она терялась в редкой траве, так что я пошел наугад, просто вперед. Вскоре я увидел и указатель, если его можно было так назвать: прямо на моем пути возник округлый, ноздреватый валун, весь в зеленых пятнах мха и черных подтеках, на котором кто-то накарябал стрелку.

Ни один человек в здравом уме не пошел бы в том направлении, но я был странником и не был знаком со здравым смыслом. Для меня стрелка означала, что здесь есть люди, которые хотели таким образом подать другим знак, вот и все.

И я двинулся дальше. Лес медленно полз по обе стороны от меня черными полосами стволов, устремляющихся ввысь, между которыми клубилась серая марь. Туман снова стал сгущаться, а под ногами громко чавкала жидкая грязь.

На ветках стали попадаться обрывки некогда белых лент, таких истрепанных, словно ветер и дождь рвали их уже на протяжении многих лет. Они колыхались, подобно маленьким белым призракам. Тишину нарушал лишь редкий стук капель да чавканье моих шагов.

Когда мои силы были уже почти на исходе, из тумана впереди стали прорисовываться очертания ворот, вернее, того, что от них осталось. Высокие темные колья точно уходили в никуда, а ограждение пожирал туман. Здесь так и веяло запредельной жутью. Не лучшая идея заходить внутрь, правда же?..

— Кто тут? — прохрипело в тумане.

Я аж подскочил, а сердце, кажется, упало в желудок. Я крутанулся на каблуках, готовый сорваться с места и бежать, что есть мочи, подгоняемый адреналином. Чуть левее ворот, прижавшись к частоколу, стоялая сгорбленная темная фигура в истрепанном балахоне, закрывающем лицо. Призрак... ей-Богу, призрак!

По жилам разливался парализующий холодок, а душа трепетала уже где-то в районе пяток. Я почувствовал, как по спине покатились капли ледяного пота.

— Почудилось? — фигура тяжко, устало вздохнула. — Давно здесь никого не было, откуда и взяться живому человеку...

Его сбивчивую речь прервал рвущий грудь кашель. Нет, это явно был не призрак... Пересилив страх, я сделал несколько шагов и остановился, все же не рискуя подойти ближе. Туман мешал детально рассмотреть незнакомца в балахоне, но я почти с облегчением понял, что это все-таки человек.

На выпавшем из частокола бревне сидела сухонькая старушка с пористой, как губка, кожей. На выбившихся из-под капюшона седых волосах блестели капли, а большой, похожий на клюв нос покрывали бородавки и серые волосинки.

— День добрый, — поздоровался я нерешительным шепотом, — а что Вы тут... почему Вы здесь сидите?

— Ох, — старушка встрепенулась, подняла голову на мой голос, и у меня вновь волосы стали дыбом: глаза у нее были белыми, как шляпки поганок; она невидяще посмотрела сквозь меня и переспросила: — Таки не почудилось? Живой человек?

— Живой-живой, — подтвердил я, делая еще несколько шагов ближе, — а Вы?..

Вопрос так и остался незаданным. Я даже не знаю, о чем именно хотел ее спросить, но старушка первой развеяла все мои опасения.

— И я пока что... живая вот, — она не говорила, скорее скрипела, как не смазанное колесо в телеге, — не берет меня смерть, не нравлюсь я ей. А вот сына моего... и женку его, и мужа моего... всех забрала. И внучу малую... только вот я, старая да слепая, не смогла ее схоронить как следует. Нет душе ее покоя...

Она всхлипнула, и нутро мое сжалась в комок от боли. Я не спешил отвечать, словно чувствуя, как важно дать ей высказаться.

— Тепереча и бродит она тут среди прочих, — горестно добавила старушка, утирая слезы с невидящих глаз, — хотела ей помочь, выкуп-то смерти заплатить, а не могу, нет мочи больше в членах...

— Бродит тут? — эхом повторил я и оглянулся на ворота. — А что это за место?

— Это? Так кличут его у нас городом призраков. Оселяются в нем те, кто от смерти не откупился, застрял на земле среди праха. Коли приносят им мзду — откупаются души и уходят. Вот...

Она запустила изрытую червями-венами руку под балахон, выудила оттуда сверток и протянула мне. Я осторожно принял его, откинул тряпицу и увидел две старые, неизвестно из каких закромов вынутые монетки, позеленевшие от окиси и времени.

— Ты тоже кого-то выкупить идешь? — в ее голосе послышалась надежда; оживившись, она вцепилась мне в запястье и прошептала, чуть не плача. — Сынок... найди и мою внученьку, передай ей выкуп. У ней-то волосы — такие золотые, как кукурузные усики, глаза синие, как небо повесне, а над губой верхней — две родинки...

Я не знал, что и сказать. Нужно было признаться, что я не собираюсь соваться к мертвым и не хочу идти в такое жуткое место, а не мог и все тут! Сердце сжималось да кровью обливалось. А уж когда вновь посмотрел на эти две старые монеты, аж больно стало глазам и всему естеству.

И кто-то изнутри моего тела ответил вместо меня:

— Конечно, бабушка, я ее найду и передам ей откуп. Ты не переживай.

Старушка вся затрепетала, сжала мои кисти и прижала к сухим губам. По ее щекам катились слезы. Я почти не чувствовал ее дыхания на коже, только прикосновение похожих на узловатые веточки пальцев...

— Спасибо, сынок, спасибо! Наконец-то она с родителями встретится... — плакала старушка.

Я пожал ее пальцы на прощанье и неуверенной походкой двинулся к воротам. Уже входя в них оглянулся — старушка сидела все на том же месте, тревожно вслушиваясь в мои шаги: не ушел ли? Поди и монетки-то последние были. А мне они жгли бок сквозь карман, так что уже не свернешь, не отступишь — прожгут до самых костей, до души.

Город призраков, говорите? Нет уж, не верю я в призраков... или раньше не верил. Стариковские предрассудки? Но монетки были настоящие, и я должен был исполнить обещание.

Я точно шел по колено сквозь прохладное мутное озеро, и туман карабкался мне под куртку и штанины. Разве это был город? Дома я увидел далеко не сразу, да и до последнего не верил, что они здесь вообще есть. Поэтому я и не понял, что иду по улице, к тому же, не один. И как только осознание этого пришло, я задрожал всем телом, но мужественно сцепил зубы и постарался ничем не выдать волнения.

Дома были бледными, сероватыми и почти прозрачными, как дым, которому придали форму, хотя их крыши покрывала черепица, а в темных окнах висели занавески. Они нависали над тротуарами зловещими тенями. Круглые плафоны фонарей покрывал толстый слой пыли, словно они не светили уже тысячу лет. В дымчатом небе не было видно ни луны, ни солнца, а под ногами вился шавкой туман.

Мимо, чуть не врезавшись в мои ноги, на кривых лапах проковыляла собака — такая же бледная, нечеткая, нематериальная. Похоже, она меня даже не заметила и продолжила бессмысленно брести, низко опустив морду. Не только она, все здешние обитатели двигались, точно на автомате, склонив головы и сгорбившись.

Здесь было много людей... вернее, их отголосков; воспоминаний того, кем они были при жизни. Они превратились в серых блеклых призраков, сквозь тела которых проглядывала улица. Собаки и кошки, даже птицы — не только люди; дома, вещи и машины — здесь можно было встретить призраков всего, о чем живые позабыли и чему не дали уйти.

Поначалу мне было так жутко, что ноги отказывались идти, а в груди все заледенело, но когда я понял, что никто на меня не смотрит, паника отступила. Мертвым не было дела до живых — чему тут удивляться? Как и живым не было дело до мертвых, что попали в этот страшный пустой город.

И я принялся искать девочку с синими, как небо, глазами. Я ходил по улицам, заглядывая в лица прохожих, и каждый раз содрогался: их лица были плоскими, какими-то ненастоящими, лишенными эмоций и осмысленности, а вместо глаз зияли темные провалы.

Людей в городе оказалось так много, что в какой-то момент меня сковал ужас. Найти среди них одну-единственную девочку было все равно, что искать иголку в стоге сена! Я не знал, сколько времени здесь провел, блуждая среди призраков; возможно, снаружи прошла уже целая вечность. Улицы кишели толпами мертвых людей, на проводах безмолвно сидели призрачные воробьи, а около бордюров качали ветками прозрачные тополя...

И девочек среди них тоже было много. Очень много. Я уже совсем выбился из сил, когда в каше серых тел вдруг блеснуло золото, и я споткнулся, замер на месте, как гончая, учуявшая добычу. «Она!» — пронеслось в мыслях. И я рванул туда, по инерции лавируя между призраками, стараясь не задеть никого плечом, перепрыгивая нематериальные бордюры и парапеты.

Девочка стояла ко мне спиной. Я на подлете попытался схватить ее за плечо, но моя рука прошла насквозь, и я ощутил лишь леденящий мороз в пальцах, словно зачерпнул воды из осенней лужи.

Девочка заторможено обернулась и посмотрела на меня пустыми черными глазницами. Я тоже долго в нее вглядывался, силясь разглядеть золотые кудри с бантами, синие глаза и родинки над верхней губой, но увидел только пыльные, как тлен, волосы, серую кожу и дыры на месте глаз. Она вся была плоской, истершейся, как тряпичная куколка, из которой вытащили набивку.

Однако родинки — они были, ровно две над зашитыми грубыми стежками губами.

— Ты... — я впервые произнес что-то в этом городе, и ветхая тишина треснула, облетая хлопьями, — тебе тут бабушка передала...

И протянул ей монетки. Она посмотрела — если это слово применимо к пустым глазницам — на меня, прижимая к груди такую же призрачную, потрепанную игрушку. Она смотрела так долго, что у меня засвербело в затылке, и я подавил желание сбежать. Призраки стали скапливаться вокруг нас, и некоторые, самые любопытные, склонились ближе, почти касаясь своими нематериальными телами моих лица и рук.

— Возьми, — повторил я умоляющим шепотом.

Девочка опустила лицо и медленно забрала у меня монетки. Поднесла их поближе, словно рассматривая, а затем приложила их к черным провалам глазниц. Я не знал, выдыхать мне с облегчением или ужасаться дальше. Когда девочка вновь подняла лицо, на меня смотрели уже не черные провалы, а две старые, окислившиеся монетки.

— Теперь ты можешь уйти, — прошептал я ей.

Она кивнула — неловко, как марионетка, и указала бледным пальчиком куда-то за мою спину. Чего она хотела? Я, недоумевая, обернулся, а девочка пошла сквозь толпу призраков. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Зачем? Не знаю. Я словно сделал еще не все, что должен был.

Мы подошли к мосту, под которым пролитыми чернилами текла река — я впервые увидел здесь что-то, не лишенное красок и материи. Вода была настолько плотной и настоящей, что в нее хотелось запустить ладони, чтобы ощутить толчки ее течения, прохладу и влагу... В реке мерцали отраженные откуда-то извне, вне этого города, звезды.

— Чего ты хочешь?

Девочка вновь ткнула пальчиком в воду, все еще прижимая к груди игрушку. Монетки в ее глазницах вопрошающе блестели. Она попыталась открыть рот, чтобы что-то сказать, но нитки на губах не позволили ей этого сделать.

Так вот о чем речь! Я хлопнул себя по лбу. Чтобы переправиться на ту сторону, ей нужен был корабль! Но ведь у меня не было лодки, а сам я — не плотник. Я долго копался в карманах, а девочка терпеливо ждала, и в ее безмолвной неподвижности было нечто пугающее.

Наконец я нащупал свой блокнот и, вытащив его, вырвал листок. Вокруг нас снова собирались любопытные призраки, а возле ног вились кошки с ободранной шерстью. Я как умел сложил из бумаги кораблик — вышло криво, но плавать он, пожалуй, сможет.

— Держи, — сказал я девочке.

Та протянула к кораблику руку, но взять его не смогла. Тогда я спустился к самой реке и аккуратно опустил бумажное суденышко на воду. Девочка приблизилась к черной кромке боязливо, точно к кипящей смоле, а затем осторожно поставила на кораблик ногу, вторую, и вот уже вся забралась на палубу, уместившись на ней каким-то совершенно невозможным образом.

А дальше все произошло без моего вмешательства — река сама знала, что делать. Бумажный кораблик неспешно поплыл по волнам, и вода под ним расцвечивалась, наливалась чернильной синью, а небо становилось глубоким и звездчатым. Не прошло и пары минут, как кораблик превратился в крохотную точку света среди сотен таких же сияющих, отраженных звезд. Небо сливалось с рекой, и звезды были повсюду, а где-то среди них плыла на кораблике маленькая девочка...


История 6.

Уиллсербар. Город-лабиринт

Я думал, что никогда уже не смогу выбраться из этого сумасшедшего, невозможного города. Я не знал, что входить в него нельзя, если хочешь еще когда-нибудь выйти наружу.

А ведь когда-то на этом месте не было ничего, кроме дикого пустыря и торчащего, как гвоздь на ровном месте, замка. Но знаете, так всегда вначале и бывает; города возникают из ничего и расползаются, как короста, поглощая клочок за клочком свободной земли.

И стукнуло же мне в голову зайти в распахнутые ворота... казалось ведь — такой гостеприимный город, где рады каждому и открыты все двери! Городок прямо манил прогуляться по его переплетающимся узким улочкам и полюбоваться открывающимися с высот видами!

Издали он напоминал белую морскую раковину, закручивающуюся к вершине, густо обросшую полипами и морскими зубами. И только подойдя ближе, туда, где лес уже отступал, стало очевидно, что это город — обвивающий, подобно змее, высокую башню.

Башня была его центром и его сердцем. Замотанная в боа из белых облаков, она пронзала небо острием и исчезала где-то за пределами видимости. Старый кирпич, местами уже крошащийся, оплетали плющ и виноград, а из десятка окошек-бойниц выглядывала разве что тьма — башня выглядела намного потрепаннее, чем городок у ее подножия, стихийный, похожий на соты, кипящий и полный жизни.

Дома вырастали прямо на других домах, липли и жались друг к другу, карабкались на крыши своих соседей, словно пытаясь догнать в росте башню. Город весь состоял из бесчисленного множества переулков и мосточков, разбегающихся подобно сети трещин на стекле. Никто из здесь живущих не знал, куда они все ведут. Можно было пойти наугад по какой-то улочке и никогда уже не вернуться обратно.

Бесполезно было рисовать карты или как-то помечать дорогу, потому что город, точно волшебный, все равно уводил тебя туда, куда было нужно ему.

Я зашел, окрыленный, и долго блуждал узкими переулками, улыбаясь беззаботным прохожим и впитывая в себя увиденное, чтобы затем описать в записках. Домиков было так много, что пробираться по некоторым улочкам приходилось бочком. На одном здании разрослась целая россыпь более мелких домишек, точно детишки-поганочки на родительском грибе.

Я поднимался все выше по улице и тешил в глубине души надежду посмотреть и сам замок, чья башня пикой пронзала небеса. Я здраво рассудил, что если идти все время вперед, вверх, не упуская его из виду, то рано или поздно до него доберусь.

К вечеру я устал, а замок не стал ни на йоту ближе. Город оказался куда больше, чем представлялся снизу, и это утомляло. Я видел, как прохожие постепенно разбредаются по домам, а в окнах зажигается теплый свет. Наверное, стоило найти какую-то гостиницу.

Я остановил бредущего вразвалочку мужичка и вежливо поинтересовался:

— Скажи, милый человек, а далеко ли еще до замка? Я надеялся дойти до сумерек, но...

Меня прервал грубый хохот. Мужичок аж за живот схватился и прыснул. Я сконфуженно нахмурился.

— До замка, говоришь?! — он никак не мог сдержать хохот, из его глаз катились слезы, а лицо раскраснелось, став похожим на помидор. — Ну, ты юморист!

— А что не так? — я досадливо пожал плечами.

— Ой, до замка... — он старался сдержать порывы смеха и даже утер слезы. — Ну, ты даешь! Неместный, да? Хотя, теперь-то уже местный! Ты, это, пойдем вот сюда, а? Я тебе все расскажу, коли и вправду не знаешь, а сунулся сюды...

Он потащил меня в ближайший дом, где еще не горел свет. Я подумал, что это гостиница, но нет — обычный жилой домишко; дверь оказалась не заперта, и мы ступили в темное, пахнущее сыростью нутро. Мужчина зажег лампу, и я смог оценить скудное убранство помещения: мебели здесь было негусто, что не прибавляло комнате пространства, а в дальней стене обнаружилась лесенка, уводящая наверх. Прямо напротив двери стоял тяжелый дубовый стол в окружении парочки стульев, а чуть поодаль от него — две кровати.

— Спасибо за гостеприимство, — буркнул я, все еще обиженный.

Мужик опять чуть не расхохотался — сдержался. Похлопал по одному из стульев, приглашая сесть. Я сел, а он поставил на стол две деревянные кружки. Покопался в шкафу и довольно крякнул, обнаружив там бутылку и корзинку с сухими лепешками.

— О как, есть, чем поживиться! — он поставил провизию на стол, придвинул свой стул и заговорщически склонился ко мне. — Новенькие всегда всему удивляются! Ну, ты ешь давай, не всегда так везет, что в доме есть еда. А то пришлось бы лапу сосать.

— Так это не твой дом? — уточнил я с подозрением.

— Не мой? — мужчина ухнул. — Сегодня — мой. Ты ешь, ешь. У нас тут как заведено: где ночь застала, там ее и проводишь. Редко кому удается вернуться дважды в один дом...

— Как это так?! — у меня аж лепешка из рук выпала.

— Ну так, ты вообще в курсе, куда пришел?! — он отхлебнул из кружки и выдохнул. — Уиллсербар — это тебе не просто город. Это величественная королевская игра. Всякий, кто сюда попал, пытается достичь замка. Я вот с рождения — туточки я и родился — пытаюсь.

— А в чем проблема-то?.. — уверенность меня подводила, а аппетит пропал. В душе зрело дурное предчувствие. — Замок же видно из любой точки города!

— Видно, ага, — хитро сощурился мой собеседник, — а ты попробуй дойди! Этот город — настоящий лабиринт! Здесь все заняты только тем, что на протяжении всей своей жизни идут к замку. Ночуют, где застала ночь. Встречают других людей, заводят семьи и идут уже вместе... Я это к чему: если ты сюда зашел, то автоматически принял правила игры и уже не сможешь отсюда выйти...

— Что за чушь! — я вскочил, опрокинув стул. — Мне это ни к чему! Я — странник, и я не собираюсь тут оставаться...

— Ты успокойся, дорогой, — мужчина поднял мой стул и примиряюще потянул меня за руку, вновь усаживая, — что ж в этом такого дурного? Знаешь, зачем мы все это делаем? Послушай, я расскажу тебе историю. Жил когда-то в своем замке король, но был он одинок и потому стало ему скучно. Не было у него ни семьи, ни друзей, только бесчисленные лакеи, а с ними разве поболтаешь? И не было вокруг замка ни города, ни поселения какого — токмо дикие степи...

Вот и придумал однажды король забаву: велел построить в подножии замка спиральный лабиринт и объявил по всем долам и весям: кто первым достигнет замка, получит неслыханную награду — царскую корону и десять мешков золота.

Мужчина мечтательно потер усы, закатив глаза — смаковал награду.

— И? — поторопил я.

— Ну, вот и, — он криво усмехнулся, — кому золото и царская корона-то не нужны? Желающие стали стекаться со всех земель, а вот до замка никто так и не смог добраться. Со временем лабиринт стал разрастаться, поток желающих не уменьшался; вновьприходящие ставили палатки и проводили в лабиринте дни, месяцы... строили дома, придумывали планы, женились и передавали свою миссию внукам. Вот так за два с лишним века лабиринт-игрушка и стал городом, который ты видишь сейчас.

— Погоди-ка... — я выставил вперед ладонь, пытаясь переварить услышанное. — Ты говоришь, прошло уже два века? Так вашего короля уже и в живых давно нет!

Мужчина посмотрел на меня с сочувствием и покачал головой — мол, ничего-то я не понимаю.

— А тебе откуда знать? С высокой башни ему-то все видно, — по лицу моего собеседника прокатилось неодобрение, смешанное с какой-то дикой, даже фанатичной влюбленностью, — пока кто-то первый дотуда не доберется, мы этого и не узнаем. Да и разве можем мы отказаться от нашей цели, от смысла нашей жизни?!

— И вас это устраивает — так жить?! — выкрикнул я, не выдержав.

— А как «так»? — голос его стал холодным, как зимняя стужа. — Нормально мы живем, как и все. У нас вон всего в достатке — земля-то плодородная. У нас ту и поля есть, и огороды, и скот всякий — куры там и коровы... А коли повезет и доберешься все же до замка — так озолотишься! Ну, помер король — пущай, а золото-то не гниет!

— М-да... — пробормотал я, не зная, что на это возразить.

Доели мы в полном молчании — мужчина был явно обижен моим невежеством, а я все раздумывал о его словах. Вот вроде и прав он был в чем-то, и все же... Когда мы легли, я продолжал думать о замке и о том, что отсюда нельзя выбраться. Меня как-то совсем не прельщало провести всю свою жизнь в погоне за жар-птицей!

Когда я проснулся, мужчины уже и след простыл — поди, пошел дальше к замку. Утром город казался еще более запутанным, сюрреалистичным; дома наслаивались на дома, а переулки путались в узлы. Башня все также светлела перстом над крышами, но при свете дня было видно, что ее усеивают трещины. Казалось, только виноград и не позволял ей рассыпаться. Да и был ли вообще когда-то тот король? У меня не было никакого желания это узнавать.

Я двинулся вниз в надежде найти выход, а люди шли мне навстречу, удивляясь, что со мной не так. Не буду расписывать, как долго я блуждал переулками Уиллсербара и как потерял всякую надежду выбраться, и как нашел-таки потом, спустя месяцы этого ада, проводника, который помог мне выйти.

Я уходил из города, не оборачиваясь, словно башня могла волшебными силами затянуть меня обратно.


История 7.

Ваку. Кладбище звезд

Бывал я и в северных землях. Там-то я и обменял у шаманки оленя-маруки на солнечную пряжу, добытую у осенней ведьмы. В Ваку много оленей — северяне держат целые стада карибу с шелковистой, серебристой шерстью.

В Ваку много снега — километры атласных, перламутровых полотнищ до самого горизонта, нетронутых ничьими ногами или лапами. Снег накрывает и леса, и горы, так что все превращается в монолитную белую пустошь, красиво сверкающую дробленым стеклом.

В Ваку небо такое синее, какого нигде больше не увидишь. Чистая, непорочная синь без примесей и облаков. Ее можно черпать и рисовать картины. В ней можно утонуть. Весь мир точно состоит из двух симметричных половин — белой и синей.

В Ваку я приплыл на корабле — да, там и море есть; застывший океан, который бороздят ледяные глыбы, а серая пена бьется с яростью о клыкастые, неприступные берега. Добираться до города было непросто, ведь чем ближе к суше, тем больше из воды торчало переломанных стволов кедров и елей, будто баррикад древней войны.

Пока мы плыли, за нами по небу следовало северное сияние, и его топтали лапами небесные медведи.

Здешние обитатели верили, что настоящий мир находится на небе, а мы внизу — лишь жалкое его подобие, неудавшаяся игрушка богов. Их боги — это звезды, с которым беседуют шаманы. Что за дремучий народ! Даже их город походил скорее на стоянку кочевников: вместо домов — юрты из тюленьих шкур, вместо машин — собаки...

Олень-маруки отдаленно похож на карибу, но более косматый и крупный; у него густая серая шерсть, три пары ветвистых, толстых как коренья рогов и один дополнительный короткий рожок на лбу. Вдоль его хребта идет ремень цвета кофейного осадка, на боках голубоватые пятна, а копыта — светлые и покрытые кожей. Маруки сильные и выносливые, а еще — очень надежные и греют получше примуса.

Я не был особо оригинальным, назвав своего маруки Мару.

Путешествовать верхом несравненно удобнее, и дальнейший путь я продолжил уже на Мару, но спустя несколько часов пути нас застала снежная буря. Снег неистово хлестал по лицу, будто красавица, дающая пощечины неверному мужу, и умудрялся зло покусывать тело, хотя я и завернулся во все, что только нашел, практически превратившись в капусту.

Маруки упрямо брел вперед, словно не замечая разбушевавшейся метели — он родился и вырос в таких условиях. В северных землях порою сложно отследить смену времени суток, если здесь вообще существовало разграничение дня и ночи. Синь неба оставалась неизменно синей, разве что из-за метели чуточку потеряла свою насыщенность, а белая монета, прилипшая к ней, была, вероятно, луной. За нами по пятам следовал шлейф авроры бореалис, а также медведи, которые то ли поджидали, когда мы ослабнем, чтобы полакомиться олениной, то ли и впрямь были звездами, спустившимися с неба и заблудившимися в этой снежной буре.

Их поджарые тела почти сливались со снегом; я мог определить их только по черным точкам глаз и тому, как мерцают снежинки на их косматых шкурах. Они шли за нами от самого городка, но в меня совсем не вселяло надежды то, что они до сих пор на нас не напали. Да, у меня был посох, мой помощник и оружие, но разве им защитишься от такой громадины? Наверное, им даже Мару был по зубам, разве что рога застряли бы в горле.

Из-за беспрерывно метущего снега мир вскоре совсем исчез, и я уже не знал, куда ведет меня Мару. Тело точно одеревенело, я перестал чувствовать пальцы рук и ног; пекущее лицо кусали злые снежинки — зубастые блохи севера. Я так сильно сжимал поводья, что перчатки к ним примерзли.

Я надеялся, что метель затормозит медведей, но, обернувшись, увидел в десятках метрах самого крупного из них — на его боках снег нарисовал узоры, похожие на звезды, а глаза были как две черные луны. Он мощно загребал лапами снег, разгоняясь и набираясь азарта, словно бьющий в грудь ветер его лишь раззадоривал. Его шерсть сияла, а из пасти при каждом прыжке вырывались клубы пара.

Звезда или нет — он нацелился на нас и был вполне себе материальным, чтобы перешибить одной лапой хребет карибу. И самое ужасное состояло в том, что он нас постепенно догонял — расстояние между нами сокращалось каждую минуту. Мару не уставал, но и медведь тоже, словно скорость и охота только придавали ему сил.

Я редко оглядывался — шарф и метель не позволяли лишний раз шевелиться — поэтому пропустил тот момент, когда медведь нас нагнал; все произошло слишком быстро, слишком внезапно... Наверное, именно это и спасло мне жизнь. Когда медведь с рычанием прыгнул, Мару дернулся, и я, теряя равновесие, на автомате взмахнул посохом.

По лицу брызнуло горячим и соленым; я увидел только, как наконечник посоха мягко вошел ему в грудь, прямо как в зефир. Медведь рокочуще ухнул и упал, а из его раны хлынуло что-то сияющее и белое.

Мару ударил воздух задними ногами, и я крепче вцепился рукой в его шею. Медведь с трудом поднялся на лапы, огромный, как белая гора; по его груди лился свет и падал каплями в снег — я видел это предельно четко, невзирая на повисшую между нами бахрому то затихающей, то вновь распаляющейся метели.

Медведь посмотрел на меня умными, совсем не медвежьими глазами, с рыком вздохнул и шатающейся походкой двинулся прочь. А мне отчего-то стало так больно, будто ранили именно меня. Он шел, а за ним на ледяной перине оставалась сияющая полоска серебра.

Я потянул Мару за поводья, заставляя развернуться, и тот недовольно затрубил. Я чувствовал, что совершил нечто запретное, почти кощунственное, и все внутри холодело, а грудь ныла, и я тер ее, растирая несуществующую рану.

Вскоре я потерял медведя из виду — сияюще-белого в сияющей белой метели. Снег немного успокоился и теперь падал спокойными крупными хлопьями. Щеки невыносимо пекли, а горло изнутри драли чьи-то когти. Мне не хватало кислорода, но вдохнуть глубоко я не мог, потому как воздух был раскаленным и режущим, как битое стекло.

Уши Мару дернулись, и я прислушался: откуда-то спереди раздалось приглушенное снегом рычание. Снегопад ослабевал... мир притих, точно набитый до краев ватой. Все вокруг было белым — и равнина, и небо, и даже воздух. Только сверкала вдали кривая полоса, точно по снежному телу земли зигзагом прошелся раскол.

Мару остановился на расстоянии от обрыва и наотрез отказался идти дальше. Над самой бездной, все дно которой было выстлано сверкающими обломками, точно битым радужным стеклом, застыла грузная фигура медведя. Из его груди сочилось сияние и капало прямо вниз, в океан такого же дробленого, неживого света.

А потом он упал — просто внезапно исчез, и я бросился к краю, но увидел лишь снег и сверкающие осколки, будто сами звезды приходили сюда умирать.

Стояла тишина, а небо было таким синим, что из глаз текли слезы. По небу, наверное, по-прежнему бродили медведи с сияющими шубами, охотясь за белоногими оленями. Там, наверху, у звезд были шкуры и даже имена, и они тоже умели умирать.


История 8.

Теокхрана. Город ангелов

Я бывал в этом городе однажды — мы все когда-нибудь в него попадаем. Хотя нет, вру — не все. Попасть туда — все равно что попасть в город призраков или переплыть на лодке перевозчика в Последний город.

Наверное...

Наверное, нехорошо, когда в него попадают люди вроде меня. Наверное, нехорошо, что в него вообще попадают люди. Ведь это место не для смертных, понимаете? Оно для звезд, что сорвались с неба и разбились, разлетелись в кровоточащие осколки; для планет, что однажды взорвались и перестали существовать. Для тех птиц, что улетают в Иррий и уже никогда не возвращаются...

Но не для людей, нет, совсем не для людей. Людям там не место.

Люди слишком грузные, слишком... наделенные материей, а материя, как известно, имеет вес и, подчиняясь законам физики, этот вес неизменно тянет нас вниз, к земле.

Поэтому там — наверху — нам делать определенно нечего.

Вы ведь понимаете?..

Наверху могут находиться лишь те, кто лишен материальности и легок, как перо из крыла ангела. Кому не нужны ноги, чтобы ходить по облакам, и чье обличье состоит лишь из света, мысли и тепла.

Я расскажу вам о том, что видел там краем глаза, когда мы с Мару заблудились в звездной метели. Мы были на севере и за нами по пятам следовали полярные медведи, спустившиеся с неба. Тогда Мару и вывел нас на ту дорогу.

Это ведь одновременно и дар, и проклятие маруки — находиться наполовину в мире смертных, а наполовину — в мире вне мира. Маруки легко находят такие места, когда не знают, куда идти. Поэтому когда все тропы превратились в клубок белых змей, буран набросился на нас рычащим львом, а земля поменялась местами с небом — вот тогда-то Мару и вышел на эту дорогу.

Когда земля меняется местами с небом, ты не сразу это замечаешь, особенно, если находишься внутри бурана, и абсолютно все вокруг белое и раздробленное, а снежинки жалят осами в глаза. Ты начинаешь что-то подозревать только тогда, когда под копытами оленя хрустит уже не снег, а звезды, заиндевевшие в вечном холоде.

Ими была устлана вся дорога, точно покрошенной перламутровой поталью, и наступи я своими человеческими ногами на такие осколки, они бы прорезали мне и кожу, и мышцы. Ведь звезды — они тоже умеют защищаться, даже угасшие, даже мертвые...

Все было по-прежнему белым, но уже не таким; я даже не подозревал, что белый цвет может быть настолько многогранным. Пространство переливалось всеми его оттенками от полированной платины и речного жемчуга до нежного цвета оперения птенцов гарпии. Но виной тому был не снег — он бушевал только внизу, не здесь.

Знаете, это место расположено не над северными землями, в которых меня застала метель; оно растеклось кристаллической смолой над всем миром... нет, надо всеми мирами.

Оно было повсюду и одновременно не существовало в нашем мире материи.

Здесь не было ни холодно и ни жарко, ощущения притуплялись, и лишь вес собственного материального тела с каждым шагом становился все больше, тянул к земле, и если бы не маруки, я бы упал и разбился.

Наверное...

Я ведь по сути ничего не знал об этом месте, и я дал ему имя Теокхрана — город ангелов — только потому, что у всего на свете должно быть имя.

Я видел его лишь мельком и не имел права в него входить — да я бы и не смог. Их город распростерся над миром людей, как крышка на кастрюле, так что когда я впервые увидел нижний мир среди развидневшихся облаков, то чуть не свалился  с оленя: интересно, кто из нас был вверх ногами — люди или мы с Мару?

Я видел города и веси далеко над моей головой, но мне не казалось, что я иду вверх ногами. Здесь действовали совсем иные законы, и поверхность была именно там, где ты по ней шагал.

Мы были выше неба, небо осталось внизу, а вокруг города раскинулось звездное варево, густой кисель из черники и чернил, сверкающего песка, прозрачных разводов розовой и голубой дымки; в нем тонули крупные холодные звезды, похожие на кристаллы, по которым перетекают разноцветные тени.

Город и сам состоял из кристаллов, сросшихся целыми друзами всех оттенков переливчатого белого и прозрачного голубого; он сиял, и при взгляде на него почему-то из глаз начинали течь слезы. Смотреть на него было больно и в то же время сладко, а грудь разрывало от дикого чувства — я готов был умереть от этой боли, лишь бы не переставать смотреть.

Я видел в этом городе ангелов — они были такими чудными, почти как люди. Они ходили над миром по своим сверкающим улицам, читая газеты и обсуждая мирские дела. Их пальто были серыми, а крылья — слепяще-белыми и огромными, намного больше, чем я себе представлял, так что кончики маховых перьев волочились следом по плитке из горного хрусталя.

У этих ангелов были чистые, не омраченные грязью нижнего мира лица — таких светлых лиц я еще никогда не видел. Это были лица, с которых стерли все эмоции; белые и нежные, словно цветы едва распустившейся лилии, и похожие одно на другое, как маски. Кудри ангелов вились золотыми и вороными каскадами, и они почему-то старательно прятали макушки под вязаными шапками.

Наверное, их город был самым прекрасным из всех, что мне доводилось видеть... город света и чистоты. Город белого. Город над городами.

Наверное...

Только ангелы отчего-то не показались мне счастливыми. Они тосковали — тосковали лишь об одном в своем идеальном городе: что над ними уже нет неба, что небо досталось только людям, копошащимся внизу, как навозные жуки. Что люди могут посмотреть наверх и взлететь, а они могли только предаться греху и упасть. Они падали в небо и разбивались теплым дождем о серые улицы наших городов.

Я видел это своими глазами... как ангелы становятся на краю облака, раскинув руки и закрыв глаза, безмолвно плача... а затем падают, и ветер ледяного космоса рвет их алебастровые крылья, и пух разлетается, зажигается мелкими звездами, а тела становятся тонкими и лучистыми — людям не дано узреть ангела, упавшего и разбившегося о твердь мира смертных у них под ногами.

Это был город света и извечного добра... только я так и не разгадал: почему ангелы прыгали с облаков на верную смерть?


История 9.

Шишшарн. Драконий город

Передо мной раскрывался, подобно книге, густой и мрачный иссиня-черный лес. Коренастые гиганты-дубы, ясени и ольхи плотно льнули друг к другу; их прочная кора напоминала окаменевшую слоновью кожу, а стволы — слоновьи ноги. Стоило приложить к ним ладонь, и первое, что ты чувствовал, была шершавая упругость, а второе — тепло и едва ощутимые толчки, биение их жизни.

Между черными стволами свивалась змеиными кольцами синь, а под ногами шуршала трава, но почва была сырой и глотала подошвы. Ветвистые кроны, точно шапки исполинских грибов, были такими густыми, что застилали почти все небо.

Я даже не догадывался, что впереди меня ожидает город, ведь откуда взяться городу посреди леса? Да еще и такого непролазного!

Хотя, назвав его «городом», я явно поторопился. Подобных ему мне еще не доводилось видеть. Откуда-то спереди пробивалось свечение, и лес начал светлеть: сперва глубинная синь выцвела до оттенка грозового неба, затем — стала лазурной, как горное озерце, а после в лазурь добавились теплые солнечные нотки, краски смешались, а воздух стал бледно-желтым, как разлитый желток.

Свечение, точно рой живых светлячков, парило вокруг меня; крохотные, верткие, они вспыхивали и тут же гасли. Мне ничего не оставалось, кроме как идти им навстречу, к источнику света. Вскоре стало настолько светло, что я мог рассмотреть каждую травинку под ногами и похожие на изгибы свившихся змей узоры на коре.

Спустя несколько минут свет стал настолько слепящим, что я зажмурился. Меня будто облили ушатом меда! Я вынужден был остановиться и теперь, прикрыв ладонью глаза, пытался хоть что-то рассмотреть, но тщетно. Тогда, вздохнув, я потянул за собой Мару и несмело вступил в разлитое всюду теплое золото, ощущая, как по ногам взбирается жар.

Хотя нет, это было даже приятно. Свечение схлынуло с плеч упавшей мантией, и я наконец-то прозрел. Казалось бы, вокруг ничего не изменилось: все те же вековые деревья тянулись кверху и срастались кронами, образуя живой купол из гибких, змеящихся ветвей и крохотных сучков, листьев и лиан, между которыми скапливался ночной мрак.

А между деревьями петляли мощеные улочки, уводящие то к одному, то к другому стволу, в которых виднелись окошки и двери. При этом в городе не были видно ни единой живой души, и стояла такая тишь, что каждый шаг отдавался оглушительным хрустом.

Светало. Я шел всю ночь и так устал, что было уже не до осторожности. Осмелев, я спустился по утоптанной лесенке на одну из улочек и, прокашлявшись, позвал:

—Ау-у?.. Есть тут кто живой?

Но ответом мне послужил лишь монотонный шорох листьев.

Невзирая на ночь, в городе было удивительно светло, словно дороги были вымощены огромной чешуей, излучавшей свет. Мы неспешно прошлись по ближайшей улочке, и копыта Мару, покрытые прочной кожей, мягко постукивали по плитке.

Подойдя к одной из дверей, я постучался, и дверь сама собой отворилась — она была незаперта. Внутри царили приятная темнота и тишина. Поэтому я привязал Мару к жерди заборчика, мысленно извинился перед хозяином дома, где бы он ни был, и вошел.

Темнота была теплой, даже жаркой, а спертый воздух пах чем-то сладким. Из-за проникающего через окно света все выглядело красновато-коричневым и очень уютным. Не могу сказать, что здесь было просторно, скорее помещение напоминало лавку кожевника: лишенную углов комнату занимали деревянный стол, вырезанный прямо из пола, и лавка, накрытая пледом. На стенах были развешаны шкуры лисиц и енотов, а вдоль потолка свисали переливчатой лентой змеиные выползки.

Что ж... я не чувствовал никакой опасности, поэтому улегся на лавку и, накрывшись с головой колючим пледом, тут же уснул.

Проснулся я от бьющего в глаза яркого света — он падал из окна пронзительным квадратом прямо мне на лицо, и сколько бы я не накрывался, все было без толку. Заворчав, я выполз из своего теплого кокона и сел, сонно потирая глаза.

Оказывается, я проспал весь день, и снаружи уже коптился закат. Когда я вышел из дома-дерева, мне показалось, что город и впрямь горит: золото лилось отовсюду, пламенели стволы гигантских дубов, сияла плитка. Золото сыпалось с ветвей, точно закат крошился драконьей чешуей прямо с неба, минуя плетеный купол ветвей, и падал на мощеные дороги, дробился мерцающей рябью в лужах.

Этот дробленый свет рассеивался по всем улочкам, так что стало казаться, будто плитка под ногами дрожит и сверкает — прямо как драгоценные камни! Не веря своим глазам, я присел и потянулся к ней рукой, просто чтобы удостовериться, что не сошел с ума, зачерпнуть этого сияния заката, словно оно было материальным, и ладонь тут же объяло жаром, а дорога выгнулась и буквально сбила меня с ног.

Я вскочил и бросился в сторону, на корни, где стоял, исходя криком, Мару. Все дороги вдруг заходили ходуном, изгибая по-змеиному спины, сверкая плиткой-чешуей, на которой пылал закат. Спустя пару мгновений все улицы извивались вокруг деревьев толстыми, мерцающими телами, с которых срывались и гасли искры. То там, то тут поднимались из клубка тел тупоносые плоские головы, увенчанные коронами шипов, с глазами-рубинами каждый размером с бычью голову.

Змеи взмывали, становились на дыбы, демонстрируя перламутровую грудь и ожерелья кожистых шипов вдоль позвоночника, которые я давеча принял за жерди в ограде. Лес содрогался от шипения. Змеи сонно потягивались и касались друг друга рогатыми лбами. Они не замечали ни меня, притаившегося за дверью, ни ревущего раненой белугой оленя.

Впрочем, вся эта свистопляска продлилась недолго: шипение постепенно стихало, рогатые змеи успокаивались, но кольца их тел по-прежнему безостановочно терлись о стволы, сдирая чешуйки коры, крутились, сжимались и, кажется, уменьшались, истончались, а золото их шкур тускнело по мере того, как догорал закат.

С последними подброшенными солнцем лучинами, когда золотое марево стало алым, змеиные головы сплющились и поменяли форму, а на длинных гибких телах появились отростки — руки и ноги. Вот уже стучали по земле каблучки и шуршали по траве роскошные, вьющиеся кольцами ртутно-желтые локоны. Только глаза так и сверкали налитыми кровью рубинами.

Город был полон людей. Их золотистая кожа и мерцающие волосы даже в темноте ранней ночи давали достаточно света, чтобы улицы сияли, как днем. Каждый уже спешил по своим делам — лавочники открывали магазины, женщины набирали в корзины продукты, а по траве с радостным визгом носились в догонялки стайки детишек.

Я наконец немного осмелел и выглянул из-за своего укрытия, чтобы, по крайней мере, успокоить Мару. В лавку, где я ночевал, уже заходила хозяйка — добротная дама со змеиными глазами. Ее волосы были загустевшими потоками бронзы, а кожа — точно выточена из опала.

Заметив меня, столь очевидно шмыгнувшего из ее лавки, она только улыбнулась.

— Ах, Вы, должно быть, пришли за шкурой? — обратилась она ко мне; ее голос шуршал, как перекатывание песка в бамбуковой трубке — точно змеиное шипение. — У меня лучшая в городе кожевенная мастерская!

— Ох... спасибо, — извиняющимся тоном пробормотал я, отступая на шаг, — мне... пожалуй, я бы не отказался пополнить провизию, и только.

— Может, хотите продать шкуру своего оленя? — она стрельнула хищным взглядом в сторону Мару, и тот зашелся блеянье пуще прежнего, а уж олени ревут, что мама не горюй! — Я еще не работала со шкурой оленя-маруки...

— Нет-нет, ему еще нужна его шкура! — поспешно воскликнул я, заслоняя собой Мару.

— Нет так нет, — легко согласилась женщина, — что ж, в двух домах отсюда есть неплохая продовольственная лавка. Там пекут такие пироги — пальчики оближешь!

— Спасибо, — вымученно поблагодарил я и потянул за собой сопротивляющегося оленя.

Женщина, пожав плечами, вошла внутрь лавки. Было слышно, как по деревянному полу заскрипел веник.

Я шел по залитому золотом городу, где каждый встречный излучал свет, как лампа из янтарного стекла, а под ногами шуршала трава. И это было по-своему здорово — знаете, трава мне как-то больше по нраву, чем драконья чешуя.


История 10.

Алиа. Междуречье. Город истока

Все реки однажды сходятся в одной точке.

Это незыблемая истина. Нет рек, которые уходят в никуда. Реки рождаются подобно младенцам из крохотного источника в расселине гор или под корнями дерева в дремучей чаще; взрослеют, набираются сил, крепнут, пока на их спинах не вздымается грива из пены и волн, и, пропетляв через все уголки мира, сверкая чешуей и рыча, они добираются однажды сюда.

Многие почему-то считают, что реки стекаются в океан, безмолвный и мертвый; что реки перестают существовать. Но это не так.

Сперва я подумал, что меня забросило на морское побережье, поскольку вода простиралась повсюду, куда только падал взор. Город в прямом смысле слова стоял на воде; кирпичные дома в несколько этажей, с изящными эркерами, венецианскими стеклами, коваными балконами и черепичными крышами вырывались прямо из голубой, прозрачной глади, словно некогда этот процветающий город поглотило наводнение.

Вода была чистой и гладкой, точно полированный вьюгой лед, и по отраженному в ней небу размеренно проплывали похожие на пену облака — то ли упавшие с выси, то ли нашедшие пристанище под поверхностью воды.

Мы с Мару стояли на старом деревянном пирсе. На досках отпечатались белые разводы, а подпирающие их балки потемнели в тех местах, где их годами облизывала река. Одинокая лодчонка неподвижно застыла на привязи, словно приклеенная к стеклу. Я даже коснулся пальцами воды, чтобы убедиться, что она настоящая, и по лазурной глади побежали сверкающие серебряные круги.

Я смотрел, как вдали рябят на поверхности реки солнечные зайчики, и на полоску света, разлегшуюся на воде, точно сонная золотая змея. На серой кирпичной кладке стен извивались бирюзовые разводы рефлексов, превращая унылые дома в сказочные имения.

Заполнившая все тишина была убаюкивающей, как колыбельная. Город точно существовал сразу в двух измерениях: лежал плоскими отражениями прямо на воде и стоял под ее поверхностью — только верхушки и видны.

Прошло уже немало времени, как мы добрались до реки; Мару надоело ждать не меньше моего, и он скучающе переминался с ноги на ногу. Наверное, зря мы сюда пришли... затопленный город и уцелевший пирс — вовсе не признак того, что здесь вообще есть перевозчик...

Вдруг доски позади заскрипели, и я обернулся — к нам неспешно приближался человек в белой тунике. У него были крепкие, загорелые плечи и руки, но определить возраст я не смог: на его лицо падала густая тень от доули.

— Вам нужен перевозчик? — спросил незнакомец сиплым голосом.

— Верно, — я кивнул, — правда, денег у меня немного...

— Деньги имеют разную ценность, — он булькающе хохотнул, — сочтемся, юный странник.

Мы погрузились в лодку, которая пугающе покачнулась, когда в нее спустился Мару. Перевозчик отвязал канат, оттолкнулся веслом от пирса, и суденышко мягко заскользило по воде. В лодке было тесно для двух мужчин и здоровенного карибу, и та периодически проседала, так что ее бортики практически равнялись с речной поверхностью. В глубине души скребся страх, что мы пойдем ко дну, не достигнув и середины реки, однако мужчина столь уверенно орудовал веслом, что я отогнал прочь все сомнения.

Впрочем, проседаниями наши беды и ограничились — лодка кряхтела, но потопать явно не торопилась; мое лицо орошали срывающиеся с весла капли, а солнце било в глаза. В тишине было слышно только мерное перекатывание воды за бортом и скрип досок.

Перевозчик молчал, и я тоже не спешил начинать разговор, любуясь открывающимися видами: река была такой широкой, словно мы внезапно очутились посреди океана; мимо проплывали затопленные дома и верхушки деревьев. Издалека все здания казались одинаковыми, однако при приближении стали видны и отличия: у каждого была своя уникальная лепнина на барельефе, своя форма окон и узоры на фасаде.

При этом дома не выглядели так уж давно заброшенными — в большинстве окон все еще покачивались расшитые занавески, а на подоконниках стояли горшки с живыми цветами. Даже сырость и плесень еще не успели сожрать стены, окрасив кирпичик за кирпичиком в черный.

— И давно это все? — спросил я, указывая подбородком на затопленный город. Казалось, что стихия обрушилась на него только вчера!

— Давно ли? — отстраненно повторил перевозчик, даже не оборачиваясь. — Поди, уже десяток лет прошло. Так и живем.

— Здесь все еще кто-то живет?! — вырвалось у меня.

Вцепившись в бортики лодки, я обвел взглядом город, но так и не заметил никого живого. Тогда я перевел взгляд еще ниже, сквозь слои воды, похожие на бутылочное стекло — они были такими же прозрачными и зелено-бирюзовыми. Солнце просвечивало реку до самого дна, так что я видел все четко, как будто под микроскопом.

На мгновение у меня закружилась голова — мне показалось, что мы зависли в воздухе, а под нами на многие этажи вниз уходил город. То, что я видел на поверхности, было лишь верхушками небоскребов, их крышами.

Настоящий же город расположился далеко внизу — сине-изумрудный, пронизанный волнистыми переливами солнечных лучей и мигрирующими тенями. Вдоль асфальтированных магистралей проносились стайки серебристых рыбок и вальяжно проплывали песчаные акулы, будто такие себе важные автомобили; фонарные столбы и нижние этажи зданий обжили пестрые анемоны, похожие на экзотические цветы. На газонах покачивались в подводных течениях оранжевые, красные и темно-зеленые водоросли.

Я различил даже автобусную остановку, в которой обустроила жилье пятнистая мурена, и покрытые балянусами вывески магазинов. Если присмотреться, я мог бы даже прочитать их названия!

Это было удивительно! Вот он, город, он по-прежнему существовал, но его давно уже не было в живых... единый на два мира. И все это процветающие поселение в одночасье просто исчезло...

— Ого! — только и воскликнул я, изучая подводное царство. — Какой прекрасный был город! Так жаль, что его затопило...

— Затопило? Э-э, нет, Вы не так все поняли, — перевозчик усмехнулся, — наш город действительно постигло бедствие, но имя ему — засуха. Из-за жарких ветров, что дуют из восточной пустыни, мы медленно высыхаем...

— Засуха?!

Я вытаращил глаза сперва на мужчину, стоящего ко мне спиной, затем вновь на воду, под которой спрятался целый мир. Сказанное доходило до меня очень долго. То есть, он имел в виду, что город существовал не над поверхностью воды, а под?..

— Неужели Вы никогда не слыхали про Алиа — междуречье? — впервые в его интонации мне послышалась эмоция — удивление. — Про место, куда притекают все реки? Посмотрите внимательно: здесь их десятки десятков, они петляют между домами, перекрещиваются, завязываются в узлы, но никогда не смешиваются. Алиа — это город сотни рек. У пирса вода соленая и горькая, там, где мы проплывали еще пару минут назад — совершенно пресная, а здесь — сладкая, как хмельной мед. Пустынные ветра скоро все здесь осушат... и от нашего славного города ничего не останется, кроме такого вот скелета!

Он с тоской обвел рукой дома, похожие на необитаемые каменные острова, и, резко сменив тему, уже абсолютно невозмутимым голосом объявил:

— Почти приплыли.

Мне показалось, что на коже его руки что-то блеснуло, но вот он опять уже стоял ко мне спиной, работая веслом. Странный он был какой-то... Я еще раз склонился над бортом, разглядывая город, и заметил какую-то тень, скользнувшую из ближайшего дома. Дюгонь? Нет, намного меньше и изящнее...

Они ходили по тротуарам и сидели за столиками в кафе, подметали улицы и подстригали газоны... Нас разделяли десятки метров, и я не имел возможности их детально рассмотреть, но был совершенно уверен, что это не дюгони и не рыбы.

Обыкновенный, живущий своей жизнью город...

— Как это возможно? — пробормотал я, поворачиваясь к перевозчику.

В лодке не было никого, кроме нас с Мару; весло лежало в уключине, а нос суденышка тыкался в пристань на песчаной отмели. Кто-то даже успел заботливо привязать канат. Но вокруг не было ни единой живой души — на белых песчаных дюнах не отпечатались ничьи следы, а вода была гладкой, как зеркало. И только дно лодки покрывало несколько мокрых пятен.


История 11.

Приттика. Время превращает в камень

Бывает, время превращает плоть в камень. Смертные создания становятся землей и прахом, а из их тел вырастает трава, дающая жизнь другим смертным созданиям. Так происходит всегда, испокон веков, и в этом заключается незыблемый круговорот жизни.

Иные же попадают совсем в другое колесо и, умирая, выбирают путь — стать скалой, что вздымается в небо, или дождем, что орошает землю, или же деревом, дающим тень и воздух.

Выбор есть всегда.

Когда-то в незапамятные времена по земле ходили не только люди — хотя людей тогда, пожалуй, еще не было и в помине — ходили разные существа, о которых нынеживущие даже не слыхали. Лишь единицы из них дожили до наших дней в легендах, а уж увидать их живьем было чем-то из разряда фантастики: оборотни и фейри, демоны, духи и ёкаи... Боги, что не чурались никаких личин. Да, сейчас мы зовем их богами.

Однако кое-что они оставили нам в наследие, пускай мы сами об этом не подозреваем — это леса, горы и реки; свою кровь и плоть.

К чему это предисловие? Я хочу рассказать вам о странном месте, в которое попал. Месте, где все было не тем, чем казалось, а у камней порой было больше человеческого, чем у смертных созданий.

В Приттику меня занесло не иначе как дурным ветром из числа тех, что дуют в выжженных дотла черных пустынях и долинах, изъеденных чумой. Да и город сперва показался мне милым и процветающим: небо здесь было голубым, зашторенным белой пеной облаков, а над скатными, с загнутыми кверху углами крышами виднелись лавандовые горы.

Деревянные дома были украшены резными драконами, от каждого из которых шла гирлянда с флажками, соединяющая город сложной цветной паутиной. Улицы заполняли высокие туи, кипарисы и вишни, и весной город купался в розовой пене, а во время дождей его окутывал резкий, терпкий аромат хвои.

Местные жители рассказывали, что еще пару десятилетий назад они могли наблюдать драконов, которые ртутными лентами пронзали небеса на рассвете, а там, куда падала их солнцеподобная чешуя, бил из камней источник с целебной водой или вырастало персиковое дерево, дающее плоды каждый день.

Боги любили Приттику, а люди Приттики любили богов, подносили им дары, уважали и ходили в храмы.

Так было...

Деды приносили в святилища корзины со своим лучшим урожаем, их дети — иногда еще относились с уважением к лесу и обитавшим в нем духам, а их внуки — уже только смеялись, когда старики рассказывали им сказки про парящих в небесах драконов.

А там, где нет веры, нет и богов. Время прошло, сменились поколения, и забытые людьми боги закончили свой жизненный путь — как и все боги: они осели на землю и разрослись новыми деревьями; упали в горах, чтобы рассыпаться огромными мшистыми валунами; растеклись в расселинах стремительными реками.

Так умирают боги.

Я не могу сказать, что жители Приттики были злыми или жестокими — нет, они были обычными людьми вроде нас с вами. Они все также собирали каждый день урожай бессмертного персика на холме и пили воду из целебного источника. Их старики становились травой и землей, а вместе с ними гасла и память про времена, когда над крышами еще парили боги.

Увы, время не повернуть вспять, даже богам. Историю про драконов поведал мне один старик, которого все в городе считали полоумным, но я долго и внимательно слушал его сбивчивые речи, и в конце он расплакался. Я угостил его сливовым вином, сладким, как поцелуй красавицы, легким и таким же туманящим мозги, как и ее обещания.

А потом он начал громко петь песни, и все над ним смеялись. Я понял, что он пьян, и собрался уходить. Тогда старик поймал меня за локоть и, обдав кислым дыханием, зашептал мне пьяно прямо на ухо:

— Ты сходи... сходи в лес, мальчик! Они все там, клянусь тебе!

— Кто они? — спросил я, пытаясь успокоить разволновавшегося блаженного.

Старик выпучил глаза и, пораженный моей недогадливость, яро выкрикнул:

— Боги!

Раскат хохота выгнал меня прочь из харчевни. Уши горели от стыда. И все же, слова старого пьяницы не давали мне покоя. Я уже довольно нагостился в городе и подумывал, куда бы направиться дальше, так почему бы мне не держать путь через лес? Вот уж точно, главная беда странников — любопытство...

Мы с Мару покинули Приттику, перейдя по деревянному мостику над спящей речкой, по которой плавали розовые лотосы и солнечные карпы. Лес был светлым и уютным, точно сошедшим с открытки; солнце щедро заливало его медом, рассыпалось золотыми монетками по веткам берез и дорисовывало сияющие абрисы красным звездам на кленах.

Однако спустя пару часов пути лес стал темнеть; предгорие окружала мрачная чаща. Заросшие лишайниками деревья точно пытались срастись кронами, а их корни терялись в высокой жесткой траве. Заросли кустов напоминали перепутанный комок пряжи — продираться приходилось без преувеличения с боем. Под копытами Мару хрустели упавшие сучки и плоские белые камешки, не свойственные лесу.

Это было поистине затаенное место, раскрашенное синими и черными красками. Наверное, когда-то здесь тоже был город или, по крайней мере, храм, потому что то тут, то там сквозь заросли проглядывали некогда белые колонны, сейчас густо мшистые и зеленые, похожие на поломанные зубы. Под верхним слоем почвы и травой скрывались разбитые мраморные блоки и черепки от глиняной посуды.

Я скользил взглядом по руинам, сдавшимся под напором природы, и вдруг обомлел, дернул Мару за узду, заставляя остановиться на полушаге. Сквозь колючие кусты шиповника, унизанные крупными карминно-красными ягодами, на меня смотрел человек. Я видел его бледное, несоразмерно огромное лицо буквально в паре метров от меня; слепые глаза глядели в пустоту, а вот рот был широко распахнут, и, без шуток, он вполне мог проглотить меня в один присест!

На ум тут же пришли сказки полоумного старика про богов, живущих в лесу, и моя душа ухнула прямо в пятки. Я стоял неподвижно, боясь даже вдохнуть, не сводя взгляда с алебастрового лица, а гигант также безмолвно и слепо глядел сквозь меня. Его неподвижность навела меня на странные мысли, и тогда я присмотрелся внимательнее: то, что я принял за родимые пятна на щеках, оказалось мхом, а вьющиеся в страстном беспорядке локоны были виноградными лианами и вьюном.

Это был не бог — вернее, не живой бог, а исполинская статуя, возлежащая в зарослях. Тот, кто создал ее, постарался на славу, мне до сих пор было трудно поверить, что плоть титана была из белого мрамора, унизанного телесного цвета прожилками, а складки на тоге и морщинки — всего лишь искусной работой резца и игрой светотени.

Краем глаза я заметил какое-то движение, но продолжил делать вид, что рассматриваю статую, а сам незаметно завел руку вбок, к седельной сумке, и когда кусты слева шелохнулись, выхватил свой посох и молниеносным движением направил его в ту сторону. Будь там олень или кабан, они бы сбежали, а коли хищник — что ж, я был готов обороняться!

Но кусты вскрикнули тонким голоском, и кто-то маленький вывалился на траву, заслоняясь руками. Ребенок! Дико перепуганный, он сжался в комочек и зажмурился, даже убегать не стал.

Меня и самого трусило, но я убрал посох за спину, осторожно присел на корточки и выдавил из себя дружелюбную улыбку.

— Привет, малыш! — позвал я, стараясь говорить уверенно и мягко. — Не бойся меня. Разве я такой страшный, а?

Мальчик несмело выглянул из-под заслона из рук. Он был явно из Приттики, о чем говорили узкие черные глаза, волосы цвета сажи, стянутые в хвостик, и кожа оттенка мякоти бамбука. Я прекрасно понимал его чувства — встретить незнакомца в таком жутком месте насторожило бы любого. Меня тоже.

— Я не собираюсь тебя обижать, малыш, — я пытался подражать интонации своей мамы, когда она утешала меня в детстве, — как тебя зовут?

Малыш глядел на меня все еще затравленно, но уже не дрожал. Он отполз чуть подальше к кустам, туда, где его заслонила от меня рука каменного титана, и уже оттуда пискнул:

— Меня зовут Бо, мистер...

Зеленые тени на его лице и запутавшиеся в волосах листики делали его похожим на лесного эльфа. А я, наверное, в его глазах выглядел по меньшей мере людоедом.

— Рад познакомиться, Бо, — я махнул ему открытой ладонью, — что ты тут делаешь так далеко от города?

— Я тут... — не закончив, он смущенно потупился. Вцепился в палец статуи, словно ища у нее защиты и поддержки.

— Так ты тоже нашел это место, да? — подсказал я. — Кто бы мог подумать, что всего в нескольких километрах от Приттики прячется целое кладбище статуй!

— Это не статуи! — щеки малыша зарделись, а глаза загорелись. — Это боги!

Меня невольно пробрал мороз — он в точности повторил слова старика. Я понимал, что дети часто придумывают себе приключения, особенно, наслушавшись всяких небылиц от старших, но отчего на душе было так неспокойно? Как будто я и правда мог поверить... в такую ерунду.

— Боги? — мой голос запнулся, и я добавил в него еще больше задора. — Вот как! И почему же они тут прячутся?

— Они спят! — сердито пояснил Бо.

— О-о, ясно, — я решил поддержать его игру — возможно, чтобы прогнать собственное волнение, — но почему же они каменные? Их заколдовали?

Малыш упрямо замотал головой, надув щеки, как лягушонок. Он даже позабыл про былую осторожность и выскочил из кустов, активно жестикулируя.

— Нет! Это только пока они каменные! — он посмотрел на меня с такой отчаянной уверенностью, словно из нас двоих это именно я был маленьким и глупым ребенком. — Бабуля мне рассказывала, что когда-то у нас было мно-ого богов! А потом они заснули крепко-крепко и превратились в лес... Но я верю, что однажды они очнутся ото сна и вновь станут богами! Видишь же?!

Он указал обеими руками на лежащего в траве мраморного титана.

— Но разве это возможно? — пробормотал я.

— А что в этом невозможного? — расслышав мои слова, пораженно заметил мальчик, а затем, покосившись на статую, добавил сокровенным шепотом. — Когда я его нашел, он был просто грудой камней, а сейчас он уже почти сформировался! Он как малыш в животе мамы. Посмотри же... он уже почти готов открыть глаза и появиться на свет...

Я посмотрел на безучастное каменное лицо, и волосы у меня на затылке зашевелились. Как же много их было вокруг — безымянных пока камней, деревьев и трав, и каждый готов был стать чем-то большим, чем сейчас. Ведь если боги умели умирать, становясь горами или лесом, то разве не могли они точно также родиться, стать живой плотью?

Я смотрел на него и видел, как беломраморные щеки теплели и наливались румянцем, а тонкие изящные ресницы трепетали...


История 12.

Чиара. Город кошмаров

Мы приближались к горам, пытаясь опередить ночь, преследовавшую нас по пятам, но та вскоре нас нагнала и рухнула оземь впереди, разлетелась гематитовыми брызгами, точно бездонное черное озеро.

Я был уверен, что мы успеем добраться до ближайшего поселения до наступления мрака, ведь до заката было еще несколько часов, а потому обернулся и изумленно лицезрел садящееся солнце, которое только начинало плавить дальние горы, точно красный воск. Позади день все еще сражался, пускай и безуспешно, за свои права, однако я стоял в луже ночи, словно ненароком ступил в звездную тень.

Как такое было возможно? Я не знал. Впереди маячили горы, которые мне только предстояло достичь, суровые, высокие и седые, как головы старцев, а над ними плотной завесой нависли фиолетовые тучи, сквозь которые подмигивали звезды.

У местных народов бытовала легенда, что создавая мир, боги забыли дошить кусок неба, и теперь здесь поныне зияла дыра, которая с годами лишь расширялась, и в нее проглядывали ледяные космические холмы.

Но до гор были еще дни пути, они лишь проглядывали сквозь клубы мрака далеко впереди; а мне предстояли километры безлесой пустоши, каменистой, усеянной обломками скал, неведомо как сюда попавшими — не иначе как некогда они упали с небесных гор. Трава, короткая и жесткая, как щетина, царапалась дикой кошкой и источала едва уловимый запах полевых цветов.

Здесь обитало племя удивительнейших созданий с кожей, точно полированный эбен; она сияла во мраке, будто от нее отражался лунный свет, и мерцала, точно звездное небо ясной ночью. Их волосы цвета тягучего перламутра парили в воздухе, словно рыбьи плавники под водой, и по ним перекатывалось то розовое, то голубое сияние. А глаза их напоминали маленькие луны.

Они называли себя плетельщицами — среди них не был мужчин — потому что ловили заблудившиеся сны и вплетали их в специальные сети. Такие сети стоят целое состояние, и плетельщицы берегут их, как самое ценное сокровище.

Длинными, напоминающими паучьи лапы руками с десятком пальцев на каждой они плетут из дымных лазурных нитей, парящих во мраке, изящные узоры, похожие на чешую, и натягивают их на кольца из адуляра — они называют это приспособление ловцом снов. Считается, что такие волшебные сети способны поймать любой кошмар, что попытается проникнуть в ваш спокойный сон.

Перышки покачиваются, постукивают друг о дружку деревянные бусинки, соприкасаясь в волшебном танце, а нить из добрых снов издает томный тихий гул гитарной струны.


Я подул на пальцы, никак не желающие отогреться, хотя был одет в шубу из медвежьего меха и теплые унты. Здесь почти не было снега, но земля промерзла до самых глубин, так что трава звенела, напевая ночную мелодию, а воздух дрожал, как тонкий осенний ледок на луже. Я не мог себе позволить даже засунуть руку в карман, потому что нес перед собой фонарь — чтобы хоть на шаг видеть, куда идти.

Я словно пробирался сквозь сгущенную, материальную черноту, окруженный лишь этим желтым ореолом света, один в пустоте, и иногда, чтобы убедиться, что я не ослеп и не умер, поднимал взгляд ввысь — небо было все еще там, пестряще-звездное, состоящее из щедро смешанных темных красок...

Луч фонаря выхватывал из темноты хрусткие травинки, носки моих расшитых унт и мохнатую щеку Мару, который казался в этой фантастической игре светотени каким-то чудовищем. Его глаза отражали свет, совсем как у кошки.

— Почему ты боишься темноты? — во мраке зашелестели невидимые крылья, но я не повернул головы на звук — я был слеп, как новорожденный крысеныш. — Не бойся ее. Темнота открывает все, что люди пытаются спрятать. Она самая искренняя. Темнота никогда не лжет.

— Я вовсе не боюсь, — пробурчал я себе под нос потрескавшимися губами, — я просто ничего не вижу.

— Иногда можно увидеть намного больше, стоит лишь погасить свет...

Белесая струйка дыма протянулась рукой между прутьев лампы и погасила свечу. Я моментально остановился, очутившись в кромешной черноте, а Мару, которому трензель впился в челюсти, жалобно вздохнул — почти как человек. Он уже привык к тому, как со мной сложно.

У меня по спине поползли муравьи, а под одежду стал карабкаться холод. Остаться совершенно слепым — это и правда страшно. Я понятия не имел, что и кто меня окружает, я даже слышать стал хуже, однако все прочие ощущения обострились — моя кожа была, как оголенный нерв, и все волосинки на ней стали дыбом, а поры вздулись.

— Ну вот, видишь, — передо мной возникло отдающее синевой лицо и две луны — глаза, — так намного лучше, правда?

Я собирался возразить, но сердце так буйно колотилось, что мешало дышать. И покуда я успокаивал его да набирал в легкие воздух, вдруг совершенно неожиданно понял, что она... она права.

Я видел.

В мире не бывает абсолютного мрака, и чернота, меня окружавшая, тоже не была абсолютной: она была точно многогранный кристалл, внутри которого меня заточили; ребра наслаивались на ребра, и каждое из них имело свой уникальный оттенок — будь то коричневый, бордовый или же синий. Все вместе, перемешанные, они и составляли черноту.

Вот так я и осознал, что то, что я привык считать черным, было ничем иным, как страстной совокупностью всевозможных цветов, на которые я просто смотрел под неправильным углом.

Плетельщица отпрянула от меня, смеясь, и я увидел не только ее лицо, но и изящное тело, внутри которого мерцали галактики, и тощие паучьи руки с иглами-пальцами. Она парила по воздуху, как рыба в толще воды, неотъемлемая от ночи и мрака.

— Ты... кто ты такая? — выдохнул я.

Ее смех был точно дробленые осколки эхо, затерявшегося в горах. Он перекатывался мелочью и глухо позвякивал.

— Меня зовут Сэль, — когда она открывала вот, я не видел зубов — лишь темноту, — а ты кто такой, смешной человечек?

— Я... странник, — оробело представился я, по привычке снимая шляпу, — иду... к горам.

Ее лицо стало серьезным, а глаза сузились, превратившись в два полумесяца. Голубые губы неприязненно искривились.

— Не стоит туда идти, — предупредила она своим ласкающим голоском, — в бездне у гор гнездятся кошмары, и они разорвут тебя в клочья, если туда сунешься. Сюда им хода нет, мы сдерживаем их своими сетями, но в горах мы не хозяева...

— Но мне... мне нужно туда пойти, — настойчиво возразил я. Как я мог объяснить ей причину? Я был странником, вот и все. Она могла бы с тем же упорством доказывать мне, как важно плести ловцы снов. Есть вещи, которые мы просто обязаны делать — по своему предназначению.

— Ты дурак, — она вздохнула, — но не говори потом, что мы тебя не предупреждали. Кошмары любят наивных людей...

Кажется, я ее разочаровал. Мотнув почти прозрачной шевелюрой, по которой прокатывались электрические переливы, она рывком отлетела с моего пути. Я внимательно уставился под ноги, но и трава, и обломки скал были видны также прекрасно, как днем, а небо было настолько сияюще чистым и ярким, что я мог бы пересчитать все созвездия.

Раз уж меня более не задерживали, я вновь двинулся вперед — сперва совсем медленными и осторожными шажками, а затем уже увереннее и быстрее, хрустя подмерзшей травой и разрезая темень белыми клубами пара. Впереди на фоне неба отчетливо проступали кривые зубья гор, окутанные звездной шалью.

Вокруг меня парили, как пугливые гуппи, плетельщицы, и темнота казалась живой; она мерцала и расчерчивалась голубоватыми мазками. Чернокожие создания меня больше не беспокоили и не звали, но внимательно наблюдали за каждым моим шагом.

Ночь топталась мягкими лапами по моему лицу и лежала теплым мехом на плечах. Чем ближе я подбирался к горам, тем холоднее становилось. Я все шел, шел и шел; плетельщицы давно отстали, и теперь меня окружала только ночь. Я мог идти сутки и недели — усталости я не чувствовал и время не отсчитывал. Похоже, этих мест и правда никогда не касался рассвет.

Меня немного пугали кошмары, обитающие в бездне, но отступать я не собирался. В конце концов, со мной рядом был маруки, а значит, я находился под надежной защитой. Злонастроенные духи, не любящие людей, боялись Мару.

При приближении к горам не только холода становилось больше, но и света, или это я уже настолько привык к темноте, что совсем ее не ощущал? Вершины скал обрисовывала призрачно-сизая дымка.

Около щиколоток копошились мелкие черные точки, но я старался не обращать на них внимание, только изредка отгонял пинками, и те рассыпались по траве. Благодаря присутствию Мару они не рисковали мне навредить, да и какую опасность могла представлять подобная мелочь? Но вот то, что ждало нас впереди...

В темноте моя кожа казалась почти прозрачной, я видел сквозь нее фосфоресцирующие кости и ветвистые сосуды, словно чертежи моего тела. Таким я был без маски, без белил и румян, что накладывал свет.

Я посмотрел на Мару — его серебристая шкура была такой темной, что растворялась во мраке; видны были только сияющие пятна, словно жуткие маленькие глаза, усеивающие все его тело. Его рога напоминали сложную паутину ниток в руках шамана, в которой запутались кусочки затвердевшей луны.

И в них же метались мелкие черные точки — пойманные в клетку слабые кошмары.

Когда мы достигли самого края бездны, над миром уже занимался рассвет — болезненный, бледный, как древесная поганка, намного более тусклый и непритязательный, чем темнота, полная красок и оттенков. Тогда-то из расселины и начали лезть черные, усеянные шипами тени. Я плотнее прижался к Мару, и если кошмары меня замечали и пытались напасть, олень ревел и мотал головой, так что тени путались в его рогах, как в липких паучьих путах.

Наконец-то, впервые за долгое время пути через ночь я ощутил усталость. Ноги подламывались, как хворостинки, и я буквально осел на камень у самого обрыва. Все тело гудело и было покрыто ледяной коркой, даже кровь будто застыла в жилах, став густой, как желе.

Над миром разгорался новый день, и горы вспыхивали нежно-розовым и рыже-мандариновым. Запутавшиеся в рогах оленя темные создания истерично пищали и таяли дымкой. А у меня с пальцев оттаивал иней.


История 13.

Кама. Балансируя над бездной

Подступив к бездне, полной кошмаров, я надолго задумался. Это было не самое лучшее место для привала — позади стеной мрака раскинулись территории плетельщиц, а впереди, буквально в нескольких шагах от меня, зиял провал. Не будь рядом Мару, меня бы давно изгрызли кошмары и утащили к себе вниз.

Правду говорили плетельщицы — от кошмаров не было спасения; изощренные и уродливые, они все лезли и лезли из бездны, будто порожденные чудовищным, извращенным разумом. Они тянули ко мне обезьяньи лапы, пытаясь схватить за ноги, подползали сзади и клацали длинными пастями, полными игл-клыков.

Поэтому я сел, упершись спиной в теплый бок Мару, и изредка, когда осмелевшие кошмары подбирались слишком близко, дергал оленя за узду. Тот обиженно сопел, крутил рогатой головой, и твари, вереща, рассыпались по теням.

Солнечного света они панически боялись; на солнце они таяли, как Бастинда в воде, но здесь, в предгории, света было мизерно мало — лишь его жалкие, чахоточные отголоски.

Серое небо было холодным и заляпанным тучами. Иногда в лицо ударяли мелкие крупицы снега, принесенные с гор — тонких и изогнутых, как шипы или клыки, с мрачными, заснеженными шапками.

Бока гор покрывали выступы, точно некогда камень был пластичным, как глина, и какой-то титан вытягивал из него причудливые тонкие ветки; порой эти выросты торчали в разные стороны и искривлялись спиралями. И только в некоторых местах на них можно было различить одинокую пихту.

В первую очередь мне нужно было разобраться, как пересечь полную кошмаров бездну и перейти горы.

Я подмерз, поэтому, чтобы совсем не окоченеть, медленно побрел вдоль обрыва в поисках пологого спуска. Это было задачей не из легких: мне приходилось постоянно отгонять липнущие ко мне кошмары и смотреть под ноги. Мару шел с низко опущенной головой, разрывая рогами кошмары, как слабый дымок.

Из бездны наползал туман, сырой и бирюзовый, и идти стало еще тяжелее. Погода портилась с каждой минутой. Меня все чаще жалили мелкие злые снежинки, а видимость снижалась. Не ровен час заблудиться или вообще шагнуть с обрыва...

Я вышел на узкую каменистую тропку, с обеих сторон срывающуюся в бездну, но туман скрадывал опасную высоту и притуплял ощущение страха. Впереди смутно виднелся горный острог.

На тропе не было ни перилец, ни ограждения, а мелкий гравий и голубые овальные камешки, похожие на упавшую с неба гальку, были мокрыми и скользкими; они скрипели под ногами и с шорохом скатывались вниз. С края обрыва уныло повесились редкие влажные травинки.

Я шел, скрипя подошвами и прислушиваясь к редкому стуку капель. Кошмары, кажется, притихли и больше не нападали, но я чувствовал всем своим естеством, что они притаились внизу, в каких-то метрах от меня, только и поджидая, когда же я оступлюсь.

Покрытая ледяным налетом шерсть Мару превратилась в растопыренные иглы, а рога походили на голубые леденцы. Олень слизывал розовым языком повисшие на носу капли и фыркал белыми облачками.

Впереди из тумана вырвался скальный выступ, точно высунутый синий язык. В каменистых складках его кожи блестели лужицы, а ребристые наросты покрывала белая корочка. Постепенно на самом его кончике стали проступать темные очертания согбенной в агонии кривой сосны — одинокая, заломавшая лапы в отчаянии, она казалась уставшей от всего старухой, а на ее длинных темно-зеленых иглах повисла бахрома капель.

А затем туман еще больше расступился, и я увидел под сосной чей-то силуэт. Нутро тревожно сжалось. Я потянул за узду, заставляя Мару идти медленнее — нельзя было терять бдительность. И когда мы подошли на достаточное расстояние, чтобы туман не был преградой для моих глаз, я растерялся: радоваться мне или еще больше пугаться?

На самом краю каменного языка, свесив ноги над бездной, сидел старик — самый стариковский старик, каких я только встречал. У него была длинная белая борода, лежащая спящим котом на коленях, штопанная туника бледно-бирюзового цвета и соломенная шляпа. В руках он сжимал удочку, леска которой исчезала в туманном зеве бездны.

Я прокашлялся, чтобы привлечь к себе внимание — пройти мимо незамеченным мне бы все равно не удалось, а проявить невежливость я не мог себе позволить. Старик не выглядел коварным чудовищем. Настораживало только то, где я его встретил и чем он занимался.

— Погода нынче не сахар, — начал я издалека и добавил в шутку, — уж не кошмары ли ловите?

Старик медленно, как старый механизм, повернул ко мне голову и приоткрыл глаза. Он смотрел на меня так долго, что мне стало неловко. Кожа у незнакомца была коричневой, как кора дуба, и такой же морщинистой.

Наконец, спустя мучительно долгое время молчания, он открыл рот, и в тишине раздался его скрипучий голос:

— А что тут еще ловить?

Я пожал плечами, не зная, что ответить. Я так и не понял, решил ли он отшутиться или говорил на полном серьезе.

— Если я пойду этой дорогой, то смогу пересечь горы? — подумав, спросил я.

Старик снова надолго погрузился в молчание — я начал догадываться, что он просто крайне плохо слышит, да и соображает тоже. Он сидел неподвижно, как статуя, и также неподвижна была леска его удочки. Если он и впрямь ловил кошмары, то наживка явно не пришлась им по вкусу.

— Тут всего одна дорога, — голос мужчины дребезжал, как не смазанные шестеренки, — если ты по ней пойдешь, полагаю, то когда-нибудь пересечешь горы.

— Неужели нет дороги короче? — вздохнул я, окидывая взором безрадостный пейзаж.

— Отсюда ведет множество путей, — изрек старик невозмутимо, и я невольно прислушался: он и правда выглядел, как столетний мудрец, — ты стоишь на перекрестке и волен идти, куда пожелаешь.

— Прямо-таки куда пожелаю... — пробурчал я так тихо, чтобы он не услышал, и спросил уже в голос. — Разве ты сам не сказал, что тут только одна дорога, ведущая через горы? Вокруг ведь бездна, кишащая кошмарами...

— Ты сейчас стоишь на вершине горы, — прервав меня, проскрипел мужчина, — в одной точке. Посмотри, вокруг тебя множество сторон и направлений — иди, куда хочешь.

Прозвучало слишком мудрено. Я нахмурил лоб, обдумывая его слова, и только покачал головой. Возможно, он говорил истину, но я ее не понимал.

— Даже наверх? — уточнил я не без издевки.

— Наверх хотят все, но разве у тебя есть крылья? — теперь уже его губы искривила слабая улыбка. — Или у твоего оленя? Я бы все же посоветовал тебе идти вперед, через город.

— Здесь есть город? — изумился я. — Ну и ну!

— Везде есть города, — заметил он, вновь сощуривая глаза, — даже над нашими головами и под ногами. Ты их просто не замечаешь. Впрочем, если ты действительно хочешь выбраться из гор, тебе нужно отыскать город. Сразу за ним начинается спуск в расселину, что петляет вдоль горного хребта. Лучшего пути тебе и не найти.

Я потоптался на месте, но старик вновь превратился в статую — сидел себе неподвижно на краю скального языка, закинув удочку в туман, а сгорбленная сосна роняла на него время от времени хрустальные капли. Не похоже, чтобы он горел желанием и дальше со мной болтать.

Да и мне не терпелось поскорее покинуть это унылое место. Я пришпорил Мару и, уже обойдя скалу, обернулся и все же спросил:

— А клюет-то?

Старик издал то ли смешок, то ли хрюканье. Я отвернулся и двинулся прочь, и туман вскоре стер его вместо с кривой сосной и каменным языком.

Дорога вилась, петляла и вскоре впрямь расширилась, стала ровной и как будто специально выстланной плоскими камнями. Не хватало разве что домов, чтобы дорога стала полноценной улицей. А ведь старик говорил что-то про город... но откуда ему здесь взяться?

Я стал крутить головой по сторонам, пытаясь различить что-то сквозь туман, и увидел выпирающие лесом каменных зубьев остроги скал. Было в их форме и расположении что-то искусственное, так что я мог бы принять их за иглы на спине гигантского дикобраза. Не бывает таких гор.

А затем я заметил и темный квадрат, невообразимым образом застывший на самом острие скалы. Щурясь, я недоверчиво присмотрелся: на самом пике, опасно балансируя, стоял дом — обычный такой дом, кирпичный и с черепичной крышей. Причем он не выглядел ни разбитым, ни заброшенным.

Не иначе как магией я не мог это назвать. Дом покачивался на пронизывающем ветру, и мое сердце каждый раз ёкало, когда я это видел. Я даже представил, как все в нем перекатывается по полу от одной стены к другой — мебель, вещи... Бр-р, жуть какая!

Я шел по дороге мимо сотен подобных домов, нанизанных на острия скал, находящихся выше всего земного. Дома словно пытались взлететь, а горы были единственным, что их еще здесь удерживало.

Увидел я и дорогу, извивавшуюся между скал серой змеей. Старик не обманул. Я и правда мог идти, куда пожелаю — наверное, с такой немыслимой высоты перед тобой открывалось множество направлений, оставалось только выбрать: вперед, вниз или наверх.


История 14.

Атлантис. Задержав дыхание

Я не из тех, кто верит в волшебство или ведьм, хотя признаю: в своих путешествиях я порой посещал удивительные города, словно сошедшие со страниц книги сказок. Вот и сейчас я пишу эти строки, сидя на огромном листе кувшинки... но и это вас не удивит так, как то место, в которое я...

Но обо всем по порядку. Я люблю порядок. И раз пишу это, значит, по крайней мере, все еще жив и не захлебнулся. Я очень стойкий малый, а уж какие расстояния преодолеваю каждый день, вот уже не первый год! Бывало даже, я спасался от враждебно настроенных туземцев и прыгал со скал, ха-ха!

Однако дышать под водой я не умею, в чем нет ничего странного, учитывая, что я человек. Люди ведь не дышат под водой. Ой, нет, и тут я приврал! Наш мир — неописуемо обширен, и в нем встречается великое множество необычных народов: например, с головами лисиц или с крыльями за спиной...

Долгое время я брел по пустыне, которая даже не знала слова «дождь», а встречавшиеся мне народы были полудикими, жили в палатках из шкур антилоп, а цвет их кожи напоминал кориандр и жженую умбру. Песок был таким сухим, что рассыпался пылью и обжигал стопы даже сквозь подошвы.

Желтое небо сливалось с такими же желтыми дюнами и было похоже на бескрайнее, бледное море, перекатывающееся сухими волнами. Я изнывал от жажды и жары, и когда внезапно заметил впереди мираж, рот сам собою наполнился слюной.

Открывшийся мне вид был поистине чарующим: мир накрывал лазурной скатертью океан, чистый и гладкий. Едва ли легкий ветерок рябил его некрасивыми складками. Он не облизывал берег кружевом пены, над ним не кричали чайки — да и откуда взяться чайками посреди пустыни?

Моя кожа так пересохла, что стягивала тело, как пергамент, и покрылась белыми трещинами, словно могла вот-вот с меня слезть, как шкурка с хурмы. Мохнатые ноги Мару вязли в песке, а на его черных губах повисли клочья пены. Он был взмыленным, как загнанная лошадь, его шерсть свалялась и засалилась, так что я отдал ему последние капли воды, что были во фляжке.

Во рту было сухо до горечи, а губами больно даже просто шевелить. Я ощущал себя вдвойне потяжелевшим и таким мокрым, горячим и липким, что хотелось поскорее сбросить это тело. Спину ломило. Безжалостное солнце кипятило мозги. Перед глазами все плыло, поэтому когда я увидел мираж, в голове не осталось ни единой разумной мысли.

Мы с Мару бросились вниз с дюны, тяжело задирая ноги и поднимая облака белой пыли. Вода так заманчиво блестела! И была такой голубой... я сглотнул пустой ком в горле и принялся на ходу скидывать одежду. Я содрал бы с себя и кожу, если бы только мог...

Меня пронзило холодом до самых корней волос — точно ударом электричества — когда я влетел в мелководье, поднимая брызги. Отрезвило меня моментально. Я испытывал такое блаженство, что опустился в воду по самое горло и долго еще стоял, впитывая эту прохладную лазурь...

Только потом, придя в себя, я зачерпнул воду и поднес ко рту. В ладонях сверкало солнце. Эх, была не была, даже если я сейчас наберу полный рот песка!.. Соблазн был слишком велик, чтобы удержаться.

...вода оказалась сладкой и освежающей; именно такой, какой я ее себе представлял, что удивляло, ведь это был океан, а океанская вода соленая... Но какая разница? Я пил, пока живот не стало распирать, как заполненные меха. С плеч, с волос скатывались сверкающие капли, и я ловил их, прикладывал, как целебный бальзам, к губам и ожогам.

Нескоро я пришел в себя настолько, чтобы собраться с мыслями. Не выходя на берег, я осмотрелся — слева плавилась под раскаленным гнетом неба пустыня, а справа била по глазам яркая голубизна. Мару радостно плескался невдалеке, и на его рогах повисли тонкие нити водорослей, а лощеная шерсть казалась почти такого же лазурного оттенка, как и океан.

Чуть поодаль на неподвижной глади я заметил скопления круглых листьев с высокими бортиками темно-зеленого цвета. Их донца были оранжевыми, как у листьев водяных лилий.

Интересно... оставив оленя охлаждаться, я лег на воду и поплыл. Мои движения коробили прекрасную идеальную гладь, разбивая ее сверкающими клиньями. Вода была такой прозрачной, что когда я опускал в нее лицо, то видел скользящих мимо меня рыбок.

Чем ближе я подплывал к листьям, тем больше они становились... да это были целые плоты! Я схватился за ближайший лист, болтая в воде ногами, потом набрал в легкие побольше воздуха и нырнул. Уж не знаю, что меня на это толкнуло! Я принялся медленно спускаться ко дну, удерживаясь за стебель, как за трос.

Под водой оказалось светлее, чем я представлял, хотя видимость сохранялась только в пределах метров двадцати. Я опустился уже почти к самому дну, и воздуха в легких осталось на исходе. Нужно было срочно подниматься! Оттолкнувшись ногами от воды, я, вдруг не выдержав, сделал судорожный вдох, выпуская из носа стайку пузырей... крохотные и сияющие, они торопливыми мальками унеслись наверх, к белому кругляшу-солнцу.

Мои рот и нос закрывало что-то желеобразное, напоминающее медузу, и когда я сделал осторожный вдох, то понял, что больше не задыхаюсь. Я... с потугой, но дышал!

Кто-то убрал руки с моей головы и, обернувшись, я обомлел. Она... или он? парила в воде напротив. Наверное, это все же была она, о чем свидетельствовали пестрые украшения на шее и в волосах, хотя грудь у нее была плоской, а фигура — неопределенной.

Одета девушка была в свободные шаровары из странной, переливающейся селедочной зеленью розовой ткани; с сумкой через плечо; ее волосы из темно-коралловых на концах выцветали до цвета середки наутилуса, а кожа была бледной, почти голубой, как будто по ее жилам не текла кровь. Черты ее лица были резкими и непривычными, словно обтесанными рубанком неопытным столяром; а лоб прямой полосой переходил в острый нос. Широко распахнутые глаза напоминали спелые вишни.

«Вот зачем ты сюда полез?» — раздался прямо у меня в голове вибрирующий укоризной голос.

Я попытался ответить, даже рот открыл, забыв о том, что нахожусь под водой, но она сердито замахала рукой и дернула подбородком. Вдоль ее хребта я заметил цепочку шипов, связанных кожистыми перепонками.

«Не надо, не открывай рот зря! — ее крик хлестанул по моему разуму, хотя рта она не раскрывала. — Давай-ка я быстренько подниму тебя наверх, пока ты не вляпался в еще большие неприятности. У меня и так мало времени!»

Странно было видеть то, что она не моргает — прямо как рыба. На ее шее я заметил мерно раскрывающуюся красную тесьму — жабры. И как бы мне объяснить ей, что я странник и что мне крайне необходимо не наверх, а вниз?

«Русалка» — одними губами произнес я, а она фыркнула и поморщилась.

«Что за бред?! У меня разве есть хвост? Русалок не существует! — отрезала она, поводя плечами, и волосы взметнулись за ее спиной, как мантия ската. — Я атлантис. И мне правда некогда с тобой возиться. Смотри, у корнерота скоро закончится кислород. Или ты и впрямь потопиться удумал?»

Я отрицательно покачал головой. В ушах болезненно звенели пузырьки. Я все еще крепко сжимал стебель лилии, а атлантис спокойно парила на одном месте.

Между нами проплыла парочка мелких пятнистых акулок, и солнце притрусило их спины поталью. Я старался делать вдохи как можно медленнее, но и сам уже ощущал, что кислорода становится все меньше.

Девушка подплыла ближе и, оттолкнув мешающую сумку за спину, схватила меня за плечо. Руки у нее были жилистые, но сильные — не вырвешься.

«Ну же, помогай мне! — буркнула она раздраженно. — Шевели плавниками!»

И потянула меня наверх. Я не сопротивлялся, мне даже помогать ей не пришлось. Пока мы поднимались, я извернулся и бросил взгляд вниз, сквозь плотные слои синевы: на самом дне, между скал прятался город. Я увидел крыши домов, похожие на турителлы, и закручивающиеся спиралью улочки; фонари, сады из анемон и даже запряженных в фиакры лошадок — отсюда и не различишь, с плавниками они или без. Песок, устилавший дороги, казался почти розовым. Свет падал на город ломаной сетью, а между домами проносились тучами серебристые рыбешки.

Но девушка утягивала меня прочь, и город постепенно погружался в тень, пока не исчез вовсе. А меня вдруг вытолкнули на поверхность, как поплавок; я сделал резкий вдох, и медуза с плеском свалилась в воду. Во рту сохранился привкус горечи, а в глазах пекло.

Я вцепился в бортики листа и завис в воде, а атлантис вынырнула чуть поодаль — только до гневно сверкающих глаз. Ее волосы распустились по воде кровавым облаком.

Она сделала красноречивый жест рукой — давай, мол, уходи! Мне не хотелось сердить ее еще больше, хотя и уходить — тоже. Я тяжело перевалил тело на лист и растянулся на спине. Мой живой плот мягко покачивался и пружинил.

Когда я снова выглянул за бортики, девушки уже не было, и под спокойной, как лед, водой мелькали только радужные спинки рыбок. Я про себя повторил название — «атлантис», перекатил его языком во рту, как карамельку, смакуя тем, как оно звучит.

Мне не составило никакого труда добраться до берега. Я вывел из воды Мару и лег на горячий песок, чтобы обсохнуть. Солнце припекало, и меня невольно поглотила дрема.

Проснулся я взмокшим и горячим, кожа зудела — перед уходом мне требовалось напоследок искупаться и напиться, но я с изумлением увидел вокруг лишь белые дюны и ни капли воды. На зубах скрипел песок. А на языке все еще перекатывалось сладкое слово «атлантис»...


История 15.

Кракатакхи. Мягкие лапки

Существуют такие города, куда ты не собирался приходить, о существовании которых даже не подозревал, но вдруг — совершенно случайно — попадаешь. Что это? Судьба? Но я всего лишь странник и не верю в судьбу; я просто иду туда, куда ведут меня ноги.

Я шел между полей, шелковых салатово-зеленых простыней, волнующихся от ветра. Пейзажи были пасторальными и умиротворенными. Буйное разнотравье пестрело волнами кашки и полевых ромашек, незабудок и маргариток; поля будто пытались переплюнуть в яркости красок небеса, по которым неспешно проплывали парусники-облака, тянущие за собой по траве бирюзовые тени.

Мы брели по песчаной дороге — не сказать, чтобы она была разъезженной, но и совсем заброшенной не казалась, хотя кое-где между ухабами пробивались травинки и одуванчики в желтых шапочках. Вокруг гудели стрекозы — жирные и голубые, а в разнотравье им вторили нестройным гулом сверчки и цикады. Воздух чуть дрожал от скопившегося над самой землей зноя, создавая иллюзию миража.

Мы с Мару никуда не спешили; я любовался видами, стараясь запомнить их во всей красе, чтобы затем описать в своих записках, однако внезапно взгляд привлекло нечто пестрое, выбивающееся из общей картины. Я чуть ускорил шаг и вскоре уже смог рассмотреть нарушителя идиллии: по дороге немного впереди нас с важным видом семенила упитанная кошка — белая в рыжих и черных пятнах. Она так деловито виляла попой, что ее поднятый пистолетом хвост приковывал к себе все внимание.

Настроение у меня было игривое, поэтому я нагнал ее и весело обратился:

— Добрый день, госпожа! Куда путь держите?

Кошка, конечно, меня проигнорировала, даже не повернулась в мою сторону. В пасти она несла мертвую лазоревку с ярко-синим оперением, обагренным кровью. Задрав головку еще выше, кошка ускорилась, и я отстал, чтобы ее не нервировать.

Мы шли в одном направлении, и я надеялся, что она не думает, будто я ее преследую. Дорога, до этого лениво ползущая меж полей, сделала резкий поворот и покатилась вниз с холма, а затем вползла в городок, как по волшебству возникший между полями. Первое, что бросилось мне в глаза, это обилие зелени, ухоженные сады и милые домики с отделкой из бежевого кирпича. Городок был таким небольшим, что казался островком посреди изумрудного океана разнотравья.

Кошка первой скатилась с холма и целенаправленно юркнула между прутьев деревянной ограды, исчезнув в раскидистых кустах малины. Мне же пришлось идти к главному входу, и хотя ворота были любезно распахнуты, я не заметил поблизости ни указателя, ни таблички с названием. Не было и стражей порядка или праздно шатающихся горожан, однако я не придал этому особого значения.

Мы с Мару свернули на первую попавшуюся улочку. Городок вызывал в душе какое-то смутно знакомое чувство... что-то из далекого детства, образ-воспоминание. Такие городки часто изображают на открытках — светлые, чистые, где на окнах всегда стоят горшочки с геранью, а в садиках розы обвивают детские качели. Где на лавочках, на скатах крыш, на заборах и просто в лужах солнечного света греются кошки.

Кошки и впрямь были повсюду: лежали на заборах и крышах и грелись в лужах солнечного света, подставляя спинки и животы теплу. Рыжие, белые и черные, пушистые и короткошерстные; такие, которых хотелось прижать к себе и тискать, и такие, что оцарапают и смерят тебя надменным взглядом, если посмеешь помешать их сну.

Дорогу в метре от меня перегородила целая процессия: черная ладная кошечка с выводком котят разного цвета. Мы с Мару остановились, пропуская их. Малыши, подражая маме, задрали хвостики и гордо чеканили шаг. А вот последний, лоснящеся-черный, замешкался и уставился на меня любопытными желтыми глазищами.

Я вытаращился в ответ. Уж не знаю, чем бы это закончилось, но мама-кошка мяукнула, и малыш, прижав ушки и подпрыгнув, стремглав бросился за своими братишками.

Между кронами яблонь я увидел приметную крышу с зазывающим флюгером — такие обычно ставят на гостевые дворы — рыбка с вилкой в боку. Это то, что мне нужно! Я двинулся в ту сторону по благоухающим улицам, мимо садов, запруженных розами, мальвами и гортензиями, мимо огороженных узорами из камней клумб и домиков, точно сошедших со страниц детской книги.

Гостиница стояла на круглой площади, а рядом с ней расположились лавочки и летнее кафе. У входа кто-то расставил глиняные, расписанные орнаментами горшки с рудбекиями и аквилегиями, а по деревянным столбам вились вьюнок и дикая роза. Балконы густым занавесом закрывала лоза. Стены цвета лимонного сока украшали сосновые консоли в виде резных завитков, а черепица горела, как маковое поле.

На вывеске значилось название: «У доброго хозяина». Название-то отличное, а где же сам хозяин?

Я недоуменно покрутил головой. В городе и не пахло запустением, но при этом я не увидел ни единой живой души. Словно только что все были и вдруг в одночасье исчезли, оставив на столиках чашки с дымящимся кофе. От этого на душе стало тревожно.

— Ау-у? — робко позвал я. — Есть кто-нибудь?

— Есть, конечно, — раздалось в ответ мелодичное сопрано.

Я снова посмотрел по сторонам, но улицы были по-прежнему пусты, а в булочной, прилавки которой ломились от свежайшей ароматной выпечки, не было ни единого посетителя.

— Не туда смотришь, дурачок! — услышал я мурлыкающий смешок. — Я наверху!

Я задрал голову и встретился взглядом с двумя сапфирами, прочерченными посередине тонкими рисками — я не мог поверить, что у глаз может быть такой насыщенный, глубокий цвет! Он засасывал, как засасывает абиссальная глубина маленький батискаф.

Глаза лениво моргнули, и я, смутившись, наконец смог от них оторваться. Их хозяйкой оказалась пышная кошка, разлегшаяся на балке под скатом крыши. Ее шерсть струилась серебристо-голубой дымкой, а хвост напоминал метелку из страусиных перьев. Кошка вальяжно лежала на боку, неспешно вылизывая розовые подушечки на передней лапке.

— Ну вот, увидел? Вот она я, — кошка на мгновение прекратила свой туалет и окинула меня надменным взглядом, — или кого тебе надо?

— Эм... — я никак не мог собраться с мыслями. — А... люди?

— Пф! — кошка заливисто рассмеялась, встопорщив усы. — Люди? Вот кого тут уж точно не завалялось!

Последнее меня удивило намного больше, чем тот факт, что я разговариваю с кошкой. Если здесь не было людей, то почему этот город так чудесно выглядел? Откуда в булочной было столько свежей, еще горячей выпечки? Кто подстригал газоны и подметал улицы до стерильной чистоты? Как сохранялась эта пасторальная идеальность?

От кошки не укрылось мое замешательство, и она смешливо фыркнула. Прекратив вылизываться, она перекатилась на живот, подмяла под себя лапки и свесила голову вниз. Ее роскошный хвост цвета космической туманности утопал в листьях дикой розы.

— А нужны тебе эти люди? — ее голосок был волнующе-томным, как у певицы бурлеска. — Зачем? От людей одни только хлопоты! Они шумные, жестокие и все портят. Разве нет? Вот мне без них просто прекрасно!

— Но как же... — я растеряно развел руками, словно пытаясь охватить ими весь город. — А кто же тогда тут живет?

Как же странно было беседовать с кошкой! А вот ее, похоже, отнюдь не смущало болтать с человеком. Она словно играла со мной — как с пойманным мышонком.

— А ты так ничего и не понял, душечка? — заметила она снисходительным тоном. — Мы тут и живем. Мы, кошки. Мр-р, можешь считать, что это наш — кошачий — город.

— Кошачий город... — я выдохнул. Вот те на! Такого я точно не ожидал!

Чтобы убедиться, что все это не сон, я незаметно ущипнул себя за бедро и поморщился. Вот уж кто оставался невозмутимым, так это Мару, сонно жующий свою жвачку. Ему было плевать на кошек, да и на людей, в общем-то, тоже.

— А ты думаешь, кошки не могут жить в своем собственном городе? — с укоризной мяукнула моя пушистая собеседница. — Сюда приходят все кошки: и те, кому плохо жилось среди людей, и те, кто хочет жить еще лучше. Когда кошку выгоняют из дома, она приходит сюда. Когда кошка теряет последнюю жизнь — она тоже приходит сюда. Все обездоленные, несчастные кошки... все кошки, которые просто устали от своей прошлой жизни — все они здесь.

Кошки, которых я тут видел, определенно не выглядели обездоленными. Они были упитанными, наслаждались летними деньками и выглядели столь блаженно, что я уже был и сам не прочь к ним присоединиться.

— А еще... — точно прочитав мои мысли, она сузила глаза, так что они стали похожи на сапфировые полумесяцы, — сюда приходят и люди, которые устали быть людьми.

— Что? — опешив, переспросил я и вновь завертел головой — так вот, для кого готовились все эти булочки, кто поливал газоны? — И где же они все?

— Ты ведешь себя так, словно твои соплеменники прячутся в траве и вот сейчас с криками выскочат! — фыркнула кошка. — Хотя они повсюду вокруг тебя!

Однако я все равно видел лишь кошек — всех мастей и расцветок, которым не было совершенно никакого дела до меня.

— Ох, душечка, всем им больше нет нужды ходить на двух лапах! Не здесь. Человеком быть плохо, и когда это плохо пересекает черту, они принимают нашу жизнь, — поведала она сокровенным шепотом, — ведь кошкой быть хорошо. Кошек все любят. У кошек беззаботная жизнь — днем мы греемся на солнце, а ночью беседуем с лунным сиянием. Мы читаем сказки по звездам и поем серенады северным ветрам, что залетают осенью. Кошки рады всем, так что когда ты устанешь быть человеком — приходи к нам.

Кошка посмотрела на меня так проницательно, что у меня по коже пробежался морозец. Теперь мне казалось, что все кошачьи взгляды были прикованы ко мне. И как было понять, сколько правды, а сколько лжи в ее словах?..

— Неужели ты боишься? — насмешливо поинтересовалась голубоглазая красавица.

— Нет! — выпалил я без запинки, понимая, что выгляжу глупо. — Но я... я пока не готов стать котом, знаешь ли. Есть еще города, которые я хочу посетить.

— Дважды я предлагать не стану, — мой отказ ее совсем не огорчил, — но помни, душечка: если ты останешься здесь на ночь, уже не сможешь уйти. А если уйдешь сейчас — то уже не сможешь вернуться. Так уж у нас заведено — наш город можно посетить лишь один раз в жизни.

— Почему не смогу? — обижено протянул я.

— Нельзя дважды войти в одну реку. Нельзя вернуться в прошлое. Есть много вещей, которые нельзя сделать дважды, — изрекла она важно, — однажды, устав от своей человеческой жизни, ты снова попадешь в кошачий городок, но это будет уже совсем иное место с иными кошками. Понимаешь?

Не то чтобы я это понимал, но пока что перспектива окошатиться меня не прельщала. Я сжал поводья Мару, чтобы вновь ощутить почву под ногами и вспомнить, кто я, — странник. Человек, который не задерживается надолго в одном месте.

— Спасибо за приглашение, и все же, мне нужно идти, — улыбка тронула мои губы, — надеюсь, однажды мы все же увидимся.

— Нет, не увидимся, — кошка зевнула, показав розовый язычок и белые зубки, положила голову на лапки и демонстративно смежила веки. Я еще простоял возле харчевни какое-то время, но кошка или и правда заснула, или просто делала вид, что спит.

Я внял ее предостережению покинуть город до захода солнца — независимо от того, насколько правдивы были ее слова. Город был таким милым и спокойным... нет, нельзя было поддаваться соблазну! Сидя на спине Мару, я старался не смотреть по сторонам: на витрины магазинов, садики с цветами, окошки с фатиновыми занавесками и, главное, на кошек, населяющих этот город.

И вновь меня окружали лишь поля, а свежий воздух ерошил волосы. Только поднявшись на холм, я наконец-то с облегчением выдохнул и посмел обернуться, но увидел позади лишь полотна трав и редкую полоску деревьев на горизонте, в которую вползала дорога.

Нет, я не стану возвращаться, чтобы убедиться в том, что мне не привиделся город кошек — она ведь сказала, что я не смогу этого сделать. Пока что...


История 16.

Кага-морф. Под куполом

Рисовые поля протянулись вплоть до самого горизонта, точно обширное полотно, состоящее из квадратных лоскутков разных тканей: лощеных и гладких, как лакированная кожа; с дымно-фиолетовыми и синими узорами; покрытых разводами нежно-розовой акварели и сбрызнутых звездами.

Я шел под покровом ночи, и раскинувшиеся шелками поля представляли собой чарующее зрелище. Мир состоял из черных и синих красок: черная трава под ногами, черные кипарисы на горизонте, черные горы и черные полоски утоптанной земли, разделяющей квадраты воды.

Синим — всем его миллионом оттенков — было все остальное: небо, озерца и шерсть Мару. И во всем этом синем сияли звезды.

Дорога пролегала вдоль рисовых полей и устремлялась гадюкой в горы, минуя череду низких домиков. Окна некоторых еще горели, а над одной из крыш вился дымок, однако по пути сюда мне не встретилось ни единого человека.

Городок был небольшим, скорее даже деревней, в которой проживают фермеры и ремесленники — об этом говорили и простенькие бревенчатые срубы с крытыми тростником крышами, и загон у подножия гор, в котором в столь поздний час паслось лишь лунное сияние, и плетеные изгороди, украшенные расписными горшками. Трава под ногами пестрела коровьими лепешками.

У меня был выбор — либо попроситься переночевать в этой деревне, либо ночной переход через горы, что было не очень благоразумным. Конечно, Мару мог запросто идти ночь напролет, а вот я — увы, нет. Мои ноги болели, под веками терлись песчинки, а желудок настойчиво давал о себе знать.

Как правило, фермеры народ добродушный, они всегда рады приютить и накормить странников. И хотя час был не самым лучшим для похода в гости, я надеялся, что меня все же не прогонят.

— Эй, Мару, как насчет отдохнуть, дружище?

Олень фыркнул. На его густой шерсти оседали серебряные капли звездной пыли.

Мы прошли вдоль полей, где отделенные полосками травы лужицы ловили звездное небо, а затем свернули на узкую тропку. У первого же попавшегося дома калитка оказалась не заперта. Дом был странной формы — в нем не было углов, а стены состояли из стянутых шпагатами бревнышек. Единственное окошко и дверь — вот и все, что выдавало в нем жилище.

Дом окружал небольшой дворик с аккуратно стриженной травой и палисадником, в котором вовсю цвели, источая сильный дурной аромат, лотосы и тигровые лилии. Вдоль забора росли высокие заросли бамбука и вилась ипомея с огромными фиолетовыми граммофончиками — цветы были широко открыты, словно впитывая в себя сладкое многоцветье ночи, упиваясь лунным светом.

Я постучал в дверь. Долгое время дом таил тишину, и я уже раздумывал, проявить настойчивость или нет, как внутри послышалось шарканье ног, и под дверь проскользнула полоска рыжего света.

Дверь распахнулась — на пороге стоял молодой мужчина в индиговой ночной рубахе, видимо, хозяин. Волосы у него были седыми, как ковыль, и рассыпались по спине шелковым водопадом. В руке человек держал свечу в подсвечнике, ронявшую красноватые блики на его заспанное лицо.

— Прошу прощения за столь поздний визит, — пробормотал я извиняющимся тоном, — так жаль, что я Вас разбудил. Я странник. Возможно, у Вас найдется местечко переночевать для меня и моего оленя?

Среброволосый мужчина окинул сонным взглядом сперва меня, затем Мару. Глаза у него были такими же синими с искринкой, как ночное небо.

— И тебе не хворать, — ответил он со вздохом, из-за которого мне стало стыдно; между седых бровей пролегла складка, но смотрел он без неприязни, — что ж, раз уж ты сюда явился, было бы неправильным тебя выгонять. Ох, тебе-то место найдется, но вот твой олень... его придется привязать снаружи.

— О, премного благодарен! — просиял я. Конечно, у меня и в мыслях не было затаскивать Мару в этот тесный домишко. Я был счастливо уже тому, что меня не прогнали.

— У меня есть загон для коз, можешь его там оставить — не убежит, — мужчина зевнул, показав красивые ровные зубы, — я приготовлю тебе постель в гостиной.

Пока я уговаривал Мару зайти в пахнущий козами загон и стреножил, хозяин домика постелил мне на соломенной лежанке в гостиной. Комната была всего пару метров в диаметре, почти без мебели, и лишь на дальней стене я увидел две двери, ведущие в другие помещения.

Хозяин поставил на столу свечку и пригласил располагаться.

— Хорошего сна... — он замешкался в дверях, о чем-то вспомнив. — Ах да... как крепко ты спишь?

— Достаточно крепко, а что такое? — не понял я.

— Учитывая специфику нашей работы... — пробормотал он, зевая.

Я знал, что фермеры рано встают, поэтому кивнул.

— Я люблю поспать. Меня и выстрелом из пушки не разбудишь.

— Что ж... — мужчина качнул плечами и направился в свою комнату. — Тогда спокойной ночи.

Я лег на лежанку, накрывшись одеялом. Ночные запахи щекотали в носу, как пушистые колоски. С полей доносился запах травы и навоза, а в доме пахло соломой и полынью. Ночь скрежетала, щебетала и шуршала на тысячи голосов. Снаружи всхрапнул Мару, на мгновение заглушив концерт цикад и сверчков.

Из окна на пол падал синий квадрат света; я смотрел на него, на этот осколок неба, ощущая, как слипаются глаза. Все сливалось в монотонное мурчание колыбельной природы...


Все было белым, как парное молоко — такой насыщенный, тяжелый белый без примесей оттенков. Я словно заблудился в густом дыму или в тумане.

Я брел босиком по каменистой земле, усеянной разновеликими обломками скал, и острые камни ранили стопы. Обломки покрывали микроскопические капли, похожие на россыпь толченого хрусталя.

Было мокро и скользко. А еще ужасно сыро... Я поежился, обнимая себя за плечи, чтобы согреться. На мне не было ничего, кроме костюма Адама, но стыда я не чувствовал. На ресницах оседали крохотные капельки, мешая смотреть.

Хотя на что тут было смотреть? В белом не было ничего, кроме белого. Этакий монохромный вакуум. Я понятия не имел, где нахожусь, я просто шел и шел. Это ведь было так просто, да?

Ватная тишина забивала уши. Я со свистом выдохнул и остановился, переступил с ноги на ногу, грея стопы. В тех местах, куда я наступал, капли стерлись, оставив темный отпечаток моих стоп.

Впереди в молоке я увидел какой-то неясный темный силуэт. Я напряженно присмотрелся. Силуэт неспешно приближался, становясь все больше, и в его чертах стало прорисовываться нечто отдаленно знакомое. Я пытался откопать в памяти, где я его уже видел...

Тень, размахивая крохотными крылышками, уже почти достигла того места, где я стоял, и меня осенило — да это же рыба! Завуалированная туманом, она казалась темной, лишенной деталей, и даже когда проплыла мимо, чуть не задев мое лицо плавником, я не смог различить у нее ни чешуи, ни глаз.

Она была тенью, пущенной свечой на беленую стену.

Навстречу мне плыли еще рыбы — с большими вытянутыми телами и приплюснутыми, похожими на молотки мордами. Они проплыли надо мной, как вальяжные немые корабли.

У ног пронеслась стайка мальков. Если стоять неподвижно, можно было увидеть, как они парят всюду вокруг меня. В белом было полным полно рыб — скаты, акулы и окуни, угри и ставриды; те, что проносились совсем рядом, были почти черными, а те, что подальше — едва ли темнее самого тумана.

Наверное, я находился на дне океана, однако меня совсем не удивляло, что я дышу. Или это было неправильно? Я решил глубоко вдохнуть — зачерпнул молоко ртом, и оно полилось в глотку, булькая, закупоривая трахею. Я принялся безуспешно хватать ртом все новые порции воздуха, но его не было — была только эта белота, забивающая все нутро ватой... дышать, дышать!..


...я проснулся весь в горячем липком поту. Взопрела даже голова под волосами. Одеяло свалявшимся комом лежало на полу. Я не сразу смог вспомнить, где вообще нахожусь — после такого-то дурного сна!

Пришлось шарить глазами по помещению, но здесь было слишком темно и тихо, точно меня заперли в банке. Окно заливал приторно-малиновый, тяжелый цвет. Было так душно, что хотелось как можно скорее глотнуть свежего воздуха!

Я сполз с лежанки, охнув, когда босые стопы коснулись ледяного земляного пола, подбежал к двери и быстро ее распахнул. На меня обрушилась лавина бодрящего, холодного воздуха, от которой тут же свело зубы, а пот моментально заледенел.

Последнее, что я помнил, это как пришел в деревню, но кажется, тогда все выглядело несколько иначе, или виной тому была ночь? Неба стало больше, оно разбавилось малиновыми оттенками, а звезды висели так низко — хотя протягивай руку и хватай! В траве, разлитой сиреневым серебром вокруг дома, повсюду лежали какие-то округлые предметы.

Странно, я ничего из этого не помнил. Куда же делись рисовые поля? Загоны? Мару? Вместо этого были только травяной ковер и рассеянные по нему фурункулами стеклянные колпаки, под которыми горели, как лучи зари... розы.

Но зачем же их накрыли колпаками? Что за вздор! Цветам нужен воздух!

Грудь распирало от стремления сеять справедливость, и это чувство было сильнее всех прочих. Мысли путались, я все еще плохо соображал. Я собирался действовать, а не думать, поэтому на всех парах рванул из дома и тут же врезался во что-то лбом, да еще и с такой силой, что мячиком отскочил назад и упал на пол.

Перед взором скакали звездочки. Я потер ушибленный лоб, смаргивая вспышки. Что за?.. Я недоверчиво посмотрел наружу, но не увидел ничего, о что мог бы удариться. На улице по-прежнему растекалось над розами фиолетово-малиновое небо.

Я упрямо, как баран, встал и пошел на второй заход, выставив вперед руки. Мои ладони уперлись в холодную неподатливую поверхность. Стекло? Оно было настолько прозрачным, словно его там и не было. Я прощупал все от верха до низ в поисках малейшей бреши, но выход из дома был полностью закупорен, словно и меня накрыли проклятым куполом, как эти розы!..

И тут меня накрыла паническая волна. Я вспомнил, каким странным показался мне седовласый мужчина и какие двусмысленные речи он толкал...

— Эй... — я еще раз недоверчиво ударил кулаком в прозрачную стену, потом еще и еще, принялся лупить уже с яростью. — Эй, а ну выпустите!

Да что это за проклятое место, в которое я угодил?!

— Мару-у-у!..

Мару ведь не простой олень, он может разрушить любые чары, какими бы сильными они ни были...

Но все было безуспешно — на мой отчаянный крик никто не откликнулся. Не было видно ни Мару, ни загона, только мохнатый ковер сине-сиреневой травы, аквариумы с розами и сгрудившийся, нависший клочьями вымоченной в красках ваты космос.

Тогда я обессиленно упал на колени. Потом взял себя в руки — нельзя так просто сдаваться! Надо найти хозяина и во всем разобраться!

Я вернулся в темное нутро дома и подошел к одной из задних дверей. Эх, была не была... я дернул дверную ручку — дверь потянулась легко, как по маслу — быстро вошел внутрь и... вновь оказался в комнате, из которой только что вышел, где из окна на пол падал синий квадрат света, на моей постели лежало скомканное одеяло, а на улице перекатывались лиловые тени.

— Да что за...

Меня уже по-настоящему прошиб озноб. Я отшатнулся, пока не уперся спиной в дверь. Ни черта не понимаю... мне было до одури жарко, я был с ног до головы мокрым. Провел ладонью по лицу, стирая липкий пот, и облизал пересохшие губы.

Лоб тут же снова взмок, и по щекам покатились теплые капли. Откуда-то доносился неприятный запах прелой травы и переваренной пищи. Пришлось зажать рот, гася рвотные позывы. Пот лился рекой, так что мне стало уже противно — я все тер и тер его пальцами, размазывая по коже липкую густую жижу... да нет же, это не пот, это... слюна?..

Слюна заливала уже и глаза, и я вынужден был зажмуриться. Слепо размахивая руками, точно отгоняя невидимых врагов, мыча и фыркая, я забормотал:

— У-у-ух... прекрати...

Я усиленно тер глаза и одновременно пытался оттолкнуть что-то горячее, мягкое и шершавое, тычущееся мне в лицо.

— Тьфу!

Я приоткрыл глаза, и в них тут же ударил яркий свет — на дворе все еще властвовала ночь, яркая, сиренево-малиновая, но мрак не казался густым, как прежде. Я окончательно оттолкнул лезущего мне в лицо Мару, который все норовил провести наждачным языком по моим волосам. Изо рта у него разило травой и едой.

— Мару!

Неведомо как проникший в дом олень возмущенно заблеял. А я сразу же вспомнил обо всем и, похолодев, вскочил с кровати, пронесся через комнату к распахнутой двери и выскочил босиком в росистую, свежую траву. Разгоряченное тело обдул ветерок, трепля волосы и донося ароматы пастбища и навоза.

Заря только полоскала небо свекольными разводами у самой кромки леса, и в квадратных озерцах рисовых полей плавали клочья звездного неба и пойманные в ловушку сны.

Мару вышел следом за мной, все еще с пугающей настойчивостью пытаясь пожевать мои волосы. Я нежно отвел его морду и, чтобы не обижать, потрепал по шее.

— Все хорошо, Мару. Уже все, я проснулся. Спасибо.

Олень посмотрел на меня голубыми глазами, впитавшими в себя северный день. Словно он и впрямь понимал все, что я говорю.

Я обернулся на дом. Возвращаться туда совершенно не хотелось, хотя, понятное дело, никакого невидимого купола над ним не было. Однако мне все же пришлось зайти внутрь за одеждой и вещами. Хозяин еще спал, и я не стал его будить.

Если он вообще спал...

Нет, меня не касалось, чем они в этой деревне занимались и почему я попал в плен собственных сновидений. Рис они выращивали или сны — это их дело. Я уходил прочь; рассвет облизывал мне спину, а длинная угольная тень бежала на шаг впереди.


История 17.

Сирра. Город рыбаков

Путь мне перегородила широкая, как океан, река, дальний берег которой едва виднелся размытой полосой вдали. Воды текли величаво и стремительно, а на порогах, созданных подводными камнями, они бурлили, брызгали и выплевывали манто белой пены. Вода была необыкновенной — цвета яблочного сидра, прозрачная и чистая, хотя берег был каменистым, а дно устилала галька.

Даже Мару было ее не пересечь — я ничуть не сомневался в его способностях и выносливости, но сколько он сможет плыть? День, два? Мне столько уж точно не выдержать! Осень уже почти отвоевала свои права у лета, и вода быстро теряла тепло, кусаясь холодом за пятки.

Поблизости не было видно ни переправы, ни брода, и только в одном месте, спустившись с лесистого холма, я увидел старый короткий пирс с прогнившими досками — им явно давно никто не пользовался.

Поэтому мне оставалось только идти вдоль берега — иногда по мокрым камням и песку, а иногда и между деревьев. Реку было невозможно потерять из виду, она сверкала в солнечных лучах, пронзительно янтарная и широкая, золотой оправой обрамляя лес.

Я не терял надежду, что рано или поздно выйду к городу или хотя бы к рыбацкому поселку — да не может быть, чтобы возле такого водоема никто не жил! Я не унывал, мурлыкал себе под нос песенку и никуда не спешил, позволяя Мару лениво щипать влажную траву и клевер.

Здешние леса были глухими и реликтовыми: кряжистые сосны и пихты, повинуясь необъяснимой логике, становились все выше, чем дальше от реки я отходил, а растущие рядами секвойи были такими гигантскими, что я ощущал себя лилипутом в стране великанов. Солнечный свет обрамлял их мшистые, золотисто-горчичные стволы сияющими абрисами.

Вдруг Мару заволновался, и я, уже наученный его привычками, на всякий случай насторожился. День был солнечным и теплым, а лес — сказочно-спокойным, казалось бы, откуда здесь взяться опасности? Но затем я различил какой-то звук: будто скребут палочкой по железке. Звук шел не от реки, и я ожидал увидеть повозку или, по крайней мере, рыбаков, идущих с промысла, однако моему взору предстала удивительная картина.

Из прорехи между секвойями, окутанными теплым предвечерним воздухом, выплыла пара целакантов с приплюснутыми рыльцами. Каждая их чешуйка была размером с лодку и сияла начищенной латунью.

Я потерял дар речи. Парящие в нескольких метрах над землей рыбины напоминали цельнолитые цеппелины. Они плыли величаво и неспешно, плавно взмахивая рваными плавниками. Я не сразу заметил, что на их спинах что-то прицеплено — сперва я принял их за наросты, но приглядевшись, понял, что это паланкины из алого шелка. Перед каждым сидел наездник, в одной руке удерживая вожжи, а второй подстегивая рыбу кнутом.

Я так и стоял, разинув рот, как дурак, пока двое целакантов, окутанные золотым сиянием, в немом величии проплывали мимо меня. Впрочем, одному из наездников удалось меня разглядеть среди деревьев, он зашевелился, перекрикнулся о чем-то со своим товарищем, а затем махнул мне рукой.

К худу или к добру, но меня заметили. Я поспешно поднял челюсть и взял Мару за узду, чтобы тот не рысанул с перепугу. Наездник потянул за поводья, которые при рассмотрении оказались усами целаканта, и рыба медленно — а она все делала точно в замедленной съемке — притормозила, зависнув в воздухе.

Закрепив поводья на луке, наездник скинул веревочную лесенку и спустился. Это был сухой жилистый мужчина со смуглой, почти коричневой кожей человека, проводящего много времени под солнцем, и смолянистыми волосами, собранными в пучок. Одет он был в одни лишь белые шаровары. Его крупный, похожий на картофелину нос покрывали кусочки отшелушившейся кожи.

— Приветствую, — поздоровался я.

— И тебе здравствуй, — ответил тот весело, громким грудным голосом — он не был старым и для своих лет выглядел настоящим живчиком, — неужто гости в наших краях?

— С чего ты взял, что я — гость? — удивился я. — И в какие-такие края я забрел?

Мужчина почесал подбородок и улыбнулся. Не похоже, чтобы чужаков здесь не жаловали.

— Ты прибыл в Сирру, город звезд и рыбаков, — охотно пояснил он, — по тебе сразу видно, что ты чужой, да и поселение у нас маленькое, все друг друга знают. По нашей стороне реки на мили вокруг нет больше ни единого города.

— Так мне на ту сторону и нужно! — подтвердил я, кивая на реку. — Странник я. Где бы тут переправу найти?

— Я-то думал, ты начнешь спрашивать о наших рыбах, а не о переправе! — расхохотался мужчина.

Я смутился. Конечно, о рыбах мне хотелось спросить больше всего на свете, но я боялся показаться глупым невежественным юнцом.

— Никогда не видел таких рыб, — честно признался я, — в моих краях рыбы не летают.

— О, в наших тоже! А вот плавать — плавают. Только не в воде. Мы называем их рамадантами, они водятся только здесь, — наездник с любовью похлопал своего целаканта по золотому боку, — так тебе надобно на ту сторону? Хм, придется ждать вечера, малый. Днем вода в этой реке, что кислота, зайдешь — и через пару минут сваришься!

Живот скрутило от осознания того, как близко я был к тому, чтобы превратиться в лужу пены.

— И как же ночь поможет мне переправиться? — с опаской поинтересовался я.

Мужичок хитро подмигнул и кивнул на свою рыбу, бездумно зависшую в воздухе.

— А вот вечером и увидишь, — его глаза сузились, став почти лисьими, — мы поможем тебе переправиться. А ты взамен поможешь нам вытащить сети.

— Сети? — что ж, работенка не казалась мне архисложной. — По рукам!

— Следуй за нами, — велел мне мужчина, хватаясь за лесенку.

Он так ловко взобрался наверх, словно был обезьянкой, выросшей в джунглях. Хоп — и уже уселся, скрестив ноги по-турецки, на подстилке. Я тоже вскочил на Мару, вызвав у того гул неодобрения. Целакант парил медленно, но даже на олене двигаться с ним вровень оказалось затруднительным. Воздух словно нес рыб теплым потоком меда, как несет речное течение упавший листок.

Вскоре секвойи расступились, и мы выбрались на обширное побережье — здесь суша делала клин, и на образовавшейся песчаной косе я увидел крохотный рыбацкий поселок: всего три десятка хижин с просмоленными крышами из пальмовых веток, стоящие на деревянных подпорках прямо на мелководье.

Из воды торчали верхушки тупых бревнышек, словно образующих проложенные по реке дорожки. На некоторых стояли, подтягивая сети, полуобнаженные юноши и девушки — все такие же смуглые, поджарые и в соломенных шляпах.

Целаканты проплыли дальше, к заводи, где я заметил еще несколько спящих в воздухе рыбин, привязанных усами за стволы секвой. Наездники разместили своих рамадантов там же, а затем спокойно спрыгнули в сантиметрах от кромки воды. Кажется, никого здесь не волновало, что их окружает кипящая кислота. А молодежь вообще так ловко прыгала с бревна на бревно, вытаскивая сети, словно под ними была обычная вода.

Мой знакомый подошел ко мне с гордой ухмылкой.

— Можешь оставить своего оленя здесь. Он никуда не денется. А ты пока поможешь нам с ловлей.

— И кто же ловится в кипящей воде? — с сомнением спросил я, однако стреножа и привязывая Мару. Олень нервно косился на спящих рыб, явно не обрадованный таким соседством.

— Не кто, а что! — из-за смуглой кожи его улыбка казалась особенно белоснежной. Мужчина повел меня к реке, но я остановился, не доходя до нее несколько шагов. Вода совсем не выглядела опасной, миролюбиво накатывая янтарем на белый песок. Рыбак хлопнул меня по спине, утешая. — Да ты не бойся, в воду залезать не нужно!

Мы прошли чуть дальше по косе, туда, где на воде покачивался деревянный понтон.

— Видишь, вода его не травит. Потому что она не может проесть секвойю, — пояснил мне мужчина, показывая на бревна, — пока не наступил закат, нужно успеть вытащить все сети. От тебя требуется только принимать улов и складывать его в короб.

Он всучил мне плетеную круглую корзину, а сам зайчиком попрыгал по бревнышкам. Где-то в десяти от берега он застыл цаплей на одной ноге, затем наклонился и потянул из воды сети. Недоуменно прижимая к себе корзину, я наблюдал, как с веревок скатываются капли, разбивая янтарное стекло реки, а в сетях что-то ярко сверкает, точно маленькое солнышко. Мужчина аккуратно выудил заскорузлыми, огрубевшими пальцами сияющий улов и бросил, не глядя, мне.

Я неуклюже его поймал и несколько раз подбросил, остужая — на моих покрасневших ладонях лежала маленькая звезда с пятью разномастными лучами. Сложно было сказать, отлита она из белого золота или из чистого света, но смотреть на нее прямо было невозможно — так ярко она сияла.

— Эй, не тормози! — прикрикнул мне рыбак, уже доставая следующую сеть.

Я едва успел бросить звезду в корзину, как ко мне полетела уже следующая. Все вытащенные сети были полны звезды, целых и битых. Я приноровился достаточно быстро, и вскоре уже ловил звезды на лету и сразу кидал их в корзину, чтобы меньше обжигало ладони. Было горячо, немного больно, но по-своему азартно — я сам не заметил, как втянулся.

Через полчаса моя корзина была уже до краев заполнена чистейшим светом. Остальные рыбаки тоже заканчивали, у многих на боках болталось сразу по два короба. Звезды вспыхивали в сетях, а темнеющая желтая вода точно горела изнутри.

Когда мы вытащили последнюю сеть, ее дыры уже поджигало садящееся солнце. Я даже не заметил, как свечерело, и небо из голубого стало багряным. Звездоловы по бревнышкам покидали реку и разбредались по своим плавучим домам.

Ко мне подошел мужчина с перекинутой через плечо сетью — я не мог не поразиться его дубовой коже, которой и кислота реки была нипочем. Я поднял двумя руками корзину с уловом, и рыбак легко забрал ее у меня, будто та ничего не весила.

— Ну, спасибо за помощь! Давай я отнесу улов, а ты смотри внимательно, не пропусти: сейчас случится нечто удивительное, — предупредил он меня.

— Куда смотреть-то?

Он показал на реку. И я посмотрел. Я смотрел, как спокойные, прозрачно-желтые воды, в которых полощется закат, будто бы густеют, наливаются металлической тяжестью, совсем как чешуя рамадантов. Солнце плавило воду, превращая ее в жидкое золото, в котором застыли темные шашечки бревен и шапочки домов.

— Ого! — только и воскликнул я.

Рядом появился мой знакомый, уже без улова. На его крепкой спине играли мышцы. Он удовлетворенно протер сухой лоб и заявил:

— Ну, можно и начинать! — он свистнул, обернувшись к другим. — Эй, уже можно!

Я не успел спросить, о чем речь. Несколько ребят уже вывели из загона целакантов. Рыбины плыли над домами, над нашим головами, огромные и латунно-сияющие. У самой кромки воды рыбаки отпустили их усы, и рамаданты, не притормаживая, плюхнулись брюхами в мреющее золото, как огромные корабли, и поплыли, взбивая карамельную пену.

Спустя считанные мгновения бока рыб начали мерцать. Целаканты плескали кружевными плавниками, точно дети, резвящиеся в луже, и кислотные капли с шипением скатывались с их чешуи ограненными опалами. Все их тело искрило, точно припудренное алмазной крошкой. Жабры раздувались, выпуская алые лепестки, и хотя выражение их морд оставалось по-рыбьи бессмысленным, а круглые глаза смотрели в одну точку, рамаданты наверняка были счастливы.

А затем они погрузились полностью, заставив реку пениться, как пиво. Огромные волны накатили на песок, и я попятился от воды, а безразмерное алое солнце, похожее на ожог на теле неба, уже окуналось в реку, плавя дальний берег.

Когда закат дополоскал свои одежды в золотой воде, насытив ее красным, от рыб остались только острые, зазубренные спинные плавники, торчащие иглами из воды, и это мгновение, казалось, растянулось на целую вечность.

Сердце сделало удар. Второй. На третий водная поверхность разорвалась, лопнула по швам, выстреливая в небо гладких, точно пули, сияющих латунью целакантов. Они взмывали так высоко, словно собирались улететь навсегда.

Однако рыбы, сделав пару птичьих взмахов плавниками, медленно опустились и закружили над поверхностью реки, не касаясь ее брюхом — прямо коровы на пастбище. Элегантные такие, летающие коровы. Я толком так и не понял, что именно изменилось, но их чешуя стала сиять еще ярче, будто возвращая весь поглощенный за день свет, а тело словно стало совсем невесомым, так что они легко лежали на воздушных потоках.

— Тепереча можно и переправляться, — невозмутимо объявил мужчина, похлопав меня по плечу, — бери своего оленя. Дорога не будет быстрой.

— Но что это было? — дыхание все еще перехватывало от смеси восторга и недоверия.

Мы пошли по еще теплому песку к загону с Мару. Кроме меня и моего знакомого, зрителей сего действа больше не было — все рыбаки занимались своими повседневными делами: на поваленных, изъеденных солью бревнах девушки, чиня сети, вдоль берега бегали ребятишки с полными корзинами звезд. Несколько крепких чернобородых мужчин, прыгая по столбикам, уже тянули рыбин обратно к стойбищу.

Закат догорел, и вечер уже сбрызнул закопченное небо первыми звездами, но вода все еще перекатывалась волнами жидкого золота.

— Дак ты и сам все видел. Наша река на то и зовется Золотой Жилой, что после зари ее воды превращаются в золото, густое и легкое, — как нечто совсем незначительное, сообщил мне рыбак, — благодаря ему наши рамаданты летают. А вот без него чахнут и падают, как обычные жирные рыбины.

— Но разве так бывает?

Мужчина перекинул мне поводья оленя и посмотрел с прищуром, будто читая меня насквозь.

— Бывает или нет — не знаю, я ведь просто рыбак. Все, что я делаю изо дня в день, это закидываю поутру сети, выгуливаю рамадантов и вылавливаю из соленого золота упавшие звезды. Такова моя правда. А ты уж хочешь верь, хочешь нет...

Рыбак взял за усы одного из целакантов и вновь повел нас с Мару к берегу. С другой стороны косы я заметил увязшие в песке гондолы — плоские и широкие. Одну из них мой знакомый прикрепил к странному сооружению, подвешенному к брюху своей рыбы. Вот теперь рамадант и вправду напоминал дирижабль.

— Ты не бойся, рамаданты летят очень аккуратно, не опрокинут, — видя мое сомнение, бодро заверил меня рыбак, — только лучше придерживай своего оленя. И надень ему шоры.

Я кивнул и натянул на морду Мару кожаный клобучок. Скажу честно, я представлял себе переправу через реку совсем по-другому, и эта пародия на паром все еще не казалась мне надежной. Да нет, у меня все поджилки трусились о мысли о том, что придется столько времени провести в опасной близости от кислоты!

Я завел Мару на деревянный плот, и тот покачнулся под нашим весом. Как же сложно было удержать равновесие! Олень жалобно фыркнул и ткнулся мне в плечо влажным теплым носом. Я погладил его по морде, успокаивая.

— У нас тут иной переправы нет. Лодки на тот берег не ходят — слишком далеко, даже секвойю проест за пару часов, — мужчина проверил все узлы, которыми канаты были пришвартованы к плоту, и полез на лесенку, — а вот на рамаданте с ветерком домчимся!

Мы пересекли реку от силы за полчаса — путь выдался ровным и спокойным. Вода скользила золотыми лентами в кильватере, обманчиво притягательная. Противоположный берег теперь совсем терялся — не то что рыб не разглядишь, а и самой деревеньки. Когда мы пришвартовались, рыбак спустился с целаканта и помог мне вывести Мару — того шатало, а уши нервно прядали. Новый берег оказался песчаным, изрытым корнями и поросшим тростником. В нескольких шагах от воды уже начинался густой лес.

— Что ж, счастливого пути, — мужчина уже поставил ногу на веревочную лестницу, но я схватил его за рукав и сбивчиво забормотал:

— Подожди... скажи, вы не боитесь, что к вам однажды заявятся плохие люди и все разграбят? У вас ведь полная река золота...

— Да нам и не жалко, — он даже удивился моему вопросу, — пускай приходят и берут. Река большая, воды в ней много. Да и какая может быть ценность у золотой воды там, где нет рамадантов?

И не поспоришь. Рыбак улетел, и вскоре уже ничего не говорило о том, какое чудо я пережил. Перед тем, как навсегда отсюда уйти, я в последний раз обернулся — вечер уже опустился на реку дымкой, и вода отсюда, с большой земли, казалась темно-коричневой, с поволокой уже догоревшего заката. В ней плавали звезды, покачиваясь на темных волнах — но золотой она не была.


История 18.

Гарркан. Город на краю

Знойная пустошь походила на высохшее море из густого, соленого киселя, такого горячего, что от него шел пар. Город стоял на скале, от которой осталось одно название: время и солнце проели ее, как кислота, оставив лишь тонкие ножки-опоры да плоскую гондолу сверху, отчего Гарркан напомнил две поганки, сросшиеся шапками.

Их мир состоял всего из двух цветов — коричневого и желтого, а также их многочисленных оттенков. В тусклом небе цвета раздавленной калины плавало огромное солнце, слепяще-желтый блин, закрывая его почти наполовину.

Море лениво и с завидным упрямством забрасывало подолы на песок, но воды в нем было от силы по колено, а большую часть составляли раскаленные зыбучие пески, затягивающие, как болото. Вода была глинисто-кофейной и вязкой, поэтому местные называли море исключительно песчаным.

На маленьком каменном острове стояли ветряки — много ветряков, ловивших залетающие сюда дикие ветры. Те путались в их лопастях, рычали и дергались, и тогда весь ветряк сотрясался, а по городу прокатывалось раскатистое эхо.

Иным ветрам удавалось вырваться из лопастей, и тогда ветряк ломался, рассыпались с сухим скрежетом доски. В окрестностях летало так много ветров, что в ушах постоянно стоял свист. Ветрами кишела вся пустошь, как кишит гниющий труп оленя червями. Дикие, необузданные и свирепые — их гривы развевались, а тела были такими гибкими, что они способны были пролететь через дырчатые сырные своды скал. Ветры могли сбить с ног зазевавшегося человека и сбросить его вниз, в губительное болото мертвого моря.

Именно по этой причине здешний народ так боялся — пожалуй, больше всего на свете — что однажды стая самых свирепых ветров налетит на их город и так сильно ударит по ножкам-подпоркам скалы, что те расколются, и ветры унесут их остров, который больше ничто не будет удерживать на земле, далеко-далеко...

Ветры вечно кружили вокруг Гарркана подобно голодным шакалам, ожидающим подачку. Это была одна из основных причин, по которой покинуть город было так сложно: спуститься в пустошь можно было либо сложной и небезопасной системой лесенок, пронизывающих ножки скалы, либо же на одном из прирученных ветров.

Я мог бы описывать Гарркан также подробно, как поступаю обычно с другими городами, но в нем не было ничего примечательного: унылый и коричневый, он ничем не отличался от раскинувшейся вокруг пустыни. Здесь не было ничего, кроме нескольких десятков домов из крошащегося песчаника, небольшой фабрики, рынка да загона с ветрами. И все это выглядело так, словно вот-вот разрушится: перегородки загона прогнили и местами обвалились, стекла в окнах покрывала паутина трещин. На жухлой, редкой рыжей траве лежала такая же рыжая пыль.

За весь день на улицах можно было встретить лишь парочку прохожих. Работы здесь не было, вернее, она была всего одна — ловить и дрессировать ветры, как иные дрессируют собак. На ветры надевали ошейники и запрягали в повозки, так что спустя время даже самые строптивые из них становились кроткими и послушными.

Я видел это своими собственными глазами — как буйный, клокочущий зефир, стреноженный и взнузданный, прогибается под всадником, склоняет голову. Побуйствовал, круша все вокруг, поревел так, что заложило уши, и затем присмирел, успокоился.

Такова уж природа ветров — буйствовать и утихать.

Чего еще было много в городе, так это ветряных колокольчиков. Расписанные стеклянные шарики стихийно звенели на разные голоса, когда их задевал тот или иной ветер, и порождали удивительную, дребезжащую мелодию. Это был голос ветров — ведь другого у них не было.

Поразительно, что столь грозные создания умели издавать такие чарующие, красивые звуки.

Местные жители показали мне, как дрессируют ветры — их кудри развевались, закручивались колечками, тела изгибались, текучие и плавные; даже седла казались на них не к месту! Однако когда мне предложили прокатиться на тихом прирученном борее, я заглянул в его глаза и содрогнулся: в них вспыхивали молнии и гремели грозы.

И я не рискнул оседлать ветер.

Вечером пейзаж становился поистине марсианским. Закат ложился на пустыню кроваво-бурыми, ржавыми подтеками, и мир в одночасье превращался в картинку, выжженную на досочке. В загонах Гарркана пели ветры — тоскливо, будто плача о своей судьбе, а вокруг острова носились их дикие сородичи, облетая ветряки, безмолвно защищающие город. Внутри острова то и дело что-то трещало — она медленно разрушалась.

Однажды эта скала окончательно развалится — ее ножки истончались, и ветры все яростнее ударялись о них спинами, то ли желая высвободить своих прирученных собратьев, то ли просто повинуясь своей природе.

Я не продержался здесь долго и вскоре ушел. Я не смог заставить себя сесть на заточенную в кротком ветре бурю, и мы с Мару спустились со скалы по кривым лесенкам и кротовьим ходам. Сколько ночей я провел в пустыне, уже и не помню. В моей жизни потом было еще множество пустынь...

А когда я вновь проходил мимо того мертвого моря, то увидел только два каменных зуба посреди коричневого болота. Гривастые ветры свободно летали над красными песками, звеня оборванными колокольчиками.


История 19.

Имар. Йоми. Не смотри в глаза поезду

Города бывают разными, и только странникам дано в полной мере понять, насколько же они отличаются. Где-то и по сей день поклоняются духам предков и живут в шатрах из звериных шкур, где-то летают на космических челноках к звездам, а где-то по улицам спокойно расхаживают чудища.

Города бывают всякие — страшные и светлые, большие и маленькие; заполненные, как новогодний подарок, техникой или чудесами — уж мне ли не знать? Но иногда все это дивным образом совмещается, и в мир реальный просачивается нечто извне. Два в одном, вы ведь понимаете, о чем я?

Нет, я не про мир духов и не про потусторонний мир. Не то чтобы это вообще был какой-то отдельный мир — скорее, изнанка нашего. Она существовала в нем и вместе с ним, как отражение существует вместе с зеркалом. Просто обычно мы не привыкли их замечать, хотя они всегда были рядом, за прозрачной стеной, и они-то нас прекрасно видели. А вот мы... нам оставалось разгребать последствия их шалостей. А иногда и нападений.

Здесь их звали йоми — так мне сказал смотритель на станции, усатый дядька в форменном жакете и темно-синей фуражке. Он разметал лохматой метлой туман. От сырости сводило зубы, а к телу прилипали стылые нитки слякоти.

— Вы не удивляйтесь, главное, — с невозмутимостью предупредил меня мужчина, не отвлекаясь от своего занятия — впервые видел, чтобы кто-то подметал туман! — Но у нас тут полно йоми. Вы сами-то откуда?

— Много откуда, — ответил я, пожимая плечами, — я бывал и на севере, и на востоке... да где только не был! А сейчас я куда попал-то? Я просто заблудился в тумане...

— Ну, оно-й то и не удивительно, — заметил мужчина со знанием дела, — сложно в наших краях не заблудиться, а если уж попал в туман — все, так просто не выберешься. Тут нужно либо утра ждать, либо...

Он наконец поднял лицо и окинул нас с Мару оценивающим взглядом поверх круглых очков.

— Впрочем, нет, в поезд с животным тебя все равно не пустят, тц-тц.

И вновь принялся старательно подметать; туман завивался бледными дымными щупальцами и колечками, тая во мраке.

И как меня вообще угораздило заблудиться? Вроде шел себе по дороге, а как начало туманиться — все, как в молоко угодили! Мы проблуждали так долго, что уже успело стемнеть, хотя в тумане разница была не так сильно заметна. Вскоре податливую землю и траву под ногами заменила мелкая хрустящая щебенка. Какой же она была громкой!

А затем я споткнулся обо что-то продолговатое и прочное. Чуть не пропахал носом туман... Присев, я попробовал предмет ладонью — это оказался покрытый испариной металл, да причем такой ледяной, что меня прострелило до костей.

Так я и попал на эту развязку. А она вывела меня на крохотную станцию, где мигал круглыми красными глазами семафор. Как же мне повезло, что в столь поздний час я встретил хоть одну живую душу!

— Мару — не животное, — меня взяла обида за товарища, — да и не пристало страннику путешествовать на поезде!

— Ну, как знаешь, только я тебя предупредил — поосторожней тут ночью, — серьезным тоном сказал смотритель, — в тумане ведь никогда не знаешь, кто за тобой наблюдает. Вообще, йоми безобидные, но непривычному человеку могут показаться жуткими...

— И часто у вас тут туманы? — с иронией усмехнулся я.

Мужчина скривил лицо, будто я сморозил полнейшую ересь, и с жалостью на меня посмотрел. В прямоугольнике света, падающем из запертой станции, он и сам казался каким-то духом — с желтой кожей и темными провалами под глазами.

— У нас тут всегда туманы, — он намеренно выделил интонацией слово «всегда», — так что и йоми у нас тут всегда. Молодой человек, вам уж никак с ними не разминуться, даже если вы сейчас ломанетесь по путям прочь, чего я вам, естественно, не советую — ночь, все-таки...

Рассказы о «йоми» меня не больно-то пугали, ведь я понятия не имел, о чем он толкует, а расспрашивать не хотелось — очевидно, смотрителю было не по душе, что его отвлекают от работы. Хотя, признаться, все то время, что мы шли, меня не покидало неприятное ощущение, что за мной наблюдают. Знаете, такой холодок по спине — когда вроде замечаешь краем глаза какое-то движение, метнувшуюся тень, стремительно крутишь головой, но вокруг нет никого, лишь лежит ватным пологом туман, а в нем... кто его знает, что в нем? Лучше не забивать себе этим голову!

Мне было спокойнее идти, держась за загривок Мару. Олень превосходно чувствовал этих созданий — недаром он был маруки. На маруки северяне загоняли медведей-шатунов, а шаманы гадали на их кишках, нанизывая их на палки и коптя в горячей золе.

Поэтому задолго до того, как я кого-то увидел, их почувствовал Мару — его уши вдруг стали торчком, и он принялся ими трусить, фыркая, будто отплевывая горький туман, и копая копытами асфальт. Но не убегал, поэтому я держал себя в руках, хотя у самого уже сдавали нервы.

Это было именно то, о чем нас предупреждал смотритель — йоми и правда были повсюду. Туманы размягчали прослойку между мирами, и к нам начинала лезть всяческая пакость, которой здесь было не место. Нечисти место в глухих деревнях или там в северных аулах, где поклоняются духам и звездам, но никак не в современных городах вроде этого...

Я привык к тому, что ночами города бурлят, как масло в радиаторе; со всех сторон на тебя бросаются цветастые огни вывесок, зазывающих в бары и клубы; громыхает из каждой двери музыка на любой вкус, а улицы полны праздно шатающейся молодежи и от машин нет прохода...

Однако это был на удивление тихий город, будто с наступлением темноты он заснул. Безмолвно нахохлились черные высотки, поглядывая на меня редкими желтыми глазами окон; по пустой автомагистрали ветер гонял жестяные банки и пакеты; мигали сквозь туман неоновыми рисунками магазины и клубы, но ни людей, ни машин я так и не заметил.

Если бы не фонари, отмечавшие каждый десяток метров белыми шарами света, я бы уверился, что попал в саму Преисподнюю. Туман исправно глушил шаги и сдабривал их эхо, создавая иллюзию, что за тобой кто-то идет. Напряженный слух покалывали редкие неопознанные звуки — то тихий шлепок справа, то какой-то шорох сзади — но, конечно, я ничего не видел, кроме белой хмари и размытых очертаний города.

Мы сделали круг по центральной улице, и я потянул Мару за поводья, шепнул в трепещущее розовое ухо.

— Пойдем-ка мы обратно, дружок.

Мару фыркнул, и от этого громкого звука моя кожа покрылась пупырышками. Я старался не обращать ни на что внимание, даже не смотреть по сторонам. Мы развернулись и двинулись назад — мимо спящих высоток, сквозь слои тумана, в окружении шмыгающих туда-сюда теней.

Кажется, я тоже стал их замечать... Сглотнув, я нервно скосил глаза: из белого марева за нами наблюдали неясные тени, наблюдали, не особо таясь — это моя вина в том, что я их не замечал. Или не желал замечать.

Они унизывали черными птицами провода, прятались долговязыми призраками за фонарями, вцепившись когтями в крыши припаркованных у обочин машин. Темные, бесформенные силуэты, большие и маленькие, но все одинаково безликие.

Спустя пару кварталов я понял, что вижу их также ясно, как если бы они были обычными людьми. Я уже не был уверен, правда это или морок, я просто пытался как можно скорее вернуться на станцию. Теперь я больше не скашивал взгляд — это и не требовалось — потому что сердце каждый раз замирало, стоило мне встретиться с ними взглядами.

У них были тела — все еще странные и неясные, будто смазанные чернила, и глаза — красные или белые, жуткие и круглые, как у сов. Я надеялся, что покинув улицы, избавлюсь от их присутствия, но и на влажной дороге вдоль станции они по-прежнему за мной наблюдали — безмолвно, внимательно.

Они сидели на деревьях и копошились шуршащими комочками в траве у ног.

Здешние люди не обращали на них внимание, а некоторые и правда переставали их видеть — настолько привыкли. Однако пришлому человеку было некомфортно замечать их постоянное внимание, их горящие глаза и знать, что они постоянно за тобой наблюдают.

Йоми...

Мы с Мару почти бежали по рельсам, и огни далекого семафора горели, как красные глаза упыря. Влажные колоски и ковыль колыхались призрачными кисточками. В мире осталось лишь два цвета — серый и черный, а все остальные были их бесчисленными оттенками.

Свет фонарей пробивался словно из ниоткуда — можно было вообразить, что это светят зависшие где-то неподалеку летающие тарелки. В белой мути лежал маслянисто-желтый квадрат, размытый и далекий — окна станции.

По крайней мере, на станции находился живой человек, и там я смогу скоротать ночь — или хотя бы продержаться до рассвета. При свете ламп эти йоми не будут казаться такими страшными. Верно?..

Красные огни семафора мигнули... и я расслышал сквозь оглушительное биение сердца вибрацию рельсов и тихий нарастающий гул. Мару заволновался, пряданул ушами, и я тревожно оглянулся, прикидывая, куда рвануть от приближающегося поезда. И вообще, по какой колее он ехал? В тумане все выглядело одинаковым, все было размыто и обманчиво. Рельсы блестящими лентами устремлялись вперед, а потусторонние огоньки не давали никакого четкого представления о моем местонахождении.

Гул стал уже вполне различимым, и красные огни фар запрыгали, определенно приближаясь. Я взмок и задергался. Куда бежать: вправо, влево? Времени на раздумья попросту не оставалось. Поезд рыкнул, разорвав ночь грозным раскатом, рельсы под ногами заходили ходуном. На меня дохнуло гарью и смрадом.

Дернув Мару за поводья — откуда только силы взялись? — я отпрыгнул с ним буквально в последнюю секунду с путей, и мокрая, липнущая трава тут же обхватила ноги по колено.

Я свалился на спину, пытаясь отдышаться. Мару взвыл дурным голосом и скаканул прочь, задев меня копытом. Я машинально поднял взгляд на поезд, а поезд, проносясь мимо, зыркнул на меня. Это был один единственный взгляд... но я почувствовал, как с меня будто схлынуло все живое.

Рокоча, черная гусеница его тела проносилась мимо нас еще каких-то полминуты — я только головой крутил, пытаясь разглядеть окошки и сидящих за ними людей, словно разум все еще пытался доказать мне, что глаза врут...

Хотя не думаю, что у поезда бывают такие челюсти на всю длинную, клыкасто улыбающуюся морду, и такие глаза — красные, круглые, будто фонари, оставляющие в тумане алые ленты отсветов.

Поезд... йоми... он пронесся, исчезнув в тумане развилки, а я сидел и бессмысленно глядел на блестящие мокрые рельсы и на то, как бессловесно качаются темные мохнатые колоски, точно грива, теряющая свою материальность.

И белый мрак вокруг меня шевелился, перешептывался и прожигал меня взглядами.

Знаете, есть вещи, которые люди просто не привыкли видеть, и йоми относились к их числу. И что-то мне подсказывало, что этому городу, живущему в тумане, на границе двух миров, лучше тут в тумане и оставаться. Люди еще не готовы встречаться с йоми. Еще не готовы открыть глаза и заметить.


История 20.

Мира. Маленький бог

Посреди каменистой равнины вдруг возник дом — большой, похожий на длинный барак с анфиладой деревянных колонн. Сложно было сказать, жилой это дом или какое-то странное аббатство; его опоясывала веранда, над единственными воротами высотой в два человеческих роста висела масляная лампа, а окон я вообще не увидел.

Серые камни были заляпаны кружевом белого и бледно-бирюзового лишайника, а под ногами хрустели подсохший мох и мелкая осыпь. Дом окружал лесок из редких, низких пихт, искривленных, как гримасничающие калеки.

Я постучал, и спустя какое-то время дверца ворот со скрипом отворилась. На пороге стоял мальчишка в белой рубашонке до самых босых пяток. Светлые, стриженные по-пастушьи волосы ерошились от сырости. Он посмотрел на меня внимательными и не по возрасту серьезными серыми глазами.

— Здравствуй, — мои слова вырвались облаком белого пара, — это твой дом?

— Это мой город, — поправил он скучным голосом, не меняя при этом выражения лица.

— А где же твоя семья? — я попытался заглянуть внутрь за его спину, но увидел лишь сонную темноту. — Они управляют этим местом?

— Я управляю этим местом, — он устало вздохнул и кивнул мне подбородком, — ладно, заходи уже, коли явился.

Что за чудной ребенок! Он вел себя совсем не так, как должны вести себя дети, был серьезным и хмурым. На язык так и просилось «маленький господин».

Он впустил меня в дом, с негодованием покосившись на Мару. Мы очутились в длинном, затемненном коридоре, стены которого были оббиты шелком с китайскими узорами: парящие фениксы, грозные драконы и затянутые туманом горы. Когда мы шли, свет от лампы заставлял золотую нить вспыхивать — это было красиво и жутко одновременно.

— И куда тебе надо? — не очень-то приветливо спросил мальчик.

— Я — странник, — привычно представился я, слушая, как мой голос тонет в поскрипывании половиц, будто поглощенный домом, — у меня нет конкретного маршрута. Я просто иду туда, куда ведут меня ноги. Сегодня они привели меня сюда. Что это за место вообще такое?

— Я же сказал, это Мира. Мой проект, — раздраженно ответил он.

— Проект?

Мальчик скрипнул зубами. В коридоре было достаточно темно — сказывалось отсутствие окон. Снаружи собирался дождь, было слышно, как капли со все нарастающей силой постукивают по деревянной кровле. Дом заполняли мягкая тишина, полумрак и тепло. Огонек от лампы танцевал на стене золотыми мотыльками.

— Послушай, я могу отправить тебя в любое место, — устало, как очень занятый взрослый сообщил он мне, — у меня нет времени на игры.

Коридор вдруг закончился, и мы вышли в просторный зал, забитый до самого потолка шкафами с книгами. Полки просто ломились от обилия древних фолиантов и свежих, только отпечатанных брошюр — даже навскидку я увидел здесь книги самых разных эпох и народов.

К самым верхним полкам вели лесенки, возле которых грудились целые горы книг. Потолок был таким высоким, что терялся во мраке, будто над нами зависла черная бездна. В комнате не было ничего, кроме шкафов, книг да расстеленного по центру пола пледа, на котором стоял на треноге шар, окруженный парящими в воздухе планетами.

Заинтересовавшись, я подошел к модели поближе. Это была какая-то совсем не знакомая мне солнечная система, а уж каким образом все эти планетки умудрялись висеть над полом — вообще уму не постижимо.

— Что это такое? — я подавил желание коснуться шара пальцем, чтобы не вызвать гнев маленького хозяина.

— Это часть моей работы! — он стал между мной и моделью, супя светлые брови. — Так что, куда ты хочешь?

— На твое усмотрение, — я миролюбиво выставил вперед ладони, — я хочу увидеть нечто совершенно новое.

— Ну да, ну да, — заворчал он с такой интонацией, будто я был ребенком, сморозившим полнейшую чушь, — все как обычно. Никто ведь не выбирает серый, затхлый мир, подходящий к своему концу?

Бубня себе под нос, он подошел к одной из книжных куч и, бегло пробежавшись пальчиком по корешкам, сердито позвал меня:

— Подойди! Помоги достать.

Я послушно поднял для него часть стопки, и мальчик вытащил нужную книгу — увесистую и большую, в малиновом тканевом переплете, с золотым тиснением и металлическими уголками. Задумчиво посмотрел на обложку, а затем сел на пол и принялся ее листать. Никогда еще не видел таких огромных страниц!

Он листал быстро и явно зная, что ищет. Наконец, мальчик остановился на одном развороте и довольно ткнул пальцем в название, выведенное красными чернилами на совершенно незнакомом мне языке.

— Вот! В этом месте любят праздники и гостей. Пойдет? — спросил он, бросая на меня взгляд, требующий только положительного ответа.

— Конечно, — с улыбкой согласился я.

— Мне этот мир всегда нравился, — не без гордости заявил мальчик, будто хвастаясь своим творением — он даже стал наконец-то похож на ребенка, — образец! Идем.

Захлопнув книгу, он взял меня за руку и куда-то повел. Мы вышли из комнаты с книгами и вновь очутились в темном, затхлом коридоре. Я слышал, как за тонкими стенами шумит дождь. Под ногами скрипели половицы. И вновь были только тишина, сдобренная тихими вздохами Мару, и полумрак, в котором колыхалось белое, призрачное одеяние мальчика.

В этот раз мы не шли по коридору так долго. Уже вскоре в стене появилась арка, и мы стали спускаться по щербатым каменным ступеням. На стенах блестела крупная испарина. Я выдохнул облако пара и поежился: здесь было прохладно. Подвал?

— Куда мы идем? — не выдержав, с тревогой спросил я.

— Тс-с! — он обернулся, сердито прижав палец к губам. — Не шуми. Что ты такой шумный?

Здесь было совсем темно и неуютно. Каменная лестница отдавала холодом. Я шел и про себя, чтобы не нервничать, отсчитывал ступени. На тысяча сто двадцать первой мы остановились перед массивной, окованной железом дверью. Мальчик потянул за кольцо, и дверь с натужным скрипом отворилась.

Полумрак помещения расступился от света его лампы, но не высветил ничего дальше метра вокруг нас. Моим глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к темноте, и когда я наконец смог рассмотреть очертания предметов, то не сразу понял, как правильно это воспринимать.

Вокруг нас были двери — такое немыслимое количество, что оно просто не поддавалось исчислению. Большие и маленькие, темные и светлые, деревянные и железные, с замками и засовами... самые дальние исчезали во мраке, и я боялся даже предположить, как далеко устремляются их ряды.

Мальчик уверенно шел куда-то вглубь помещения, а я, спотыкаясь впотьмах, спешил за ним. Мы проходили мимо десятков дверей, по которым он скользил взглядом, вчитываясь в номера. Для меня эти цифры ничего не говорили: какие-то координаты, указатели?

Возле одной из дверей он остановился и приблизил к ней фонарь. Луч света мазнул по светлым сосновым доскам, покрытым лаком. Дверь закруглялась кверху и имела забавную ручку в форме кусающей хвост змеи.

— Ну, вперед. Только не загуляйся там! — пригрозил мне мальчик, отходя в сторону. — Праздники — они знаешь как мозг туманят?!

Я потянул за кольцо, и дверь со скрипом открылась. Я увидел темно-синее вечернее небо и далекие огни города.

— Добро пожаловать в Шанхру! — раздался мне в спину голос, а следом за ним я услышал, как захлопнулась дверь. — А мне пора работать!


История 21.

Шанхра и Архнаш. Город вечного праздника

Ночь расстилалась над городом мерцающим, мерно-синим покрывалом. Небо цвета выстиранного индиго уже начинало светлеть, будто над крышами домов кто-то полоснул отбеливателем, и теперь розовая, нежно-трепещущая его плоть лепестками рассыпалась над городом.

Однако луна, обгрызанная с одной стороны, точно сырная голова, все еще висела высоко в небе и была такой же насыщенно желтой, дырчатой и яркой. Расположенный невдалеке город окружали укутанные дымкой сиреневые поля, а за ними виднелась неровная полоска невысоких взгорий.

В городе, против ожиданий, горели все окна и вообще все, что только может давать свет. Синий ночной мрак был щедро разбавлен красными и оранжевыми огоньками. Двухэтажные домишки с черепичными, похожими на лодки со вздернутыми носами крышами, украшали деревянные фигурки — ну, прямо ростры! Балки увивали кольца праздничных гирлянд, бросающие на стены разноцветные отсветы.

Вдоль улиц стояли столбы с фонарями — знаете, такие ребристые алые фонари из бумаги, похожие на сердечки физалиса. Из-за их обилия город казался гигантским ульем, состоящим из мириад красных огоньков.

Ночь уже сдавала свои права утру, и дрожащий рассвет перепуганным псом жался к ногам. Голову кружили сладкие цветочные ароматы, а возле фонарей совершали свой последний самоубийственный танец мотыльки, золотые искорки в гаснущей ночи.

— Стой, кто идет! — остановил меня вдруг невнятный голос.

Из тени вывалился мужчина и схватил меня за руку, но увидев оленя, шарахнулся в сторону. От него исходило резкое алкогольное амбре. Человек шатался, глаза его собирались в кучку, а нос и щеки были такими пунцовыми, что напоминали фонарики. Он усиленно на меня таращился, силясь собраться с мыслями.

— А это... что еще за зверина?

— Олень-маруки, — ответил я и задал встречный вопрос: — А это что за город?

— Ну, так... — его язык сильно заплетался, так что он с трудом составлял слова, — этот... Шанхра. Ну, то бишь уже Архнаш, — выдал он наконец, покосившись на небо.

— Так Шанхра или Архнаш? — не понял я, но пьянице, похоже, надоело со мной общаться, он отмахнулся и шатающейся походкой поплыл дальше по улице, напевая себе под нос.

Когда я дошел до центральной площади, от ночи остались лишь робкие, жмущиеся по щелям синие тени. Мреющие лучи отмывали ночной мрак с брусчатки, начищая ее до сияющего блеска. В центре площади я заметил странное сооружение — то ли фонтан, то ли статуя; нагромождение блоков из мрамора с золотыми прожилками, черного и белого, в каменное кольцо на верхушке которого сейчас заглядывало румяное солнце.

По улицам уже бродили ранние пташки — фонарщики, с лесенками и длинными шестами, которыми они гасили фонари. Алые огоньки тухли, следом подходил второй фонарщик, вновь крутил своим шестом в красном фонаре, и тот темнел, начинал излучать черный свет, роняя вокруг себя круг из теней, как ранее — из света.

Я остановил одного из фонарщиков. Тот, занятый своей работой, окинул меня хмурым взглядом. Глаза у него были невыспавшимися, в красных прожилках, а кожа — почти серой, нездоровой.

— Чего тебе? — спросил он прокуренным голосом.

— Это Шанхра или Архнаш?

— Архнаш, сам не видишь? — буркнул он и, оттолкнув меня, двинулся дальше вдоль бордюра, тыкая шестом в фонари.

Его напарник оказался более приветливым и молодым, да и цвет кожи у него был свежее, а на губах играла робкая улыбка.

— А ты неместный, да? Ну, все поначалу удивляются, — голос у него был нежным, почти женским, — ты Шанхру-то видел?

— Хм, Шанхру? — переспросил я, вконец запутанный.

— Ну, ты сюда ночью же пришел, да? — добродушно подсказал паренек и, не отвлекаясь от работы, тыкнул крюком на конце шеста внутрь фонаря. Тот вспыхнул — если можно так сказать о разлившемся мраке. — Ночью здесь Шанхра. Красивое место. И ребята неплохие, хотя те еще гуляки! Чувствуешь, да?

Он с наслаждением втянул носом воздух, даже зажмурился. Затем громко выдохнул и посмотрел на меня.

— Сладко пахнет, — согласился я, — это с полей?

- Ага. Шанхрайцы выращивают лаванду. Видел поля? Прекрасное зрелище, — с любовью произнес парень, — цветы лаванды раскрываются только ночью. Они растут, политые лунным светом в колыбели звездной ночи.

— А анхрашцы? — спросил я.

— Они делают из лаванды выжимку, духи, лекарства и сладости, — охотно пояснил он, прижавшись щекой к шесту.

— А ты сам-то из Шанхры или из Архнаша? — я окинул его оценивающим взглядом, но единственное, что я понял — он отличается от недавнего пьянчужки.

— Я — фонарщик... — со скромной улыбкой начал парень, но его прервал раздраженный бас напарника:

— Эй, малой! Не отвлекайся! Нам еще всю улицу обработать!

— Прости, — фонарщик виновато улыбнулся, — работа!

— А что вы делаете-то? — прокричал я уже ему вслед.

— Мы, фонарщики, поддерживаем в городе хрупкое равновесие! — крикнул он мне в ответ, семеня по улице к следующему фонарю. — Мы гасим ночь и зажигаем день!

Там, где фонарщики уже прошли, фонари кутали улицы в полумрак, словно накапливая в себе тени, и в городе стоял приятный кисейный сумрак, хотя снаружи уже вовсю разгорался день, плавя брусчатку, подсвечивая крыши домов и высушивая ночную росу. Лавандовые поля трепетали на ветру, разнося по округе дурманящие сладкие ароматы.

На улицы уже выходили люди — румяные, бодрые и улыбчивые; звенели голоса и лаяли разбуженные собаки. Город и город — разве скажешь, что он чем-то отличается от прочих? Да и была ли какой-то особенной Шанхра в отдельности от Архнаша?

Улицы заполняли ароматы лаванды, а фонарики отгоняли зной, роняя на землю густую тень. Я задумчиво посмотрел на алый бумажный шарик, вокруг которого клубилась тьма. Наверное, стоило и себе такой купить.


История 22.

Падаки. Вверх

Разных людей я встречал в своих странствиях. Одни дышали под водой, другие выращивали в огородах сны, как фермеры — рис, а третьи вообще не имели в себе ничего человеческого.

Однажды странствия завели меня в город, где каждый носил в руке воздушный шарик. Каких шариков там только не было: розовые, голубые, зеленые и желтые... И без того красивый город благодаря им казался еще радостнее и ярче, словно каждый день в нем отмечали какой-то праздник. И даже если улицы поливала промозглая осень, город все равно смеялся.

«Вот здорово! — подумал я. — Как задорно им, должно быть, тут живется! Наверное, они каждый день веселятся и любят шутки. Такие люди просто не могут быть плохими!»

Я остановил прохожего, на малиновом шарике которого бестолково улыбалась желтая рожица, и сказал:

— Какой у вас замечательный город! Вы, видимо, очень любите воздушные шары. Я бы тоже хотел себе такой шарик!

Однако прохожий смерил меня хмурым взглядом, точно водой колодезной окатил, и буркнул неприветливо:

— Ничего подобного! Мы их всей душой ненавидим!

И пошел дальше, толкнув меня плечом, а шарик летел за ним следом — такой невесомый, беззаботный и радостный.

Что с ним было не так? Я пожал плечами. Должно быть, настроение плохое. Но мне все еще хотелось быть таким же веселым, как и они!

И тогда я зашел в лавку, где продавались гирлянды с бумажными цветами, карнавальные маски и платья из бахромы и блесток. Со всех полок на меня смотрели маски, отделанные тесьмой, с узорами золотой краской на острых клювах и под прорезями для глаз, а стены увешивали пышные страусиные перья, похожие на плюмажи для лошадей, веера, маракасы и куклы с руками на веревочках.

Но я не увидел в продаже ни единого шара и подошел к продавщице — ее алый, как кровь, шарик был привязан к воротнику и шаловливо выглядывал из-за спины.

— Неужели у вас в продаже нет воздушных шаров? — изумился я.

Она вздохнула — видимо, уже привыкла к подобным вопросам от приезжих. Удрученно покачала головой с черными кудрями. Ее голос лился настоявшимся хмельным медом.

— Вы не понимаете. Это не то, что Вы можете у нас купить, — с горечью пояснила она.

— Неужели эти шарики настолько ценные, что вы не желаете продавать их никому чужому?

Она помрачнела еще больше. Нервно, быстро оглянулась, словно чтобы убедиться, что ее шарик все еще на месте.

— Молодой человек, — начала она издалека, — это сейчас наш город выглядит таким процветающим и развитым, а совсем недавно, еще пару столетий назад, мы были обычной глухой деревенькой. Наши предки тогда очень разгневали одну ведьму... и она наслала на нас проклятие: с тех пор все мы обречены носить свою жизнь за спиной, с рождения и до самой смерти. Это Вам не просто воздушные шарики — в них наши души. Поэтому мы не любим, когда кто-то считает это потешным.

— Вот оно как... — выдохнул я, смущенный.

Шарики больше не казались мне такими уж веселыми. Ощущение всеобщего праздника схлынуло, как вода с гусиной кожи — словно и не было его. Вместо этого осталось только уныние. И я стал замечать, как неистово, до побелевших костяшек, вцепляются люди в свои шары — так, словно боятся их отпустить.

И все же, невзирая на это, жители Падаки были дружелюбным народом. И гостей всегда привечали со всей широтой души, хотя и проводили каждый день своей жизни в постоянной опасности.

Однако меня здесь все время преследовало ощущение всеобщей напряженности, поэтому я покинул город, не пробыв в нем и пару дней.


Спустя год я вновь попал волею судьбы на ту же дорогу, и хотя мне крайне редко доводилось посещать один и тот же город дважды, передо мной снова возникли стены Падаки. Еще на подходе я ощутил запах гари, от которого пробивало на чих. Что-то горело. Небо над верхушками деревьев почернело, и на лес накатывали облака жара и искр.

— Куда тебя несет! — в меня чуть не врезался бегущий навстречу человек — взгляд у него был совершенно диким, глаза так и бегали. — Не видишь, что там?!

— А что там? — я пытался хоть что-то разглядеть, но город лишь проглядывал между деревьями. — Я был там год назад, и Падаки показался мне очень милым и тихим...

— Эти проклятые малашцы! — воскликнул мужчина, прижимая к себе воздушный шар. В его воспаленных глазах стояли слезы, а щеки были перемазаны копотью. При этом синий шарик оставался нарочито, словно бы издевательски празднично-ярким. — Они всегда смотрели на нас с завистью... всему пришел конец, всему! Мы ведь мирные люди и не умеем сражаться — да какой сейчас век, право слово! Войны — удел слабых, жестоких людей...

Он разразился бранью сквозь слезы, его колотило от шока и ужаса. Теперь и у меня самого живот начинал скручиваться в узел.

Я поднял взгляд и увидел, как над лохматыми шевелюрами елей в небо улетают люди... маленькие, темные фигурки мужчин, женщин и детей, нелепо размахивающие ручками и ножками, теряющие свой вес — словно кто-то перевернул мир вверх ногами.

Они все падали и падали в небо, сжимая в кулаках ниточки с разноцветными ошметками на концах, а небо плакало кровавым закатом и заливало огнем сверкающие стекла высоток.


История 23.

Лучиа. Святой город

Все в этом городе было идеально, как в образе вышколенной леди из высшего общества: от напудренной прически до кончиков наманикюренных ноготков. Конечно, представление об идеальном у всех отличается, потому как все мы разные, но кто-то свыше создал нас людьми, и это делало нас в чем-то одинаковыми, равняло друг с другом. Это делало нас изначально идеальными.

Я не стану цитировать все постулаты их святого писания — я вообще предпочитаю держаться подальше от религий и их многочисленных богов. Странник верует лишь в дорогу. Однако свести все можно было к одному: создавая мир, Бог слепил людей по своему образу и подобию, и кто-то из первосвященников однажды решил, что если люди будут похожи на Бога, то будут совершенны.

Лучшие творения.

А все иное, отличное от идеального, было от Рогача, от дьявола.

Меня здесь сразу невзлюбили, но, видимо, местные жители привыкли к странникам и гостям, поэтому камни в меня никто не кидал. И все же, я ощущал себя каким-то неправильным, гуляя по улицам этого тихого, воскресного города.

Иногда на меня оборачивались, но еще больше — на Мару. Детишки, увидев такую большую и странную зверушку, порывались бежать следом, чтобы ее погладить, но родители их строго одергивали.

Небо было высоким и белым, словно это и не небо вовсе, а яичная скорлупа, из-за чего меня преследовало ощущение, будто я нахожусь внутри какой-то банки. Тем ярче выглядели дома на фоне этой слегка грязноватой, сопливой и тусклой молодой осени. Они были насыщенными и разноцветными, хотя и сделанными по одному лекалу: все как один пятиэтажные, вытянутые, с треугольными крышами, гладенькими водостоками, рядами окон с белыми рамами и парадными дверьми с коваными козырьками. Мандариновые, песочные, огуречно-зеленые и лавандовые кирпичи чередовались, создавая пеструю череду игрушечных домиков.

Среди рядов однотипных строений выделялись только собор и ратуша — у последней имелась башенка с острым шпилем и круглые часы. А вот собор блистал и сиял, как солнце в ясный день, и смотреть на его купола было больно глазам.

Мы с Мару шли по брусчатой мостовой, каждая плитка которой была аккуратной и ровной со всех сторон. Где-то невдалеке прозвенел трамвай. Когда стрелки часов на ратуше сошлись на цифре двенадцать, по улицам прокатился торжественный звон колокола, и все люди на мгновение замерли, молитвенно воздев взгляд к небу, точно их Бог вдруг нажал жизнь на паузу.

Не желая привлекать излишнее внимание, я тоже остановился. Я не заметил ни у кого на лицах недовольства, однако мне было не по душе подобное единообразие. Я настолько придирчивый? Нет, что вы! Как бы вам объяснить... здесь одинаковым было абсолютно все, не только дома: само существование здесь напоминало повторяющиеся кадры заевшей на одном месте пленки.

Ровно в семь утра все выходили из домов на работу и учебу — и чтобы никаких опозданий, ни-ни! Ровно в час, в обеденный перерыв, кафе полнились посетителями, а часом позже в магазины выбирались домохозяйки. Все мужчины ходили в начищенных до блеска ботинках и длиннополых пальто, а женщины — в строгих платьях-карандашах и шляпах-котелках. Движение пешеходов было строго односторонним, чтобы ни дай бог никто никому не мешал, а автомобили все были исключительно одной модели, но хотя бы отличались цветами — иначе я бы точно сошел с ума!

Все вокруг было таким правильным, таким идеальным, до рези в зубах! Здесь ты ощущал себя особенно неправильным, даже бракованным — понимаете?

Я решил заглянуть в лавку сладостей, которая манила красивыми витринами, ломящимися от полосатых леденцов, конфет в блестящих фантиках и фигурных пряников. Уже на пороге меня просто сбил с ног ядреный сладкий запах, аж слюнки потекли. Как тут было удержаться!

Я попросил у продавщицы кулек разноцветных монпасье, так похожих на выброшенные морем стекляшки, однако женщина посмотрела на меня с негодующим удивлением и грудным голосом произнесла:

— Мы не продаем сладости! Это же вредно!

— Но это ведь магазин сладостей... — прямо-таки опешил я.

— Верно, — без тени сарказма ответила продавщица, — но мы их не продаем!

Во рту было пресно. В этом городе все было пресным, от неба до погруженных в свои мысли прохожих. Меня так и тянуло подойти к одному из них и, схватив за воротник, хорошенько так встряхнуть и крикнуть ему, заглянув в глаза:

— Эй, проснись!

Но смотрели как на ненормального именно на меня. Нет, самое ужасное заключалось в том, что я и начинал ощущать себя ущербным!

Я так от этого устал, что просто сбежал — куда подальше, туда, откуда бы нас с Мару не прогнали, как прокаженных. Я развалился, едва живой, на лавке в круглом парадном дворе возле собора. Вытянул гудящие ноги, откинул голову. Меня окружали стеклянные стены павильона, ограждающие полукругом место для отдыха. Прямо напротив лавок расположился фонтан в виде ангела, у которого из глаз лились потоки сверкающей воды. Белая мраморная плитка с золотыми вкраплениями была такой чистой и светлой, что я боялся лишний раз коснуться ее грязными ботинками.

На соседнюю со мной лавку села девушка — чинная, в вязаном платье грязно-малинового цвета. Ее светлые волосы были собраны косичкой вокруг головы, прямо как нимб. Она вынула из сумки книгу и принялась читать, иногда украдкой поглядывая по сторонам — не похоже, что чтение здесь было в почете. Если это не святое писание, конечно. И хотя обложку книги закрывала газетка, по лицу девушки было заметно, что это явно не библия: она то робко улыбалась, то супила брови, то шевелила губами, жадно скользя взглядом по строчкам.

В стеклянных стенах рассыпал радужные брызги фонтан и ангелы корчили круглые ротики, заливаясь слезами. И вдруг я заметил что-то еще, что показалось мне странным: девушка из отражения чем-то отличалась от девушки настоящей. Я даже проморгался, чтобы убедиться, что мне это не привиделось: ее светлые волосы волнами сбегали по плечам, а платье, все того же тусклого свекольного цвета, приобрело буфы, расклешенную юбку и глубокий вырез. Вдобавок девушка из отражения обзавелась бурыми лисьими ушками и желтыми глазами.

А вокруг нее, за фонтаном с ангелами, раскинулся густой дремучий лес; вместо соборного дворика теперь разрослись кипарисы и подстриженные кусты смородины, над которыми летали крохотные феи, и розы вились по мраморной, с золотыми вкраплениями беседке — никакой тебе серой улицы, вечно недовольных трамваев и кичливого собора.

Я повернул голову дальше и встретился взглядами со своим отражением — на меня смотрел огромный золотисто-шоколадный пес с висящими ушами. От неожиданности я моргнул, и пес сделал то же самое. Он даже... действительно был на меня чем-то похож!

Я поспешно отвернулся и уставился на фонтан, извергающий из себя потоки нарочитых слез. Наверное, я понимал эту девушку, как никто другой. Мне бы тоже хотелось сбежать из такого идеального места, как от самого Рогача — пускай даже в его владения.


История 24.

Ильски. Город, затерянный в осени

Осень прочно укоренялась в мире, окрашивая шевелюры гор в пронзительно рыжий, а дно рек устилая, точно самоцветами, палой листвой. Деревья стояли увешанные связками янтаря, горящего на солнце; вода в водопадах и горных речушках превращалась в мед, а траву покрывали шуршащие, разноцветные листвяные ковры.

Горчаще пахло прелой листвой и всеми теми глубокими запахами, что щедро дарит природа осенью. Все казалось тоньше, невесомее, будто в каждом листке, в каждой капле таилось хрупкое волшебство — коснешься грубо пальцем, и оно рассыпется крылышками стрекоз, солнечной слюдой!..


Мы шли по лесу, разгребая ногами листья и наполняя мир оглушительным шуршанием, будто лес был живым. Сквозь голые ветки шиповника, унизанные лишь крупными багряными бусинами ягод, можно было разглядеть стоящие в отдалении осины, дрожащие и роняющие красные листья, а еще дальше, за ними все сливалось в естественную текстуру из алых, рыжих и желтых пятен.

Кора у кленов и ясеней была бугристой, будто оплыла от жаркого летнего солнца, а затем, с наступлением первых заморозков, так и засохла комьями, шершавыми сгустками, испачканными сверху серым налетом.

Здесь было много разных лиственных пород, лес в этих гористых краях был ими богат, зато нельзя было встретить ни милых душе сосенок, ни голубых елей, ни прочих хвойных красавиц. Внизу властвовало царство кустов и всякой низкорослой поросли: на пути мне встречались то шикша с матово-синими ягодами, то мохнатый кукушкин лен, то крапива в бурных объятиях лунника. Всюду сквозь редкие остатки зелени горели фонарики физалиса.

Под ковром из листьев, густо покрывая всю почву, обосновалась целая колония бледно-седого ягеля, которым с удовольствием лакомился Мару, из-за чего мы двигались так медленно, словно на прогулке в парке.

Впрочем, я был не против такой неспешности — мне нравились эта сладкая, затаенная тишина, наполненная лишь шорохом листьев; последнее робкое тепло и щекочущие нос осенние ароматы. Я наслаждался ими, точно смакуя вкуснейшее блюдо. Как же редко мне доводились столь чудные, умиротворенные мгновения!..

Я без особой фокусировки скользил взглядом по листьям под ногами, подмечая, что одни из них похожи на звезды, другие — на сердца, а третьи — на перья жар-птиц... и каждый принарядился, раскрасил себя ярче прочих. Между ними изредка мелькали крохотные белые головки ветреницы, лещина, веточки, каштаны и желуди.

Хруст, стук!

Что-то сорвалось с ветки надо мной — такое здесь случалось постоянно, но в этот раз оно упало мне прямо на макушку, отскочило, как заправский мячик, и шлепнулось прямо в подставленные ладони. Это оказался желудок — симпатичный, бронзовый и пузатый, в серьезной вязаной шапочке с привязанным к ней помпончиком-листком. Солнце радостно облизывало его полированные бока и скользило солнечными зайчиками по шапке.

Каким же он был теплым! Я аккуратно взял его двумя пальцами и поднял повыше, показывая солнцу и лесу, любуясь его естественной, совершенной красотой. Лучи обрисовали его сияющим ореолом и словно бы пронизали насквозь — он казался почти прозрачным, точно был застывшей каплей густой сосновой смолы.

Я долго высматривал что-то, щуря глаза, в его озаренном до дна ядрышке... Возможно, я перегрелся на осеннем солнышке, купившись на то, что летний жар уже сошел, но я разглядел такое, что невольно замер.

В меду желудевого панциря притаился городок — я ясно видел нагромождение домиков, совсем крохотных, каждый не больше точечки на спинке божьей коровки; со шпилями и флюгерами, улочками-волосинками и даже микроскопическими человечками, бредущими по своим делам. В желтом небе над ними проплывали пеной из крем-брюле облака и летали птицы, похожие на выпавшие реснички.

Я моргнул, пораженный до глубины души, и уронил желудь. Тот упал с глухим стуком в густой ковер листвы и затерялся в янтарных и алых протуберанцах осеннего пламени. Опомнившись, я упал на колени и принялся шерудить руками в листьях. Я выгребал целые пригоршни желудей, но все не те, другие, обычные, и сколько бы я не вглядывался в них на свету, я совсем ничего не видел. Или я смотрел как-то неправильно?

А Мару косился на меня синим глазом в полном недоумении: чего это я ползаю на четвереньках, будто подражая ему? Вот глупый человечек!

Да, я глупый, и даже если мне все это не причудилось, мне все равно было не суждено никогда попасть в этот крохотный городок. А может, это и к лучшему, что я его не нашел? Да и кто его знает, сколько таких миниатюрных городков спряталось вокруг меня на деревьях, в траве, в падающих дождевых каплях?

А может, мы и сами живем в огромном желуде, которому суждено расти на исполинском дереве лишь до осени?..


История 25. Нита.

Девочка, которая придумывала города

Среди раскинувшихся кислых топей вдруг выскочил, как поганка на ровном месте, домик: такой простой, деревянный дом, какие уже редко сыщешь в наши дни. Таким домам, наверное, единственное место осталось здесь, в самом лоне дикой природы, точно посреди заповедника, будучи сокрытыми от всего остального мира.

Домик выглядывал словно не из деревьев, а из прошлого — построенный на века, из крепких, потемневших от времени бревен, внизу между которыми обосновался мох. Вперед выдавались два эркера с черепичными скатами, но больше, чем черепицы, на крышах было всяческой растительности: отовсюду пробивалась сорная трава, чертополох и тощие, похожие скорее на травинки осинки с красными листьями.

Давно разбитое чердачное окошко скалилось стеклами на грозовое небо. Карниз подпирали два почерневших от времени бревна. Окна были выложены цветными стеклышками, но какого-то конкретного рисунка я не разглядел — просто нагромождение разноцветных кусочков. В заболоченный пруд уходил и резко обрывался короткий причал из шатких, прогнивших досок.

Да и местность не сказать чтобы была особо живописной — на мили вокруг раскинулись болота с застоялой, дурно смердящей водой, которую густым слоем покрывала зеленая склизкая тина. На ней лежали пластом грязно-желтые и красные, будто куски вырванного мяса, листья.

Сам домик почти полностью, если не считать анфас, утопал в осинах, невыразимо пестрых, того самого чудесного цвета, какой появляется только осенью: их кроны были не золотыми, не рыжими и не алыми, а тонкого оттенка полированной меди.

На причале стояла девочка в платье цвета топленого масла. Она куталась в старую вязаную шаль, такую серую, словно ее покрывала пыль, из-за чего походила на огромную моль. Ее волосы всех оттенков осени трепал ветерок, а взгляд был устремлен куда-то вдаль.

Заслышав мои шаги, девочка встрепенулась, как вспугнутая перепелка, и обернулась, готовая сорваться с места и улететь. Не удивлюсь, если под шалью она прятала крылья, уж больно походила на птаху — худенькая, лет двенадцати-тринадцати, с едва проступающей женственностью в лице. Ее большие глаза были тревожно распахнуты и в них клубилась гроза.

— Привет, — я помахал ей издалека, чтобы не напугать, — не знал, что здесь кто-то живет. Я вот — странник.

Путешествие по топям далось Мару тяжело, но всяко легче, чем мне, поэтому я сидел в седле вместе со всей поклажей. Таких оленей эта девочка тут точно не видела! Я приподнял шляпу, с улыбкой ей салютуя.

Девочка ничего не ответила, но и убегать не стала — уже хороший знак. Мару прошел последний участок вязкой почвы и забрался на деревянный настил, с удовольствием отряхнувшись. Я спрыгнул, и доски отозвались ласкающим слух скрипом. Под настилом одиноко квакнула и булькнула потревоженная лягушка.

— Ты здесь одна живешь? — я уже не знал, что еще спросить, чтобы завоевать ее доверие.

Девочка долго и внимательно меня изучала, склонив голову, а затем осторожно кивнула. Тучи в ее глазах наконец разошлись, и теперь в них сияло ясное, размытое дождем небо.

— Одна... — голосок у нее был тихим, как шепот ковыля, — а ты правда странник?

— Чистая правда, — с задором подтвердил я, — я хожу по разным городам... и по разным мирам. Уже много чего повидал на своем пути.

— По разным мирам? — отозвалась она заинтересованно, и одна ее бровь взлетела, как крыло. — Это как?

— Хочешь, расскажу? — я хитро подмигнул.

Силки захлопнулись. Пташка попалась — ей сказочно повезло, что я не охотник. У меня в запасе было множество историй, а она отвыкла от человеческого общения. Девочка разрешила привязать Мару за домом, где болота превращались в поля, полные сочной и сладкой дикой травы, а меня завела внутрь.

Здесь сладко пахло древесиной и все было залито густым желтым светом, хотя снаружи собирался дождь. Осины скреблись в окна лисьими лапами, из-за чего падающие на пол цветные тени будто бы танцевали.

Дом имел скромное убранство и совсем мало мебели, зато стенной шкафчик ломился от баночек с вареньем и травяных заготовок. На софе лежало сшитое из лоскутков одеяло, а на столике я увидел полную миску рябины, не донизанные бусы из сухих ягод голубики и книги, названия которых мне ни о чем не говорили, равно как и язык, на котором они были написаны.

Я долго рассказывал девочке о своих путешествиях, запивая их чаем с липой и брусникой, а она слушала, положив голову на кулачки и не сводя с меня внимательного взгляда. Постепенно ее настороженность пропала, а на щеках появились ямочки от робкой улыбки. Тусклая шаль лишь подчеркивала яркость ее волос и глаз — да, оказывается, серый тоже мог быть ярким.

В доме было тепло и пахло чем-то смутно знакомым из детства, а снаружи шелестел осенью дождь, и небо размазывало над миром серые слезы. Болотную воду решетили очередью капли, оставляя в ней дыры, которые тут же затягивались. Вдалеке дремал взлохмаченный темный лес, покалывающий низкое небо верхушками елок, и стелился туман.

— Тебе не скучно тут одной? — мне было ее жаль.

— Не-а, не скучно, — она мотнула головой — брызнули краски осени в пламенеющих волосах, — и я здесь не одна!

Я еще раз оглядел комнату, но не заметил и следов чужого пребывания. Даже домовые и те предпочитали селиться вдали от болот.

— А с кем же? — спросил я удивленно.

— У меня тоже есть мои истории, — она загадочно улыбнулась, — правда, они не такие, как у тебя. У меня есть ветер, который любит их слушать, и поле, которое им подпевает. Хочешь послушать?

— Конечно, — мне показалось это честным: история за историю.

— Тогда иди за мной, — сказала она с еще более таинственной интонацией.

Девочка плотнее закуталась в шаль и вынырнула в сопливую осень. Я направился за ней, хотя мне так не хотелось вновь окунаться в сырость и серость, но дождь поморосил и прекратился, и осины заиграли еще более яркими красками, а на карнизах блестели ожерелья капель.

— Не здесь! — она потянула меня за рукав.

Мы обошли дом и ступили на тропинку, заметенную пестрыми листьями, под которыми теперь чавкали лужи и грязь. Я пробирался за девочкой, петляющей ловкой мышкой, отводя мокрые, отяжелевшие ветви, мстительно бьющие меня по спине и лицу. Природа источала прелые и головокружительно сильные запахи. Все вокруг было желтым и красным до ряби в глазах.

— Сюда.

Она развела руками кусты, словно те были занавесом, и мы вдруг очутились в совершенно ином месте: вместо болот нас окружали бескрайние, бледно-зеленые поля, похожие на зацветшее озеро. Вдали, у подножия леса колыхался туман, а небо тяжелыми каменными пластами лежало на верхушках деревьев.

Девочка, не оборачиваясь, шла сквозь влажные травы, точно лодочка, ловко скользящая по волнам, не обращая внимания на то, что ее платье насквозь вымокло. Найдя большой плоский камень, весь покрытый орнаментами лишайника, она села на него, поджав под себя ноги, и выудила из-под крыльев-шали свирель. Поглядев на меня, прижала палец к губам, веля молчать.

Трава была мокрой и скользкой, поэтому я не последовал ее примеру и остался стоять. Девочка же прикрыла глаза и застыла. По полю гулял ветер с развевающейся гривой, шутливо разметая травы и качая белые головки клевера.

И девочка начала играть. Мое сердце замерло, и на какое-то время я позабыл, как надо дышать. Грудь сжимало тисками, меня бросало то в жар, то в холод, а по спине паучьими лапками пробегался озноб. Я бы сел, но ноги меня не слушались.

Мелодия, невесомая, как пыльца с крыльев бабочки, растекалась над полем, вилась над мокрым клевером, убаюкивая, как колыбельная. Это была такая странная мелодия, какую не могла выдать обычная свирель, словно пело само поле — нежно, как материнский шепот, а затем дерзко, свободными нотами ветра.

Хмурое небо разглаживало морщины и светлело, утирая слезы, а тучи превращались в выстиранные клочья ваты. В ее мелодии не было слов, но я четко слышал ее историю — историю о сказочном городе, в котором живут феи и драконы, а по лесам бродят белые единороги.

И история ткалась из синего воздуха — хрупкая и изящная, точно сшитое из паутинок полотно. Над полем проносились единороги со сверкающими, как сосульки, рогами, а между трав мельтешили крохотные феи с крылышками бабочек. Из зарослей чубушника и ковыля поднимался город из белого камня с позолоченными крышами, которые украшали вымпелы и алые флаги, а улицы были вымощены розовым кварцем. По дорогам ходили дивные создания, прекраснее которых я никогда не видел: с волосами лазоревыми и сиреневыми, как ночной колокольчик, в бархатных венценосных одеяниях, с рогами, крыльями и ушами, как острые листья сумаха...

Картинка, точно наваждение, висела в воздухе — зефирная, нежная и благоухающая, как сказка, что нашептывает мама малышу. Город, раскрашенный пастельными тонами рассвета, будто сотканный из лепестков кипрея, жил своей жизнью — и никто из прекрасных господ и дам не замечал, что мы за ними бесстыдно подглядываем.

Мелодия вдруг оборвалась, как струна, оставив пьянящее послевкусие во влажном воздухе, и город лопнул, как мыльный пузырь, только брызги радужные полетели. В траву оседали клочья видений, лепестки и волшебство; драконы, феи и эльфы — все растворилось в теплом вечернем воздухе, в запахах костряного дыма, влажной травы и чубушника.

От дождя, как и от волшебства, остались лишь мокрые травы и зардевшийся закат — вымытый до пронзительно алых и медных полос, изрезавших небо.

Волосы девочки тлели непогашенным свечным пламенем, а серя шаль развевалась на ветру, полоща рдяный воздух пыльными крыльями. Она еще не открыла глаза, на лице застыло мечтательное выражение, а к губам прижимался кончик свирели, из которой просачивалось последнее невидимое дыхание мелодии.

Я боялся нарушить эту хрупкую, чарующую тишину и продолжал напряженно вслушиваться в шелестящее мурлыканье ветра, будто все еще ей подпевающего.

Ресницы девочки задрожали, и она наконец открыла глаза, которые очистились до лазурной глубины, как и небо над нашими головами. В них проплывали облака. Она медленно глубоко выдохнула и опустила руки со свирелью на колени — чинно, словно одна из тех прелестных фантомных леди.

— Ну, как? — спросила она стеснительным шепотом, будто боялась, что я найду недочеты в ее игре.

— Это... — у меня не находилось подходящих слов. Я долго разводил руками, но ничего более разумного так и не пришло в голову. — Это — волшебство...

— Нет, — она скромно улыбнулась, искоса на меня поглядев, — это просто песня...

Я все-таки сел на камень — ноги не выдержали. Мне хотелось растечься хвалебными речами, яро жестикулировать, поднимая из памяти яркую картинку... но я молчал. Влажный лишайник холодил даже сквозь одежду. А закат раскрашивал поле в медвяные краски.

— Что это был за город, о котором ты пела? — наконец спросил я. Молчать было тоже здорово. Просто сидеть и слушать, как ветер и поле напевают услышанную только что мелодию — тихо-тихо, а закат позвякивает стеклянными бубенчиками капель на травах. — Ты там бывала?

— Не знаю, — она склонила голову набок, не сводя взгляда с горящего неба, поджигающего поле и лес, — говорят, здешние холмы — волшебные. Говорят, что когда-то тут жил — впрочем, некоторые говорят, что живет и поныне — волшебный народец. Не знаю, насколько правдивы эти сказки, я никогда их не видела. Я лишь перепеваю то, что спел мне ветер.

— Так этот город — он и впрямь был здесь? Я ведь видел его... — пробормотал я.

— А если ты его увидел — значит, что он существовал? И исчез в тот момент, когда я перестала играть? Вот просто родился и умер? — насмешливо поинтересовалась девочка, поворачиваясь ко мне.

Я задумался. То, что я видел, было лишь миражом, не более того, но сам город был живым — не наигранно, по-настоящему живым. Мираж просто не мог быть настолько... продуманным, настолько детальным!

Вместо ответов на вопросы, которые я не мог подобрать, я выдал совершенно неожиданно для нас обоих:

— Скажи: ты — фея?

Она фыркнула и засмеялась — звонко, точно ветер качнул отголоском мелодии мохнатые колокольчики.

— Я — фея всея болота! — развеселилась девочка. — А вместо крыльев у меня — эта шаль!

Она вскочила на ноги и крутанулась на камне, дырявая шаль взметнулась крыльями горлицы, сквозь которые пробивались угольки заката. В глазах девочки вспыхивали звезды.

— Мне просто нравится играть для полей и для ветра. А ветру нравится меня слушать. Тебе ведь тоже понравилось? Мне этого достаточно! Ведь это значит, что я сумела создать свое волшебство, так? Поэтому — я согласна быть феей!

— Может, твои крылья и не такие красочные, как у мотыльков, но ты точно фея! — воскликнул я.


История 26.

Варавьява. Как не умеют люди

Знаете, я ведь не сказочник, я просто рассказываю о том, что видел в своих путешествиях, но порой мне и самому кажется, что я попал в сказку. Хотите верьте, хотите нет. Мое дело мелкое — поделиться с вами частичкой мира, в котором вы вряд ли побываете.

А мир огромен... нет, миров огромное количество. Кто-то постоянно открывает для себя новый, а кто-то всю жизнь так и живет, не рискнув покинуть пределов своей норки.

Однажды в одном далеком городе меня спросили, откуда я пришел и где мой дом. Я без запинки ответил, что мой дом повсюду, куда ступает моя нога. Я ведь странник. Но мало кому дано понять значение этого слова.

Уж всяко не тем, у кого есть дом, ограниченный рамками города. И не тем, чей город ограничен другими рамками.

И только они были по-настоящему свободны. Они были прекрасны в своих абсурдных нормах существования. Они брали от жизни все — по-максимуму — и не носили масок, как делали иные им подобные, чтобы приноровиться жить среди людей.

Ах да, я снова забегаю вперед... так сложно не упустить ни единой важной детали, когда знаешь уже всю историю. Наверное, совсем не имеет значения, как я попал в их лес...

Однако важно то, что лес был обширен, словно я очутился в мире великанов, хотя я совсем не помню, чтобы карабкался по бобовому стеблю. Деревья были исполинскими — я не силен в ботанике, но стволы у них были мощные и гладкие, как у секвой; они подпирали внушительными столпами небесный свод. А кроны их располагались столь высоко, что в их сучьях путались звезды.

Это были деревья-великаны, да и все остальное в лесу было им под стать. Из рыхлой почвы выпирали какие-то растения с голыми стеблями и мясистыми, лопатообразными листьями, под которыми я мог спрятаться, как под навесом. У корней, что подобно щупальцам гигантского спрута пытались вырваться из земли, росли напившиеся крови маки, каждый величиной с королевское ложе, так и манившее прилечь.

Лес был странным, сумрачным, заполненным напряженной тишиной, которую лишь изредка нарушал вскрик птицы или хруст ветки. Мне здесь было не по себе. Мару постоянно стриг ушами, но видимого беспокойства не выказывал.

Мне приходилось постоянно смотреть под ноги, потому что корни так и норовили сделать подножку. Я слишком много смотрел вниз и поэтому почти не обращал внимания на сам лес, который неуловимо менялся. Когда я наконец поднял взгляд, то заметил, что секвойи-великаны разбавились деревьями пониже и поразнообразнее — ясенями, осинами, кленами, тисами...

Я вздрогнул, когда над самой моей головой с криком пронеслась сойка и скрылась в гуще ветвей. Стоило только присмотреться и прислушаться, как становилось очевидным, что здесь полно обитателей: сквозь пучки листьев прыгали незаметными тенями серые белки; между стволами мелькали сорвавшиеся куда-то с криком свиристели и дятлы, а в кустах кто-то деловито трещал — вероятно, еж или иной мелкий грызун.

Мару потянул меня в сторону — его привлекли заросли малины — и я не успел его остановить. Олень схватил губами мягкие спелые ягоды, и те потекли кашицей по его морде, пачкая светлую шерсть. Я безуспешно попытался его оттянуть, ведь маруки был раз в пять меня тяжелее, а уж если ему что-то взбрело в голову, он упрямо следовал к своей цели.

Мару тянул меня все глубже и глубже в малинник, колючие мелкие сучки впивались мне в лицо, я отмахивался, но только еще больше царапался. Поводья быстро запутались в хитросплетениях веток, и олень это почувствовал — он заволновался и принялся неловко дергаться, но узда только затягивалась еще сильнее. Просто замечательно, теперь мы застряли уже вдвоем! Сейчас было не время для смятения, и я попытался отстегнуть уздечку, но глупое животное стало брыкаться еще яростнее, оглашая лес жутким мычанием и воем. Мне в спину, в бока и ноги впивались острые коготки малины.

Меня уже начала охватывать паника, когда совсем рядом громко заскрипело дерево, и на меня обильно посыпались труха и ошметки коры. Что-то вцепилось мне в воротник и потянуло прочь из зарослей, нимало не волнуясь о том, что колючие сучки рвут мне кожу и одежду. Чпок — меня в считанные секунды вырвало наружу, и малина обиженно затрещала поломанными ветвями, роняя раздавленные розовые ягоды.

Я плюхнулся на мягкую моховую подушку, а возле меня повис в воздухе перепуганный до чертиков олень, трубя и неистово суча ногами, будто пытаясь убежать. Я на всякий случай отполз подальше от его смертоносных копыт и смог разглядеть то, что его схватило — поперек брюха Мару обвивалась толстая лиана, уходящая куда-то наверх.

Олень все никак не успокаивался, казалось, только раззадориваясь еще сильнее, и с земли поднялись гибкие корни, стреножа его. Только тогда лиана осторожно опустила животное на землю. Тот в панике рванул, но был опутан, как мушка в паутине.

— Мару! — я бросился к нему, хватаясь за корни, но сверху на меня обрушился голос — глухой, скрипучий и низкий, как стоны старого дуба на шквальном ветру:

— С ним ничего не станется. Это для его же безопасности.

Пересилив страх, я поднял голову и увидел над собой лицо — красное, изборожденное морщинами и трещинами, с глубоко посаженными глазами без радужек и зрачков и прямым носом, точно высеченным стамеской. Я смотрел на него без размышлений или страха, потому что мой слишком рациональный разум отказывался верить в то, что видят глаза.

Вот она, главная проблема человечества — мы никогда не верим в нечто выходящее за рамки нашего представления, даже если видим это своими глазами. А разве зрение, слух и осязание — это ли не главные доказательства?

— Успокоится — отпущу, — низко пророкотало лицо, видимо, приняв мое замешательство за глупость. Затем наклонилось ниже, отчего все дерево застонало, и меня вновь осыпало дождем из трухи и коры.

Я смахнул с волос мусор, скрывая за этим смущение и волнение. Нужно было припомнить хоть какие-то правила этикета, хотя общаться с деревьями меня и не учили...

Все верно, со мной говорило дерево — если это действительно было дерево. Его лицо было лишено бровей, ушей и лба, а вместо волос расходилась густая крона с узкими, серебристо-бирюзовыми листочками. Лицо рельефно выглядывало из ствола, покрытого струпьями коры цвета спекшейся крови. Могучий торс уходил сотнями корней прямо в почву.

Дерево протянуло ко мне одну ветку, что росла из его тела подобно руке, и коснулся веточкой-пальцем моей щеки. Я старался не дернуться, хотя внутри все просто оцепенело. Он мог раздавить меня, даже не напрягшись — не надо быть большого ума, чтобы это понимать, и я не знал, насколько враждебно он ко мне настроен.

— Человек, — его губы едва-едва открывались, а звук, казалось, исходил из всего тела сразу, — живой.

Это был вопрос или констатация факта? Я улыбнулся, но вышло криво, откашлялся и попытался пошутить:

— Вроде как с утра еще был человеком. С кем имею честь?..

— О, — неопределенно отозвалось дерево, и по его лицу волной пробежала какая-то нечитаемая эмоция, — а я с утра был бабочкой.

До меня не сразу дошло, что он пошутил — трудно об этом догадаться, когда лицо в прямом смысле деревянное. Дерево скрестило ветки-руки на груди и растянуло губы в подобии улыбки. Я тоже улыбнулся, показывая, что оценил его юмор.

— Спасибо... за помощь, — я наконец нашелся, что сказать.

Мару вроде подуспокоился, но дерево не спешило его отпускать. Я никак не мог унять дрожь в пальцах — в безопасности я все еще себя не чувствовал.

— Не стоит, — проскрипело дерево, — я сделал это, чтобы вы поскорее убрались из нашего леса.

— Я не знал, что этот лес... чей-то, — оправдание прозвучало натянуто, — я просто шел через него...

Однако дерево меня прервало, категорично взмахнув веткой. Все его движения сопровождались скрипом и осыпкой древесного мусора.

— Сложно идти через лес и не заметить такого количества деревьев, — сурово заметил он, сводя надбровные холмы, — хотя люди никогда нас не замечают! Я привык к этому. С веками ко всему привыкаешь.

— Простите, — это было все, что я смог ответить. Внутри зрел важный для меня вопрос и я все-таки решился его задать: — Могу ли я сказать... что этот лес — ваш город?

Лес перекатился шумом и скрипом. Я вжал голову в плечи, а Мару вновь зашелся воем. Лес реагировал, как единый живой организм, и он явно был недоволен. Мой собеседник с красной корой затрещал, корни змеями закопошились во мху. И сбежал бы — но куда?!

— Город?! — раскатисто прогудел он, нависнув надо мной. — Ты глупый, как и все люди! Нам, деревьям, не нужны города! Наше обиталище — весь мир, а здесь мы собрались, чтобы быть подальше от людских глаз. Здесь мы плетем свои корни и разбрасываем семена.

— Никогда не слышал, чтобы деревья разговаривали, — почти шепотом признался я, боясь его ненароком оскорбить — пришибет ведь! — Неужели все деревья умеют говорить? Но почему же вы молчите?

— Мы — не молчаливые столбы, но нам не о чем болтать с людьми! Или ты считаешь, у нас нет чувств, нет души? — от его рокочущего баса у меня внутри все вибрировало. — Да, у нас нет ручек и ножек, — он без особой жалости развел ветками, — но у нас есть сердца. Мы живем столетия, наблюдая за вами, и в отличие от вас, любим не жалкие десятки лет, а века! Ты когда-нибудь видел, как любят деревья? Видел, как они сливаются в страстном порыве? Это как шторм, как сама буря, что обрушивается на лес; ветки сладостно стонут; скрипят, изогнувшись, сплетшиеся стволы; извиваются трепещущими червями корни...

Я молчал. Казалось неправильным отвечать, вообще как-то давать о себе знать. С каждой его репликой мне становилось все очевиднее, что мне здесь не рады и что меня могут в любой момент раздавить — просто за то, что я человек. Это было так странно... я встречал на своем пути самые разные народы, и далеко не все из них привечали меня, как дорогого гостя, а иные дикие племена, бывало, вообще пытались поймать и съесть...

Такова доля странника, и я это знал. Но сейчас я столкнулся с чем-то совершенно иным, с какой-то веками... нет, тысячелетиями настоянной нелюбовью — это была даже не ненависть, не что-то, поддающееся словарному определению. Деревья были первым обитателями каждого из миров, они видели возведение и упадок цивилизаций... Уверен, они будут и последними, кто останется во Вселенной, когда все прочие живые твари уже канут в небытие.

Мне была — теоретически — понятна их неприязнь. И я знал, что она оправдана. Но я ведь не хотел... быть им врагом.

— Лучше уходите отсюда! — пробасило дерево, распрямляя лианы, и Мару, растеряно заблеяв, потрусил куда-то по моховой подстилке. — Уходите!

Это был совет, к которому нельзя было не прислушаться. Я кивнул, не смея нарушить молчание своими глупыми, человеческими речами. Лес выпроваживал нас, выплевывая из своего нутра; деревья со скрипом расступались, пропуская нас, лишь бы мы побыстрее отсюда убрались.

Этот лес был единственным местом, где деревья могли побыть без людей, в тишине и спокойствии. Сюда люди еще не добрались... пока что.

Здесь у деревьев еще были лица: у берез — с тонкими девичьими чертами, обрамленные кокетливыми сережками; дубы напоминали могучих старцев и богатырей, а ивы выглядели мудрыми и добрыми старушками с раскосыми лукавыми глазами. Они шумели листвой, шевелили губами и бросали на меня взгляды, какие бросает король на букашку, заползшую на мысок его сапога. Для них я и был самой что ни на есть букашкой.

А в спину нас напутствовал голос краснокожего дерева, отраженный всем лесом, помноженный шорохом многоголосой листвы:

— Ты можешь уйти отсюда, но тебе никогда не выбраться из нашего великого царства. Мы обитаем повсюду, по всей планете, по всем мирам — помни это, когда будешь проходить мимо одного из нас! Это вы здесь — гости у нас!

Наши корни обвивают все возможные земли и миры, простираясь во все стороны света, а в небесах шелестят наши листья и парят наши семена. Ветры разносят их на многие тысячи километров прочь от дерева, чтобы они дали новую жизнь в ином месте.

И когда вы, люди, завоевываете эти земли, помните: мы — повсюду. Это наша земля.


История 27.

Виллоу. Город волшебства и булочек

В воздухе витал аромат свежей сдобы — вы ведь знаете этот сводящий с ума запах, от которого душа парит и поет, а тело становится таким воздушным, таким сладкий, как булочка с коричной присыпкой, только вынутая из печи?

Солнечный свет щедро лился из широкого, во всю стену окна прямо на деревянные прилавки, заставленные кексами, булками и ватрушками, слойками, хлебами и багетами, отчего те словно вспыхивали, притягивая взоры прохожих.

На полочках были в странном, красивом орнаменте расставлены шоссоны с корицей, яблоками и грецкими орехами, хрустящие ватрушки с творогом и повидлом, маковые рулеты, штрудели, а также всевозможные хлеба — со злаками, миндалем, орешками и базиликом, кунжутом и семечками, кориандром и изюмом; белые, как утренняя заря, и бурые, смуглые, как загар на лице рыбака.

А уж какой там стоял аромат! Он выскальзывал на улицу и, стоило тебе пройти мимо, как ты уже был в его плену, и ноги сами несли тебя внутрь.

Звякнул колокольчик над дверью, оповещая о приходе нового посетителя. Из-за стойки выглянула приветливая девушка: она и сама была румяной, сдобной, как каравай. Ее каштановые волосы стекали по плечам, как шоколадная глазурь, а глаза были точно крепкий, свежезаваренный черный чай.

— Добро пожаловать! — сияла ее улыбка, сияло солнце в окне и сияла выпечка на прилавках.

Наверное, в этом городе многое сияло, ведь недаром его называли городом счастья и даже городом «долго и счастливо». Детишки верили, что когда та или иная сказка заканчивалась, все герои женились и побеждали злодеев, то они приходили именно сюда, и в это было трудно не поверить: улицы здесь блистали чистотой, нигде не соринки; дома были белеными или крашенными в яркие цвета, черепица на крышах напоминала спелые вишни, а по стенам вились дикая роза и ипомея.

По этим счастливым улицам ходили такие же счастливые люди, с улыбкой приветствуя незнакомцев и поднимая шляпы, а парни дарили случайно встреченным девушкам цветы.

— Элис! — я помахал хозяйке пекарни. — Что сегодня новенького?

— Мистер! — ее улыбка ласкала взгляд, будто солнечные зайчики. — Вы снова к нам заглянули? А ведь твердили, что собираетесь уйти! У нас сегодня чудесные брессаны с гречишным медом.

Она показала мне плетеную корзинку, в которой на кружевной салфетке лежали круглые булочки цвета песчаной бури с вмятинками, из которых проглядывала начинка. Такие себе большие пухлые пуговки.

— Собирался... но не смог побороть искушение снова прийти сюда!

Ах, как здесь сладко пахло сдобой, пряностями, корицей и карамелью! В воздухе между нами повисли сверкающие крупицы мучной пыли.

Говорят, что Элис — ведьма, но вы их не слушайте. Говорят, что ее сдоба получается такой вкусной, потому что она колдует и использует зелья, но это неправда. Я ел ее выпечку и знаю, что ее магия совсем иного толка. Ну, и пускай она — ведьма; она ведь не ворует, а дарит.

В круассаны с миндальной крошкой и белым шоколадом, присыпанные сахарной пудрой, она добавляет то невесомое тепло первых осенних деньков, когда все вокруг становится хрупко-золотым. Она собирает его вместе со звездчатыми кленовыми листьями и ягодами брусники.

В круглые слойки с черной смородиной и малиной, будто облитые розовыми и чернильными потоками витражной смолы, в которых застыли крохотные ягодки, она запекает улыбки детей, которые те дарят ей в благодарность за вкусные булочки.

Улитки с изюмом и сладким ванильным кремом таят в себе особенный ингредиент: каждое утро, когда город еще спит, а по улицам бродит только подзолоченный тихий сумрак, Элис специально приходит к реке и собирает хрусталики ночной росы.

Она собирает радость и счастье, смех и слова признаний в любви, делает сахарную пудру из карамельных лучей заката, закваску — из птичьего щебета и кошачьего мурлыканья, а джемы — не только из ягод, что растут у нее в саду, но и из дробленых упавших звезд, медвяной ряби зари на реке и долек солнца в зените, которые ловит в чашку с чаем.

Элис — колдунья, и вся ее выпечка волшебная. Иначе как объяснить то, что я прихожу сюда вот уже который день подряд и никак не могу покинуть этот город?

Я взял в руки нежный брессан и поднес ко рту, вдохнул всем естеством теплый, пряный запах. Во рту копилась слюна и я, не в силах больше сдерживаться, откуссил — откусил и почувствовал, как мягкая сдоба тает во рту, а затем — горчащую сладость меда и будоражащую нотку кунжута...

— Что сегодня за секретный ингредиент? — спросил я только после того, как проглотил последний кусочек, а тело окутало сладким теплом.

Девушка сощурила глаза от солнца; на ее щеках — ямочки и веснушки. Она приложила палец к губам и звонко рассмеялась:

— Но это ведь секретный ингредиент, мистер! Не хотите отгадать?

— А я и так знаю! — не улыбнуться в ответ было просто невозможно.

Знаю — сегодня она добавила целую горсть искрящего, греющего счастья, я ощутил его сразу же, с первым укусом, и теперь моя душа полнилась им до краев. Знаю, что я выйду отсюда самым счастливым человеком на земле.

Интересно, а это законно — продавать счастье? Созданное своими руками, сдобренное любовью; она дарила его мне, а я — дарил ей в ответ. И когда Элис предложила мне в дорогу несколько шоссонов с яблоками, корицей и лесными орехами — просто так — я не смог отказаться.

Мне предстоял еще очень долгий путь — такова уж доля странника. Но однажды мне придется найти место, где я останусь навсегда. Я вернусь сюда, в этот залитый солнцем городок, словно сошедший со страниц книги сказок, где в высокой башне живет вместе с принцем златовласая принцесса, а в хрустальном гробу уже давно устроена клумба. Где ходят такие счастливые люди, которые тоже однажды пришли сюда, чтобы завершить свое долго и счастливо.

Почему здесь нет негодяев, нет преступности и грязи, спросите вы? Потому что люди приходят сюда для того, чтобы быть счастливыми.

Я приду сюда и буду каждый день болтать с Элис и есть ее чудесный, волшебный хлеб.


История 28.

Полис. Повернуть назад

Моему взору предстала полная разруха — лишь тонкая корка снега хрустела под ногами, и этот одинокий, тоскливый звук заставлял мое сердце вздрагивать. Снег покрывал все белесым налетом: не только крыши и тротуары, но и дорогу, по которой давно не ходили машины, и груды лома, и даже провода, низко провисшие гирляндами над улицами.

Провода не должны так висеть — это почему-то было первым, что так явственно бросилось в глаза. Все остальное еще можно было списать на погоду, на какие угодно иные абсурдные причины...

На самом деле, провода были едва ли не единственным нормальным напоминанием о том, что это город. Белые и обледенелые, увешанные крохотной гребенкой сосулек, они все же оставались проводами.

А вот все прочее давно перестало быть тем, чем являлось. Дома превратились в опустелые бетонные коробки с темными провалами окон, мусором и снегом внутри — там, где должны были быть квартиры. На верхних этажах давно поселились бродячие собаки и воронье.

Дороги теперь представляли из себя ровный белый полигон, лишенный каких бы то ни было разметок, словно кто-то решил стереть вместе с правилами дорожного движения вообще все правила. Коли нет дороги — то и передвигаться можешь, как заблагорассудится, хоть ездить, хоть бегать.

Но здесь давно никто не ездил. Я, конечно, бывал в городах, не знающих ничего о транспорте, но в этом месте транспорта-то было с лихвой — когда-то. Я мог себе в красках представить, как небо бороздили покатые самолеты, а между проспектами курсировали электрокары.

Теперь же автомобили валялись разбитыми игрушками вдоль обочин, и во многих из них нашли пристанище бродяги или собаки. От навороченных корпусов и салонов остались железные каркасы без стекол, с выдранными креслами и панелью управления, похожие на призраков того, чем некогда являлись.

Стены ёрничали неприличными надписями и граффити — такими же стершимися, потерявшими цвет. На некоторых зданиях все еще тускло мигали неоновые вывески с черными, выбитыми пикселями, и это вгоняло в еще большее уныние: город не был глухой деревней, у него имелись технологии, деньги и территория, так как такое могло произойти, что сейчас он лежал если не в руинах, то в полном забвении, словно на полпути в Последний город?

Я уже заметил, как хищно поглядывали на Мару редкие местные обитатели — они будто готовы были впиться в его бок зубами. Из-под нахлобученных до самого носа шапок зыркали крысиные глаза. Опасность витала в воздухе вполне ощутимо, покалывая кожу электрическими разрядами. Все эти люди... они будто перестали быть людьми, и я не знал, чего от них ожидать.

По асфальту скреблась поземка, а с белого неба лениво сыпалась мелкая крупа. Каждый раз, когда в здании поблизости мелькала стремительная тень, я вздрагивал. Улица была широкой, вероятно, центральной, и без едущих по ней машин казалась еще просторнее. Она долгое время петляла по городу, пока путь нам не перегородила огромная груда металла.

Что это была за махина? На автомобиль не похоже... Я подошел ближе, окинул ее взором так и этак. Больше всего она напоминала шар с ножками — в моем представлении так выглядели летающие тарелки, но эта уже всяко давненько не летала. Все нутро ее было раскурочено, механика вытащена, а со всех разломов и дыр свисали, как цветные спагеттины, провода.

Откуда-то издалека послышался рокот — будто машина завелась. Вот те на! Я попытался разглядеть что-то в седых сумерках, дурящих восприятие бродячими тенями, но тщетно. Выдохнул мороз, точно пыльное облако, положил ладонь на гладкий ледяной металл и провел по нему, оставляя темную чистую полосу на месте изморози — махина была неподвижна, как саркофаг, в котором похоронили город. Рокотала не она.

У меня в душе зашевелилось нехорошее предчувствие. Мару дернулся и засопел, кося глазами — белки у него были красными, уши трусились от страха, но он не убегал, не трубил, и это было дурным знаком. Маруки не дураки, и если им грозит хоть малейшая опасность, они дают деру, но Мару не знал, куда бежать, только переступал с ноги на ногу и дрожал. На его рогах серебрился иней, слетая, когда олень трусил мордой, а на шкуре вспыхивали диодами синие пятна.

Рокот уже вырос до вибрирующего стаккато, от которого волоски на спине становились дыбом, и я понял, что то, что издавало этот звук — сзади. Сердце пропустило удар, я дернулся, как от пощечины, и в этот же момент черная тень ударилась в аппарат, в то место, по которому я только что провел ладонью.

Меня отбросило волной ледяного воздуха, в нос и рот забились снежная крошка и гарь... Глаза начинало печь; я ударился спиной об асфальт и машинально закрыл лицо локтем, защищаясь.

Мару взвыл сиреной и ударил передними ногами, встав на дыбы — все-таки, трусом он не был, а будучи загнан в угол, становился грозным противником. В высоту он сразу стал с медведя-гризли, а с массивными ветвистыми рогами напоминал самого дьявола.

Я отполз, держа руку все еще локтем вперед, и бросил быстрый взгляд назад — различить что-либо конкретное было сложно: улицу заполняла пепельная дымка, смесь срывающегося снега, пепла и тлена; город словно жил в плену вечного вечера, и ему не суждено было увидеть не рассвет, ни закат.

Мару упал на все четыре ноги и, взбрыкнув теперь задними, ударил ими по корпусу махины, так что та издала отчаянный стон железа. Из-под копыт оленя выскользнула стремительная тень — узкая и острая, как черное лезвие, состоящее из дыма. Пронеслась через улицу и юркнула в груду мусора на обочине.

Рокот принял очертания вполне определенного рычания, точно сам мир трещал по швам, рассыпаясь осколками. Тень вытекла из груды мусора, скучилась, переместилась правее и вскочила на опрокинутую, лишенную шин и стекол машину. Она стояла на ее брюхе, как охотник на поверженном слоне.

Я вздрогнул и, не сводя с нее взгляда, медленно выудил из-под куртки свой посох, сжал его в кулаке так сильно, что побелели костяшки. Посох — это тоже оружие, причем весьма эффективное, по крайней мере, против существ из плоти и крови, а это же создание... была ли вообще у него плоть?

Существо точно состояло из мрака и злобы, склеенной в очертания собаки. У нее были долговязые тощие лапы и острая морда со стоящими торчком треугольными ушами. Глаза ей заменяли алые прожилки лавы, а из пасти стекала слюна. За тварью волочился дымный шлейф с кусочками гари и пепла. Изо лба у собаки вырастала парочка похожих на длинные серпы рогов — таких же черных, как и вся ее плоть, будто вытесанных из гематита.

Создание зарычало, скалясь, морща нос, и обнажило не только зубы — огромные, желтые, но и коричнево-красные десна. Из пасти капала кислотная слюна и вырывались клубы черного дыма.

Я не заметил, чтобы ее грудь вздымалась, хотя это можно было списать на сумерки, но зато прекрасно видел, что клок мяса на ее грудной клетке был выдран, обнажая светлые ребра и за ними — скукоженные, грязно-розовые легкие.

Мару не убегал, возможно, понимая, что бежать просто некуда; он пятился задом к аппарату и склонял голову, выставляя свои убийственные ветвистые рога и гортанно, грозно рыча. Я бы на месте пса боялся такого противника, но я понятия не имел, на что тот способен.

И тогда я понял, что это не эхо меня дразнило со всех сторон — рычание и впрямь дробилось, создавая целую симфонию низких, утробных звуков. А вот это уже было совсем плохо... Я прижался спиной к аппарату, выставив перед собой посох. Тени перемещались вокруг бордюра, выныривали из-за машин и столбов. Частично они напоминали разлагающихся рогатых доберманов, а частично — клубы дыма с углями вместо глаз.

Вот я и попал... по телу прокатился озноб, а посох в кулаках заходил ходуном. Псы окружили меня, не давая ни просвета для побега, и жутко скалились. Круг сужался, а за спиной у меня была только раскуроченная махина...

— А ну, фу!

Серость разорвала оранжевая полоса, брызжущая искрами в лицо. Меня обдало жаром и запахом горящей тряпки. На мгновение улица точно наполовину окрасилась в живые тона — стены стали красными, а снег — бежевым, и тени-псы, горбясь, с шипением рассеялись по заброшенным зданиям. Попробуй разгляди их в провалах черных окон и дверей!

Мгновение спустя улица вновь выцвела, и теперь, в сравнении, казалась особенно тусклой, неживой, точно нарисованный мелом на асфальте рисунок.

— Э-эй, молодой человек... — голос был таким сиплым, что мне и самому захотелось прокашляться, — не поделитесь стаканчиком?..

С невозмутимостью, которая просто шокировала, ко мне шагнул мужичок — я не сразу признал в нем человека, сперва принял его за одну из груд тряпья и мусора, что внезапно встала на ноги. Он представлял из себя капусту из одежды — наверное, на нем было надето не меньше пяти различных курток и пальто, дырявых, одинаково бесцветных, покрытых копотью и грязью. Из-под нахлобученной до бровей шапки едва проглядывало лицо — все оплывшее, бугристое и темное, как запеченная картошка.

В руке, на которую была напялена перчатка с откусанными пальцами, он держал подобие факела — ножку от стула, обмотанную горящей тряпкой. Факел ужасно чадил, но пламя было таким ярким и живым, что на глаза наворачивались слезы.

— Ну, так? Нема? — не дождавшись от меня ответа, он раздосадованно засипел. — Для сугреву? Та я и не надеялся, тьфу ты...

— Сп... спасибо, — выдавил я из себя, прижимая к груди посох. Мару недоверчиво фыркнул и лишь немного приподнял голову, все еще защищаясь от всего мира своими шипастыми рогами.

— За шо? — мужчина обернулся на дом, в провале двери которого вновь заметилось движение. — Да тьфу ты, падаль, не успокоится никак! Сгиньте уже, твари здыхлые!

Он всколыхнул заледенелый воздух жарким пламенем, снова на считанные секунды возвращая миру краски. Я жадно впитывал эти раскрашенные фрагменты улицы, пока все не поглотила серость.

— Я и не думал, что здесь так опасно... — я принялся сбивчиво оправдываться, — когда направлялся сюда, слышал, что это чрезвычайно развитый город с самыми высокими технологиями; что вы покорили космос и умеете перемещать информацию сквозь время и пространство... Неужто я перепутал дороги?

Мужчина странно на меня таращился, кривя губы, будто хотел сплюнуть. Потом вздохнул. К его небритому подбородку приклеились, не тая, ломаные снежинки.

— Тут такое дело... — он почесал щетину, замявшись, — слухи-то енти правдивы, но... Эт когда было-то? Ох, мальчик, ничего ты не знаешь...

Он пристроил факел в трещину в аппарате, с кряхтением подобрал под себя полы верхнего пальто и сел прямо на промерзшую землю. Я попытался подняться, но ноги все еще не держали, поэтому я ограничился тем, что подтянул к себе Мару, чтобы успокоить, и погладил его вздрагивающий теплый бок, ощущая, как внутри его живота что-то быстро пульсирует.

— А ниче так у тебя лошадь, — он окинул Мару таким оценивающим взглядом, что я заволновался, — отдашь?

— Это олень-маруки, — поправил я хмуро, хотя было очевидно, что старик о таких животных не слыхал, — и он мой друг. Он не продается.

Однако старик меня удивил. Он заявил со знанием дела, сам себе кивая:

— А-а... ага, олени из северного племени. Слыхал о таких. Говорят, что они чувствуют духов? Эх, жаль, мясистый... ты бы это, малый, не расхаживал с ним тут. А то те псины — не единственные, кто не прочь укусить его за бочок. Да и тебя тоже...

— Так что это были... за создания? — я поскорее перевел тему на более безопасную, но сел на всякий случай так, чтобы заслонить Мару от незнакомца.

Тот остался совершенно невозмутимым, даже слишком. Он неторопливо выудил из складок многочисленных одежд квадратную бутылку из коричневого стекла, зубами выдернул пробку и сделал крупный глоток. Пил он болезненно, задрав голову и выпятив тонкую, с выпирающим кадыком шею, покрытую расчесанными струпьями и редкими волосками.

Наконец оторвавшись от бутылки, он громко отрыгнул и блаженно откинулся на аппарат — то ли заснул, то ли застыл, растекшись по кабине. Я решил было, что он и впрямь отключился, но вдруг глаза на неподвижном темном лице нашли меня. Я невольно вздрогнул — у него не только склеры усеивали воспаленные красные прожилки, но и сами радужки были темно-красными, как у какого-нибудь монстра. И это выглядело жутко.

— Ничего ты не знаешь... — повторил он устало, едва шевеля потресканными губами. — Эх, зря ты сюда пришел, зря. Кхе...

Он сплюнул-таки черный комок в снежную пыль. На битых осколках лобового стекла махины плясали протуберанцы пламени. Вокруг нас, за бордюрами, машинами и в провалах домов собирались рогатые тени.

— Война?.. — уточнил я робко.

— Хе-хе, — заскрипел его грубый наждачный смех, — уж лучше бы война. Там хотя бы все понятно и без фальши: люди убивают других людей, из-за ненависти, амбиций, территорий и прочей глупости... а тут что? Хочешь знать, как мы до такого докатились? Да вот и я не знаю... ты даже не представляешь, каким был наш город!

Он мечтательно закатил глаза. Сидеть было зябко, — меня спасал только теплый бок Мару — неуютно и страшно. Казалось, если я не уберусь отсюда поскорее, то и сам стану серым и выцветшим, превращусь в такой же злобный сгусток дыма...

— Это был самый могущественный, самый процветающий город... — начал он, не открывая глаз, и голос его царапал мои барабанные перепонки. — Сюда стекались все, кто мечтал о большем. Здесь осуществлялись мечты и достигались высоты. Только вот рано или поздно любой достигает той высоты, дальше которой уже ничего нет. Мы достигли всего, что было возможно, создали все, что только способны были создать смертные. Мы покоряли моря и небесные дали. Когда мы поднялись в небо — дальше были только звезды и вечный синий холод — мы устремились к этим звездам на космических субмаринах. Мы посещали самые дальние планеты и галактики... пока однажды не достигли предела. Края космоса. Края мироздания. Дальше лететь было некуда. Стремиться — не к чему. А нам все было мало...

Старик надолго замолчал. Тишина свивалась морозными кольцами, обвивая горло. Затем он вновь отхлебнул из бутылки. Я бы и сам был не прочь глотнуть обжигающего, согревающего нутро напитка, но не смел нарушить молчание, словно передо мной сидел не человек — открытая рана, в которую я не мог позволить себе лезть пальцами.

— Вот и все, — резюмировал он просто, — город изжил свое. Устал существовать. Потеряв смысл жизни, стоя на вершине всего, город стал распадаться по кусочкам. Люди разбегались, как крысы с тонущего корабля. Здесь остались лишь те, кто также устал и не захотел никуда уходить. А теперь — мы не можем даже умереть...

— Зачем Вы остались?

— Зачем? — его уязвил мой вопрос; он резко приблизил ко мне лицо, обдав кислым перегаром, и уставился на меня красными, вурдалачьими глазами. — Это мой город! Мой. Я исчезну вместе с ним. Да и куда нам теперь... ты ж сам видел — во что все здесь превращается. Сплошные руины. И еще эти одичавшие твари теперь слоняются повсюду, отгрызая куски от улиц, от домов... поглощая город. Скоро здесь совсем ничего не останется. И мы все окончательно оскотинимся... поэтому шел бы ты отсюда...

— С радостью прислушаюсь к Вашему совету... — сглотнув, выдавил я.

Встать удалось с трудом — ноги все еще подгибались, как резиновые. Пришлось опереться на оленя.

— Я тебя проведу. Эти твари токмо огня и боятся... — он сделал внушительную паузу и мрачным шепотом добавил. — Пока еще боятся.

Когда старик встал, с него посыпалась какая-то труха, пыль и мусор. Сгорбленный и растрепанный, он держал в одной руке бутыль, а в другой — факел.

— А ведь когда-то я не заблудших дурачков по улицам водил, а летал меж звезд, — пробормотал он неразборчиво, сам себе улыбаясь, но я не обиделся — он был пьян; наверное, алкоголь являлся для него единственным спасением, — ладно, идем уже, пока этот ад не поглотил и тебя.

Около получаса мы петляли по седым улицам, будто припыленным снегом, и всюду нас преследовала одинаковая картина: здания с дырами вместо окон, гирлянды проводов, груды мусора и тени, скользящие вдоль дороги и за битыми стеклами. Я не привык бояться теней, но у этих имелись рога и красные глаза.

Я ощущал почти физическую боль, когда видел выброшенные игрушки людей: автомобили, компьютеры, вещи, давно не горящие вывески магазинов. Всего этого давно уже не было. Город умер. Я словно копошился в трупе, и потому мне хотелось поскорее отсюда выбраться. Здесь даже воздуха не было — его заменяла смесь праха и ледяной крошки.

Нам попадались и люди — наверное, это все же были люди; они сбивались в группки и отшатывались при виде факела; все такие же многослойно завешанные одеждой, с висящими, как пакля, волосами, закрывающими лица, и красными глазами. Потрепанные и в то же время жуткие, точно ожившие мусорные кучи. Я не был уверен, потому что старался не смотреть по сторонам и быстрее подгонял Мару, но у них тоже были рога — длинные и черные, как осколки гематита.

К нам они не подходили, с неодобрением поглядывая на моего проводника. А старик уверенно вел нас вперед, даже не глядя в их сторону. Он довел нас до того места, где дорога устремлялась пыльной полосой вдаль, а по обе стороны от нее лежало пустое ровное пространство. Я стряхнул с себя невидимую пыль города.

Старик молча обернулся и махнул мне рукой:

— Ну, бывай.

И вперевалочку побрел обратно.

— Эй, постой! — крикнул я ему, и тот нехотя остановился. — Пойдем со мной. Уйдем отсюда! Мир так огромен, в нем есть еще, к чему стремиться!

Но мужчина усмехнулся с таким видом, словно я городил чушь; прикрыл запавшие красные глаза и стянул с головы шапку. Коричневая кожа на его лбу разбегалась трещинами, как старый пергамент, а прямо над бровями виднелись два толстых тупых отростка черного цвета.

— Не-е, малый, — он безжизненно улыбнулся и натянул обратно шапку, — никуда я не пойду. Мне тоже... недолго уже осталось. А вот ты... иди вперед, иди, сколько сможешь. Пока у тебя есть цель, пока есть дорога... просто иди.

А затем молча отвернулся и ушел, растворился в серости.

Я посмотрел ему вслед, на серый город — но города не увидел. Я видел сгрудившиеся покошенные коробки — дома, свалившиеся столбы, камни и маскирующий все это снег. Но не город.


История 29.

А-лу. Край вечной мерзлоты

Передо мной расстилался край вечной мерзлоты. Хотя нет, мерзлоты тут как раз и не было — вдаль уходило тканое полотнище бело-голубых оттенков, расшитое серебряной нитью и томно сверкающее. Чем дальше, тем глубже ныряли в снег тонкие березы и казались столбами в огороже владений Снежной Королевы.

Я разочарованно выдохнул — снова снег, снова холод, как же я от всего этого устал! Ноги совсем задубели в меховых унтах. Мне оставалось только замотаться шарфом до самых глаз: хотя сейчас меня и окружали белый штиль и тишина, в которой скрип шагов разносился на многие мили, точно агонизирующий хриплый вопль, но дальше мороз будет вгрызаться в горло и рвать тело на части.

Вдали все казалось застывшим, точно нарисованным пастелью на бледно-синей бумаге: и серебряный лес, в белых шапках и шубах; и лишенные объема горы, сброшенные обрезы бархата; и верхушки далеких шпилей — тоже белые, рафинадные, но отчего-то пугающие.

«Бойся снежных волков, — напутствовали меня люди, — они нападают всей стаей, сзади, когда ты меньше всего этого ожидаешь; сбивают с ног, вгрызаются в шею и плечи, рвут на части, рычат и ослепляют...»

Такое снежное безмолвие очень напрягало, потому что морально я готовился к жалящим укусам волков. Я прислушивался к поведению Мару, который чутко реагировал на малейшую опасность. Сейчас он прял ушами, но не волновался, и на его ветвистых, перекрещивающихся рогах мерцал иней.

Наконец я пересек заснеженную равнину и оказался перед стесанной скалой. Утес возвышался надо мной выпирающим из снегов и льдов тупым клыком, серый и безлесый, и только на самой его вершине росло несколько тощих, истрепанных бурями сосен с редкой голубой хвоей. Они упирались в хмурое небо, будто в поисках утешения, но то лишь давило на них со всей мощью рыхлым стальным животом.

Внизу под скалой лежала льдистая земля — некогда здесь была просто почва, которую покрыла вода от растаявшего снега; затем вода замерзла, снова растаяла и снова замерзла — все это происходило еще на заре времен, поскольку даже местные не помнили, когда тут последний раз была оттепель. Черные, потертые изморозью стволы торчали изо льда острыми шпиками войны природы со стихией; передо мной лежало целое поле, усеянное иглами мертвых шипастых сосен.

Небо было необъятным, тяжелым, свинцово-серым, замаранным тучами: снизу они были черными, грузными, а сверху, куда доставали лучи далекого северного солнца, — белыми и невесомыми, как пух птенцов. Небо застилало собой все.

— И куда нас занесло на этот раз? — я выдохнул в воротник, и пар просочился наружу куцыми крысиными хвостиками.

Обходить скалу? Но это займет столько времени... дни и ночи пути по ледяной пустоши не осилю не только я, но и Мару. Здесь даже поживиться было нечем, один только снег. Я пробовал его есть, просто так, ради того только, чтобы чем-то себя отвлечь, но он был холодным, резким и совершенно безвкусным, как и весь бескрайний север.

Я бездумно скользил взглядом по бело-серебристому пейзажу и вдруг заметил на скале какое-то движение. Сощурился, всматриваясь. Не привиделось ли? Это была птица, зверь? Или снежный волк?

Сложно было что-либо разобрать на сером монолите утеса, одетого в повторяющуюся каменную текстуру, но движение повторилось и я смог сфокусировать на нем взгляд. Это был человек... он стоял и махал мне обеими руками.

Сперва внутри все ухнуло, но затем меня переполнила теплая надежда. Здесь все-таки были люди! А значит, можно было где-то провести ночь, согреться и поесть.

Я видел, как человечек ловко и быстро скачет вниз по скале, аки архар. Одет он был в светло-серую пятнистую парку с меховым капюшоном, мохнатые унты, такие пышные, что человечек походил на маленького мамонта на двух лапах, а в руке сжимал острогу. Ну, надеюсь, он привлек мое внимание не для того, чтобы заколоть меня на ужин...

Мы с Мару осторожными шагами подбирались к утесу, все еще готовые в случае чего дать деру. Расстояние сокращалось мучительно долго, — а на морозе время имеет тенденцию растягиваться и замерзать — и когда мы наконец достигли первой клыкастой стены, человечек был уже в десятке метров от нас. Прыг-прыг — и вот он уже спрыгнул на камень между нами, оставив в нетронутом снегу синие вмятины.

Мои губы замерзли, потрескались и так болели, что разлеплять их категорически не хотелось, так что я ждал реакции от незнакомца. Тот стащил с головы капюшон, расплескав по плечам черные локоны. Я увидел круглое, как луна, лицо цвета первого снега, маленький вздернутый носик, широкие губы и чуть раскосые глаза.

Девушка походила на довольную нерпу, что вылезла погреться на солнышке, и серая в пятнах парка лишь усиливала это впечатление.

— Привет, — она не выглядела ни испуганной, ни озадаченной, а ее голос казался слишком низким для женщины.

— Привет, — повторил я глухо, как эхо; в горле тарахтело, и мне ужасно хотелось прокашляться, — неужели в столь суровом краю кто-то живет?

Она засмеялась, точно расколов улыбкой лицо от уха до уха.

— Везде кто-то да живет. Странный ты, — она пристально, без смущения меня разглядывала, — тощий такой. И как же тебя угораздило сюда забраться?

— Я — странник, — ответил я привычно, — ох, угораздило вот! Я ужасно замерз и голоден, да и мой олень тоже.

— Не думаю. Маруки очень выносливые и могут неделями обходиться без еды, — беззлобно усмехнулась девушка, — а вот люди — дело совсем иное. Ну, могу предложить тебе переночевать в моей юрте. Это недалеко. Впрочем, разве ж есть у тебя выбор?

— Выбор есть всегда, — заметил я философски, — либо пойти в теплую юрту с милой аборигенкой, либо замерзнуть тут до смерти. Надо подумать.

Она снова засмеялась — ее позабавила моя шутка. Взяла поводья Мару и спрыгнула с камня, подняв облако снежной пыли.

— Идем, — она потянула оленя за собой.

Я невольно любовался ее спиной — раньше я даже не догадывался, что можно вот так любоваться кем-то, закутанным до кончика носа, со спины! Мару был поразительно спокоен, он не чувствовал от незнакомки опасности, даже как-то проникся к ней — все тянулся носом ей в капюшон, заставляя меня ревновать: обычно он не вел себя так дружелюбно с незнакомцами.

Девушка была приземистой, коренастой и в толстой парке казалась почти бочечкой. Она шла по снегу, каким-то удивительным образом ориентируясь в этом белом монохроме и оставляя глубокие синие следы. В ее смолянистых волосах кутались мелкие робкие снежинки — наверное, ночью будет буря.

— А далеко нам? — спросил я, чтобы поддержать разговор; горло драло.

— Уже пришли, — она посмотрела на меня вполоборота, прищурив глаза, — нас не так-то просто заметить, да?

Я непонимающе скользнул взглядом по снежной равнине, потом еще раз, и только с третьей попытки глаз за что-то зацепился — за что-то, что едва выделялось на общем фоне. Юрты кутались в такие пышные снежные шубы, что походили на заснеженные холмы, их выдавали разве что приоткрытые пологи и дымок, вьющийся из крыш. Еще я заметил кострище, возле которого в снег было воткнуто несколько палок с рыбой, и выставленные в ряд остроги.

— Ого! — воскликнул я.

— Гостем будешь, — добродушно заявила девушка, — давай тебя согреем, дружок.

Разве стал бы я спорить? Я спешился, подвел Мару ко вкопанной в снег ограде из еловых веток и привязал его. Из юрт вышло еще несколько человек и высыпала целая орава любопытных детишек — похоже, мороз им был нипочем, только щеки задорно пунцовели.

Ко мне тем временем подошел мужчина — седовласый и седобородый, но едва ли старше меня, в длинной серебристой парке почти до пяток. Скрестив на груди руки и сведя седые брови, он хмуро поинтересовался:

— Ну, и кем ты будешь?

— Странник я, — повторил я устало, — а вы кто?

— Мы а-лу. И что тебе тут надо? — грозно вопросил он.

— Перестань, Артан! — сбоку к нам подскочила девушка и потащила меня за локоть. — Он гость! — затем повернулась ко мне. — Пойдем, я тебя отогрею и накормлю.

Она подвела меня к юрте, и мне пришлось нагнуться, чтобы войти, не задев снежного полога. Внутри резко накатило тепло, даже жара, и на мгновение у меня закружилась голова. Убранство было по-домашнему уютным и тепло-рыжим. Кожаные стены были расшиты незатейливым орнаментом, пол застилали медвежьи и волчьи шкуры, а по центру томился небольшой очажок. Девушка похлопала по меху, предлагая мне сесть.

— Надеюсь, ты любишь рыбу, потому что другой еды у нас нет, — весело предупредила она.

— Я люблю все, что можно съесть, — честно признался я. Я был так голоден, что съел бы и оленя — благо, Мару не мог читать мои мысли.

Фыркнув, девушка вышла и спустя минуту вновь вернулась, держа в руках две палки с запеченными рыбинами. По юрте растекся такой умопомрачительный аромат, что у меня потекли слюнки.

Даже не поблагодарив ее, я набросился на угощение. Поджаренная до бронзовой черноты корочка хрустела, я срывал ее зубами, как шкурку с плода, а под ней таилась нежнейшая белая мякоть. Все десять принесенных рыбин исчезли в один присест.

Смущенный, я утер рот и вернул девушке палки.

— Извини... я и правда был очень голоден, — пробормотал я, пунцовея щеками.

— Не страшно. Я наловлю еще! — засмеялась девушка.

Она улыбалась, видимо, так часто, что на ее щеках отпечатались ямочки, и это делало ее круглое лицо еще симпатичнее и добрее. Глаза у нее были черными с широкими, как у нерпы, радужками. От нее словно веяло чем-то домашним и уютным — теплом отчего дома.

Мы еще посидели какое-то время, слушая периодические завывания ветра снаружи и хруст снега, когда кто-то проходил мимо юрты. Угли в очаге давно погасли и медленно, не желая увядать, тлели, рождая алое биение жизни. В желудке было сытно и тяжело, так что я был уже не в состоянии подняться, да и куда идти северной ночью?

Ула — так звали девушку — заверила меня, что Мару покормили и что мне не о чем беспокоиться: маруки такая погода нипочем. Она уложила меня на меха, укрыв медвежьей шкурой, белой, как заря в горах, и сама легла рядом. Ее тело было горячим, как маленькая печка. Теплота и сытость настолько меня разморили, что я почти сразу же заснул.


Проснулся я оттого, что замерз, и открыв глаза, я не сразу вспомнил, где нахожусь. Потом глаза привыкли к коричневому сумраку, и я увидел кожаные стены юрты, погасший очаг и подвешенные сушиться куски вяленого мяса. Под моим телом мех был обжигающе-горячим, но левый бок замерз. Я ищуще провел ладонью по постели, но Улы рядом не было, и шкуры едва помнили тепло ее тела.

Мне так не хотелось расставаться с теми крохами тепла, что скопились под импровизированным одеялом, что я еще долго лежал, сжавшись в комочек и глядя в прозрачный мрак, но сон никак не шел. Тогда я сел, укутавшись в мех, как в мантию, и зашарил в поисках унт. Может, свежий воздух и яркие звезды настроят меня на нужный лад. А еще мне хотелось найти Улу. Она была как кошка, спать с которой и теплее, и приятнее, словно она отгоняла мягкими лапками дурные сны.

Нехотя, поборов лень, я вылез наружу в промозглый синий мрак. Заснеженная равнина была яростно-белой, почти сияющей, так что все было видно ясно, как днем, а звезды сверкающими осколками кололи глаза. Их было так много, невыносимо ярких, что можно было нарисовать карту всех созвездий.

Улы не было нигде видно, но в сугробе остались ее следы — мелкая крупа прекратилась, и снег переливался нетронутой сахарной коркой. Цепочка синих следов вела прочь от юрты куда-то к скале, а затем огибала ее.

В каждом страннике дремлет любопытное дитя, и я не был исключением. Я неспешно пошел вдоль следов и стал замечать, что от каждой юрты вели точно такие же синие цепочки. Ближе к скале они сплетались в широкую утоптанную тропу, словно все поселение разом покинуло свои дома.

Но почему?

Мне совсем не было страшно, хотя я стоял один посреди снежной пустоши и северной ночи, вместо этого мною обуревало любопытство. Какая тайна здесь замешана? Ступая по следам так, чтобы ноги попадали четко в выемки,  и слушая тихий хруст снега, я обогнул скалу и затаился.

Осторожно выглянув, я увидел низину, в которой, как в чаше, лежало озеро — черное и гладкое, как закопченное стекло; на нем не было ни единой льдинки, хотя берега вокруг скалились льдистыми наростами, а небо рассыпало по нему звезды.

На берегу я заметил и всех обитателей А-лу, от мала до велика; среди них мелькала и хорошенькая луноликая Ула. Я не спешил давать о себе знать, чувствуя, что могу нарушить какой-то важный ход вещей, разбить хрупкую тайну.

Люди поскидывали унты и варежки, оставшись босиком в разрыхленном снегу, и плотно, до самого носа натянули капюшоны — с моего места они казались серыми, топчущимися на задних лапах морскими котиками.

А потом они побрели к воде, ступили в нее голыми ногами и нырнули... от этого зрелища у меня у самого зубы свело от холода. Вода была точно смоль, она блестели и ластилась, как лощеная спина вороного жеребца.

А люди все ныряли в нее, проплывали под зеркальной поверхностью и выныривали вдали от берега. Я видел столь ясно, будто они плескались в паре метров от меня, их круглые пепельные мордочки с черными бусинками-глазами и густыми кошачьими усами, лоснящуюся стальную шкуру, усеянную темными пятнами, и перепончатые лапы, похожие на ласты.

Нерпы фыркали и шлепали плавниками по воде, рассыпая гематитовые брызги, а на их усах висели сверкающие капли. Поныряв и вдоволь нарезвившись, они собрались группкой в центре озера, и я затаил дыхание.

Нерпы открыли пасти, и у каждой в зубах я увидел сверкающий самоцвет — розовый, желтый, зеленый... Кивнув друг другу, они снова нырнули — должно быть, в этот раз до самого дна. Вода была такой прозрачной, что я видел, как по дну движутся разноцветные огни.

Затем нерпы вынырнули, смешно отфыркивая воду, которая затекала им в широкие ноздри. Право слово, сейчас я не смог бы найти среди них Улу. Нерпы радостно хлопали в ладоши и издавали пищащие звуки.

А когда вышла луна, разлив по озеру свой бледный русалочий мед, самоцветы на дне вспыхнули, будто разом зажженные, и озеро превратилось во вспышки огней всех оттенков радуги. Ветер подхватил их, растянул по небу спутанными цветастыми шелками, точно до самого горизонта протянулся изумрудно-аметистово-сапфировый шлейф.

И в этом северном сиянии, под яркими лучами авроры, пищали и резвились в черной воде серые нерпы.


История 30.

Микко. Воспетый

Дорожка, выложенная похожими на плоские ступени каменными плитами, вела через коридор голубых, фиолетовых и малиновых гортензий. Я подошел к арке, сбитой из трех деревянных балок в форме буквы «П», и остановился. По обе стороны от нее, огороженные низкой оградой, буйно кустились цветы, и каждое соцветие напоминало комок ярко-раскрашенной пены. Зелень была такой упитой влагой и яркой, что выбивала слезу.

Войдя в арку, я тут же очутился в саду, и в глаза ударило обилие красок. Все кусты были ровно подстрижены аккуратными шарами и прямоугольниками, под ногами хрустела дорожка из песка и мелкой гальки, а на листьях цветов дрожали капли.

Чуть дальше я увидел невысокие деревца, едва выше меня, с корявыми изгибающимися стволами. Их ветки, растущие почти под прямыми углами, усеивали бледно-розовые цветы с пылающими серединками. Вишня? Вот уж чудеса, подумал я тогда, разве вишня и гортензия цветут в одно время года?

Но все то быстро забылось, оказалось сметено волной нахлынувших впечатлений. Здесь всего было невыносимо много — и пылающей изумрудами зелени, и рассыпанных по газонам цветов, и сладких нежных ароматов цветения и юности. Сад сверкал каплями росы и разводил над моей головой радуги.

Я оставил Мару возле арки — увлеченный свежей травкой, которую он так давно не видел, олень пасся, позабыв обо всем на свете. Он быстро затерялся в малахитовых тенях, стал неотъемлемой частью сада: на его рогах повисли завитки ипомеи и вьюнка, а шерсть горела цветочками вишни.

Я явился сюда, ведомый легендами, впрочем, не особо веря в то, что смогу Его найти. Эти легенды уже на протяжении многих поколений гуляли среди людей востока — легенды о городе, построенном богиней солнца глубоко в горах. Микко был запрятан от людских глаз столь надежно, точно сокровище, и лишь единицам довелось его отыскать. Кто-то говорил, что там живут счастливые люди, кто-то — что духи и демоны, а кто-то — что сами боги...

В последнее я верил меньше всего и подумать не мог, что наткнусь на него вот так случайно, но как меня напутствовал некогда желтоглазый старик: «Странники всегда попадают в те города, куда и не надеются попасть». Я ведь просто брел по каменистой тропке,  мечтая выбраться уже хоть куда-нибудь из этих проклятых гор, и в итоге окончательно заплутал. Морось и единообразный пейзаж сбивали с толку, со всех сторон на меня скалились только обрывы и тощие, рахитичные сосенки. И вдруг, когда я совсем уже обессилел, дорожка вывела меня к этому чудесному тоннелю из гортензий.

«Да это же волшебный Микко!» — пронеслась у меня шальная мысль.

Да нет, быть того не может... и все же, двигаясь по ухоженному саду, я не мог перестать думать о городе из легенд. Песчаные дорожки были с фанатичной тщательностью разровнены граблями, а все цветы — политы, и на их бархатных лепестках лежали жемчужинами капли. Мне не верилось, что еще несколько минут назад я изнывал от усталости в просыревших насквозь горах!

— Ой... — рядом кто-то тоненько пискнул, и я завертел головой, выискивая источник звука. — А Вы... откуда тут взялись?

Возле подстриженных ровными блоками кустов форзиции стояла юная девчонка в алой юбке и белоснежной блузке. Через плечо у нее была перекинута черная косица, а глаза напоминали смородину — то ли карие, то ли темно-красные. Она испуганно вцепилась в свою метлу и таращилась на меня.

— Эм... привет, — я шагнул к ней навстречу, но девчонка лисенком отпрыгнула, и я замер, — уж не Микко ли это?

— Может, и Микко... — осторожно ответила она, все еще пятясь, — а может, и нет.

— Я — странник, — я снял шляпу и изобразил легкий полупоклон, чтобы выглядеть дружелюбнее, — мне много рассказывали об этом городе, но я и подумать не мог, что он правда существует.

— И почему же это? — дерзко поинтересовалась девчонка.

— Я слышал, что здесь живут едва ли не боги... — якобы недоверчиво протянул я.

Она фыркнула, отчего стала еще более похожа на озорную лисичку, и сощурила темные глаза.

— Это кто Вам такое сказал?! — теперь в ее голосе зазвучал вызов.

Я развел руками, оставляя ее терзаться догадками. Каюсь, я намеренно с ней заигрывал, и именно это сыграло мне на руку: девчонка перестала смотреть диким зверьком и даже смилостивилась. Нарочито тяжко вздохнув, она сердито велела идти за ней — показывала, кто тут главный.

Сад оказался намного больше, чем я мог себе представить. Резкие запахи свежей травы чередовались с удушающе терпкими ароматами камелий, лилий и гортензий. Длинная юбка девчонки пышным огненным хвостом подметала дорожку, а к груди она все также прижимала, как оружие, свою метлу.

Я все гадал, каким же окажется сам город — затерянным среди зелени, как поселение эльфов? Или выдолбленным прямо в скалах, как поселения монахов? Таким волшебным он мне представлялся! И когда мы наконец вышли из сада, точно из цветущей ограды, мое сердце затрепетало: я его увидел.

Город раскинулся в ложбине посреди гор, надежно закрытый со всех сторон от ветров, непогоды и непрошенных взглядов. Он словно лежал в лоне гигантского каменного цветка. Во дворах, закрывая почти до крыши дома с красными консолями и наличниками, густо рос бамбук, а в круглых окошках стекла заменяла переливчатая бисерная кисея. По просторным улицам стучали подковы лошадей, а в лавчонках шла оживленная торговля — чего тут только не было: сласти и мясо, фрукты и овощи, крупы и ткани... глаза разбегались. Из фонтанчика в виде сердоликовой черепахи била чистейшая голубая вода.

В город из сада вел шаткий висячий мостик, под которым клубилась туманом бездна. Поборов страх, я перешел вслед за девчонкой на ту сторону, порадовавшись, что не взял с собой Мару. Моя проводница на меня даже не оглядывалась и шла быстрым шагом, так что я не смел отставать.

Пройдя несколько улочек, на каждой из которых мне хотелось остановиться, чтобы все основательно рассмотреть, мы вошли в один из дворов. Как глупое дитя, впервые увидевшее верблюда, я самозабвенно разглядывал заросли бамбука, похожие на воткнутые в песок зеленые пики. Что за удивительное растение!

Девчонка тем временем вскочила на порог и закричала:

— Деда!

Спустя минуту из дома неспешно вышел старик, маленький и сморщенный. У него была забавная прическа, похожая на тонзуру, острая бородка и длинные жучиные усы. Он подслеповато сощурился, разглядывая меня, и проскрипел:

— Кто это у нас тут?

— Добрый день! — я помахал своей шляпой. — Странник я. Вот... ищу ночлег.

— Вот как... — старик с легким недоумением потер подбородок, точно пытаясь еще больше навострить свою бородку, — да... нечасто нас балуют гости.

— Так вас и отыскать непросто! — парировал я весело. — На ваш город будто заклятие какое наложено!

— Ну, всякое в жизни бывает... — понимающе усмехнулся старик, — иногда и поверить в заклятия недолго.

Хозяин оказался куда гостеприимнее своей внучки. Он пригласил меня в дом, накормил местными яствами и напоил сладким, легким сливовым вином. Дом был обставлен небогато, но со вкусом, и все под рукой. Мебель здесь мастерили из бамбука, равно как и посуду, кроме, разве что, чайника — тот был искусно вылеплен из розовой глины и расписан цветами.

Я попивал чай, настоянный на миндальных косточках, и мирно беседовал с пожилым хозяином. Он был не прочь беседы, хотя говорил так неспешно, растягивая слова, словно его клонило в сон.

— У вас такой процветающий город! — все восхищался я, то и дело поглядывая в окошко, за которым выстроились ровные ряды бамбука. — И такой многолюдный. Почему же вы не контактируете с внешним миром? Тогда бы у вас отбоя от гостей не было!

— Да нам и так неплохо живется, — старик своим каменным спокойствием напоминал мне ту черепаху в фонтане, — это раньше мы были ого-го какими процветающими — лет этак сто назад. Тогда и торговля бойко шла, и народу было много. А сейчас что? Одна видимость и осталась!

— Ну, не скажите! — я встал на защиту этого славного города. — Мне вот здесь очень нравится!

— Правда? — дед усмехнулся в тараканьи усы. — Да ты ведь и малой части наших красот не видел. Хочешь, моя внучка покажет тебе город? Такую проводницу еще поискать надо!

— Деда! — возмущенно загудела девчонка. — Но ведь уже вечер!

— Вряд ли у молодого человека появится еще один такой шанс, — они переглянулись, точно вели понятный лишь им разговор взглядов, а затем девчонка вздохнула, закатив демонстративно глаза, и повернулась ко мне.

— Что ж, ладно, твоя взяла, — сказала она строго, — пойдем, покажу тебе, что у нас есть...

Пускай она и вредничала, но честно повела меня самыми красивыми улицами, где стояло много удивительных зданий, статуй и росли дивные цветы. В некоторых двориках, помимо бамбука, пышно цвели гортензии и глицинии, а кое-где даже были проложены песчаные дорожки с выложенными на них в странных орнаментах камнями. Прохожие встречали меня с милой улыбкой — одеты они были в дивные, расшитые золотом одежды, по которым вилась лоза и летали птицы, плавали рыбы и извивались спиралью облака.

Мы прошли мимо торговых рядов, в которых продавали несчетное количество сортов чая и травяных сборов, и мимо целой улицы, отведенной для ремесленников: особенно мне запомнились мастера, что красили из ягод пижмы, цветов индиго и калгана ткани. Улица была завешена растянутыми для просушки длинными, красочными отрезами шелка, такими яркими, словно я очутился посреди карнавала.

Затем маленькая гордячка отвела меня к местному храму, в котором поклонялись богине солнца. Храм представлял собой анфиладу красных колонн, которые вели к беломраморному постаменту, который окружало море подношений: букеты цветов, корзины с фруктами и сдобой и даже чашечки с чаем. Сама богиня сидела по центру и мало чем напоминала человека — у нее было шесть рук, солнце короной на голове, а из под юбок выбирался юркий хвост.

— Какая необычная дама... — заметил я вполголоса, любуясь изяществом линий ее одежды и волос — клянусь, я видел выбившиеся из прически волосинки и шероховатости на складках мраморной ткани, — и на человека не похожа.

— Она ведь богиня! — девчонка скорчила надменную рожицу.

И то правда. Да и с чего мне порицать чужие верования? Экскурсия уже подходила к концу, из-за гор лениво вползала ночь, и вдоль улиц зажигались красные и желтые круглые фонарики. С наступлением темноты здесь стало только оживленнее, а настроения идти на ночлег у меня не было. Хотелось и дальше веселиться, познавать этот город со всех сторон! Пару часов — это ведь так мало для города из легенд!

— Почему бы нам не зайти туда? — я указала на манящую огнями таверну, из которой доносились смех и шум разговоров, но девчонка, отчего-то рассердившись, потянула меня за рукав:

— Не надо тебе туда! Не видишь, что ли, — поздно уже! Ночью спать надо...

Но меня было уже не остановить, да и толпа снующих туда-сюда гуляк уже утянула меня внутрь. Каюсь, я не сопротивлялся. Очутившись в теплом нутре таверны, я сперва опешил и замер на пороге, однако людской поток и здесь не оставил меня одного: сам не знаю как, но я очутился за столом, а кто-то сидящий рядом уже наполнял мою чашечку.

Лилась песня, которой подыгрывали на струнно-щипковом инструменте — бдзыньк, бдзыньк. Между лампами были натянуты отрезы почти прозрачного алого шелка, из-за чего помещение словно окутывали красные сумерки. Вся эта атмосфера — шум и радость, звон посуды, музыка, запахи — пьянила.

Я поднес ко рту чашечку с розовой бледной жидкостью и вдохнул ее аромат — пахло так слабо, что едва ли я мог от этого опьянеть, а вкуса я вообще почти не почувствовал — точно розовой воды отхлебнул. Вторая чашка показалась мне более насыщенной, отдающей то ли вишней, то ли сливой. А с третьей я уже незаметно втянулся...

Разум туманился, но и что с того? Мне было так славно, так легко, тело словно стало воздушным, как пенка на капучино. Кто-то тряс меня за плечо — кажется, та девочка, но я видел ее, окутанную розовой дымкой. Ее лицо расплывалось, черты заострялись, и когда она что-то мне кричала, открывая рот, я видел острые мелкие зубки и белые усы на щеках...

Оттолкнув ее, я обвел взглядом помещение, и каким же чудным оно мне показалось! Все красное-розовое, невесомое, волшебное... и люди были будто и не люди; вместо лиц у них были звериные морды и жуткие рожи, клыкастые пасти и рога, а кожа — красная и зеленая, как трава... Вот чудеса! Мне хотелось утонуть в них, в их голосах и звенящем смехе, в сладком дыме и музыке...


Что-то влажное елозило по моему лицу, и мне пришлось проснуться. Мару!.. Его липкий язык разогнал прочь все сны, куда уж тут продолжить спать! Не говоря уже о том, что он, видимо, перепутал мои волосы с травой.

Я с кряхтением сел, потирая гудящую голову — из нее все еще выветривались остатки розового дыма и пьяного дурмана. Вчерашнее вспоминалось с трудом... кажется, я сидел в какой-то таверне и пил сладкое легкое вино... а потом...

На веках насохла корка, словно специально не дающая мне полностью проснуться. Я протер глаза и, все еще туго соображая, осмотрелся: черт бы меня побрал, если бы я помнил, как здесь очутился! Вчера вечером я точно был в городе, а сейчас сидел на траве возле обшарпанной деревянной арки в форме буквы «П», которую огибали непомерно разросшиеся бамбуковые заросли и неухоженные, взлохмаченные кусты гортензий с голубыми и розовыми соцветиями. Над головой шумел в кронах ветер.

Это место крайне напоминало ту дорогу, которой я попал в сад, и я растерялся: где это я? Вроде оно, а вроде и нет... В отличие от событий вечера, утро я помнил превосходно, оно отпечаталось в памяти красочной, сказочной картинкой: цветущий сад, подметенные дорожки, подстриженные форзиции...

Неизменными остались, пожалуй, только каменные ступени, ибо время было над ними не властно: как были почерневшими от времени и заляпанными мхом, такими предстали и сейчас. А вот деревянная арка, которая запомнилась мне ярко-красной и свеже-лакированной, сменилась такими старыми колоннами, что древесина в них вся рассохлась и покрылась глубокими трещинами, а краска осыпалась шелушащейся кожей. Верхняя перекладина вообще выглядывала из зарослей невдалеке.

Травы тут было по щиколотку и ее явно давно не стригли; она была спутанной, грязной и густой, как борода; перемежавшейся с крапивой и очеретом. В проходе преградой разросся высокий, с красивыми фиолетовыми кисточками репейник.

И самое главное — за воротами не было никакого сада, даже намека на него. Бледный рассвет рассасывал лежащий одеялом туман, открывая взору сплошные, как стена, заросли борщевика, лопуха и прочих диких трав — не продраться даже с мачете. Лишь кое-где в этом зеленом хаосе виднелись неправильной формы камни, явно обтесанные рукой человека.

— Что, проснулся? — проскрипело за спиной.

Голос показался мне знакомым, поэтому я не испугался. Обвел взглядом пространство и точно окаменел: я заметил его не сразу, хотя он определенно сидел тут с самого моего пробуждения, неподвижный, седой до кончиков усов и такой громадный, что не смог бы пройти в эти ворота. Огромный лис внимательно смотрел на меня уставшими темными глазами.

— О... — только и выдавил я пораженно.

— О, — согласился лис, открывая пасть, и его седые усы качнулись, такие длинные, что почти касались земли; он отвернулся и устремил взгляд куда-то в заросли, — м-да, как тут все обветшало...

Он лежал на одном из плоских прямоугольных валунов, элегантно скрестив передние лапы. Помимо этого, ничего особенно красивого в нем не было: шерсть была клочковатой и с проплешинами, лежал он сгорбившись и дышал со свистом.

— Я... ничего не понимаю, — признал я — удивляться в данной ситуации говорящему лису размером с медведя явно не имело смысла, — что произошло? Как я тут очутился? Я же был...

— В Микко? — подсказал лис, по-звериному усмехнувшись. — Ну да, ну да... и почему многие так отчаянно его ищут? Ищут, сколько себя помню. Века сменяют века, а они все ищут, гоняясь за мифическими сокровищами и тайнами богов...

— Так Микко — и правда город богов? — затаив дыхание, прошептал я.

— Сомневаюсь, что боги пожелали бы жить в таких руинах, — с заметной горечью вздохнул лис, — может, когда-то тут и жили боги. Кто знает. Я видел только людей. Счастливых людей, несчастных людей... всякие бывали. Но любой город, который так воспевают и обожествляют, рано или поздно приходит в упадок.

— Так это... — я растеряно обвел взглядом заросли и руины. Судя по внешнему виду, они появились тут не за одну ночь. В тумане эти осколки былого еще сильнее вгоняли в уныние.

— Да, Микко давно уже нет, — припечатал лис горькой правдой, — сперва людей в городе становилось все меньше и меньше, а затем и сам город стал разрушаться. Я видел, как он стерся в прах, если меня не подводит память. Я уже несколько столетий стерегу это место. Ты пришел на кладбище.

— Несколько столетий?!

— И тебе тут делать нечего, малыш, — лис тяжело встал на лапы со вспухшими суставами, а в глазах у него надгробной плитой лежала тяжесть бесконечного одиночества, — нечего делать в том месте, где давно уже нет ни города, ни вообще чего-либо живого. Ищи места, где тебя встретят, таких еще много по всей земле. Ты только иди и никогда не останавливайся.


История 31.

Марраканта. Тысячерукий город

Доводилось ли вам слышать про город-рынок, на котором можно купить абсолютно все?.. Это место — просто рай для любителей диковин и для таких странников, как я.

Не знаю, кто и когда впервые назвал его городом, ведь он не стоял на одном месте и его дома не врывались корнями глубоко в землю; этот «город» был бродячим — он путешествовал по миру, как большое живое существо. У него были сотни ног и сотни рук, а еще тысячи механических сердец, бьющихся под пестрыми шатрами.

Город никогда не спал и ни на секунду не прекращал свой извечный замкнутый процесс передачи-купли-продажи всевозможных товаров; в нем всегда горели лампы и гирлянды, всегда слышались шум разговоров и смех, пение и кудахтанье экзотических тварей, бряцанье кружек с пивом и ароматы жарящегося мяса.

Так как Марраканта никогда не задерживалась на одном месте, невозможно было предугадать, где ты ее встретишь. Поэтому когда кто-либо в нее попадал, это всегда было дело случая и по-своему рока. Однако чаще всего город встречали в пустыне голубых песков, что лежала к западу от Мирового океана. Он появлялся только ночью, когда луна стояла в зените, точно наблюдающий за всем слепой глаз.

Мне было неуютно оттого, что луна за мной наблюдала, хотя у меня и не было никаких сокровенных тайн, только мои истории, а их мне было не жаль. Бледно-голубой песок мерцал и искрился, перекатываясь снежными дюнами под ногами; такой яркий, что небо казалось особенно темным и глубоким и походило на натянутый над миром бархатный шатер, расшитый хрустальными звездами и бусинами.

Ночью в пустыне очень холодно, знаете ли; дневной жар растворяется, впитывается в песок. С неба лилась зябость, так что мне приходилось кутаться в палантин, оставляя открытыми лишь глаза, из-за чего я становился похожим на бедуинку. Днем такой наряд защищал от песчаной бури, а ночью — от дерущего горло холода.

Пустыня не замолкала и ночью, она перешептывалась голосами миллиарда песчинок, мурлыканьем лунного сияния и далеким звоном звезд, поэтому я не сразу расслышал другой звук, который не принадлежал ни песку, ни луне.

Я машинально подхватил мелодию и принялся напевать ее себе под нос, и только потом это заметил. Тогда я остановился, прислушиваясь: откуда-то издалека доносилась едва уловимая мелодия. Я пошел к ней навстречу, и музыка стала громче, обрела объем и наполнилась иными шумами, точно аккомпанимирующими ей: звоном и бряцаньем, стуком и хлопаньем, голосами и скрипом несмазанных шестерней.

В том месте, где голубой песок четкой полосой разграничивался с черным небом, образуя поистине художественный контраст, стало заметно какое-то движение: поднималась голубая пыль под чем-то огромным и темным. Я присмотрелся и смог различить кривые башенки, шатры и множество тонких, гнущихся балок, похожих на паучьи ноги, активно загребающие песок.

Когда я понял, что это такое, город уже приблизился достаточно, чтобы я мог его рассмотреть — от нагромождения цветастых пятен, обилия кусков тканей и навесов, занавесок из бусин и цветного стекла, деревянных подпорок, фонарей и витражных окошек настолько пестрило в глазах, что это сбивало с толку.

Город надвигался на меня стремительно и грохоча, как бронепоезд или дракон. Нет, это был даже не город — это был рынок, абсолютно стихийный, но сбившийся в одну кучу и каким-то образом даже умудряющийся при этом не развалиться. Он состоял из сотни сотен лавчонок и палаток из разноцветных обрезов ткани, башенок и сараев, которые обвивали путами мириады ламп и гирлянд. На меня дохнуло мощным запахом дыма, горелого мяса, масала, специй, жареного миндаля и ароматических масел, копченой рыбы и свежих фруктов, кислым амбре вина и дурманящим сладким ароматом выпечки...

Огни, яркие краски, украшения, блеск, запахи, дым, крики...

Город буквально обрушился на меня, я не успел даже убраться с дороги. Он втянул меня в себя, как голодное чудище, и я оказался внутри его шумного, непрестанно бурлящего брюха. Я был оглушен и дезориентирован, как выброшенная на берег рыбешка, и лишь чудом устоял на ногах, схватившись за Мару, которого вся эта какофония заставлял нервно стричь ушами.

И на фоне всех этих разговоров, споров, криков и шипения мяса грохотали мерно двигающиеся паучьи лапы города.

Марраканта — город-рынок, хищный паук пустыни, загребающий в свои сети каждого, кто попадется ему на пути.

Прийти в себя оказалось неимоверно сложно, как и сосредоточиться на чем-то одном из-за непрерывного шума. Я вертел головой и, наверное, выглядел крайне глупо, но на меня никто не смотрел. Город кишел людьми и нелюдями. Вокруг меня грудились одна на другой палатки и магазинчики, теснили друг друга, выпихивали, мостились на крышах соседей, превращаясь в целые деревья из торговых павильонов. Над вымощенными разноцветной мозаикой улицами были натянуты шелковые навесы — полосатые, покрытые узорами и вышивкой, красные, синие, желтые... Их перемежали, подобно ожерельям, гирлянды из фонариков и вывесок, так густо, что невозможно было разглядеть ни одну из них, а глаза разбегались.

Ночь растворялась в слепящих огнях, за которыми не было видно ни клочка неба.

Стоять на одном месте было просто невозможно — все сновали туда-сюда, толкая и сбивая с ног, поэтому я тоже был вынужден влиться во всеобщий ритм и двинуться по артериям-улицам города, куда глаза глядят. Потоки народа сами несли меня вперед, а я лишь глазел по сторонам — сколько же здесь было диковин! Сколько странных существ, не имеющих ничего общего с людьми!

Я не искал никакой конкретный товар, выступая скорее в роли зрителя. Прежде я много слышал про Марраканту, но лишь увидев ее живьем, понял, насколько же она необъятна, сумасбродна и стихийна. Обилие всего и всех, да чтобы побольше — вот как ее можно было охарактеризовать! Мои глаза разбегались, а нос не успевал реагировать и распознавать запахи. Из-за обилия всего и постоянного движения голова кружилась, будто я находился посреди сумасшедшего муравейника.

— Свежая небесная рыба! Кальмары-песчаники, по самой низкой цене!

— Духи из Алмакратэ, из самой алхимической башни!

— Подходите, налетайте: три метра ткани из шерсти хлопковой мухи по цене двух!..

— Кристаллизованная кровь дракона...

От иных товаров волосы и вовсе становились дыбом. Здесь действительно продавали ВСЕ — и ни на что не было ни запретов, ни морали. Мораль и выгода несовместимы. Еда, украшения, одежда, амулеты? Да здесь можно было выгодно продать свое тело или даже душу!

Я вспомнил про Сирру, поселение на золотой реке, и ужаснулся — не дай бог ей попасться на пути этого алчного города! Отсюда невозможно было просто взять и выйти — выйти тем, кем ты вошел, потому что, совершая сделку, ты неизменно покупал и продавал себя. Многие так и оставались тут навсегда, торгуясь до яростной слюны, пока не лопались, как помидоры...

...а затем превращались из людей в существ, что продают — в тех, что стояли за всеми этими прилавками. У иных вместо рук были большие ножницы, кожа других переливчато менялась от чешуи до шерсти. Торговец экзотическими фруктами и сам походил на надутый томат, с пальцами-кабачками и огуречными завитками вместо волос... Продававшая цветы девушка напомнила мне эльфийку — она была усыпана цветами... нет, цветы росли прямо из ее кожи, а на плечи падал целый зеленый водопад виноградной лозы...

Пожалуй, снаружи такие даже не выживут — они уже попросту не могут без торговли; торговля — это их плоть, их душа, их смысл жизни. А они сами — клетки великого организма Марраканты.

Блестели бусы из неровных разноцветных стеклышек, облизанных морем. На прилавке расположились диковинные перламутровые раковины, похожие на рога и цветы. Рядом с прилавком мостились одна на другой несколько клеток со странными, никогда доселе мной не виданными тварями: у них была синяя шкура с чешуей и мехом, кожистые крылья, вытянутые мордочки и гладкая кожа на месте глаз. Они пищали, распахивая трубки-рты, полные острых зубов.

Еще несколько клеток, стоящих позади, были предусмотрительно накрыты одеялами, под которыми угадывалось тяжелое движение.

В огромную кадку небрежно, как хворост, были свалены тонкие, неаккуратно сколотые кристаллы чистого лунного света. В мешочках сверкала сиреневым пыльца фей, а возле нее были расставлены в прозрачных колбах дыхание рыб, слезы единорога, детский смех, воспоминания о первом поцелуе и последнее дыхание возлюбленной... и все это сверкало розовыми и голубыми тонами, точно драгоценные камни, и было таким красивым, что наверняка притянуло бы взгляд любой девочки.

А вот прямо над столом были растянуты напоказ вещи более жуткого толка, например, бледно-бирюзовая кожа русалки с вкраплениями чешуи, голова виверны и засахаренные феи в вафельных корзиночках...

— Хей, смотрю, Вас заинтересовал мой товар? Да Вы знаете толк в диковинах, сразу вижу: глаз у Вас наметан! — услышал я бойкий низкий голос, обращенный явно ко мне.

Вздрогнув, я оторвал взгляд от прилавка. Посреди шатра приветливо раскинул руки торговец — ростом он был с меня, пухлый, щекастый и щегольски разодетый в синий с вышивкой жилет поверх красочного камзола, подпоясанный кушаком с золотой вязью. На шее у него болталась целая гроздь амулетов.

Только вот был он котом — с бежевой шерстью и торчащими щеточкой белыми усами. Его изумрудные глаза хищно пронизали меня насквозь.

Я уже к тому времени приноровился слышать, невзирая на гвалт, и попятился, но сзади копошилась людская стена. Поэтому я притянул к себе Мару и покрепче сжал в кулаке его поводья.

— Я... — я быстро окинул взглядом прилавок. Все было настолько экзотичным и чудным, что я не знал, что и просить. — Я странник. Что Вы можете мне предложить?

Торговец хитро сощурил глаза, отчего те превратились в две дужки. Здешние продавцы умели сразу увидеть, насколько платежеспособен покупатель и на что его можно развести.

— Хей, знаю я странников, самые лучшие клиенты! — кот быстро метнулся в другой конец шатра и, сорвав что-то с балки, вернулся, заговорщически наклонившись ко мне. — Вам всегда нужна самая диковинная диковина! Разве я не прав? Что-то, чего просто так не найдешь! И у меня есть та самая вещь, которую больше никто не сможет Вам предложить...

Он держал в лапах обрез переливающейся, почти прозрачной ткани, по которой прокатывался лоснящийся блеск. Ткань не была похожа ни на одну из тех, что я знал: ее словно соткали из морозного ветра, что гуляет ранним утром в горах, расшили тонкой строчкой радуги, отраженной в заледенелом озере. Края были неровно оборваны, но это только придавало ей шарма.

Я невольно выдохнул от восторга. От торговца это не укрылось, он довольно потер усы и притянул к себе отрез, словно подсекая попавшую на удочку рыбу.

— Это — крыло сильфа, — мурчащим шепотом поделился он, и меня передернуло, — их не так-то просто достать. Вещь в прямом смысле уникальная, а уж обо всех его волшебных свойствах я и сам не знаю! Говорят, оно способно защитить от холода и зноя, его не проткнет железо и оно прочное, как стальной канат!

Я принялся копаться по карманам, но у меня завалялось всего несколько монет, полученных в одном из южных городков.  Укор совести как-то незаметно отошел на второй план, хотя еще мгновение назад я ужасался тому, как добыта эта вещь. Но крыло так переливалось, так ловило и дробило свет сотни фонарей, что я не мог перестать им любоваться. Я хотел смотреть на него каждое мгновение своей никчемной жизни...

И кто-то чужой произнес моими деревянными губами:

— Я хочу его. Но у меня... у меня только несколько айнов...

Улыбка кота стала такой широкой, что я увидел его острые мелкие клыки. Мои руки покрылись гусиной кожей.

— Хей, дорогой, айны мне ни к чему! — его шепот пробирался сороконожками в уши. — Ты можешь расплатиться кое-чем другим!

— Другим? — переспросил я сипло.

— Я обменяю крыло на твое сердце! — торжественно объявил он с хищной улыбкой. — Сердце нынче в цене! Ну как, по рукам?

И протянул ко мне мягкую лапу. Я отшатнулся, накрытый волной дурноты. Сердцу такая затея явно не пришлась по душе, и оно дико заколотилось, будто пытаясь вырваться из тесной грудной клетки.

Глаза кота были похожи на два полумесяца. Его улыбка задрожала, но он не позволил ей сползти окончательно. Сведя косматые брови, он напряженно, силясь не сорваться, спросил:

— Клиент? Что-то не так?..

Я на автомате потянул Мару, и толпа подхватила меня, утянула, понесла в себе, как бурная река. Шумы давили на барабанные перепонки, а в глазах прыгали цветные пятна и вспышки. Занавески из бус и витражи, прилавки и витрины, морды и лица — все кружилось и грохотало, земля ходила ходуном, уплывала из-под ног, почему-то рвалась наверх, а шатры с магазинчиками скакали, как плясуны, и фонари летали сияющими мотыльками...

Я кое-как заполз на четвереньках под навес какого-то шатра и упал лицом вниз. Здесь было слишком шумно, слишком ярко, слишком людно... просто слишком. В голове перемалывалась каша. С тела градом катился пот. Мое сознание, не выдержав этого напора, меркло...


Очнувшись, я рез сел. Перед глазами лежало серебристо-голубое полотнище пустыни под тяжелой мраморной плитой неба. Звезды спокойно мерцали — далекие и бледные, а песок игрался белыми искрами. И только луна все также безмолвно наблюдала за миром, разливая повсюду лазурное марево.

Я был накрыт обрывком алого шелка, а вокруг не было ни души, только трепетали на воткнутых в песок шестах рваные красные ленты. Песок был истоптан множеством ног, всюду валялись бумажки, гнилые фрукты, очистки и какой-то мусор.

Спохватившись, я поднес к лицу кулак и похолодел: вместо поводьев я сжимал кусок бечевки, к другому концу которой был привязан серый в крупных розовых пятна булыжник. Мару! Где мой олень?!

— Мару-у! — мой протяжный крик прокатился по пустыне и растаял над дюнами.

От Марраканты не осталось ни следа — только мусор. Я схватился за грудь и с вялым облегчением отметил, что хотя бы сердце все еще было при мне.


01.10-31.10.2019, г.Донецк