# Unknown

Анна

Анна Матвеенко


МОЗАИКА


РАССКАЗЫ О РЕАЛЬНОСТИ, ФАНТАСТИКЕ, О МИРЕ И ВОЙНЕ, О ЛЮДЯХ, КОШКАХ И НЕ ТОЛЬКО


Донецк – 2020


УДК 821.161.1

ББК 84(4Рос)6

М33


Матвеенко А. Б.

М33 Мозаика. Сборник прозы – Донецк, 2020. – 96 стр.


«Мозаика» – авторский сборник Анны Борисовны Матвеенко, члена Союза писателей Донецкой Народной Республики. В него вошли как уже публиковавшиеся в разных альманахах, журналах и сборниках, так и совершенно новые рассказы и новеллы. Тематика их разнообразна: фентези, мистика, космическая фантастика, зарисовки окружающего нас мира.

Что происходит в головах обычных людей, когда в их город неожиданно приходит война? Разное бывает, но есть те, кто находит выход в творчестве. Это – сборник рассказов человека, который остался во времена испытаний в своём городе. Учителя. Просто мамы. Хозяйки кошек. И, в конце концов, Женщины.

Донбассу, Донецку, родному Кировскому району и прекрасной земле Крыма посвящается этот сборник.

Книга предназначена для широкого круга читателей.


Автор выражает искреннюю благодарность Маховицкой Татьяне и Бутенко Екатерине за поддержку, корректорскую помощь и конструктивную критику, а также Игорю Лысому – за великолепное оформление этой книги.


Типография «Рапан-принт». Донецк. 2020.

Вступление


Нашей дружбе с автором этой книги скоро исполнится – страшно подумать! – тридцать восемь лет. Спорим по принципиальным вопросам, ругаемся и миримся – но дружим.

А свела нас судьба тоже по причине, некоторым образом связанной с литературой. Точнее – с журналистикой. Нам, первокурсникам биологического факультета Донецкого университета (тогда ещё государственного, а не национального), поручили заняться выпуском факультетской стенгазеты «Биолог».

Газета была солидная (шесть склеенных ватманских листов, не обрывок какой-нибудь!), занимала всю стену в холле четвёртого этажа и выходила раз в месяц. То есть этот месяц помещение редколлегии служило «клубом по интересам», где трудились местные художники, писатели и поэты, а потом вышеупомянутые личности торжественно водружали плод своего труда на стенд и замирали от восторга и осознания выполненного долга перед общественностью.

О чём мы тогда писали? Обо всём! Очерки о природе, обсуждение биофаковских дел, юношеские стихи и первые попытки осознания фантастической стороны действительности. Был у нас целый цикл рассказов о потусторонних сущностях, населяющих учебный корпус. В том числе и о Редколлегийном – этакой разновидности домового, поселившегося в помещении редколлегии и оказывающего творческому коллективу студентов посильную помощь. Домовые и водяные есть? Вагонный у Стругацких был? Редколлегийный ничуть не хуже и имеет право на существование! Рассказки эти сочиняли все по очереди, получая огромное удовольствие.

О чём Анна пишет сейчас? О беде, потрясшей наш край. О том, что нужно ценить и беречь свой мир. О прекрасном гордом городе Донецке и его людях. О ТОЙ, большой войне, которая закончилась много лет лет назад. О чудесах, которые окружают человека, порой незаметно для него самого, и которые дарит человечеству не только наша любимая наука биология. О Крыме, который она нежно и преданно любит. А ещё… о кошках!

Кошки в её творчестве занимают особое место. Как лошади у Дика Френсиса, бодрым аллюром перебегающие из романа в роман. В рассказах Анны кошки возникают из дальней дали русских народных сказок, принюхиваются к эльфийским порталам, устраивают личную жизнь хозяев, путешествуют с ними по Крыму, утешают при обстрелах… Могут обернуться горой загадочной формы или мутировать, отрастив гибкие пальцы с ногтями вместо когтей, длинные ресницы и голосовые связки, способные издавать дивные звуки. А сколько кошек живёт у неё дома, узнаете, дочитав книгу до конца.

Но о чём бы не были рассказы – все они удивительно добрые. И почти все заканчиваются хорошо. Так что если у вас есть желание отдохнуть от модной «чернухи» и получить светлые впечатления – предлагаем оценить узоры «Мозаики»!


Татьяна Маховицкая, член Сюза писателей ДНР


ПРОЗА


I. Немного фентези


Катись, яблочко наливное…


– Светик, что у нас на обед будет? – донеслось издалека.

– Караси! – крикнула Вета, возясь у печки.

– Со сметаной? – прозвучал новый вопрос.

– С соусом тартар! – насмешливо ответила девушка. – Хочешь сметаны – сам за ней иди!

– Пять километров? Не, не пойду! – послышалось разочарованное и диалог оборвался.

До ближайшего жилого села действительно было километров пять, не меньше. И не наезженной дорогой, а полузаросшими лесными стежками – дорожками.

Идею провести остаток лета в заброшенных подмосковных деревнях, поиграв в кладоискателей, предложил Ветин старший брат, Славик. Ветка (по паспорту – Светлана Васильевна), с радостью за нее уцепилась. Расшатанные стрессами в виде сдачи ЕГЭ и воспоследовавшего поступления на филологический факультет МГУ нервы требовали тишины, безлюдья и птичьего пения по утрам.

Компания подобралась отличная. Парни – давние друзья, бывшие одноклассники, предусмотрели все: Славик, студент третьего курса истфака того же МГУ, имел опыт работы на раскопках, Серега, будущий геодезист, отыскал карты Московской губернии XIX века и мог сравнить их с современными. Ну а Ванек, учившийся на врача, выпросил у хорошего приятеля, подпольного «черного археолога», улетевшего проматывать заработанные неправедным трудом деньги на Гоа, металлоискатель и обеспечивал медицинскую поддержку. Ветку-Светочку Славка взял с собой после Ветиных горьких и слезных молений. Определили ее на роль завхоза и поварихи.

План продвигался со скрипом, родители долго возражали и шумели. В последнее время в Подмосковье, впервые после 20-х годов прошлого века, стали встречать медведей, ну а волки там и не переводились никогда. Дали согласие на сию авантюру только после того, как Славик пообещал в виде страховки взять с собой оружие (благо у этого увлеченного охотника-рыболова и ружье, и разрешение на него имелись) и когда ребята поклялись каждые три дня – кровь из носу – выходить на связь.

Сеанс общения с домом прошел как раз вчера, после того, как определились с местом стоянки. Серега с Ваньком на одном из трех мотоциклов продрались назад сквозь лес до села и потом – до трассы. Не столько ехали, сколько на руках байк тащили. Добрались до ближайшего райцентра (еще километров десять), отзвонились всем родичам, закупили продукты, выполнили Веточкин странный заказ, залили канистру бензином и к вечеру, поцарапанные и покрытые паутиной, вернулись в лагерь. Только вот сметаны не взяли – на карасей никто не рассчитывал.

Места, которые облюбовали охотники за сокровищами, были действительно глухие. Сначала революция, а потом и война обошлись с людским поселением жестоко. О том, что здесь когда-то располагалась немаленькая, в сто с лишним дворов, деревня, напоминали только два каменных фундамента, сохранившиеся, очевидно, от господского дома и от корчмы, гнилые, таящиеся в крапиве бревна, груши-дички, поднявшиеся кое-где из падалиц, да чудом уцелевшая русская печь, торчавшая посреди зарастающего лесом пустыря.

Печи Ветка обрадовалась, как родной. Готовить на чадящем костре она умела, но не любила. А тут – такое счастье, целый кухонный агрегат! Хочешь – каши да щи вари, хочешь – пироги пеки!

Пока ребята ставили палатки, девушка собрала сушняка, заложила топливо в печь, поднесла спичку. Дрова вспыхнули в один миг, из высокой трубы потянуло синим дымком. И сразу стало уютно и спокойно.

Вета улыбнулась и погладила потеплевший печкин бок:

– Соскучилась, бедная? – ласково прошептала она.

И печь доверчиво загудела в ответ, наращивая тягу в дымоходе.

– Эй, люди! – окликнула Вета. – Будете сегодня в райцентре – купите для меня два чугунка, побольше и поменьше, ухват и небольшой противень!

– Чего? – вынырнула из-за ската палатки изумленная физиономия Сереги. – Ты что, Светик! Где мы тебе возьмем чугунки-ухваты?

– Того! Где хотите, там и берите, хоть в краеведческом музее вымаливайте! В этой печи готовить нужно в чугунках, а доставать их – ухватами. На сегодня я, так и быть, и котелком обойдусь, но завтра же чтобы все было, если желаете вкусно питаться! И кочергу не забудьте, кочерги тоже нет!

Славик засмеялся:

– Видали? Теперь вам ясно, почему я эту мегеру с собой брать так не хотел? Она тут всех живо построит на раз-два!

– И построю! – воинственно заявила Ветка. – А ты, братец, чем языком молоть, лучше иди поищи родник или речку. Сам ведь знаешь: где село – там и вода рядом!

Водоемы нашлись действительно поблизости: и родничок, и ручей, который стекал в чуть заиленное озерцо. Вода в роднике была чистая, сладкая на вкус и такая студеная, что ломило зубы. В озеро с гиканьем попрыгали купаться, из родника потом натаскали бак воды – для питья и готовки, повесили на ближайшей груше рукомойник, сжевали последние бутерброды и разбежались по делам: Ванек с Серегой – в райцентр на мотоцикле, Ветка – кулеш на вечер в котелке варить, а Славик – копать червей и проверять рыбные запасы безымянного озера.

Ночь прошла спокойно, если не считать атак бесчисленных голодных комаров. Их отбили почти без потерь благодаря предусмотрительно захваченным репеллентам. С утра пораньше компания доела кулеш и парни решили попытать счастья с металлоискателем, а Ветка растопила снова печь и взялась чистить наловленных вчера в озере карасей, которые всю ночь толкались в ведре с водой.

Карасей было жалко, но очень хотелось поесть свежей рыбки. Запеченной. С румяной корочкой.

Карасей хотелось не только ей.

Вета так и не заметила, откуда он появился возле печки, этот кот. Нет, не просто кот – КОТ! Здоровущий, черный, пушистый. Хвостище – поленом. Глазищи – круглые, горящие желтым огнем. Стоял и смотрел, как Ветка чистит рыбу.

– Привет! – тихо сказала гостю Ветка. – Ты здесь откуда, Кот? Ты чей?

Кот не ответил, просто внимательно взглянул на Вету, потом – на рыбу и снова – на Вету.

– Дать тебе карася? – догадалась девушка.

Кот моргнул и снова быстро глянул на Вету.

Ветка выбрала карасика покрупнее и бросила рыбешку Коту. Дать прямо в пасть не осмелилась – слишком уж серьезно выглядел этот котяра!

Пришелец закогтил подарок, цапнул его в зубы и был таков – только крапива колыхнулась.

Парни явились на обед пыльные, измазанные землей, смеющиеся и довольные. Невелика добыча: горсть мелких монет и медная пуговица, да интерес дорог!

Пока шумно фыркали под умывальником, Вета и стол импровизированный накрыть успела: выставила на клеёнку сковороду с рыбой, порезала крупными ломтями хлеб, поставила кружки с отваром кипрея. Наминали еду так, что за ушами потрескивало! Потом пили, отдуваясь, травяной чай.

– Хорошооо! – откинувшись на травку, вздохнул Серега.

– Хорошо, – согласился практичный Ваня. – А еще лучше станет, если мы вокруг этого «стола» канавки для ног прокопаем, чтобы сидеть удобнее было.

– Вот отдохнем чуток – и займемся, – подвел итог Славка. – Светок, спасибо! Очень вкусные караси получились, даже без сметаны вкусные!

– Только костлявые, – пробурчал под нос Ванек.

– Не обессудь, Ванечка! – ехидно усмехнулась Вета. – Осетров в озере не водится. Ты уж, прости, что-то слишком привередливым стал! А мой гость утренний и сырому карасю рад был, харчами, как ты, не перебирал!

– Это что за гость? – сразу насторожился Славик.

– Кот, – коротко ответила Ветка. – Черный, огромный. На сибирского похож.

– Откуда здесь кот? – удивился Серега. – До людей лесом топать и топать!

– А может, он – потомок котов из этой деревни? – предположил Ваня. – Одичавший совсем.

– Да ну! – засомневался Сергей. – Не выживет кот в такой глуши!

– Этот – выживет, – возразила Ветка. – Если еще раз придет, сами увидите. Такой где угодно выживет. Вот только не похож он на совсем дикого, если к людям сам вышел. Странное дело с этим котом…

Она задумалась на минутку, а потом усмехнулась.

– Ладно! – встряхнула рыжей гривкой, прищурила зеленоватые глаза.- Никуда кот от нас не денется! Будем его на рыбу ловить! Слава, там, в озере, еще караси остались?

– Во сколько! – Славик улыбнулся и провел ладонью над головой. – Даже ночью слышно, как плещутся!

– Ну так давай, обеспечивай нас продуктами! Я вечером похлебку рыбную томиться поставлю. За ночь косточки мягкими станут, даже Ванечка ничего не заметит, критик наш! – подмигнула девушка под общий смех смутившемуся Ивану.

Во время вечерней разделки рыбы котик снова, будто из воздуха, возник у печки, получил мзду и растворился в сгустившихся сумерках. На этот раз кота заметили все, оценили стать и габариты, поохали и окончательно решили: нужно приручать!

Утром кот вылизал до блеска полную миску ароматной ухи, потом вылизался сам, развалился на траве и громко замурлыкал. Басом.

– Ух ты, какой певун! – восхитился Ваня и попробовал подойти поближе.

Кот презрительно посмотрел на парня, с трудом встал, вильнул хвостом и исчез в крапиве.

– Ты зачем его спугнул? – возмутилась Вета. – А вдруг он больше не вернется?

Но кот вернулся. Имени ему не придумали, так и звали уважительно, с большой буквы – Кот. Он приходил каждый день, уминал карасей, которых вскоре стали ловить только ради него (сами уже ими объелись), не отказывался от каши с салом и даже от банальной вареной колбасы и с каждым разом подпускал людей все ближе. Пока однажды утром рука Веты не прикоснулась бережно к мохнатой черной шкурке сидящего совсем рядом с ней зверя.

Кот вздрогнул, замер на миг и вдруг «наподдал» ладонь лобастой башкой, напрашиваясь на новую ласку. Он млел, пока ему чесали горло и наглаживали за ушами, мурлыкал оглушительно, по–шаляпински, а потом встал, развернулся и, не торопясь, направился к любимым зарослям крапивы. Остановился, повернул голову, взглянул на Ветку и впервые хрипловато мяукнул.

– Слава! – пораженно вскрикнула девушка. – Он меня за собой зовет!

– Не может быть! – удивился Славик.

– Может! Сам посмотри!

Кот, стоя у крапивной стены, мяукнул еще раз.

– Действительно!

Славка сомкнул ладони рупором и закричал:

– Эй, ребята! Тут Кот нас в гости приглашает. Пойдем?

И они дружной гурьбой ломанулись через крапиву.

Идти пришлось довольно долго. Сначала – через злющие жгучие заросли, потом – через колючий малинник пополам с ежевичником, потом начался частый ельник. Кот шествовал впереди, подняв путеводным знаком пышный хвост. Как ни странно, даже в темном ельнике черный кошачий силуэт не терялся, вел их, как по ниточке.

Минут через двадцать обсыпанная сухими иголками компания вывалилась на довольно просторную круглую полянку.

– Ух, ты! – ахнула Вета. – Как в сказке!

Серега восхищенно присвистнул, остальные одобрительно промолчали.

На поляне, друг напротив друга, стояли два дерева: кряжистый дуб с покрученными временем ветвями и большим дуплом посередине ствола и старая развесистая яблоня, вся усеянная маленькими тугими краснобокими плодами. Под дубом громоздились замшелые бревна, жерди, доски – явные остатки избы.

– Ты здесь живешь? – спросила Ветка у Кота.

– Мявррр! – ответил Кот, в три огромных прыжка пересек поляну и скрылся в глубоком зеве дупла.

И наступила тишина.

Даже птицы не пели. Чуть слышно поскрипывал под ласковым ветерком дуб, порой постукивали по земле опадающие яблочки да прошелестела трава, смятая наглым крупным зайцем, неторопливо прогулявшимся у дальнего края поляны. Шуметь никому не хотелось.

– Красиво… – негромко признал Славик.

– А давайте – Ванек вдруг зашептал, оглядывая всех азартно заблестевшими глазами, – сюда металлоискатель притащим! Проведем полную разведку местности!

– Ну ты и жук! – тоже шепотом поразилась Вета.

– А что? – настаивал Иван. – Кот нас сюда зачем-то привел? Привел!

– Ну да. Ты его еще разумным представителем тайной сверхцивилизации признай! – хмыкнул Славик. – Хотя… Что мы за неделю на месте основного лагеря нашли? Рублей пять мелочью, пуговицу, остатки четырех ухватов, пару серебряных ложек и бронзовый подсвечник? На клад как-то не тянет. А здесь место необычное, сразу видно.

Он поразмышлял еще несколько минут и решил:

– Будем искать! Только очень аккуратно, по всем правилам археологической практики!..

Работали осторожно, на месте возможных находок дерн снимали пластом, чтобы потом уложить обратно. Кот сидел на нижней ветке дуба, зыркал яркими глазищами – как будто контролировал. Иногда – шипел. Иногда – мурлыкал. По вечерам ходил вместе со всеми на ужин – за рыбой.

Через два дня в основном лагере на клеенку в присутствии Кота были выложены найденные на поляне трофеи: крупный царский пятак с царапиной на аверсе, тонкое колечко, похоже – медное, небольшая расписная тарелочка, на удивление хорошо сохранившаяся, и металлическое зеркальце в резной оправе. Судя по всему – серебряное. И все…

– Негусто, – подытожил Ваня. – Что делать будем, бояре? Как сокровища делить?

– Мелочь найденную – нумизматам, хоть и копейки за такое добро дадут, – размышлял Славик. – Тарелку, подсвечник, ложки и зеркало я знакомому антиквару отдам на оценку. Самые стоящие находки. Особенно зеркало. Когда он их продаст, всю прибыль делим поровну. На четверых. Все согласны?

Парни одобрительно заугукали. Вета промолчала. Отдавать последние находки на продажу в чужие равнодушные руки ей, почему-то, было жалко до слез. Особенно – зеркальце. Она ранним утром тайком взяла его – рассмотреть поближе. Металлическая резная ручка оказалась неожиданно теплой и уютно ложилась в ладонь. Свое отражение в потускневшем металле Ветка поймала не сразу. А когда поймала…

Огневолосая красавица на мгновенье взмахнула толстой, в руку, косой, сверкнула изумрудами под темными ресницами… И пропала. Зеркало отражало привычные Веткины веснушки-конопушки да рыженькую стриженую челку над серовато-зелеными глазами. Обычное лицо – никакой красавицы…

«Помстилось мне» – как-то странно подумала девушка и со вздохом положила зеркало к другим находкам. Ощущение было – будто от сердца дорогое существо отрываешь. «Да что это со мной?» – удивилась Вета и пошла готовить завтрак, заставляя себя не оглядываться назад.

И вот теперь она с тоской смотрела на разложенные по клеёнке старые, чем-то притягательные для неё, вещи.

– Эй, а вы ничего не забыли? – вдруг воскликнул Ваня. – Тут у нас еще кольцо драгоценное есть! А его куда?

Он показывал на сиротливо лежащий возле зеркала крохотный тонкий ободок – то ли медный, то ли бронзовый. Не серебро и не золото – точно. Пустяковая штучка.

– А его мы Свете, нашей Веточке, подарим,– улыбнулся Славик и надел колечко Вете на мизинец левой руки. – Вот, как влитое село!

Он поцеловал сестренку в лоб и шепнул на ухо:

– Носи на счастье, на здоровье, да на удачу!

То ли от этих слов, то ли еще от чего, но по телу Веты растеклась тяжелая сладкая истома. Голова на секунду закружилась, и она закрыла глаза. Но тут от колечка пошла волна мягкого тепла, и ей стало хорошо и спокойно.

А Ванёк никак не унимался:

– Ребята, я тут вот еще что подумал: Светик нас кормила – поила, за лагерем следила, посуду мыла. Давайте за все эти подвиги какое-нибудь ее желание сейчас исполним, а? – немножко дурачась, предложил он. – Света, ты чего бы хотела?

Парни заинтересованно уставились на Вету. А та молчала. Хорошее настроение сразу улетучилось.

– Ну, говори уже! – поторопил ее нетерпеливый Сергей.

– Во-первых, я хочу забрать с собой Кота, – твердо сказала Ветка.

– Вот родители-то «обрадуются»! – присвистнул Слава.

– Это не обсуждается. Я его в любом случае заберу и здесь одного не оставлю, – повторила девушка.

Кот одобрительно заурчал.

– Ну и что у нас во-вторых? – спросил Иван.

– А во-вторых, я бы хотела, чтобы моей личной долей в наших находках стали четыре вещи: уже подаренное колечко, пятак, тарелочка и…– Света запнулась. – И зеркальце…

Повисло неловкое молчание.

– М-да… Ты, сестренка, на мелочи не размениваешься, – Славик потер лоб и оглядел друзей. – Нет, ну что касается пятака и тарелки – тут, я думаю, без вопросов – забирай. Кольцо мы тебе и так уже подарили. Кот…. Сможешь до города дотащить и родителей уболтать – пожалуйста. Кот хорош, что и говорить. Но вот зеркало… Видишь ли, Вета (брат редко называл её только «домашним» именем), я понимаю, что тебе, как девушке, хочется иметь эту вещь, она действительно очень хороша. Но именно поэтому зеркало – самая ценная наша находка, и я не могу отдать её одному человеку. Даже тебе. Как бы мне этого не хотелось, поверь…

– Я понимаю… – по щекам девушки поползли невольные слезы, она отерла их рукавом. – Я все понимаю. Но это была моя мечта. Простите…

Ветка отвернулась, не в силах сдержаться, и уткнула лицо в ладони.

Поэтому и не увидела, как Кот встал с клеенки, медленно подошел к углу печи и стал с остервенением копать ямку, отбрасывая далеко назад слежавшиеся земляные комки.

– Кот, ты что это – напоследок из нашего лагеря туалет решил сделать? – возмутился Ваня, закрываясь от летящей в его сторону пыли.

Кот оглянулся, что–то произнес угрожающим низким мявом и заработал лапами еще быстрее.

И тут вместе с землей из порядочного уже углубления вылетел блестящий желтый кругляш. Кот брезгливо отряхнулся, хмуро мрякнул на людей и ускакал в крапиву.

Парни кинулись к печке.

– Николаевские червонцы… – растерянно выдохнул Славик и перевел ошарашенный взгляд на сестру. – Ветка, не плачь, забирай свое зеркальце! Нам твой Кот только что царский подарок сделал!..

***

Неподалеку от дуба, на покрытом мхом бревне, сидел щуплый, заросший бородой до бровей мужичонка в непонятном кургузом пиджачишке, надетыми не на ту ногу кирзачах и зачесанными на левый пробор лохмами, в свете полночной луны отливающими зеленцой. Рядом устроился кот.

– Что, Баюн, уезжаешь-таки? – задавал мужичок вопросы коту. Кот молчал и, прищурившись, смотрел на звезды. – Ну и зачем? В столице нынешней шумно, грязно, людей полно. От повозок этих новых, вонючих, не продохнуть. Тьфу!

Он с сердцем сплюнул на траву и продолжил:

– Цельный горшок золота босоте этой отдал, а толку?

– Толк будет, – хриплым голосом с отчетливым подмуркиванием вдруг ответил кот. – Лесу новая ведунья нужна.

– Какая из нее ведунья? Ну какая? – зачастил мужик. – Волосы короткие, в портах ходит, стыд и срам! Только и всего, что с Печкой управилась!

– И Зеркало ей будущее показало, и Кольцо её приняло, – возразил кот.

– Ага, ага! Ты еще скажи, что ей там, в городе этом, старый наш Пятак понадобится и Блюдечко Расписное! И деньги уж не те, и яблочки наливные уже никто не катает. Нет их больше нигде, тех яблочек, только у нас остались! – мужичок кивнул на старую яблоню. – Оне интернеты себе всякие завели… Тьфу, погань!

Мужичонка снова плюнул и утерся рукавом.

– Пригодятся – не пригодятся, а сил прибавят, – рассудительно сказал кот. – А нужные знания я ей и во сне намурлычу.

– Ты-то там намурлычешь, а вот я тут без тебя что делать буду? Опять зайцем прикидываться, за людьми подглядывать? – пригорюнился мужичонка.

– Как что? Дуб да Яблоню беречь, за лесом следить, русалок и кикимор в строгости держать, медвежьи споры разбирать, избу строить, – мурлыкнул кот. – Только ты уж постарайся курячьих ног к ней больше не приделывать!

Мужичок смущенно покхекал в кулак.

– А вернешься когда, Баюша? – заискивающе спросил он.

– Вот лет через тридесять и вернемся. Вдвоем. А может, и еще кого прихватим, если свезет. Ваня там у них вроде не бесталанный… Так что ты уж избу-то строй, чтоб большой, крепкой да теплой была. И без всяких ног, а то знаю я тебя!

– А дорогу не забудешь? – затревожился мужичонка. – Лет много пройдет, стёжки-дорожки совсем зарастут, поди!

– Я Клубочек с собой прихвачу, – успокоил его кот. – Он всегда к нашему Месту выведет!..

И они снова замолчали, глядя на срывающиеся с неба августовские звезды и предчувствуя скорое расставание и нескорую, но неизбежную, как вековой ход времен и бег наливного яблочка, встречу.


Сорняк


Каким путём пойдёт в далёком будущем человечество? Что будет, если «золотой миллиард» улетит с родной планеты на какой-нибудь новооткрытый «космический эдем», оставив тем, кто не вошёл в число счастливчиков, разорённую Землю, разрушенную экономику и ядовитые дожди? Давайте пофантазируем об этом!

***

От коммуникатора послышалась бодрая мелодия «Отбой воздушной тревоги» и Лиза осторожно выглянула из бункера. Её агроячейку будто кто перекопал спьяну: там – рытвина, там – борозда, а в углу – вообще яма. Треть грядок накрыло. Да и защитный антикислотный тент, как всегда, в проплавленных дырьях…

Но в целом можно сказать – повезло. Ничего крупного на голову не прилетело.

Лизавета вздохнула, вынесла наружу клетку с курами и вытряхнула несушек прямо у люка. Те с довольным кудахтаньем разбрелись по территории, радостно копаясь в кучах влажной земли и что-то из них азартно выклёвывая. «Хорошо им! – с лёгкой завистью подумала девушка, – Червяков, конечно, не найдут, – не настолько я богата, чтобы дождевых червей покупать, – но хоть развлекутся! А мне теперь часов пять возиться нужно, чтобы всё в порядок привести и тент залатать. А если дождь пойдёт? Совсем тогда беда…»

Мусоропады в последнее время участились. Обломки старых кораблей и станций, скопившиеся за тысячи лет вокруг Земли, не только окончательно заблокировали выход в космос. Они сходили с орбиты, терзая и без того истощенную планету. Спасали только служба оповещения да системы тоннелей и бункеров. Люди, как кроты, зарывались всё глубже. А на поверхности оставались лишь немногочисленные аграрии – каста слишком бедная, чтобы купить подземную жилую капсулу с синтезатором пищи.

Так что Лиза, в очередной раз посетовав на свою нелёгкую судьбу, привычно взялась за лопату. Грядки подравняла. Из овощей что возможно – воткнула обратно, что было посечено без шансов – забрала на суп. Ботву покрошила курам. Продажа яиц давала средства к существованию (всё натуральное намного вкуснее синтезированного!) и к кормилицам-несушкам девушка относилась с любовью и заботой.

Просмотрев прогноз, срочно запшикала регенератором дыры тента – вечером обещали обильные осадки. Отогнала кур от помидоров и заперла в загородку. А потом взялась за самое трудное – за яму.

Ямина была солидная, глубокая. Отвалы земли – кое-где Лизавете по пояс. Девушка хмыкнула: еще немного глубже – и вышел бы настоящий колодец. Правда, воду из колодцев всё равно использовать нельзя – слишком много токсинов скопилось в грунте. Спасибо тенту, что фильтрует дожди: кислота нейтрализуется, а остального хватает, хоть и в обрез, и на огород, и на хозяйство.

На дне ямы что-то поблёскивало. Явно не вода. Лезть доставать очередной космический «подарочек» было лень, и Лиза, мысленно на него плюнув, часа за три засыпала каверну. По «свежевспаханному» разбросала укропное семя (молодая зелень всегда в хозяйстве пригодится!), тщательно заровняла всё граблями и, с чувством честно выполненного долга, пошла в бункер готовить долгожданный ужин.

Спину нещадно ломило…

Через четыре недели на месте ямы густо топорщились мохнатые веточки укропа, а посередине, между ними, проклюнулось что-то непонятное, с пятипалыми листками.

Лиза присела на корточки и внимательно осмотрела нежданного гостя. Семена укропа она брала сертифицированные, никаких мутаций. Фирма-поставщик, хотя и обирала покупателей без зазрения совести, качество посадочного материала гарантировала. Ни на что съедобное «новичок» похож не был, тут уж девушка ошибиться не могла. Сорняк? Слово было древнее, грозное и тревожное. При его звуке аграрию инстинктивно хотелось схватиться за рычаги экскаватора, шланг огнемёта или ткнуть в кнопку сброса водородной бомбы – чтобы и духу этой неубиваемой гадости на огороде не осталось!

Но листочки были такие красивые: нежные, золотисто-зелёные, с ажурным резным краем. Растение выглядело безобидно и даже как-то беспомощно.

– Ладно, живи! – пробормотала, поднимаясь, Лиза. – Посмотрим, что из тебя вырастет.

Листики покачнулись – сами собой, без ветра. И неожиданно Лиза поняла, что вырвать такое чудо у неё рука не поднимется. А поднимется рука вылить ему под корень полведра воды и бросить горсть драгоценной аммофоски.

Через неделю «незнакомец» сильно вытянулся и постройнел. А еще через пару недель сумевшие вырваться из загородки хитрые несушки склевали почти весь укроп и ободрали половину листьев с молодого деревца. Лизавета, обнаружив это безобразие, кур шуганула, над несчастным приблудышем поохала и сыпанула ему еще горсточку удобрений. Хотя и куры в этом плане успели постараться вовсю!

К счастью, деревцо после такого стресса не захирело, только ещё больше закудрявилось и выпустило новые веточки. А куры начали нестись чаще, и желток в покрупневших яйцах стал таким оранжевым, что от покупателей отбою не было – в очередь за этими яйцами выстраивались!

– Ты смотри, как укроп на кур подействовал! – задумчиво сказала Лиза и засеяла им ещё одну грядку.

На огороде вообще творились чудеса: овощи в этот сезон уродились на удивление крупными и красивыми, смородина – обильной, а такой сладкой земляники Лиза в жизни своей не пробовала!

Скопив денежку на продаже всего этого добра, девушка смогла прикупить пару контейнеров дождевых червей, модифицированный культиватор и новинку: прозрачный тент с улучшенными защитными свойствами.

С упоением копаясь в земле, подсаживая и подрезая, Лиза, увлёкшись любимым делом, забывала обо всём. Даже о том, о чем забывать не стоило…

…Когда девушка, взрыхлявшая почву у корней новичка, окончательно прижившегося в дальнем углу агроячейки, услышала завывание сирены, было уже поздно. Она не успевала добежать до люка спасительного бункера. Оцепенев, вжавшись спиной в ствол, Лиза в ужасе смотрела, как прямо на её участок огненными полосами падают болиды очередного мусорно-метеоритного ливня. Неотвратимо, неизбежно на неё неслась смерть…

Но внезапно пламенные инверсионные полосы резко изменили своё направление, рухнув за горизонт, на пустоши старых заброшенных заводов.

Землю тряхнуло, издали донёсся долгий рокот… И всё затихло…

– Что это было? Как? – прошептала девушка, обессилено сползая на землю.

На её плечи легли гибкие ветки. Ласково зашептала листва.

«Это – я. И это – только начало!» – с изумлением расслышала в шелесте листьев своего найдёныша Лиза.

Юное Мировое Древо начинало управлять планетой, на которую его спящее семя космическим ветром занесла судьба…


Ролёвка


Чудеса часто происходят по ошибке. Тебе двадцать и ты, почти мальчик, строишь портал к соседям, в Древоград. Но формула переноса почему-то произносится немного не так. Бывает. А если ты молод, талантлив и невнимателен – бывает, что тебя эта изменённая формула неожиданно выносит в соседний мир, с которым вот уже тысячи лет как утеряна связь…

…Его буквально вышвырнуло в неизвестность и боль. Он старался удержаться, цеплялся за какие-то кусты, что-то кричал… Так и выкатился кубарем: ветки в руках, весь в грязи… Портал за ним сразу схлопнулся. И юнец впервые в жизни испугался так, что у него потемнело в глазах. Вокруг был незнакомый лес, в котором совсем не чувствовалось магии.

Когда он всё-таки проморгался и отплевался от набившейся в рот травы, то заметил: за деревом, напротив, стояла девчонка. Простенько одетая, глаза – на пол лица, кулак закушен, чтобы не закричать. Ещё бы – из ниоткуда почти под ноги такое чудо вывалилось, в синяках да в листьях!

Та девчонка его и спасла. Вывела, когда стемнело, огородами в деревню, спрятала на сеновале, по ночам приносила поесть. Научила языку и даже грамоте. Очень удивлялась, что найдёныш так быстро всё схватывает! А он всего-то слегка подстегнул магией память.

В её мире шла война. И в деревне, захваченной врагом, творилось страшное. Через щели сеновала он видел, как шли по дороге мимо изб колонны измученных пленных. Как рвались с поводков конвоиров злые огромные псы. Слышал резкую, лающую речь и короткий треск, после которого люди оставались неподвижно лежать на обочине. И понимал: если его найдут на сеновале, то убьют сразу. И если бы только его одного!

Он не хотел, чтобы кара за укрывательство беглого чужака настигла его спасительницу. Именно поэтому лихорадочно пытался открыть портал назад, перебирая сотни формул. А когда у него это, наконец, получилось, то от радости и неожиданности сразу рванул через внезапно «протаявшую» стену в родной мир. Не успел ни спасибо сказать, ни записку оставить.

Он, конечно, вернулся. Через неделю, чуть только смог вырваться от перепуганных родичей – его все эти дни безуспешно искали два города. Семье мальчишка наплёл с три короба, но снова удрать сумел. Он ведь хотел не только попрощаться и, как положено, отдариться подарками. Он хотел упросить свою деревенскую спасительницу, чтобы она согласилась уйти с ним, в мир и безопасность.

Только вот деревни уже не было. Одно пепелище и мёртвые тела.

Девушки среди убитых он не нашел. Но не всех погибших можно было опознать. А живых там не осталось…

Чудеса часто происходят по ошибке. Но кто сказал, что эти чудеса обязаны быть добрыми?

***

О чем думали родители, когда называли её Антониной, Тошка не знала. Предки на все расспросы только смущенно улыбались и пожимали плечами. Кружными путями удалось разведать, что история восходила корнями к бабушкиной подруге времён первых пятилеток. Но любимая бабуля тоже не кололась и молчала, как партизан на допросе. Только грустно вздыхала порой да поглядывала на старинный фотоальбом, хранящийся в застеклённом серванте. Запертом. С потерянным (якобы!) давным-давно ключом.

Имя было основательное, солидное, плотненькое. Сразу приходили на память комсомольские стройки, дымящие трубы заводов, девушки с вёслами или со значками ГТО на широкой груди, километровые коровники и гектары свежевспаханной земли с гордой трактористкой где-то у горизонта.

А Тошка удалась тонкой, звонкой и хулиганистой. Ноги – от ушей, вьющиеся блондинистые волосы – до попы, озорные глаза – голубые, как незабудкины лепестки. Внешность гламурная, характер – пацанский. Имя, что ли, так со звёздами преломилось? Коров доить, конечно, Тошка бы не стала, но, родись лет на надцать раньше, целину поднимать или БАМ прокладывать умотала бы обязательно. А ещё – ладила с животными и записалась в кружок стрельбы из лука: этот вид проведения досуга понравился ей больше, чем гребля на байдарках и каноэ.

Во времена нынешние растратила Антонина свой юный задор на весёлые биофаковские студенческие годы с раздольными полевыми практиками. Хоть трактора в семье не водилось, но росло на дачных шести сотках у неё под руками всё с удивительным успехом. Научный руководитель, он же куратор группы «ботаников», нарадоваться на Тошку не мог: умные студентки, которые, к тому же, ручек испачкать не боятся, нынче у растениеводов на вес золота!

Так что повезло Антошке несказанно: Павел Григорьевич, старый биофаковский лис с давними разветвлёнными связями, сделал всё, чтобы пристроить своё нежданное сокровище в краевой ботанический сад. И полетела Тошка по карьерной лестнице, минуя отработку в школе, сразу МНС в ботсад, в отдел растений Юго-Восточной Азии. В оранжереи, короче. Туда, где сыро, мокро, с веток капает и от запахов экзотических, душных, голова кружится.

Скажете: «Благодать!»? А попробуйте после утреннего морозца в тридцать градусов восемь часов чуть не на карачках под тропическими лианами полазать да удобрения «ароматные» литрами под корни выливать. Попробуйте рыхлить, подсаживать, окучивать, проводить массу измерений, вести два журнала экспериментов одновременно, обслуживать в одиночку компьютер всего отдела – так как коллеги, дамы постбальзаковские, его слегка опасаются. А потом – снова на мороз и домой на съёмную квартиру через полгорода. На общественном транспорте… В пробках… А дома ждет возле попользованного лотка Тимофей – ПалГригоричев напутственный подарочек, нежданный сынок его обожаемой кошки, умудрившейся по весне выскочить во двор через неосторожно приоткрытую дверь. Подарочек рыжий, наглый и голодный. «Корми меня, хозяйка, да побыстрее! И туалет мой почистить не забудь!»

В общем, скучать Тоньке было некогда.

Одна мелкая деталь слегка омрачала Антошкины насыщенные будни: парни (исключая Тимофея) у неё почему-то не приживались. И не просто не приживались – помаячив пару дней на горизонте, они за ним же бесследно и исчезали. Что их отпугивало от прелестной длинноногой блондинки, Бог ведает. Вечные джинсы, кроссовки и удобные, но слегка мешковатые, свитера? Неприкрыто ехидный взгляд? Или «рвало шаблон» несоответствие между кукольно-изящным личиком и острым умом, который Тошка и не думала маскировать в ходе «пристрелочного» общения?

Этот животрепещущий вопрос Тошка обсуждала в данный момент с Алиной – единственной закадычной подругой. Сдружились они еще в школе и, как ни странно, почти за пятнадцать лет надоесть друг другу не успели. На первый взгляд, общего у них было мало. Однако полненькая брюнетка Лина имела то, что обе девушки считали гораздо важнее внешности: мозги.

– А ты не могла бы казаться немного попроще? – задумчиво спросила Аля. – Хотя бы на первых свиданиях?

– Мне что, вовсе в рубище ходить? – фыркнула Тошка. – И так вроде не в шмотках от Гуччи!

– Вообще-то я имела в виду, что не стоит с ходу начинать обсуждать геополитику и новейшие тенденции биологической науки. Похлопай глазками, задай пару вопросов о футболе, поинтересуйся увлечениями парня, повосхищайся его бицепсами…

– А к концу встречи у меня разовьётся анафилактический шок. От скуки!

–Что, все твои знакомые настолько безнадёжны?

– Большинству моих знакомых из ботанического сада за пятьдесят. Они умны и интересны как собеседники, но, прости, как возможных спутников жизни я их попросту не воспринимаю. Кроме того, что они мне в отцы годятся, все мои коллеги давно и счастливо женаты.

– Ну, жена не стена… – провокационно протянула Лина.

– Угу. Я мечтала об этом всю свою сознательную жизнь: жен двигать! И даже если у кого-то из моих мужественных коллег иногда играют гормоны… – Антонина задумчиво улыбнулась. – В оранжерее так удобно прятаться и так трудно найти того, кто не хочет, чтобы его нашли…

– Хорошо, – подруга вздохнула. – Исключим мужчин с места твоей работы. А что ты скажешь о бывших сокурсниках из института?

Тошка откровенно рассмеялась:

– Лина, у тебя склероз? В нашей группе «ботаничек» был только один парень – Роман. Да и тот умудрился жениться ещё на первом курсе!

– Нет. Про это я помню, – задумчиво протянула Алька. – Но другие представители сильного пола у вас ведь всё-таки учились?

– Учились. Но, знаешь, слишком красивых девушек они почему-то опасались. В общем, я со всеми однокурсниками осталась в хороших дружеских отношениях, мы перезваниваемся на дни рождения, но их супруги будут не в восторге, если я вдруг заявлюсь к ним в гости.

Лина потёрла лоб.

– В транспорте ты не знакомишься, соответствуюшим сайтам не доверяешь…

– Я ещё не сошла с ума, – подтвердила Тошка.

– Остаётся твоя спортивная секция, – продолжила Алина свою прерванную мысль.

– Остаётся, – грустно констатировала подруга. – И именно из-за меня её покинули пятеро новеньких за последние полгода. После пятого исчезновения тренер ругался непотребными словами.

– И что ты с ними только делаешь? – подосадовала Лина.

– Просто не ведусь на их пошлые комплименты и едва прикрытое хвастовство. Через пару дней им самим становится неловко, что так передо мной «хвосты распускали». Ну и…

– А не идиотов среди новеньких что, ни разу не было?

– Не везёт как-то, – пожала плечами Тошка. – Кроме Тимофея в последнее время умных парней я, почему-то, не встречала…

– И в чем же заключается его ум? – хихикнула Алина.

– Он всегда остаётся таким, каким есть и не старается казаться лучше, – серьёзно ответила Тошка. – А ещё он не пускает в мою квартиру соседских тараканов!

– Это как? – заинтересовалась Лина.

– Он на них охотится, ловит и с аппетитом ест. Правда, потом у него расстраивается желудок, но Тима это не смущает.

– Зато это смущает тебя – рассмеялась подруга. – Как и некий запах в квартире!

– Ну, должны же быть у Тимки хоть какие-то недостатки! – улыбнулась Антошка. – А над проблемой запаха я, в последнее время, тоже начинаю задумываться. Квартира-то съёмная, надо с этим запахом что-то делать…

Тим, до этого момента нежащийся у Антонины на коленях, сердито вякнул, спрыгнул на пол и гордо удалился на кухню, демонстративно задрав хвост.

Подруги громко рассмеялись, а потом задумчиво примолкли. На самом деле, вопрос: «Где можно встретить нормального парня?» – был актуален для обеих. В Линину бухгалтерию тоже редко заезжали принцы на белых конях. Даже кони, без принцев, откровенно говоря, заходили туда нечасто.

– А ты не думала, что стоит поучаствовать в ролёвках?.. – осторожно спросила Лина погрустневшую Тошку.

***

Эльфы, гномы, гоблины, хоббиты, орки и драконы, по-братски объединённые недостатком места, тряслись по проселку в старом ободранном бусике. Расу людей представлял пожилой, всё в этой жизни повидавший, водитель. Врубив шансон и поцыкивая зубом, он деловито крутил баранку, не обращая внимания на жителей Средиземья, забивших салон собой и своими пожитками.

Антониэль, прекрасная дева из дивного народа, болезненно поморщилась:

– Эта музыка… Он просто над нами издевается!

Пристроившаяся рядом невысокая упитанная хоббитянка хихикнула:

– Терпи, закаляй свой дух перед великими свершениями!

И, в свою очередь, сморщив нос, попросила:

– Ты лучше свою бандуру подальше отодвинь, а то больно уж Тимкой пахнет!

– Да как ты смеешь, низкородная! – бурно возмутилась эльфийка. – Это не бандура! Это родовой артефакт, Метатель Света!

– Но-но! Попрошу без оскорблений! – с достоинством ответствовала её соседка. – Я вам, прекраснейшая, не какая-то там низкородная! Я – почтенная Лилиана из рода… Э-э-э…

На этом хоббитянку как-то «заклинило». Эльфийская дева, пихнув её в бок, прошипела:

– Толкиена внимательно читать надо! Из рода Туков ты, забыла? Вон, мой родич уже коситься на нас стал, стыдоба!

Действительно – на подруг то и дело внимательно поглядывал высокий эльф с прямыми черными волосами до лопаток, смуглой кожей и такими широкими плечами, что о них постоянно цеплялись стоящие рядом одетые в шипастые куртки орки. Орки ворчали, высказывая о соседе что-то нелицеприятное, эльф помалкивал, будто не замечая уколов – ни словесных, ни материальных. Увидев, что девушки, в свою очередь, его рассматривают, уставился в пол. Вернее, на свой рюкзак, приткнувшийся возле баульчиков Тошки и Лины. Лука с ним, как ни удивительно, не было. Из-за спины торчали парные рукояти лёгких мечей.

– Тёмного отыгрывает, – прошептала Лина чуть слышно, в свою очередь толкнув подругу. – Симпатичный!

– Симпатичный, – пианиссимо согласилась Антонина. – Но для эльфа, на мой взгляд, слишком уж перекачанный. И мозги с такой мускулатурой редко коррелируют…

– Что б ты понимала! – возмущаться, не повышая голос, было нелегко, но Лина с этим справилась. – Не спеши ярлыки навешивать!

– Ты права, не буду, – покаялась Тошка, пытаясь поудобнее пристроить зачехлённый лук.

И тут же возмутилась сама, уже на полную громкость:

– Кстати, а где ваше оружие, многоуважаемая Лилиана?!!

– А мне оно не понадобится! – с достоинством ответствовала хоббитянка. – Я собираюсь заведовать продовольственными запасами и снабжением в вашем дурдоме. И с гейм-мастером всё уже оговорено. А вы бегайте, бегайте! Высокородным движение жизненно необходимо!

– М-да! – пораженно протянула эльфийка. – Что хоббиты, что бухгалтеры – два сапога пара… Интересно, кто из кого эволюционировал?

– Знает сие только Толкиен великий! – многозначительно заявила Лилиана.

И тут в кармане Тошки резкой трелью зазвонил мобильный. На звук осуждающе обернулся весь автобус, даже водитель довернул руль от неожиданности и попал колесом в колдобину разбитой дороги. Пассажиры подпрыгнули, лязгнули зубами и реквизитом и злобно заворчали. Тёмный эльф промолчал, но посмотрел, почему-то, с удивлением.

Тоня покраснела, пробормотала, оправдываясь: «Я на квесте выключу. Обязательно!», и прижала к уху потрёпанный андроид.

А потом краска резко сползла с её щек.

– С бабулей плохо… – растерянно сказала она в никуда.

И вдруг отчаянно закричала:

– Остановите!!!

***

В опустевшей бабушкиной квартире сиротливо тикали ходики. Тоня сидела на диване, зажав ладони меж колен, и молча слушала, как идёт время. Не спеша. Неостановимо. Неумолимо… Теперь здесь будет жить она – так решили на семейном совете. Перевезёт в бабушкину квартиру Тимку и свои вещи, будет заводить часы, поливать цветы на подоконниках, вдыхать тонкий лиственный запах, который никогда не выветривался из этой квартиры. Именно этот запах, в своё время, так полюбился маленькой Антошке, что она, сама того не замечая, полюбила в ответ всё живое.

Всё будет, как всегда. Только бабушки – не будет. Ни её умелых, ласковых морщинистых рук, вяжущих для Тошки вечные свитера-разлетайки. Ни тихого, уверенного голоса, решающего все житейские проблемы и сглаживающего невзгоды. Ни спокойного молчания. Ни грустного, порой, взгляда. С уходом каждого человека мир безвозвратно изменяется. Но мы понимаем это слишком поздно.

На столе ожил и чуть загудел телефон. Тошка вздрогнула, хотя резкий рингтон, принесший ей столько горя, она удалила в тот же день. Не помнила, как, но удалила.

Тогда всё словно скатывалось в чёрную дыру. Паническое возвращение на попутках в город и её съёмная «однушка», куда она заскочила, чтобы переодеться, казались разорванными эпизодами хоррора. Смутно, но припоминался Тим, с мявом вцепившийся в сумку и принявшийся её ожесточенно потрошить, а потом, когда Антонина с усилием оторвала кота от вещей, с воем и хрустом жрущий в углу что-то крылатое, тонконогое и взблёскивающее изумрудными искрами. Голубоватый, пропахший асептиком коридор больницы уже уплывал и терялся в безвременьи. Как и следующие трое суток.

Что-то соображать она начала, только вернувшись в бабушкину квартиру. Самое странное, что родители её состояния не заметили. Очевидно, Тоня вела себя все эти дни адекватно. На автомате. Как зомби.

Оживший зомби с трудом поднялся с дивана и доковылял до стола.

– Тошка, ты как? – виновато прошелестело в трубке.

– Живая, – коротко ответила Тоня.

– Прости меня, я не подозревала, что с твоей бабушкой всё настолько плохо… – покаялись издалека.

– Ничего, Лин, я не в обиде, – устало сказала Антонина.

– Там было здорово! – слегка оживилась трубка. – И тот эльф, ну, помнишь, тёмный? Его, оказывается, зовут Эльдар и он такой классный! Обещал на следующую ролёвку друга притащить! Ты обязательно должна с нами поехать! Ведь комом – только первый блин!

– Хорошо, я подумаю, – ответила Тоня и отключила телефон, хотя в трубке всё ещё продолжало восторженно бубнить.

Аппарат стукнул о столешницу, разбавив неуместным звуком тихое цокотание ходиков. Антонина повернулась к дивану, чтобы снова сесть, сжаться в комок и слушать вечность, но взгляд невольно зацепился за старый сервант.

Стеклянные дверцы были приоткрыты.

Не веря своим глазам, Тоня подошла поближе. Действительно, открыты!

Дрожащие руки огладили багряный бархат древнего фотоальбома и откинули тяжелую обложку.

Никаких фотографий в альбоме не было. И вообще почти ничего не было. Только засушенная ветка, да надпись порыжевшими чернилами. Имя: «Антонинаиэн»…

У Тошки подогнулись колени и она горько, безутешно заплакала, сидя на полу. А листвяной запах становился всё сложнее, насыщеннее, и бабушкины тонкие пальцы, казалось, утешающее обнимают её плечи…

***

Полированная древесина стен текла медовыми разводами. В распахнутые окна вливался мелодичный звон насекомых и птичий щебет. Эльдар, сидя перед зеркалом в удобном плетёном кресле, снимал маскировку, бормоча вполголоса и на каждом этапе прищелкивая пальцами. Личина стекала с него, как вода: волосы зазолотились, быстро «отросли» и оказались заплетёнными в сложную косу. Уши заострились, кожа посветлела, глаза из тёмно-серых превратились в лазурные. Черты лица вроде бы и не изменились кардинально, однако сделались чуть изящнее. Плечи стали поуже, руки – потоньше. Теперь мышцы не катались литыми буграми, но прорисовывались четче и рельефнее. Тот, кто видел его на квесте, узнал бы безошибочно и сейчас. Просто человек, «отыгрывающий» тёмного эльфа, превратился в эльфа настоящего. Только в светлого. Единственное, что совершенно не изменилось – неброская добротная одежда да клинки, небрежно брошенные в угол.

Двоюродный братец, с комфортом устроившийся в соседнем кресле и внимательно наблюдавший за процессом, с любопытством поинтересовался:

– И зачем настолько основательно всё менять? Достаточно было наложить морок на волосы, уши и глаза.

– Не достаточно, – Эльдариэн устало потёр виски. – Знаешь, у людей, оказывается, удивительно крепкая память! Если бы я скрыл только то, о чём ты говоришь, меня могли рассекретить.

– Но ведь мы ушли от них давным-давно – когда в том мире с севера начали наступать льды!

– Вот именно. Это трудно представить: прошли тысячи лет – десятки тысяч! Их мир почти полностью изменился, они потеряли магию, а память осталась. Они помнят, какими мы были! Пишут о нас книги, снимают свои странные фильмы. Даже игры проводят, как видишь…

Он потряс головой и с усмешкой произнёс:

– Правда, маскировка не очень помогла. Меня всё равно принимали за эльфа. Вернее, – уточнил он, – за человека, изображающего «тёмного» эльфа!

– Тёмного??? Это как? – у Дэриаэна брови полезли на лоб.

– Да вот так! Просто тёмного, и всё! Они, по легенде, брюнеты и смуглокожие.

– Значит, ты зря хвалил их память! – засмеялся Дэри. – Тут она явно дала сбой!

– Ну, всё же столько веков пролетело. Мы стали мифом в их мире... –Эльдариэн поморщился. – И с оружием я попал впросак. Ну, почти. Представляешь – все эти люди восхищались моими мечами: мол, такая тонкая работа! Расспрашивали, кто ковал. Приходилось делать таинственное лицо и говорить, что клинки мне подарили друзья, которым было известно о моем увлечении. И что привезли они эти мечи из далёкой поездки, а подробнее расспрашивать мне было неудобно, ибо подарок!

Кузен откровенно расхохотался:

– Это барахло – тонкая работа?!!

– Именно! Такого позора я не ковал, даже когда ещё учился у отца оружейному делу. Если б ты знал, как я старался ковку испортить! Магии ни капли не вложил! А для них это, оказывается – «тонкая работа»!

– Да уж, – Дэриаэн вдруг посерьёзнел. – Ты так и не сказал своему отцу, что продолжил его опыты с открытием порталов?

– Нет. Он запретил бы мне это делать прямым указом. Если такое случится, я никогда не попаду снова в тот мир. А мне интересно там бывать, меня туда тянет. Они такие живые, Дэр! Они рано умирают, но успевают много. Они резки, иногда жестоки, много лгут, у них нет способностей к магии. Но, в то же время, они отзывчивы, добры, милосердны и искренни. Они редко скрывают свои чувства. А магия им, честно говоря, не очень нужна. Они и без магии так изменили свой мир, что нам и не снилось! Мне многое там не нравится, но их можно уважать.

– А может, просто поговоришь, задашь пару вопросов, наведёшь отца на мысль о том, что связь между нашими мирами всё же следует восстановить?

– Не стоит. Дэр. Он будет против. Тайна порталов не зря – тайна нашего рода. И даже тебе не всё известно.

– Ну так расскажи мне это «всё»! Если уж я храню одну твою тайну, так и о второй промолчать смогу!

Эльдариэн оценивающе посмотрел на друга.

– Пожалуй, ты прав… История, на самом деле, довольно простая и, в конечном итоге, печальная.

– Обожаю простые печальные истории и семейные секреты! – Дэриаэн даже слегка подался вперёд.

– Не остри! – осадил его Эль. – Не до смеха, отец до сих пор переживает. И тоскует…

Немного помолчал и начал, чуть запинаясь:

– Вообще-то всё это произошло по ошибке. Отец был почти мальчишкой, строил портал к соседям, в Древоград, но напутал с формулой переноса, И его вынесло в соседний мир. Спасла его тогда простая деревенская девчонка.

– От чего его было спасать? – Дэр пожал плечами.

– У них шла война. Большая война. В той деревне стояли вражеские воины. Отец всего не рассказывал, но у него, как о тех днях речь заходит, лицо страшным становиться. Чёрным. Я не знаю, что он там увидел… Но если бы его нашли, то убили бы сразу. И его, и ту девушку.

– Чем все закончилось? – лицо Дериаэна сразу стало серьёзным.

– Чем? Папа ведь там не только местный язык изучал и за жизнью их подглядывал. Он пытался портал назад открыть. Стимул был, как ты понимаешь. И когда портал всё-таки открылся – он, не подумав, сразу ушёл через него назад. Даже не попрощался.

– Пока я трагедии не вижу, – осторожно заметил кузен. – Если смог открыть портал оттуда, то смог бы и вернуться.

Эльдариэн сжал руки так, что побелели костяшки пальцев.

– Он вернулся. Но деревня оказалась сожженной, а все её жители – убитыми…

– А девушка? – выдохнул Дэр.

– Он не нашёл её среди мёртвых. Но многие тела были изуродованы, – тихо ответил Эльдар.

Молчали долго.

– Теперь я понимаю, почему твой отец поседел так рано. И почему на порталы наложен запрет, – Дэриаэн не поднимал глаз. – Глава рода опасается, что война проникнет в наш мир.

– Там давно нет войны, – Эль тоже не отрывал взгляда от сцепленных рук. – Если я тебе всё это рассказал, открою ещё одну семейную тайну. Папа уже много лет создаёт портальные окна не только для общения с соседями. Он следил через них за тем миром. Всё это время. Наверное, думал отыскать ту девушку...

– Так вот откуда ты про людей знаешь столько, что можешь спокойно разгуливать в их мире! А я-то всё удивлялся, как тебе это удаётся! – ахнул братец.

– А ты думал, я ходил туда, не обладая никакой информацией? Я же признанный следопыт и разведчик рода, Дэр! – невесело усмехнулся его скрытный родственник. – Я наблюдал за отцом, слушал и запоминал, учился открывать и окна, и порталы сам. Тайком учился. Мне нужно знать об этом удивительном мире больше! И даже сейчас «спокойно разгуливать» там я не могу. В так называемых «ролёвках» я, под личиной, не очень выделяюсь даже одеждой. Но народ в этих ролёвках участвует странноватый. А вот на улицы их города выйти я пока не рискну…

– И всё же зачем тебе всё это, Эль? – тихо спросил Дэриаэн. – Ты любишь и уважаешь отца, зачем ты нарушаешь его запреты? Не только ведь потому, что тебе там интересно?

– Я – разведчик, – Эльдар твёрдо посмотрел другу в глаза. – Ты можешь поклясться, что никто из нашего народа, из лесных жителей, никогда не сможет открыть портал в тот мир? Если это сделал отец, это может сделать кто-то другой. Ты можешь поклясться, что люди того мира никогда не откроют к нам дверь со своей стороны? И что может войти через эту открытую дверь? Как изменятся наши жизни, ты знаешь? Что будет, если растения или животные проникнут в чужую для них природу? Да тот же наш зелёный листогрыз-исчезник, например? Мы от него только-только избавляться начали, а что он натворит в мире людей? А какой-нибудь их жук – в нашем мире? Подумай, нужны ли нам их технологии? Если сюда придут машины, что станет с магией? У меня нет ответа, но я хочу его найти!

Дэриаэн ответил не сразу.

– Будь осторожен, Эль, – он чуть покачал головой. – Ведь эту дверь нечаянно можешь открыть ты…

– Я боюсь, что её уже открыли, и сделал это не я, – Эльдар вздохнул. – Со мной на ролёвку ехала девушка-лучница. Так вот, я почти уверен, что она – эльфийка под личиной…

– Так похожа? Но ты не раз говорил, что ролевики мастерски меняют внешность!

– Что внешность! Запах не подделаешь. А от неё пахло лесом и зверем…

– Но у людей тоже есть леса. Ты сам-то где трое суток бегал?

– Она пахла не тем лесом, поверь. Их лес – светлый, почти прозрачный. А запах был тяжелый, пряный. И чуть-чуть отдавал нашей листвой.

– Ты за три дня не смог узнать точно, эльфийка она или нет?

– Эта девушка вышла, не доехав до места начала игры. У неё был человеческий переговорный аппарат, мобильный, она по нему с кем-то общалась. А потом страшно побледнела, крикнула, чтобы машину остановили, и выскочила на дорогу. У меня не было времени, чтобы что-то выяснить.

– Ты ведь не любишь загадок, Эль? – Дэриаэн внимательно посмотрел на брата.

– Очень не люблю, – подтвердил Эльдар. – Поэтому я познакомился с её подругой. Замечательная девушка оказалась, теперь я лучше понимаю отца!

– Ну и…

– Ну и на следующую ролёвку мы пойдём с тобой вместе. Я хочу, чтобы рядом был помощник и независимый эксперт. Заодно интересные знакомства заведёшь!

– Наконец-то! – просиял Дэр. – Сбываются мои заветные мечты!!!

– Не радуйся раньше времени! – охладил пыл друга Эльдар. – Тебе ещё придётся мечи ковать. Самому. И постараться, чтобы они получились как можно хуже!

Радостная улыбка Дэриаэна мгновенно увяла.

***

Прошел месяц. Вещи были перевезены, Тим обживал новую территорию. Загадочный альбом занял своё место в серванте, но дверцы его уже не запирались. Запах странной засушенной ветки нравился Тоне всё больше. С таким запахом и духов никаких не нужно! Смущал Тошку только Тимофей: не будут ли они с бабулиным гербарием ароматическими конкурентами?

Несколько раз к ней приходили мысли о визите к ветеринару, и она даже доставала с антресоли переноску. Но в эти моменты отыскать Тима в небольшой, вроде бы, квартире, становилось абсолютно невозможно. Он как сквозь землю проваливался! Как только переноска возвращалась на антресоль, кот мгновенно материализовывался на кухне и требовал еды. Очевидно, в качестве моральной компенсации.

А чуть позже Тошка заметила, что кошачьего духа в доме совсем не ощущает. От Тимофея теперь почему-то пахло ядрёной весенней зеленью, а вовсе не котом. Даже рыжая Тимкина шерсть начала слегка отливать зеленцой!

Девушка поудивлялась, а потом выбросила идею об усекновении кошачьего естества из головы и перестала париться. Попытки логично объяснить себе, откуда взялась сухая ветка и кто такой Антонинаиэн, она бросила ещё раньше – когда поняла, что скатывается в метафизику и «фэнтезятину».

Жизнь шла своим чередом под едва слышное тиканье ходиков. Бабушка улыбалась с большой фотографии на стене. Антошка понемногу успокаивалась.

И когда из загудевшего телефона раздалось осторожное «Тош, тут опять ролёвка намечается, ты участвовать будешь?», Антонина с лёгким сердцем ответила:

– Да!


***

Чудеса часто происходят по ошибке. Ты находишь любимую там, где не искал. И то, что она оказывается совершенно не эльфийкой, не имеет для тебя никакого значения. Как и то, что вместе с ней в твою жизнь приходит вредный рыжий с лёгкой прозеленью зверь, вечно исчезающий куда-то в тот момент, когда ты просто жаждешь кинуть в него тапкой в наказание за особо нахальную проделку.

То, что начал твой отец, ты завершил, пусть и через целое человеческое поколение. Чудеса иногда всё-таки бывают добрыми.

…А соседний мир пусть пока подождёт за крепко закрытой дверью…


II.Немного мистики


Душа Кошки


Не стоит обижать кошек – ведь мы никогда не

знаем, чьи древние души таятся в их глазах…


Туманная тёмная тень завихрилась среди камней. Сгустилась. Оформилась… Кошка потянулась, сладко прогнув гибкую спинку, и подняла вверх золотые, с расширенными черными зрачками, глаза. Черные зрачки ночи посмотрели на кошку в ответ. Яркая, как кошачьи глаза, растущая луна висела так низко – можно достать и потрогать коготками. Так же низко, как висела она когда-то в сентябре, много лет назад. В ту несчастливую полночь, когда, без причины избитая, кошка, плача, едва-едва дохромала до спасительного склона и, содрогаясь от боли, растворилась в серых камнях.

Крым навсегда запомнил эту дату: 12 сентября 1927 года. Дату большого крымского землетрясения…

А теперь лапа совсем не болела. Ребра – тоже. Кошка тихо, довольно муркнула и, осторожно ступая по мелким острым камушкам, снова направилась вниз, к домам и людскому теплу.

***

– Блин!!! Да что за непруха такая! – завопил Санёк, выхватывая из самодельного бордюра клумбы кирпичину и швыряя её в направлении мусорного бака. Бак недовольно загрохотал. Тонкий черный хвост мгновенно всосался в щель между контейнером и стеной дома.

Земля под ногами чуть колыхнулась. Раз, другой… В припаркованной неподалеку машине сработала сигнализация, за окном третьего этажа – злобный лай изводившей весь подъезд моськи. На первом этаже в распахнувшейся раме хорошо поставленное сопрано принялось привычно честить современную молодежь. Во дворе сразу стало очень шумно и не очень комфортно.

– Бежим! – Саня схватил Людочку за тонкое запястье и с силой дернул за собой, увлекая прочь от дома. Людочка ойкнула от неожиданности, но послушно побежала за приятелем.

Промчавшись извилистыми крутыми дорожками, они вынеслись на залитую вечерним солнцем аллею парка.

– Все, больше не могу! – Людочка, почти задыхаясь, упала на скамейку. Санёк пристроился рядом. С выносливостью у него было получше. Как раз сюда, в одно из самых красивых мест городка, он и хотел привести свою одноклассницу, чтобы наконец-то сказать ей самые главные в жизни слова. А тут – такое невезение!

– Сань, а что это было? Ты чего начал ругаться и камнями в мусорники швырять? И клумбу зачем повредил? – Отдышавшись, Людочка подняла на парня недоумевающие глаза.

Глаза были очень красивые: большие, карие, затененные густыми черными ресницами. Не глаза, а погибель. Санёк и погибал молча уже больше полугода, весь восьмой класс, пока не выдержал этого издевательства над собой. Майский воздух кружил голову, и Саня, наконец, решился: пан или пропал! Все ей скажет, пусть знает, что она для него – единственная, и других никогда не будет. И если он для Людочки – просто одноклассник, у которого удобно контрольную списать – уедет из родного городка и поступит в Севастополь, в «Нахимовку». А в девятый класс не пойдет! И пусть всю жизнь его тогда вспоминает, а он станет потом капитаном и уйдет в самое-самое дальнее плавание. В Антарктиду. Полярников на зимовку возить. Вот.

О том, что будет, если Люда согласится с ним встречаться «по-настоящему», Санёк даже думать боялся. Чтоб не сглазить.

И как не верить теперь в приметы? Всё романтическое настроение пропало в момент. Тут не то, что ругаться или кирпич швырнуть. Был бы у Санька огнемет – поджарил бы всё испортившую тварь, рука б не дрогнула. Нечисть, что еще скажешь!

– Кошка дорогу перебежала, – буркнул он. – Черная!

Последнее слово Сашка буквально выплюнул, такой ненавистью наполнился его голос.

– Кооошка? И ты в нее – кирпичом? – Людочка медленно поднялась со скамейки. Санек с ужасом увидел, как теплые золотистые точки в глубине ее зрачков гаснут, и глаза девушки становятся ледяными. Куда там Антарктиде!

– Знаешь, Саша, пойду я, пожалуй, домой. И провожать меня не нужно! – Люда повернулась к растерянному пареньку спиной и, полуобернувшись, бросила на прощанье:

– И завтра за мной не заходи. Тоже не нужно!

Стройная фигурка, гордо несущая голову с тяжелой короной темных кудрявых волос, свернула за угол аллеи и исчезла.

Санек уткнулся лбом в сжатые кулаки и глухо застонал:

– Проклятая кошка!

***

…Люда шла домой, прямо держа спину. Так, как будто ее позвоночник превратился в стальной стержень. Так, как требовала преподаватель хореографического кружка, куда она ходила в раннем детстве. Ей никогда не удавалось на занятиях приблизиться к идеалу, и кружок она скоро бросила, позже найдя для себя много других, более успешных, увлечений. Литература, обычаи народов, история родного Крыма… Разнообразие мира вокруг увлекало куда больше, чем когда-то – мир танца.

В детстве не получалось, а сейчас вышло само собой. Спина застыла, голова приподнялась, плечи расправились. По кипарисовой аллее танцующим шагом двигалось пусть очень юное, но – Само Совершенство. А то, что по щекам этого совершенства медленно стекали слезы, редкие прохожие заметить не могли.

Этого от Сашки она не ожидала. Кинуть в кошку камень только за то, что тебе перебежали дорогу! И какая разница, какого кошка цвета? Она никого не трогала, шла себе по своим кошачьим делам, а в неё – камнем! А если бы попал? Силой Саню природа не обидела. Раньше Люда думала, что и умом – тоже, одноклассник ей очень нравился, но после подобного поступка в его разумности возникали серьезные сомнения. И кирпич из клумбы вывернул. И ругнулся. Как затмение на Сашку нашло!

Думая обо всём об этом, Люда всё ускоряла да ускоряла шаг и к родному подъезду почти бегом подлетела.

И резко затормозила.

У закрытой на кодовый замок двери сидела кошка. Та самая. Черная. Небольшая, изящная, с тонким длинным хвостом. Сидела и смотрела на Люду золотыми глазами с темными черточками зрачков. А потом зрачки на миг расширились и у девушки почему-то закружилась голова. Словно она заглянула в глубокий колодец, заполненный тьмой звездной ночи…

Людочка тряхнула головой, отгоняя наваждение.

– Ты меня ждешь? – спросила она кошку.

Кошка наклонила голову, лизнула пару раз лапку розовым язычком и снова уставилась на девушку.

Люда вздохнула, подхватила кошку, прижала одной рукой к груди и стала неловко нашаривать в кармане ключи, бормоча себе под нос, а кошке – куда-то между ушей:

– И вообще, говорят, что черная кошка, если приходит сама, приносит в дом счастье. А маму мы как-нибудь уговорим. А Сашка придурок, но, надеюсь, всё же не полный…

Дверь лязгнула и открылась, пропуская девушку и кошку в тихий сумрак подъезда…

***

Высоко наверху, над Симеизом, майский ветер гладил зеленую шерсть кустов на спине гигантской каменной кошки.[1] Кошка спокойно дремала под ласковым закатным солнцем. Теперь ей не  придётся  еще больше   выгибать от злости  спину, переживая душевные обиды и сотрясая древнюю крымскую землю.

Душа её  наконец-то нашла то, что искала много лет  и сейчас блаженно  грелась в людском тепле, свернувшись клубочком в уютном старом  кресле…


Семь лет Несчастья


Зеркало было старым, как говорится, с патиной. Амальгама стала бронзоватой, кое-где проступали пятна черноты, проволочная ножка-подставка чуть заедала. Но Ляльке оно очень нравилось – за таинственное мерцание, как будто таящееся в глубине, за то, что отражение ее лица всегда обретало теплый оттенок и делалось строже и аристократичнее. За то, что, купленное на львовской «барахолке», оно напоминало ей этот город: узкие улочки с удивительно красивыми домами и парные зеркала оперного театра, куда она как-то раз забрела на экскурсию и где чуть не потерялась в их двойных стеклянных лабиринтах. Странное Лялька тогда испытала ощущение. Казалось, протяни руку – и утонешь в гулкой бесконечной дали, уйдешь в пыльное средневековье, к дамам в пышных кринолинах и кавалерам с напудренными париками…

А еще перед этим зеркалом очень удобно было делать утренний рабочий макияж.

Так что старое зеркало Лялька нежно любила. А Манефа - нет.

Манька, вторая обитательница квартиры, макияжем не увлекалась. Устроив однажды, в далекой юности, битву с отражениями в трюмо, к зеркалам она охладела и дефилировала мимо, не удостаивая их даже взглядом. Все, за исключением львовского приобретения. К этому антикварному предмету Маня относилась настороженно. Бить не била, но глазом косила и садилась к нему всегда спиной. Не одобряла, в общем.

Лялька посмеивалась и бережно прятала зеркало в письменный стол – до следующего утра, чтобы место лишнее не занимать.

С некоторых пор места на столе стало катастрофически не хватать. Как и времени на общение с Манефой и совместные игры-побегушки. Лялька и не предполагала, что превращение в Елену Николаевну, преподавателя биологии, природоведения и классного руководителя 5-А, настолько изменит ее существование.

Нет, о работе учителя она мечтала с отрочества и даже пример родителей, трудившихся на педагогической стезе всю жизнь, не отбил у неё этого желания. Детей Лялька любила и понимала, училась в ________________________

1 «Кошка» - скала характерной формы над крымским посёлком Симеиз

университете с удовольствием, педпрактику прошла с блеском, и даже в школу устроиться ей удалось в родном Симферополе – родители подняли старые связи. А чтобы дочь почувствовала себя совсем взрослой и самостоятельной, на семейном совете решили произвести «рокировку»: любимая бабуля переехала жить к своему сыну – Лялькиному отцу – уступив единственной внучке квартиру. Пожилая женщина сделала этот шаг даже с облегчением, потому что пошатнувшееся к восьмому десятку здоровье требовало контроля и присмотра, сын с невесткой зазывали к себе давно, а Ляльке от бабушкиной квартиры до новой работы было рукой подать.

В общем, живи и радуйся, но! Оказалось, Лялька все же не совсем представляла себе, что это такое – быть учителем. Родители, имеющие многолетний опыт подобной деятельности, это одно. А вот когда тебе сразу после университета дают нагрузку в 26 часов да еще и классное руководство в придачу – это абсолютно другое!

Стопки тетрадей на столе вырастали и кренились, подобно пизанским башням. Листы поурочных планов расползались и множились. Ноутбук тихо шумел, помогая найти в Интернете ответы на бесчисленные, порой очень далекие от ее основной специальности, вопросы: учитель должен знать все! А классовод любопытных и активных «пятиклашек» - тем более! Мобильный телефон сентябрьскими вечерами не умолкал: Елена Николаевна решала мелкие и не очень проблемы, давала консультации, сглаживала конфликты.

В общем, времени действительно не хватало. Не только на Манефу, которая обижалась и не приходила спать рядом с Лялькой. Теперь Маня дрыхла исключительно на диване. Одна. На личную жизнь времени не хватало тем более. Вадик, друг детства и потенциальный жених, посмотрев на все это безобразие, в один прекрасный день, вздохнув, признался, что мужем учительницы он стать не готов. Такой подвиг ему не по зубам. Тут не спасет даже отдельная Лялькина квартира почти в центре города.

Лялька плакала ночами в подушку. Но утром она со вздохом доставала из ящика старое зеркало, грустно улыбалась ему, наносила дневной макияж с таким ощущением, будто она наносит боевую раскраску, и с гордо поднятой головой шла на работу в школу.

Она не подозревала, что коллеги, сначала недоверчиво хмыкавшие при упоминании ее имени («Вот посмотрите – год максимум проработает и сбежит, не выдержит!»), теперь смотрели на нее с невольным уважением, а директор в частной беседе с заведующей районо осторожно сказала: «Кажется, с новым биологом нам все-таки повезло!» и суеверно постучала трижды по деревянной спинке старого стула. Лялька просто работала, делая все, чтобы ее уроки были интересными и оставляли в головах учеников хоть какие-то знания. И ей это удавалось. Пятиклашки бежали к ней в кабинет на каждой перемене, старшеклассники перестали обсуждать фигуру и наряды «новенькой» и начали задавать вопросы по генетике и молекулярной биологии. Жизнь вроде бы стала налаживаться – девушка даже начала слегка верить в такое чудо.

И тут Манька уронила зеркало.

И не смотрела она на него вовсе – сидела, внимательно уставившись в окно, на своем привычном месте: рядом с красивым новогодним букетом, украшенным золотым ангелком. За окном, освещенный предрассветным фонарем, падал почти невесомыми хлопьями настоящий рождественский снег. Манефа следила за его неспешным плавным кружением, а потом так же неспешно и плавно потянулась, подтолкнула – и зеркало, сложившись, скользнуло стеклом по полированной столешнице и упало на паркет.

Лялька даже руку протянуть не успела. Только выдохнула: «Ой, мамочки!..»

Зеркало сказало «Дзинннь!!!» высоким чистым голосом и разлетелось на десяток острых, хрустально искрящихся осколков.

Манефа молча развернулась и спокойно удалилась в другую комнату, скрывшись за дверью. Как будто ничего и не произошло.

Лялька осталась сидеть за столом, опустив руки и растерянно глядя на останки того, что только что было ее отражением. «Семь лет несчастья» – почему-то пронеслось в голове.

Она вспоминала: по народным поверьям куски разбитого зеркала следовало закоптить и закопать на перекрестке дорог. Тогда ничего дурного не случится. Но где вы будете коптить осколки в современной квартире – на газовой плите? И закапывать вы их прикажете на «островке безопасности», предварительно продолбив отбойным молотком асфальтовое покрытие крымской столицы?

А потом она припомнила бабушкины слова, сказанные давным-давно ей, совсем еще маленькой Лялечке, шарахнувшейся от перебежавшей дорогу черной кошки: «Суеверия сбываются только для тех, кто в них верит!»

Так что стекла отправились в мусоропровод, Лялька – в школу, а Манефа – досыпать на диван, ибо совесть ее не мучила и Лялькину нотацию за испорченное зеркало она, как и все другие увещевания, пропустила мимо ушей.

Шло утро первого рабочего дня после зимних каникул.

Лялька не торопилась – в этот день занятия у нее начинались позже, чем обычно, и она могла хоть чуть-чуть прогуляться по январскому, притихшему и похорошевшему, Симферополю, а потом не спеша подготовить кабинет к уроку и заглянуть к своему классу: все ли у ребят в порядке? Но на входе её окликнула дежурная:

– Елена Николаевна, Людмила Трифоновна просила вас к ней зайти.

– Хорошо, сейчас! – Лялька удивилась: ни вчера, ни сегодня с утра директор ей не звонила, никаких ЧП в классе вроде не случалось. По-быстрому сбросила в «лаборантской» верхнюю одежду и осмотрела себя в зеркале: «Все в порядке, а все равно – в разбившемся я лучше выглядела!».

Зайдя в приёмную и поздоровавшись с Людочкой, Лялька «посигналила» ей бровями: «В чем дело?» С секретаршей они подружились сразу и понимали друг друга с полуслова.

– Не переживай, ничего страшного! – прошептала Людочка. – К нам новенькая пришла, в твой класс записали.

Она подошла к двери со строгой табличкой «Директор», деликатно постучала и заглянула в кабинет:

– Людмила Трифоновна, к вам - Елена Николаевна!

– Прекрасно! Пригласи, мы тут очень её ждем! – донеслось жизнерадостно из-за двери.

Лялька шагнула в кабинет. Людмила Трифоновна лучилась благодушной улыбкой и, как всегда, напомнила Ляльке капитана на мостике огромного океанского лайнера. Такая же солидная, подтянутая, официальная и очень убедительно внушающая доверие всем пассажирам. В ее случае – педколлективу старой, еще довоенной постройки, школы, ученикам и родителям. За боковым столиком, прямо напротив двери, сидел довольно молодой мужчина. Норвежский свитер, джинсы, чуть встрепанная русая шевелюра, бородка, спускающаяся по скулам. Лялька подумала: «Какой-то у него вид богемный. Художник? Музыкант?». «Художник» уставился на неё внезапно расширившимися глазами, разглядывал секунды три-четыре, а потом, с видимым смущением, опустил взгляд. «Ты смотри! Он еще и смущаться умеет!» – весело удивилась Лялька.

Но потом она «поймала» еще один взгляд. На нее, не отрываясь, смотрела девочка, стоявшая рядом с краем стола, возле мужчины. Довольно рослая для своих лет, худенькая, в аккуратном темно-сером костюмчике и белом свитерке, с заплетенными в сложную косу светлыми длинными волосами, она таращилась на Ляльку, распахнув огромные синие глазищи. Ляльке даже не по себе стало. Но, увидев, что её тоже рассматривают, девочка сморгнула и уставилась в пол.

– Ну вот, Елена Николаевна, познакомьтесь! – с энтузиазмом сказала директор. – Это – ваша новая ученица. Зовут ее Маша. Она у нас – круглая отличница и умница. А это – Машин папа, Михаил Иванович. Им пришлось поменять школу в связи с переездом на новую квартиру, и я думаю, что Маше будет комфортнее всего учиться именно в вашем классе.

Мужчина промолчал, а девочка неожиданно буркнула себе под нос:

– Не Маше, а Мане!

– Что-что? – переспросила Людмила Трифоновна.

– Я привыкла, чтобы меня Маней звали. Не Машей, – по-прежнему глядя в пол, неохотно пояснила девочка.

– А почему? Маша – тоже прекрасное имя! – заинтересовалась директор.

Девочка молчала, упрямо сжав губы. Ответил ее отец. Голос был низкий, тихий и чуть хрипловатый. Интересный голос – невольно отметила Лялька.

– Это из-за моего имени. И из-за мультфильма, – спокойно пояснил он. – Там, где мы раньше учились, Маню часто дразнили «Маша и Медведь». Ей не нравится, надоело.

– Мы постараемся, чтобы тебя не дразнили, Маня, – Лялька сказала это очень ласково и с сочувствием посмотрела на девочку. Она знала, какими жестокими порой, сами этого не осознавая, бывают дети. – Я легко запомню, как тебя нужно звать. Тем более, – она улыбнулась – что у меня дома тоже живет Маня.

Девочка наконец-то отвела взгляд от линолеума.

– А кто вообще эта Маня? Ваша дочка? – заинтересованно спросила она.

– Нет, компаньонка-квартирантка! – засмеялась Лялька. – Я тебе потом расскажу. А сейчас давай с классом познакомимся.

– Нам уже можно идти? – обратилась она к директору.

– Конечно, Елена Николаевна! Документы в конце дня возьмете в приемной! – царственным жестом отпустила их Людмила Трифоновна.

Маня-Маша подошла к отцу, прижалась к нему и потерлась лбом о плечо. Мужчина погладил ее по голове и что-то шепнул на ухо. Девочка вздохнула и шагнула к Ляльке. И только тогда, когда они вдвоем уже вышли из приемной и направились в класс, Лялька вспомнила, что так и не узнала фамилию новенькой. Как-то из головы вылетело, а директор – вот странно – этого не сообщила. Тем более странно, что забывчивость Людмиле Трифоновне была совершенно несвойственна.

– Маня, прости, скажи, пожалуйста, какая у тебя фамилия? Как тебя в классе представить?

Девочка внимательно посмотрела на Ляльку.

– Несчастье, – вдруг четко произнесла она.

– Что? – Лялька от неожиданности даже остановилась.

– Несчастье, – повторила Маня. И, увидев, что учительница с недоумением продолжает смотреть на неё, со вздохом пояснила – Это моя фамилия, Елена Николаевна. Несчастье…

Так и стала учиться в Лялькином классе Мария Михайловна Несчастье.

Иногда Лялька с усмешкой про себя думала: хорошо бы, чтоб это и были те семь лет несчастья, что «напророчило» разбившееся накануне встречи с новой ученицей зеркало. Тем более, что неприятностей с девочкой не было: класс её принял хорошо. Училась Маня действительно на «отлично» и, хотя списывать напрямую никому не давала, всегда помогала одноклассникам разобраться с непонятными темами. В лидеры не лезла, в друзья к ребятам не набивалась, держала себя с достоинством – что было очень редким явлением для её возраста. О необычной фамилии поговорили, посмеялись вначале (Маня все насмешки стойко выдержала, промолчала), и, не увидев отклика-обиды, вскоре забыли. Даже наоборот – начали звать «Счастьем». До «Маши и Медведя» вообще не додумались. Лялька держала про себя скрещенными все пальцы, наблюдая за новенькой.

Рассмотрев внимательно в первый же день ее личное дело, она отметила важную и тревожную деталь: в документах большинство данных касались отца, мать упоминалась только в свидетельстве о рождении. «Неполная семья? Отец-одиночка? А что с мамой?» недоумевала Лялька. Спрашивать у девочки она, конечно, и не подумала. Пошла к директору.

Людмила Трифоновна приняла ее сразу, предложила присесть. Помолчала, перебирая на столе бумаги и покусывая губы. Подняла на Ляльку глаза:

– Тут вот какое дело, Леночка…

Ляльку поразило уже одно это обращение: Людмила Трифоновна всегда была с ней строго официальна и до сей поры не допускала ни малейшей фамильярности.

– Мамы в этой семье действительно нет. Умерла на третий день после тяжелых родов, у нее был порок сердца. Врачи говорили об опасности беременности, но она хотела ребенка… А Михаил, муж, ее очень любил. Ему советовали отдать девочку в дом малютки, пока не подрастет – ухаживать-то некому было, близких родичей рядом не оказалось. В общем, он всех… отправил далеко, бросил работу и стал девочку растить сам. Второй раз так и не женился…

– Откуда вы все это знаете? – ошарашено спросила Лялька.

– Знаю, – Людмила Трифоновна грустно улыбнулась. – Я Михаилу –двоюродная тетка. Это я предлагала девочку временно в дом малютки отдать. Он со мной после этого больше десяти лет не разговаривал. И не заговорил бы, если б новую квартиру рядом с нашей школой не купил.

– На какие деньги? – спросила Лялька. – Вы же сказали, он работу бросил! И сам ребенка воспитывает…

– Миша – высококлассный программист. Занялся фрилансом. Первое время перебивались они, конечно, с хлеба на квас. Я деньги пересылала – все возвращал. Он гордый… А сейчас клиентуру подобрал, машину купил – Маню на море возить. И квартиру вот поменять смог. В новой и площадь побольше, и район у нас хороший, не задворки.

Людмила Трифоновна помолчала.

– В общем, Леночка, ситуация там неординарная. И Маня – девочка непростая, очень ранимая. Я бы, честно говоря, ее в «Б» класс определила: Наталья Петровна, в отличие от тебя, прости уж, педагог с большим стажем и опытом. Но в твоем классе дети добрее. И ты себя хорошо показала. Так что – директор посмотрела Ляльке в глаза – не подведите меня, Елена Николаевна!

– Не подведу, - тихо пообещала Лялька.

В чем проявляется неординарность девочки, Лялька первые дни не замечала. Ну чуть замкнутая, ну – начитанная не по годам, не шумная, не балованная. Не компанейская, но нашла себе двух-трех подружек, есть круг общения. И такие среди пятиклассниц встречаются. Почти идеальный ребенок. Только чуть позже она заметила кое-что необычное.

Удивляло отношение Мани к зеркалам. Лялька ни разу не видела у девочки обычного карманного зеркальца. У других девчонок – сплошь и рядом: то челку поправят, в блестящее стеклышко поглядывая, а то и макияж пытаются по-тихому «навести», губы подкрасить. Этих Лялька гоняла умываться, звонила родителям. Объясняла правила устава школы и особенности возрастной гигиены кожи. В портфеле Мани зеркала не было. Ладно бы – вроде и не особенно оно нужно девочке одиннадцати лет, но возле больших зеркал, висящих в фойе школы а, порой, и в классных комнатах, Маня «зависала» надолго. Осматривала себя, вертелась, приглаживала и так почти идеальную прическу (Лялька тайком поражалась и восхищалась, что мужчина способен сплести такую красоту). Значит, нравится Маше в зеркало смотреть? А почему тогда своего с собой не носит?

– Маня, что ты там удивительного увидела? – в шутку спросила Лялька как-то раз, опять застав девочку перед зеркалом.

– Себя, – спокойно ответила Маня. – Мне интересно. У нас дома зеркал нет!

– Почему? – вырвалась у Ляльки.

Она прикусила было язык, но девочка не обратила на смущение учительницы внимания и сказала, как о чем-то обыденном:

– Папа после того, как мамы не стало, в зеркала смотреть не может, – потом вздохнула и добавила. – А я их люблю…

Улыбнулась опешившей Ляльке и побежала на перемену, играть с подружками.

А ещё девочка с самого начала очень различно воспринимала учителей. Старалась по всем предметам, никому не дерзила, была вежлива. Но Лялька видела, что по отношению к некоторым педагогам эта вежливость – просто дань хорошего воспитания, а в общении с другими – проявление искреннего дружелюбия и привязанности. Сама Лялька, к счастью, входила во вторую группу. А в первой подобрались люди, которые и самой девушке подсознательно чем-то не нравились, вот что удивительно!

К тому же Маня никогда не приходила в школу и не уходила из нее самостоятельно. Ее всегда привозил и увозил на машине отец. Синяя блестящая «Лада» появлялась возле школы строго за десять минут до звонка. Если Маня почему-то задерживалась, терпеливо ждала пассажирку. В этом тоже, на первый взгляд, ничего необычного не было: детей к школе подвозили многие родители. Но, в большинстве своем, они жили далеко, а не за два квартала до места учебы.

По поводу машины Лялька вопросов не задавала, и так все поняла. Стоило только увидеть, с каким теплом мужчина прощался и здоровался с дочерью, как, весело жестикулируя, Маша что-то рассказывала ему перед тем, как сесть в машину. Эти двое любили друг друга. И отец, очевидно, всячески оберегал девочку. Лялька знала: по дороге в школу детей поджидает очень опасный перекресток, где порой случаются ДТП с пешеходами, бывает, что и со смертельным исходом. На машине – оно как-то надежнее…

Поэтому она не слишком удивилась, когда дней через десять Михаил Иванович позвонил ей сразу после занятий и попросил, чтобы она присмотрела за Маней некоторое время до его приезда.

– Мне очень неудобно вас беспокоить, Елена Николаевна, но я сдаю важный проект, отвлекаться не могу, а работы осталось часа на три. Вы не могли бы мне помочь, оставить с собой Маню в школе на это время?

– Хорошо, не волнуйтесь! – Лялька улыбнулась, хотя собеседник видеть её не мог. – Девочка знает, что вы задерживаетесь?

– Да, я ей уже сообщил, она сейчас в ваш кабинет подойдет. Спасибо вам большое, я постараюсь приехать как можно быстрее.

– Не нужно торопиться, делайте спокойно вашу работу, Михаил Иванович!

– Спасибо огромное! – с облегчением выдохнул мобильный телефон и зачастил морзяночными «точками».

– Елена Николаевна, вам папа звонил? – Манина голова робко выглянула из-за двери.

– Да, Маня, он все объяснил, проходи! – отозвалась Лялька.

– Вы извините: папа, когда сильно занят, от работы оторваться не может, – совсем по-взрослому вздохнула девочка. – Это, правда, редко бывает…

– Ничего, не беспокойся. Хочешь, я тебя в группу продленного дня проведу, к Валентине Павловне? Там и наши ребята есть. И погуляешь с ними, и уроки выучишь!

– Не нужно! – Девочка изо всех сил замотала головой. Пожилую учительницу математики, подрабатывающую воспитателем ГПД, Маня не любила. – Я лучше здесь, с вами, позанимаюсь!

Так они и остались вдвоем после уроков. Лялька сводила Маню в столовую, а потом каждый занялся своим делом: девочка спокойно выполняла домашние задания, а учительница проверяла лабораторные и практические работы, которые ее ученики успели выполнить за этот день.

Прошел час, потом – еще один час. Тетрадки и домашние задания закончились, Михаил Иванович не звонил, школьная библиотека закрылась, а в классе, кроме специальной литературы по предмету, читать было нечего. Девочка заскучала. И тогда Ляльке пришла в голову идея:

– Маня, а ты не хочешь ко мне в гости сходить? Я тебя с твоей тезкой познакомлю! Ну, почти с тезкой! – поправилась Лялька. – Помнишь, мы о ней говорили? Я совсем рядом со школой живу, дойдем за три минуты. Ну, за пять – максимум!

– А можно?

– Конечно, можно! Я же тебя приглашаю!

Глаза девочки сначала загорелись, но потом она нахмурилась.

– Но папа меня будет в школе искать, – тихо сказала Маня. – И звонить ему, пока он работает, лучше не нужно…

– А мы ему СМС-ку пошлем с моим адресом и объяснением, и тогда он не в школу, а сразу к нам приедет. Хорошо?

– Хорошо! – улыбнулась девочка. – А какая она – эта ваша квартирантка Маня?

– Вот сама и увидишь! – интригующе прищурилась Лялька.

Манефа встретила их сразу возле двери. Царственно и неторопливо повертелась – показывала «товар лицом», и уселась, изучая незнакомого посетителя.

– Ой, какая красивая! – восхитилась девочка.

– Красивая. Но вредная, – уточнила Лялька. – Она любит, когда её уважают. А еще бьет зеркала. Иногда. Знакомься – это и есть Маня. Полностью – Манефа. Манефа, это – тоже Маня, твоя тезка. Так что прошу без фокусов, девушки!

«Девушки» переглянулись, Маня рассмеялась и протянула Мане руку. «И как их теперь различать? Кто из них Маня первая, кто – Маня вторая?»- подумала Лялька.

– Пошли на кухню, чай пить! – предложила она, так ничего и не придумав.

Чай пился весело, с бутербродами и вишневым прошлогодним вареньем, особенно вкусным, если взглянуть за окно, на лежащие вдоль улицы сугробы. Январь в этот год в Крыму выдался изумительно снежным. Удивительно, но Ляльке было очень уютно вот так сидеть в окружении двух Мань. Одна, болтая ногами, прихлебывала чай и облизывала измазанную в варенье ложку, а вторая спокойно устроилась на табурете, грея Лялькин бок. К варенью Манефа была равнодушна.

Маня доела варенье и вежливо сказала:

– Спасибо. Все было очень вкусно!

А потом, посмотрев на висевшую над столом Лялькину фотографию – летнюю, на фоне зелёных гор, в струящемся легком сарафане – внезапно добавила:

– Как вы все-таки, Елена Николаевна, на мою маму похожи…

Ляльку как будто кто-то ударил – дыхание перехватило, она ничего и ответить не смогла. «Так вот почему они оба у директора на меня так смотрели!» – пронеслось в голове. Манефа удивленно взглянула на нее и потянулась поближе.

И тут, к счастью, от двери прозвенел звонок.

– Папа приехал! – закричала девочка и обе Мани, сорвавшись с мест, помчались в прихожую.

Лялька отмерла и поспешила за ними – двери открывать.

Михаил Иванович топтался на пороге. «Точно – медведь!» – подумала Лялька и невольно ему улыбнулась. Видно было, что Маниному отцу одновременно и неловко, и приятно, что его встречают улыбкой, что Маня суетится, стараясь побыстрее стащить с него шарф и шапку. А тут еще и Манефа неожиданно «включила трактор» и внаглую полезла «целоваться»: по куртке, по рукавам и потом – на плечи, разлегшись шикарным рыжим «лисьим» воротником.

– Маня! Ты что делаешь? – ахнула Лялька.

– Так эта красавица – тоже Маня? – засмеялся мужчина, сгребая кошку в охапку и поднося к лицу, чтобы рассмотреть получше.

– Это – Манефа! – сообщила Маня, продолжая прыгать вокруг отца.

– Осторожно, Михаил Иванович, она вас поцарапать может! – предупредила Лялька.

– Не поцарапает, я кошек люблю и обращаться с ними умею, Елена Николаевна,– успокоил ее гость.

– А если любишь, то почему у нас кошки нет? – влезла с вопросом Маня.

– А потому, что ты маленькая до сих пор была. Сама, как котенок. А вот теперь выросла вроде, можно и кошку заводить! – усмехнулся мужчина, передавая Манефу на руки девочке.

– А я не хочу просто кошку. Мне Манефа нравится! – заявила Маня-1, нежно прижимая Маню-2 к груди. Та ничуть не возражала.

– Ну, тут я ничем помочь не могу, ты с Еленой Николаевной договаривайся! – вроде как в шутку посоветовал мужчина, бросая на Ляльку быстрый взгляд. – И вообще, не засиделась ли ты в гостях?

– Ну что вы! – возмутилась Лялька. – Ничего Маня не засиделась, мы только и успели, что чаю попить. И вы заходите, неудобно в дверях стоять!

– Я очень благодарен вам, Елена Николаевна! Вы даже не представляете, как вы меня выручили! – Манин отец тепло улыбнулся и снова посмотрел на Ляльку, теперь – не отводя взгляда. – Я тут всей компании зимний подарок принес. Считайте, что от Деда Мороза. Только немного опоздавшего, святочного!

И он вытащил откуда-то из-за спины здоровенный пакетище. С мороженым. Разноцветные упаковки шуршали и старались выбраться наружу.

– Уррааа! Мороженое! – обрадовалась Маня.

А Лялька насторожилась и сразу превратилась в строгую Елену Николаевну:

– Я помогла вам не ради подарков. Мне действительно было интересно поближе пообщаться с Маней. Зачем вы меня обижаете?

– Простите меня, – мужчина стал серьезным. – Вас обидеть и в мыслях не было. Но благодаря вам я смог закончить сложный заказ. Вы помогли мне, как помогают друзья. И я пришел к вам, как к другу. А друзьям приятно дарить маленькие подарки. Цветы или конфеты – это банально. И я был уверен, что вы их не примете. А мороженое зимой – это смешно. И его можно съесть вместе. А то оно растает!

– Вы так напрашиваетесь в гости? – с удивлением спросила Лялька.

– Вообще-то да, – улыбнулся Михаил Иванович. Но глаза его смотрели на Ляльку по-прежнему серьезно и немного грустно.

– Ну что ж, – вздохнула Лялька. – Придется, очевидно, нам сегодня объесться мороженым. Только…

– Что – «только»?

– А вы не боитесь?

– Чего? – удивился Манин отец.

– Зеркал, – сказала Лялька. – У меня в доме – много зеркал…

– Ах, это… – Мужчина секунду помолчал и заговорил, мучительно запинаясь. – Видите ли, после… Ну, вы уже знаете… Я чувствовал себя виноватым. Думал, что в случившемся сыграла роль моя фамилия. А еще… Рядом с Ксенией нашли зеркальце. Ничего необычного, она всегда старалась следить за собой, однако… Мне стало страшно заглядывать в зеркала, казалось… Всякое, в общем, казалось. Я пошел к психоаналитику. Легче не стало, и тогда я просто убрал из своего дома все зеркала. Но прошло уже много лет. Выросла Маня. Она – отражение меня, мое лучшее зеркало…

Он снова помолчал и сказал решительно:

– Нет, я не испугаюсь ваших зеркал, Елена Николаевна!

Все время, пока длился этот странный и очень откровенный разговор, девочка стояла чуть поодаль, прижимая к себе Манефу. Кошка мурлыкала едва слышно, как будто боясь спугнуть доверие, возникшее между двумя людьми. Но вдруг соскочила с рук на пол, громко сказала «Мряя!» и направилась на кухню, распушив почти по-павлиньи роскошный хвост.

И время вновь пошло вперед.

– Так мы будем есть мороженое? – робко поинтересовалась Маня.

– Конечно! – засмеялась Лялька, с удивлением почувствовав, что у нее будто незримая гора с плеч свалилась. – Иначе оно действительно растает!

И они съели почти все мороженое (даже Манефа помогала в этом нелегком деле), а потом Лялька и Михаил долго разговаривали ни о чем и обо всем в то время, как обе Мани весело носились по квартире друг за другом. За окном совсем стемнело, серебристый свет фонарей отражался в серебристом свежевыпавшем снеге и серебристом овале зеркала, стоящего на столе.

– Пожалуй, нам пора! – вздохнул Манин отец, взглянув в окно.

– А можно, я еще раз к вам в гости приду, Елена Николаевна? Ну пожалуйста! – возбужденно восклицала Маня, наглаживая Манефу. А та опять отиралась возле ног Михаила и опять включила свой «трактор» на максимальную громкость. Рокот заполнял тесноватую прихожую. Мужчина снова подхватил Маню-2 на руки и тоже спросил:

– А мне иногда в гости заглядывать вы разрешите?

Он внимательно смотрел на Ляльку. И та внезапно смутилась:

– Да… Конечно… – пробормотала она, опустив глаза.

Когда дверь за ними наконец-то закрылась, Лялька добрела до кресла и с облегчением в него упала. Взглянула в светлое, вновь купленное, зеркало. На щеках отражения проступал румянец.

– Застеснялась, как девочка, – удивленно сообщила она себе, зазеркальной, очевидную истину.

На колени мягко вспрыгнула Манефа.

– Ты, предательница! – ворчливо попеняла ей Лялька, наглаживая пушистую спинку. – Кто твоя хозяйка – я или эта парочка?

Манефа свернулась в клубок, сонно прикрыла бесстыжие медовые глаза и нежно замурлыкала, успокаивая Ляльку. Лялька улыбнулась.

– Семь лет Несчастья…– мечтательно произнесла она.

И про себя подумала: «А может быть, гораздо больше?»…

…В голове Манефы ворочались уютные теплые мысли: «Вот, кажется, и устроена жизнь. Теперь будет кому и поиграть, и когтеточку новую сделать. С домиком. Давно мечтала. Человек вроде «рукастый», сообразительный. А не сделает – так купит. Намекну. И о гамаке над окном намекну. Буду на улицу смотреть. Там голубей много… И зеркало новое хорошее. Неинтересное, как и все эти стекляшки, но я в нем такая, какая есть. Хотя бы не портит, как прежнее. Не выношу, когда портят. Правильно оно разбилось. Теперь все будет хорошо, нужно только чуть-чуть потерпеть. Полгода. Не больше. А то «семь лет, семь лет!» Семь лет ждать я не буду, еще чего! И, в любом случае, я хочу, чтобы это было не на семь лет, а навсегда. Человеками управлять, конечно, нелегко, но я справлюсь…»

Маню, представителя древней расы эмпатов, эгоистов, манипуляторов и сибаритов, окончательно убаюкали такие её приятные размышления. Она мурлыкнула еще раз и спокойно заснула на коленях своей любимой бестолковой компаньонки.

И никто из этих двоих – ни мирно спящая Манефа, ни задремавшая в кресле Лялька – не заметил туманного отражения, проявившегося в блестящем озерце стоящего на столе зеркала.

Грустная женщина в ореоле светлых волос ласково посмотрела на них, а потом, печально улыбнувшись, повернулась и медленно ушла вдаль, в гулкие стеклянные коридоры, оставив, как след, на серебряной амальгаме первое пятнышко патины.

Рядом с зеркалом покачивал крыльями маленький рождестственский ангел…


III.Немного фантастики


Певец


Том прекрасно осознавал: то, что он сделал – нехорошо. Делать этого нельзя было ни в коем случае, но удержаться в тот момент не было никаких сил!

А теперь оставалось только прятаться и ждать.

– Это ты впустила на корабль беременную беспризорницу!

– Почему сразу я? А может быть, это случилось в твоё дежурство? Ты же ни на что, кроме грузового отсека, внимания тогда не обращал!!!

– Хорошо, никто не знает, как она к нам попала, ладно! Но почему потом ты не разрешила прикончить её чертово отродье?!!

– Да как ты мог даже подумать об этом, чудовище???

– Я – чудовище? Он испортил мою обувь, а чудовище – я?!!

– Да, ты! Это ведь ты не проследил и не вычистил за ним, пока я готовила обед!

– Я не нанимался за ним следить и чистить!

– А я не нанималась бессменно торчать на камбузе! У нас по судовой роли – равные обязанности!

Том, затаившись за консолью ИИ, тоскливо слушал возмущенные голоса. Темнота за иллюминаторами мерцала рассыпанным сияющим крошевом. Сегодня – как вчера, вчера – как на прошлой неделе. Картинка не менялась.

О том, что бывает совсем по-другому, Тому в детстве напевала только его мама. Мама пела о бескрайнем просторе и свободе, о большой лампе, которая медленно движется по высокому голубому потолку и дарит яркий свет и тепло. О напольном покрытии зелёного цвета – пушистом и ароматном. Об удивительном корабле, в котором нет люков, дверей, обшивки и переборок и который называется – Земля. О еде, которой всегда много и которая бегает и летает.

– Мама, а как это – летает? А я смогу тоже летать, чтобы поймать эту еду? – спрашивал Том.

Мама таинственно улыбалась и говорила:

– Ты всё поймёшь сам. Ты станешь быстрым, сильным и ловким, научишься высоко прыгать и сможешь поймать всех, кого захочешь!

От мамы уютно пахло молоком. Маленький Том, наслушавшись сказок и наевшись, утыкался в мягкий мамин бок и спокойно засыпал. И его совсем не удивляло, что потолки в их небольшом доме были низкими и белыми, свет от неподвижных ламп – довольно тусклым, полы – холодными и металлическими, пользоваться приходилось пустой пластиковой коробкой, а жесткая и невкусная еда, раз в сутки появлявшаяся в миске, и не думала бегать или непонятно летать. Ведь сказка – это только сказка!

А скандал, тем временем, набирал обороты.

– Да ты последнее время вообще на меня внимания не обращаешь!

– А ты на меня внимание обращаешь? Ты просто взвалил на меня все обязанности по обслуживанию корабля, а сам только и знаешь, что в виртуале сидеть! Ты же при этом ничего не видишь и не слышишь! От Тома в сто раз больше пользы, чем от тебя!

– От Тома??? Джессика, ты рехнулась? Эта тварь нас объедает, пакостит и гадит, а ты – о пользе? Сколько сухпайков он уже сожрал! Хорошо ещё, что его мамаша в лучший мир убралась!

– Ты! Как ты можешь такое говорить о Микки! Ты же сам во всём виноват! Что тебе стоило проверить конвертер перед очередным запуском???

– А нечего было прятаться в его камере! Туда ей и дорога!

– Подлец, изверг, ненавижу! Гипнотизёр сладкоголосый! Как я могла согласиться на твою авантюру? Поверить в золотые горы, продать всё, бросить родителей и на этом корыте лететь к черту на кулички??? Я устала, я хочу домой!

– Дура! Мы можем открыть новый терраморфный мир – это окупит всё!!!

– Прожектёр!!! Что-то я ещё ни разу не слышала, чтобы семейная разведка окупилась! Мне надоело молчать и терпеть! Пока ты открываешь миры, я корячусь на камбузе и ремонтирую то старьё, что ты называешь оборудованием! И я давно мечтаю о ребёнке!

– Чтобы мой ребёнок родился на корабле? Никогда!!! Я не хочу, чтобы он был таким же уродом, как твой Том!

– Том – не урод! Он – самый лучший и ласковый, ты мизинца его не стоишь!

– Я не знаю, чего я стою, но если он еще раз таким же образом, как сегодня, использует мои вещи, он отправится вслед за матерью. Я сказал, Джессика. Запомни – я не шучу!

По коридору разнеслось эхо грузных шагов, зашипела пневматика двери, звонко щелкнул блокиратор. Из соседнего отсека теперь доносился только тихий плач.

Том поёжился. Дело принимало нехороший оборот.

Со дня исчезновения мамы жизнь становилась всё сложнее и хуже. Два других обитателя корабля (мама говорила, что их зовут «люди» и что «людей» нужно опасаться) петь так, как она, не умели, а кожа у них была шуршащая и скользкая, постоянно меняющая свой цвет. И если меньшее существо, – Джессика, – часто брала его на руки, порой играла с ним и даже утешала, когда он плакал, то с крупным людем (его ещё звали Грегом), отношения никак не складывались. Грег возмущался и больно пихал Тома, когда тот старался залезть к нему на колени, пинался, если Том, разбежавшись и не успев притормозить, неосмотрительно выскакивал перед ним из-за угла, сгонял Тома с кресел и диванчика, а к себе в каюту и вовсе не пускал. А ведь Тому было страшно интересно, что Грег там прячет!

С Джессикой Том в конце концов сдружился и даже сам стал петь ей песни – когда научился этому непростому искусству. Джессика восхищалась его большими выразительными глазами и густыми ресницами, тонкими и гибкими длинными пальчиками с аккуратными крохотными коготками, гладила крупную голову, почесывала крутой лоб. Том млел и пел, зажмурившись от удовольствия.

Пока не приходил Грег и не начинал ругаться.

А теперь Джессике поставили ультиматум, и с этим нужно было что-то делать.

Том вытянулся во весь рост и зацепился пальцами за край консоли. Подтянулся. Внимательно оглядел пульт. Индикаторы привычно помигивали зелёным, виртуальные стрелки застыли на положенных им местах: автоматика справлялась с введенной программой, держа корабль на заданном курсе. И так же привычно закрывала большую красную кнопку прозрачная заглушка.

Том попытался поддеть заглушку. Та сидела плотно и не поддавалась. Поковырявшись без толку минуты три, Том спрыгнул на пол, сел, почесал за ухом, а потом решительно направился в смежный отсек.

Джессика всхлипывала в углу на диванчике, обхватив себя руками.

– Мурр! – сказал ей Том, боднув головой.

Людя подняла заплаканный взгляд, подхватила Тома под пузико и бережно прижала к себе.

– Что же нам делать, малыш? – горько прошептала она.

– Муррр! Мя!

Том вывернулся из рук, закогтил край шуршащей шкурки и потянул Джессику за собой.

– Том! Куда ты меня ведёшь?

Том привёл её к консоли. Вновь подтянулся и попробовал подцепить пальцами заглушку. Спрыгнул, сел и внимательно посмотрел на Джессику.

– Ты думаешь… – глаза люди удивлённо расширились. – Впрочем, почему бы и нет? Если мы сделаем это, я смогу родить ребёнка уже через три года. А если отцом моего ребёнка станет не Грег – это будут уже проблемы самого Грега!

Помолчав немного, она тихо добавила:

– Прежде, чем искать что-то новое, сначала нужно научиться ценить и беречь то, что у тебя уже есть.

И, быстро сорвав заглушку, решительно утопила до максимума кнопку аварийного возвращения.

Резко взвыла сирена, замигали лампы, на пультовую консоль наползла бронированная сталепластовая плита. ИИ брал на себя управление кораблём.

– Пойдем, малыш, – спокойно сказала Джессика, вновь подхватывая Тома на руки. – Пожалуй, тебе стоит посидеть несколько дней в моей каюте. Пока «глава экспедиции» (она презрительно усмехнулась) не перебесится.

Том доверчиво положил голову ей на плечо и громко запел.

Он пел о яркой теплой лампе на высоком голубом потолке, о зелёном, мягком и ароматном напольном покрытии, о бегающей и летающей еде.

И об огромном прекрасном корабле, в котором нет ни переборок, ни дверей, ни конца и ни края.

О Земле.


Алые гонки


Джай прекрасно знал себе цену. Он был гениальным механиком, замечательным пилотом и очень неплохим навигатором. Только вот «очень неплохой», увы, далеко не то же самое, что «отличный». А в «алых гонках», чтобы победить, нужен чуточку больше, чем отличный навигатор…

К гонкам в астероидном поясе Бетельгейзе Проныра Джи, как его звали коллеги-фрахтовики, готовился долгих пять лет. Подбирал самые рисковые грузы, связывался с сомнительными заказчиками – лишь бы навар был хорош. И ему везло. Кинули Джая всего пару раз, а скопить сумел почти пятьдесят тысяч. Заработал кличку «Проныра», которой тайно гордился, стойкую нелюбовь конкурентов, оброс связями во всех космопортах системы красного гиганта. Не жалел для этого ни денег, ни выпивки. Порой даже «млечной пылью» своих осведомителей подкармливал, добывая драгоценную информацию о выгодных заказах. По краю ходил: узнали бы копы – конфисковали б не только товар, но и каботажник, да и сам Джай загремел бы лет на пятнадцать на планетные алмазные рудники. А уж гаже их возле Бетельгейзе только проклятый астероидный пояс.

Вспомнил – плюнул через плечо, по хребту озноб прошёл. Три астрономические единицы неисследованного хаоса. В гонках организаторы объявляют лишь точку входа и точку выхода. Каждый год – новые координаты. Узнать их можно только в последние сутки перед стартом. Кто не успел к началу – тот опоздал. Если не пришёл к финишу – искать и спасать тебя никто не будет. Разве что безбашенные друзья-родные, кому своя жизнь не дорога. Из десятков, нырнувших в каменный лабиринт, к финишу порой приходило меньше половины. Поэтому и звали гонки алыми вовсе не из-за оттенка света Бетельгейзе. Но жирный куш, ждавший победителя – миллион кредитов – ежегодно собирал всё новых и новых претендентов на победу. Тем более что класс корабля-участника здесь значения почти никакого не играл: шансы разбиться вдрызг о не вовремя подвернувшуюся глыбу были почти одинаковыми что у элитной яхты, что у задрипанного Джаева «Тесея». И главный выигрыш всегда доставался организаторам экстрим-шоу: они втрое перекрывали свои затраты взносами участников и прибылью тотализатора…

Но миллион, миллион!.. Жемчужные пески, золотое, не кровавое, солнце над головой, лазурное небо и бирюзовое море, зелень островов далёкой Земли! Всё то, что с самого рождения видишь только на голоэкранах. Проныре до скрежета зубовного обрыдла система Бетельгейзе. Да и все другие звёздно-планетные системы, в которых он работал с юности, отщипывая крохи чужого достатка и благополучия, тоже. Шанс навсегда изменить этот приевшийся круговорот грузов и клиентов был только один: выиграть в гонках. Игра стоила свеч, несмотря на то, что он точно знал: в случае неудачи искать его, простого фрахтовика-каботажника, не будут. Ни родных, ни, тем более, безбашенных друзей у Джая не было. У него вообще не было никаких друзей. С друзьями нужно делиться: секретами, душевным теплом, личным временем. И даже деньгами, если пристанут с просьбами. И какие же могут быть друзья, если секреты из Джая клещами не вытянешь, а деньги он тратит только на апгрейд своего каботажника, топливо да агентурную сеть? Ну и, по необходимости, на пищевые пайки и воздушно-регенерационные кассеты.

Правда, была еще Мона. Недостижимо прекрасная и желанная, как выигрыш в «алых гонках». Джай так и не разобрался, есть ли у него это загадочное душевное тепло, но толику личного времени и часть денег в «Короне Бетельгейзе» он оставлял регулярно. Осведомителей Джай в этот ресторан не приглашал – много чести. Пил в одиночестве коктейль, который стоил, как весь его рацион на день, и любовался Моной. Гибкая, нежная, узкобёдрая, в чёрном, в пол, закрытом платье. Тонкие белые кисти порхают возле узкого лица, заслоняют огромные медовые глаза, полуприкрытые тёмными ресницами. Ничем не скреплённые волосы – медовые, под цвет глаз – спадают до середины бедра. А когда руки распахиваются, как будто обнимая весь зал, тяжёлые веки приподнимаются и можно увидеть тёмную бездну зрачков, сразу сужающихся до кошачьей вертикальной черты. И голос – обволакивающий, томный, как смесь мёда и чёрной патоки…

У Джая кружилась голова от этого голоса, от ночных зрачков Моны, от изящного тела, скрытого под складками строгого платья, от тягучего, густого аромата её духов. Он приходил в «Корону», платил сумасшедшие – по его меркам – деньги за право посидеть час за столиком в первом ряду, ловил порой взгляд, брошенный на него из-под ресниц, угадывал чуть заметную улыбку певицы и понимал – он вернётся сюда снова и снова…

***

– Я знаю, где будет вход! – Лысый Берт дышал застарелым перегаром Джаю в самое ухо. – Работал в ангаре, куда загнали на дозаправку «Бабочку» Финнегана. Он вышел ноги размять и трепался по комму со своей букмекерской кодлой. А меня не заметил. Я как раз в углу контакты в осветительном споте чистил. Вовремя свет накрылся, повезло!

Лысый меленько захихикал:

– Так что с тебя, парень, пять тысяч за наводку!

– С ума сошел?!! – Джай чуть не заорал от возмущения, но вовремя взял себя в руки. В занюханной забегаловке, куда срочно вызвал его Берт, было полно народу. – Откуда я возьму такие деньги? Мне еще тридцатник за взнос отдать надо и горючки по максимуму залить. А это ещё пять кусков!

– Смотри, – Берт гаденько ухмылялся. – Не хочешь координаты входа узнать – неволить не буду. Другие кандидаты на информацию есть, жлобиться не станут. Я ж от всей души, по старой дружбе, хотел для тебя наводочку сохранить. А ты…

– Берт, ну сам посуди, – мужчина попробовал заглянуть старому пройдохе в глаза. – Пять тысяч – огромные деньжищи! Давай я тебе две дам и информацию про хорошего заказчика на ремонт электросети пассажирского терминала. Там тысяч семь заработать можно. Для себя держал, от сердца отрываю!

– Проныра ты скользкая, Джи! – Берт потряс перед Джаем заскорузлым пальцем. – Мне деньги нужны, а не твой заказ. Сердце шалить стало, протез поставить хочу. А на ремонт всего терминала у меня сил сейчас может не хватить. И уйдут твои две тысячи моим наследникам. Которых у меня, кстати, нет. Так что рисковать я не буду. Деньги гони!

– Да ведь сердечный протез десятку стоит! Тебе моих денег всё равно на него не хватит!

– А ты мне ещё пять тысяч отдашь, как раз десяточка и наберётся!

– За что?!!

Джай всё-таки не сдержался. На приглушённый вскрик обернулись трудяги, тянувшие мутную жижу за соседним столиком. Оценивающе осмотрели парочку спорщиков, поняли, что дракой тут пока не пахнет, и вновь вернулись к обсуждению последнего матча межзвёздной лиги.

– За ниточку путеводную, – Берт посмотрел на Джая неожиданно острым взглядом. И голос у него затвердел. – Поверь, малыш, эти сведения стоят твоих денег.

И Проныра сдался. Медленно вытащил комм, приблизил к глазу, подержал десяток секунд, снимая сканом сетчатки блокировку со счёта, и, набрав нужную сумму, запросил у банка код доступа, подтвердив его заранее оговоренным цветовым сочетанием. Получил шифр, показал экран Берту и, дождавшись его кивка, поднял брови: мол, что теперь скажешь?

Берт довольно ухмыльнулся и, поманив его пальцем, чуть слышно просипел:

– Вход в одиннадцатом секторе. Самом дальнем отсюда. Ты бы не успел за сутки, малыш!

И, чуть промолчав, добавил:

– В гонках участвует «Ариадна». Всё-таки решилась…

***

«Ариадна» шла красиво. Джай невольно любовался, как виртуозно Лаки, старый коллега-соперник, проводит своё небольшое судёнышко между каменными стенами. Юркий почтовик, казалось, вот-вот заденет закрылками очередную, висящую в пустоте, громаду. Но на самом деле камня не касались не то, что закрылки – даже край обтекающего их защитного поля.

Вот этого умения Джаю как раз и не хватало. Повторить, даже «на глазок», чужой маршрут на своём каботажнике – пожалуйста! А рассчитать маневр до миллиметра самому – нет. Такое в этом аду мог проделать только Счастливчик Лаки. Сколько раз на спор он нырял в густо замешанную на осколках несбывшихся планет бездну, сколько раз выигрывал рисковые пари! Пусть не проходил насквозь, но – какая разница! Лаки действительно знал астероидный пояс лучше всех местных, и, тем более, не местных пилотов-навигаторов.

Джай восхищался Счастливчиком и, восхищаясь, ненавидел. За удачу, за то, что превосходил его, Джая, мастерством. За то, что у Лаки были не осведомители, а друзья. И за то, что один раз увидел, как рядом со Счастливчиком уходила из «Короны Бетельгейзе» Мона.

А теперь Джай, посмеиваясь, висел у Лаки на хвосте. И был уверен в двух вещах: в том, что его почти невозможно заметить и в том, что их тандем никто не обгонит. Навигатором Счастливчик был от Бога, от соперников оторвался вскоре после начала гонки. Ото всех, кроме Проныры. Джай спрятал в рукаве джокера: за пару часов до старта он успел, растратив последние кредиты, нанести на обшивку отражающее покрытие типа «хамелеон». Пристрастившийся к «млечной пыли» и пока не раскрытый начальством вороватый прапорщик, стянувший канистры с новинкой военпрома с подотчетной базы, клятвенно уверял, что никакая аппаратура засечь «Тесей» теперь не сможет. Что Джаю и было нужно. Взносы за участие он оплатил заранее, перекрасить каботажник на выходе – три часа работы для опытного механика с соответствующей аппаратурой. Три часа для гонок, которые продолжаются больше недели, значения не имеют. Особенно с таким ведущим, как Лаков почтовик. Теперь-то Джай от него не отстанет. А другие претенденты сесть Счастливчику на хвост не появятся. Лысый Берт очень удачно сломал себе шею, «поскользнувшись» на аварийном трапе. Не рассчитал чего-то, видно. Бывает. Не судьба, болезному, новое сердце вшить…

…Только вот десяти кусков всё-таки жалко. Не вернёшь…

***

Джай смертельно устал. Стимуляторы, поддерживавшие его эти бесконечные несколько суток, истощали тело и начали туманить разум. Но одно он помнил четко: «Тесей» должен прийти к финишу первым.

Астероидный пояс заметно редел. Закоулки каменных стен раздвигались, кое-где превращаясь почти в просторные проспекты. И даже «площади» стали проглядывать впереди.

Вот перед одной такой прогалиной, когда «Ариадна» входила в поворот, Джай слегка увеличил скорость и осторожно поднырнул под почтовик, едва-едва коснувшись его защитного поля своим.

Действие всегда равно противодействию. «Тесея» плавно развернуло и вынесло прямиком на свободное от глыб пространство. А «Ариадна» так же плавно врезалась в оскольчатый скальный бок.

«Я тут не при чем, – заторможено подумал Джи. – Это просто ошибка навигации. Должен же был Лаки когда-нибудь ошибиться в расчетах…»

***

Мона расслаблено лежала в шезлонге, потягивая через соломинку безумно дорогую классическую Пина Коладу. Тихо лилась классическая музыка в исполнении классического же смычкового квартета. Над пляжной палубой круизного лайнера «Куин Мэри 2220» развернулась великолепная классическая панорама созвездий. Курсор ненавязчиво отмечал на голограмме пока ещё неяркую точку приближающегося Солнца.

– Джай, дорогой! Может, достаточно? Это уже пятая «сверхновая» за вечер!

– Я пью на свои деньги! – Джай был мрачен.

– Конечно, ты имеешь на это полное право, милый! – Мона потерлась щекой о плечо Проныры. – Как хорошо, что здесь включили ночную подсветку, у меня перестали болеть глаза…

Девушка потянулась, закинув руки за голову. Чёрный купальник подчеркивал снежную белизну её кожи.

– Даже не знаю, как я буду выживать там, на Крите. Солнце такое жгучее… Говорят, его лучи обжигают гораздо сильнее, чем свет Бетельгейзе…

– Сделаешь обратную коррекцию пигментации и зрачков, – буркнул Джай. Его с каждым днём стали всё больше раздражать эти манерные жалобы. Приближающийся земной рай почему-то не радовал. – Будешь похожа на человека. Или спрячешься в лабиринте, там всегда сумеречно. Как раз для таких кошек, как ты, его и восстановили!

– О! Лабиринт! Это так романтично! Помнишь, нам в агентстве рассказывали легенду об этом лабиринте, чудовище и какой-то путеводной нити?

– Нить Ариадны… – прошептал Джи. Он помнил этот рассказ. А еще помнил, как буксировщики тащили в ангар искалеченный почтовик. Безбашенные друзья Лаки всё-таки отыскали его. Покорёженная обшивка была залита красным блеском Бетельгейзе. Алые гонки. Алая кровь. Ошибка в расчетах…

Джай, резко поднявшись, пнул лёгкое ротанговое кресло и выскочил с палубы лайнера, с силой задвинув за собой герметичную, не пропускающую звуков, дверь. И тут же шарахнулся в сторону: из угла, щерясь щербатым оскалом, грозил корявым пальцем Лысый Берт.

...Победитель «гонок на миллион» бежал по ярко освещенным коридорам лайнера, не разбирая дороги. И, не отставая от него ни на секунду, скользили по бликующим плоскостям переборок красные отсветы Бетельгейзе…

***

Публика, слушавшая страдания альта, недоуменно обернулась на неуместный стук отлетевшего кресла. Мона пожала плечиками, извиняюще улыбнулась, и, когда все вновь сосредоточились на квартете, на минимальную громкость включила свой коммуникатор.

– Демьен, не нужно предпринимать никаких действий. Если он продолжит столько пить, всё закончится само собой через пару месяцев. Ты знаешь, как действует на мозги эта новомодная «сверхновая», а он ничего, кроме неё, в последнее время не пьёт. У него уже сейчас крышу сносит… Я начинаю думать, что Землю он увидит только из окна санитарного флаера! Если вообще увидит.

– Отлично, малышка! – бархатный баритон, приглушённо звучащий из коммуникатора, был спокойным и уверенным. – Всё идёт даже лучше, чем я рассчитывал. Тебе придётся потерпеть ещё чуть-чуть. А потом всё закончится хорошо, Мона…

– Да, Демьен! – девушка отключила комм и облегченно вздохнула, глядя на колкие голографические звёзды.

***

Загорелый почти дочерна красавец опустил руку с коммом на бедро смуглой брюнетки.

– Ненавижу модификантов, особенно – бледнокожих! – сейчас его глубокий бархатный баритон звучал брезгливо. – Но ведь к тебе, Лиз, моя прелесть, ни первое, ни второе совершенно не относится, не правда ли? И как хорошо, что мы с тобой – единомышленники!

Он поцеловал кокетливо засмеявшуюся жену и мечтательно повторил:

– А потом всё закончится хорошо, Мона.

И внезапно жестко добавил:

– Только для меня, а не для тебя.

Лиз Финнеган, быстро взглянув из-под полуопущенных ресниц на самодовольно зажмурившегося мужчину, промолчала и чуть заметно улыбнулась.

В иллюминаторе маленькой космической яхты класса «Бабочка» злым светом пылал диск огромной звезды…


IV.Немного жизни


IV.I.Рассказ о мире


Путешественник


Пашка обожал своего кота. Еще бы! Фила он нашел, когда учился в десятом классе и возвращался дождливым промозглым днем из школы. Настроение было особо отвратным: Тамара Васильевна, классная, намекнула, что «такие длинные патлы не соответствуют образу идеального ученика, отличника и будущего медалиста». Леночка Сафонова все перемены щебетала с Кравцовым, главным школьным спортсменом, чья брендовая футболка очень выгодно подчеркивала рельеф и бицепсов, и трицепсов. Химичка обещала на завтра исключительно «убойную» самостоятельную… Короче, жизнь не удалась. Павел тащился мимо приподъездной мусорки, размышляя, куда на этот раз были засунуты ключи от квартиры и как их побыстрее откопать, чтобы руки окончательно не замерзли. И тут услышал писк, доносившийся из контейнера, отмеченного гордой маркировкой «Для ТБО».

Фил ТБО явно не был. А был он крохотным черным котенком с белым пятнышком на груди, только-только открывшим бессмысленно мутные голубые глаза. Пищал котейка «на последнем издыхании»: тельце дрожало, шерстка слиплась от дождя. Детёныш свернулся клубочком среди картофельных очистков и уже ни на что хорошее не надеялся.

Какую «битву народов» выдержал парень, когда ворвался домой, прижимая к груди полумертвого котенка, представить могут все, у кого есть родители, из года в год изрекающие: «Никаких животных в доме!» Но тут коса нашла на камень: Павел был готов переехать жить к бабушке, обитавшей на другом конце города. Крепкая еще пожилая женщина внука обожала и с радостью согласилась терпеть и его, и мохнатого приживалу, когда внук в отчаянии попросил о помощи по телефону. Парень был готов сам кормить котенка из бутылочки, убирать за ним все безобразия, выводить его гулять и пылесосить квартиру от шерсти хоть по три раза на дню. Пашка соглашался на все – он впервые почувствовал себя взрослым человеком, ответственным за чужую жизнь, и готов был это доказать.

Родители сдались. С сыном расставаться они категорически не хотели, перспектива его переселения пугала их гораздо больше, чем появившийся в доме мохнатый обитатель. Тем более, что слово свое Павел сдержал: в первые дни кормил Филиппа по шесть раз в сутки, массировал ему пузико, потом приучал к лотку и когтеточке, накупил кучу игрушек и всяких кошачьих гаджетов: домик-лазалку, лежанку, когтерез, фурминатор, расческу, пуходерку… Котик питался отличными кормами, получал витамины и консультации у ветеринара. Благо, деньги в семье водились. Фил рос, хорошел и к году вымахал в здоровенного красавца с пушистым хвостом-поленом, роскошным белым жабо и бакенбардистой мордой с золотыми глазами. Родители, незаметно для себя, стали считать кота еще одним членом семьи и с гордостью демонстрировали его гостям, сопровождая показ фотографиями «было – стало». Гости ахали и восхищались. Павел помалкивал и с содроганием вспоминал, каких сил стоил ему этот год, как трудно было успевать и учиться на прежнем уровне, и растить котенка, доставшегося ему с «помоечным приданым» из истощения, переохлаждения, блох и плохо переносимых прививок. Но парень ни о чем не жалел. Каждый взгляд, брошенный на Фила, наполнял его гордостью: он сумел! Он смог поступить, как мужчина! Он действительно стал взрослым в тот день, когда вытащил из мусорного контейнера едва дышащее крохотное существо.

Филипп, казалось, хорошо понимал, чем он обязан Пашке. Других членов семьи он терпел, их сюсюканье и ласки выдержанно переносил, но хозяином признавал только Павла: спал у него в ногах и, почувствовав его руку на загривке, начинал пырчать изо всех кошачьих сил. Приучение к лотку ограничилось парой лужиц на кухне – после этого кот четко ходил по «своим делам» только в указанное место. Обои и мебель оставались целыми, несмотря на то, что с когтеточек свисали клочья веревочных «обкруток». А еще Павел добился, чтобы в его комнате в окно вставили новую раму с «кошачьей дверцей» – жили они на первом этаже с высоким цоколем. Стоило все это больших затрат и очередного скандала, парня на полгода лишили карманных денег. Но теперь к окну вел пандус, собственноручно сварганенный Пашкой в школьной мастерской под руководством трудовика Сансаныча (который, кстати, был в восторге от подобного рабочего энтузиазма лучшего ученика школы и с удовлетворением ворчал, что у настоящего мужика должны быть умными не только голова, но и руки). Филипп сначала на этих же умных руках, а потом и на шлейке, был ознакомлен со всеми дворовыми достопримечательностями, приучен к ошейнику (на ошейнике крепилась бляшка с указанием клички кота и данных хозяина), чипирован, привит, паспортизирован и отпущен на исследование окрестностей. Сначала под плотным присмотром Пашки, а потом, когда хозяин убедился в адекватной осторожности и предусмотрительной человеко- и собакофобии кота, и самостоятельно.

Материальные затраты и трудовые мучения полностью себя оправдали: кот спокойно для семьи перерос период отрочества и вступил в пору возмужания во всеоружии: с возможностью свободного входа-выхода в любой день и любое время. Так что под дверью Фил не орал, углов не метил и умудрялся решать свои вероятные амурные дела по-тихому. Пару раз, конечно, он возвращался со ссадинами на носу, но вскоре статус свой определил и занял не последнее место в иерархии домового кошачьего поголовья.

Однако в бочке меда почти нереально идеальной Филовой жизни была и своя ложка дегтя: Павел любил путешествовать. Сначала с родителями, а потом, после поступления в ВУЗ, вместе с друзьями, на каникулах, летом. Кавказ, Алтай, Байкал – легкий на подъем парень с рюкзаком и палаткой в компании таких же шебутных туристов побывал во множестве красивейших мест страны. Филипп на время его отлучек переезжал к бабушке (родители гордиться котом гордились, но ежедневный уход за шерстью и чистку лотков любили не особо). Полина Валентиновна кота обожала и баловала его всемерно, но без любимого хозяина Фил тосковал, плохо ел, худел и – о, ужас! – иногда по ночам даже выл! Кот был безутешен, и смотреть на его терзания бабушка перед очередной поездкой внука отказалась наотрез.

– Делай, что хочешь, но Филиппа я к себе на этот раз не возьму. Это – издевательство над животным!

– Но, ба! Я ведь в Крым этим летом собираюсь! Он год уже, как наш, российский, а я там ни разу в жизни не был! – взмолился Пашка.

– Ну и езжай себе в Крым. Вместе с котом! – отрезала любимая бабуля.

– ??? – Павел вытаращил глаза.

– Что ты на меня своими ресницами шикарными хлопаешь? – Полина Валентиновна была дамой ехидной. – Не ты первый! Паспорт у кота есть, прививки все сделаны, оформляй ветсправку и вперед – на поезд!

– А как же поход по горам? – парень приуныл. – Вдруг Фил испугается и сбежит – кот он все же городской, природы не видел!

– Значит, на этот раз поживешь в пансионате, обойдется без тебя твоя банда туристическая. Заодно и проверишь, как кот на поездки и на природу реагирует. А если волнуешься, что вы с этой наглой мордой не найдете место для проживания, то сейчас многие частные мини-гостиницы разрешают приезжать с животными. В общем, не беспокойся. Интернет в помощь! – отрезала «продвинутая» бабуля.

К слову, бабушка оказалась неправа. Побеспокоиться пришлось, и еще как! Когда парень прочитал комментарии о поездках в Крым поездом, он схватился за голову: мост, соединяющий полуостров с «материковой» Россией, ещё только проектировался, поэтому железная дорога довозила даже не до самой переправы «Крым-Кавказ». Пассажиров высаживали заранее, они пересаживались в автобусы, затем проходили досмотр и только после этого грузились на паром. Потом – переправа. Вся эта канитель занимала больше четырех часов. А на крымском берегу приходилось ждать другой поезд – до Симферополя. Или автобус. Или искать машину. А еще при всем притом нужно было не забыть взять талон на паром, забрать у проводника багажную квитанцию на кота… «Не-не-не! Не знаю, как Фил, а я этой канители явно не выдержу!» – с содроганием думал Пашка.

Так что пришлось искать авиакомпанию, которая соглашалась не только перевозить животных, но и разрешала брать их в салон. Это тоже было нелегко, особенно если учесть, что у разных компаний – разные требования к контейнерам для животных, но все же мороки было явно поменьше. И время сокращалось в разы. Павел не знал, как кот воспримет путешествие. Поездка обещала быть испытанием на прочность для них обоих, но этот факт Пашку почему-то не раздражал, а даже чуток добавлял драйва в предвкушении новых приключений.

– Ничего, сдюжим! – обращался к коту парень. – Хотя ты, паразит, мне в целое состояние обойдешься: билет, переноска. Да еще рюкзак с окошком купить стоило бы, чтоб тебя, захребетника, в Крыму с собой таскать!

Фил щурил золотые нагловатые зенки и вылизывал пышную шерсть: «Ты, хозяин, главное, кормить-поить-вычесывать меня не забывай, а с остальным я и сам как-нибудь справлюсь!»

Так Пашка и оказался в небольшом частном пансионатике под Алуштой, в крохотном поселке Малореченское.

Перелет-переезд кот перенес на удивление спокойно: не паниковал и молча зыркал через дверцу переноски, а в автобусе «Симферополь-Алушта» и в маршрутке, идущей от Алушты до Малореченского, сидел у хозяина на руках и благосклонно разглядывал окрестности.

Посмотреть было на что. Горы Крыма возникали постепенно. За Симферополем это была гряда не очень высоких холмов на горизонте. А потом холмы незаметно подрастали. И вот уже их автобус бежал по горной трассе, а вокруг поднимались поросшие соснами и держи-деревом склоны. Уши закладывало от перепадов давления, приходилось сглатывать воздух, но Пашка глаз не мог оторвать от окрестной красоты. А потом увидел строй кипарисов и за ними, далеко, блестящий краешек моря.

Дорога на Малореченское оказалась извилистой и крутой – тот еще серпантин! Водитель маршрутки гнал по ней так, что дух захватывало. Павел, в принципе, был не против получить чуть адреналина, но ему показалось, что такая скорость на подобной трассе – это уже несколько чересчур. Однако пассажиры вели себя спокойно, обсуждая цены на фрукты-овощи и перспективы нового летнего сезона. На Павла с котом на коленях посматривали благожелательно, расспрашивали, откуда такой красавец приехал. Женщина-соседка попросила разрешения Фила погладить. Лохматый прохвост воспринял ласку благосклонно, даже помурлыкал чуток. Но вид в окошке его привлекал явно больше, чем общение с людьми. Так что кота вскоре оставили в покое. Зато Павла «нагрузили» кучей полезных сведений: где лучше покушать, что стоит посмотреть. Впрочем, что стоит посмотреть, он уже и сам знал: выяснил, когда выбирал в Интернете место проживания – чтобы и людей не слишком много, и места не совсем дикие, и окрестности красивые, и до моря-гор легко было добраться. Судя по тому, что он видел в дороге и о чем ему рассказали попутчики – угадал.

Хозяин встретил его на автобусной остановке, как и договаривались. Поздоровался и с парнем, и с Филом (кот слезать с рук категорически отказался, переноска стояла внизу мертвым грузом). Помог донести багаж –сумку и пресловутую переноску – к верхней неширокой улочке. Павел тащил кота на руках и кошачий рюкзак – на спине. Парню было стыдно, но котейшее величество ясно дало понять, что пребывание в клетке ему надоело, и запихнуть его туда будет стоить больших усилий, массу неблагозвучных воплей и, возможно даже, исцарапанных хозяйских рук. Владелец пансионата, посмеиваясь, вошел в Пашкино щекотливое положение и занялся транспортировкой вещей нового постояльца сам.

Дворик был точно такой, как на картинке в Интернете: много цветов, одноэтажные номера на двух-трех отдыхающих со всеми удобствами, и, главное – довольно большая зеленая зона с садом и виноградником (за что, собственно, пансионат и был выбран). Вечернее солнце золотило причудливые скалы Демерджи, внизу виднелось море с прогулочным катерком, воздух пах солью, кипарисами, сосновой смолой и «ночной красавицей». Павел от души поблагодарил хозяина, взял недовольного Фила на шлейку, провел его по территории и постоял в уголке, скромно отвернувшись, пока кот делал свои маленькие дела, отыгрываясь за всю дальнюю дорогу. В номере распаковал сумку, достал миски, насыпал в них корма, налил воды и завалился отсыпаться. Сил ужинать или идти на море уже не было.

Филипп покосился на хозяина, полакал водички и тоже завалился спать у Пашки в ногах, привычно проигнорировав вторую кровать, стоявшую в номере. Парень заворочался было, но, почувствовав знакомую мохнатую тяжесть, повернулся на бок и блаженно засопел.

Утро началось с ласкового солнышка, заглядывающего через щели в занавесках, прохладного ветерка, пробравшегося в приоткрытое окно, и возмущенного кошачьего мява. Пашка подскочил с кровати, натянул спортивные брюки и вылетел во двор, тряся спросоночной головой.

Перед порогом номера сидел его Филипп и в полной растерянности взирал на белую кошку с черными ушами и хвостом, припавшую к земле напротив. Уши дама прижала, хвост хлестал ее по бокам, а из горла вырывался боевой клич пополам с шипением. Когтистая лапа метнулась к Филовой морде, кот очумело отскочил и по хозяйским ногам подрался к Павлу на плечи.

Теперь громко зашипел Пашка. От нецензурных высказываний его удержало только то, что к белой скандалистке из соседнего номера выбежала девушка в легком пляжном халатике, подхватив разбушевавшуюся кошку на руки.

– Ой, извините, мы не знали, что тут еще одна кошка отдыхать будет! Симу погулять выпустили, а она у нас котя с характером!

– Да уж вижу, что с характером! – Паша, забыв о саднящих царапинах, с улыбкой смотрел на «характерную котю». А больше – на её хозяйку. Девушка была симпатичная, стройненькая, с темно-русыми короткими волосами и чуть облупившимся курносым носиком. Вроде и ничего особенного, а взгляд притягивает. – Только это не кошка, а кот. Филипп, прошу любить и жаловать!

– И правда, кот! – присмотрелась девушка. – Мордастый, серьёзный!

Серьёзный кот спрятал морду за хозяйской спиной и повернулся к дамам пышным хвостом. Кошка прекратила завывать и заинтересованно принюхалась. Паша засмеялся.

– Кстати, меня Павлом зовут. Вчера приехал. А вы?..

– Я – Алена. Мы с мамой и Серафимой тут уже третий день, так что Симка освоилась и кинулась территорию защищать.

– М-да, проблема. – Паша почесал нос и погладил мохнатую Филову спинку. – Кот плюс кошка… И один двор… Как бы не вышло чего!

– Не беспокойтесь особо! – Алена усмехнулась и тоже погладила притихшую кошку. – Сима у нас стерилизована, так что тут проблем не будет. А двор большой, они его, думаю, поделят и как-нибудь без нас разберутся!

– Ну что, отпускаем зверей на волю? – заломил бровь Паша.

– Отпускаем! – согласилась Алена. – Кстати, давай перейдем на «ты». Не против?

Павел был только «за». Общаться с новой знакомой было легко – как будто с детства ее знал. И кошек она любит и понимает – тоже немаловажная деталь. «Кошатники» всегда найдут тему для разговора!

Выпущенные на волю коты, напрягая лапы, пятились в разные стороны. Потом Серафима юркнула в дверь своего номера, а Фил, отойдя на пару шагов, демонстративно уселся вылизываться.

– Какой красавец! – восхитилась девушка. – Породистый?

– Ага. Самой дворянской помойной породы, – ухмыльнулся Павел. – Собственноручно из мусорника вытаскивал и от блох избавлял.

– О! – Алена взглянула на парня с уважением. – А мы Симу из приюта взяли. Полгода прошло, пока к нам привыкла. Зато теперь ходит хвостиком, если уезжаем – тоскует и ноет под дверью сутками. Приходится с собой возить.

– Та же история, – признался Пашка. – Так без меня бабулю извел, что велела нам ехать отдыхать вдвоем.

– А родители? – полюбопытствовала Алена.

– Родители с этим бармалеем без меня возиться не хотят! – засмеялся Паша. – Ты не представляешь, сколько шерсти с него каждую неделю вычесывать нужно, чтобы она потом по всей квартире клоками не летала!

– Кажется, представляю…– глядя на разлегшегося в вольной позе кота, пробормотала девушка. – Если с Серафиминого пуха войлок валять можно, то с твоего Филиппа – хватит дом утеплить.

– Во-во! – подтвердил Пашка.

За разговорами половина утра прошла как-то незаметно. Павел и Алена болтали бы и дальше – было о чем – но во двор вышла Аленина мама и, после взаимных представлении, грозно потребовала, чтобы молодежь немедленно проводила ее на пляж и организовала завтрак – мол, она, в конце концов, не морем любоваться издали и голодать, а отдыхать сюда приехала! А дальше пускай делают, что хотят – и Алена с Павликом, и их возлюбленные кошки и коты! Аленка, подхихикивая над слегка ошалевшим парнем, шепнула, что у мамы просто своеобразное чувство юмора, и обычно она не кусается и новых знакомых живьем не ест. Паша облегченно вздохнул и пошел переодеваться для похода на пляж.

Отдых определенно удался. Лазать по «сырной» скале, подниматься к Кузнец-горе и водопаду Джур-Джур, смотреть на Ай-Петри с площадки замечательного храма Святого Николая Мерликийского, посещать Никитский ботанический сад или Генуэзскую крепость в Судаке оказалось гораздо интереснее втроем, а не в одиночку. Причем третьей далеко не везде была Ольга Денисовна, Аленина мама. У неё действительно было все в порядке с чувством юмора и, что еще важнее – с чувством такта и чувством меры, но темп, который задавала молодежь, подходил ей не всегда. Поэтому зачастую компанию дополнял Фил, уютно себя чувствующий как в заплечном «кошачьем» рюкзаке, так и у хозяина на плечах. Серафима, наоборот, предпочитала оставаться с Ольгой Денисовной. Бить морду Филиппу она больше не пыталась, но и особой приязни к коту не проявляла, блюла строгий нейтралитет. Это, в принципе, всех устраивало.

А еще оказалось, что города Алены и Пашки находились на расстоянии часа поездки на электричке. И летела она с мамой в Крым тоже самолетом. Только даты рейсов не совпадали. Ни приезда, ни отъезда…

Когда Павел донес до маршрутки вещи уезжающих соседок, тепло попрощался с Алениной мамой, погладил Серафиму, которая символически цапнула его за палец («не хозяин – не трогай!»), неловко чмокнул Алену в зарумянившуюся щечку под насмешливым взглядом Ольги Денисовны и помахал вслед укатившей маршрутке, ему стало, почему-то, пусто и одиноко. Так же шумели сосны маленького малореченского парка, так же шли мимо него к пляжу отдыхающие, так же аппетитно пахло чебуреками и самсой. Но три оставшихся дня отдыха не радовали. Даже горы, показалось, стали темнее и принахмурились тучами.

Филипп встретил его внимательным взглядом золотистых кошачьих глаз. «Что, попался, хозяин?» – таился вопрос в глубине узких зрачков.

– Кажется, попался! – вздохнув, ответил коту Пашка.

«Ну и что делать будем?» – продолжал допрашивать хозяина кот.

–Что-что? Сначала звонить и узнавать, как едут и как доехали. А потом, когда сам вернусь, родителей знакомить, – проворчал парень.

«Ну и правильно! А то я с этой Серафимой так и не успел решить, кто во дворе был главным. Как родителей познакомишь, так и дорешаем. Только меня с собой взять не забудь!» – успокоился Фил, зевнул и свернулся на кровати уютным калачиком.

Пашка достал телефон и по памяти набрал затверженный за эти дни номер.

– Алена! Как дорога? Все в порядке? Симу не укачивает? Ну и отлично! Ты мне тоже звони! Да отовсюду – и из Алушты, и из аэропорта. И как долетите – сразу, обязательно! Я ждать буду!

Над Демерджи солнце растолкало боками облака и веселые блестящие зайчики запрыгали на волнах огромного, разлегшегося до горизонта, моря. Море мурлыкало под лучами, как большой разнежившийся кот. Как Филипп, подкатившийся во сне под надежный хозяйский бок.

Павел поглаживал кота, смотрел в распахнутое окно и улыбался.


IV.II.Четыре рассказа о войне


Наденька


Моей маме – Надежде Фоминичне Рудь

(в замужестве – Матвеенко) и её брату,

Рудь Анатолию Фомичу, посвящается.


Наденька часто вспоминала беззаботное довоенное время: гулянья в новом городском саду, первомайские демонстрации; фильмы, которые крутили на выходные в Доме культуры. Как радовалась, когда ее приняли в пионеры. Красный галстук Наде повязал старший брат, Толик. А потом, после школы, он купил ей самое вкусное мороженое – пломбир. Надюша откусывала сладкую прохладу, подхватывая языком стекающие капельки…

В эвакуацию они не уехали – глава семьи, работая на заводе, в эвакуационные списки не попал. Да и мобилизации у них никто не подлежал: отец, в свои пятьдесят шесть, был близорук, Толику, первому, но позднему ребёнку, исполнилось всего шестнадцать. А Наденька едва переступила рубеж тринадцатилетия - уже не девочка, еще не девушка. Голенастая, нескладная, сероглазая.

Сосед Сашка был на пять лет старше. Совсем взрослый парень! И почему, уходя в первые дни июля в военкомат, он вдруг спросил Наденьку:

– Ты будешь меня ждать? – она не поняла. Покраснела и убежала в огород, захлопнув калитку.

Так Саша и ушел – не услышал ответа. А Надюшина семья осталась в Сталино. В старом саманном доме возле станции Рутченково.

Война громыхала где-то далеко, за городом. Через станцию шли эшелоны: теплушки, забитые солдатами; платформы со станками и машинами; вагоны с углём. Город спешил увезти всё ценное прочь от надвигающейся линии фронта. Когда подавали редкий состав для гражданского населения, на перронах творился ад: крики женщин, плач детей.

– Мама, а мы? Давай тоже уедем, мама! – упрашивала Наденька. Отца дома не было, он пропадал на заводе. Что нельзя было увезти, необходимо было уничтожить. В первую очередь это касалось документации. Этим и занимался отец со своими сослуживцами. Толик тоже исчезал из дому с раннего утра. Наденька знала, что он каждый день ходил в военкомат, просился в армию. Но ему отказывали: мол, молод еще! Толя возвращался вечером домой злой и подавленный. Днём в доме оставались только Наденька и мама. Надюше жутко было видеть всё то, что происходило вокруг. Поэтому и задавала девочка свои вопросы, просила, чтобы они уехали вместе с теми, кто толпился на перронах станции.

Мама вздыхала, гладила Наденьку по голове и тихо говорила:

– Ну куда мы поедем, дочка? К кому? Некуда нам уезжать. Даст Бог, перебедуем и здесь… – она крестилась на икону Христа, висевшую в красном углу. Темный грустный лик освещался трепещущим огоньком лампадки.

Икону Спаса Наденька видела всегда, с рождения. Мать в Бога верила и в церковь ходила. Отец по этому поводу помалкивал, а дети шумели и укоряли маму в несознательности. Но в эти дни девочка притихла, по-новому воспринимая слова молитвы, слетающие с маминых губ. Она слышала страшные рассказы станционных рабочих: далеко не все составы с беженцами прибывали в пункт назначения. Фашистские бомбардировщики часто сбрасывали на эшелоны с мирными людьми свой смертельный груз.

И Надюша о том, чтобы уехать, просить перестала. Скоро и поезда исчезли. Станция опустела, город затих и затаился - советские войска покинули Сталино. Безвременье, пугающее своей неизвестностью, продолжалось несколько дней.

А потом Наденька увидела первого в своей жизни врага. Ничего не боясь, оглядываясь по сторонам, как хозяин, положив руки на висящий на груди автомат, он, не торопясь, шел прямо по шпалам…

Надюша в испуге прибежала домой. Мать побледнела, захлопнула дверь и задвинула засов. Потом задёрнула занавески и вполголоса твёрдо сказала домочадцам:

- Из дому – ни ногой. К окнам не подходите.

Ей не возразил никто – даже отец.

До вечера на улице было тихо, только старый пёс Туман позвякивал цепью и поскуливал возле сарайчика. А когда начало смеркаться, вдруг зарычал и залаял – злобно, взахлёб, как ни лаял ни разу в своей долгой собачьей жизни. Через стекло донесся треск мотоциклетного мотора, послышалась громкая чужая речь. Наденька подалась было посмотреть, что там, но мама схватила за руку, толкнула на табурет, приказала:

- Сиди здесь!

Все молча слушали, как во дворе рвался с привязи и бесновался Туман. А потом прогрохотала короткая очередь, пес взвизгнул и замолк. Толя кинулся к двери, отец бросился за ним, притиснул к стене, резко сказал:

- Куда? Всё. Поздно…

И горестно добавил:

- Я виноват. Нужно было Тумана на задний двор увести, в дровнике запереть…

Надюшу затрясло, она давилась слезами. Мать крепко прижала её к себе и грустно сказала:

- Вот и настали чёрные времена…

С этого дня началась оккупация города. Фашисты насаждали свои порядки. Требовали, чтобы Сталино называли Юзовкой. Требовали, чтобы взрослое население регистрировалось в комендатурах. Требовали сдать радиоприёмники. Требовали выдачи коммунистов и евреев. Требовали от шахтёров – от тех, кто остался – спуститься в шахты и добывать уголь. Этот уголь был нужен немецкой промышленности, чтобы сделать больше стали, больше оружия и убить ещё больше советских людей. За невыполнение – расстрел. Шурф шахты № 4/4-бис полнился трупами. Умирали пленные в страшном ДУЛАГе-162, лагере смерти в самом центре города…

По улице, на которой жила Наденька, несколько домов получше заняли гитлеровцы. Хозяев выгнали. Развалюху Надюшиной семьи не тронули. Объявили, что дети должны продолжать ходить в школу – пришлось подчиниться. На первом этаже рутченковской школы учителя пытались проводить занятия. На втором - разместилась немецкая управа. Внизу дети писали в самодельных тетрадях из оберточной бумаги, на полях старых прописей. Часто всем классом шепотом пели советские песни. А вверху, топоча сапогами, сновали немцы и их прихвостни.

Еды почти не было – только то, что собирали на маленьком огороде. Отец сам брал тачку и уходил менять вещи на продукты в Еленовку и Волноваху. Иногда удавалось что-то выменять, порой – нет. Родители темнели лицом. Возле рта у Толи проступили упрямые жесткие складки. Мать боялась выпускать его из дому, берегла от греха. Да убережешь ли…

А вскоре вышел ещё один приказ – о том, что молодежь отправляют на работу в Германию. Толя попал в списки. Отвести эту беду от него родители не сумели…

Рыдания матери, слёзы отца, брат, уходящий с мешком на плече вместе с группой парней и девушек под конвоем нескольких полицаев… Всё произошедшее показалось Надюше дурным сном. Мир померк, потерял яркие краски. Она потом долго-долго не могла вынырнуть из окружившего её вязкого кошмара, жила как-то отстранённо, плохо понимая, что происходит вокруг. Почему мама в тёмном платке на коленях вечерами плачет перед иконой? Куда исчезает отец и куда пропали мамины кольцо и браслет? Почему на столе сегодня – хлеб и настоящий, хоть и постный, борщ, а не приевшаяся тыквенная каша? Зачем нужно бежать в огород и прятаться в узкую земляную щель, что так страшно воет над головой?

Наденька не искала ответов. Делала, что говорили, шла, куда указывали. Не указывали – молча сидела в углу, смотрела на огонёк лампады.

Легче стало ей только после того, как свершилось долгожданное: в ходе тяжелых боев советские войска смогли выбить фашистов из Сталино.

Сначала девочка таилась с родителями в подполе и несколько дней слушала жуткий грохот артканонады, стрельбу и взрывы. Было начало сентября. Душный зной стоял над городом. В жаре природы, в жаре схваток с врагом мешались пыль и осколки снарядов. Затем наступило короткое затишье. А потом на улице раздались крики:

– Наши! Наши идут! Родные!!!

Наденька смотрела из-за забора на запылённые, усталые лица солдат, на то, как бегут и обнимают их измученные люди, как слёзы блестят на их глазах. Голова кружилась, пелена серого кошмара исчезала и таяла…

Начались совсем другие дни. Надюша заново училась робко улыбаться. Но прежний жизнерадостный смех к ней не возвратился, сон все не заканчивался: брата среди тех, кто освободил город от фашистского зла, она не увидела.

Да и не смогла бы увидеть.

Война продолжалась. Отец вернулся на завод. Возрождать его нужно было почти с нуля: гитлеровцы при отступлении взрывали всё, что могли. А Наденька вместе со многими другими девчонками, пережившими, как и она, оккупацию, пошла в рутченковский горный техникум. Парней на курсе не было, парни воевали на фронте.

Сначала, вместо занятий, студентки разбирали завалы и приводили в порядок аудитории, помогали в восстановлении районного дворца культуры. Потом началась учеба. Совсем юные девушки спускались в уцелевшие шахты, изучали особенности нелёгкого шахтёрского труда. Готовились стать нормировщицами, учетчицами, работать и на поверхности, и под землёй. Выезжали в колхозы, где остро не хватало рабочих рук. Слова «Всё для фронта, всё для победы!» были для советских людей не пустым звуком. Они жили ради того, чтобы эти слова исполнились.

Но брат всё не возвращался, и всё так же каждый вечер склонялась мать перед образом Спасителя.

Майской ночью Наденька подскочила от криков и выстрелов.

– Мама! Что там? – в страхе вскрикнула она.

– Война закончилась, доченька! – сквозь слёзы улыбнулась мама и, крестясь, низко поклонилась иконе. – Теперь, дай Бог, и Толя вернётся…

И брат действительно вернулся. Через полгода после победы. Страшно исхудавший, возник в проёме скрипнувшей двери. Мать молча кинулась к нему, отец, слепо нашаривая на столе очки, шагнул навстречу. А Наденька сползла по стене и тихо заплакала, смывая слезами остатки своего долгого горького сна.

Анатолий пережил в Германии два побега, отправку в Маутхаузен, дистрофию и лагерный госпиталь. Его, как и сотни других умирающих в этом концлагере заключенных, освободили американские союзники. Он мог выбирать – уехать жить во Францию, Англию или за океан, в Америку. Но предпочел Родину. И фильтрационный лагерь для тех, кто был в плену. Вернуться Толя смог только после того, как прошел в нём все проверки.

Но он всё-таки вернулся. Удача ли улыбнулась, мать ли вымолила жизнь сына у Бога? Наденька об этом не думала. Главное, что Толик снова был с ней рядом.

Парень быстро окреп, пошел работать на шахту. Снова стал заводилой, балагуром и душой компании. Родители лучились тихой радостью, Надюша смеялась его шуткам и гордилась тем, что у неё такой замечательный старший брат.

Но иногда, ночами, Наденька молча плакала, закусив угол подушки. Она не смогла дождаться Сашку.

Саша сгорел в танке на Курской дуге…


Бусы лунной дорожки

(чуть-чуть автобиографии от третьего лица)


Чем был для нее Крым? Так, с ходу, и не скажешь. В пять лет – заборами из плоских, положенных друг на друга камней по-над узкими, серпантинистыми улочками. С левой стороны улочки срывались в обрыв за невысокими парапетами. Справа шли каменные кладки заборов и лезущие из-за них ветки с мелкой желтой алычой. Алыча падала прямо на асфальт и сразу растекалась лужицами пахучего сока. Слева – за парапетами – виднелись верхушки растущих на обрыве кипарисов и внизу, вдали, море. Оно было таким большим, синим и даже слегка зеленоватым. Иногда – с белыми полосками волн. А еще отсюда, сверху, на море были видны дорожки, оставленные проплывавшими мимо кораблями. Это было так удивительно – следы на воде, на которой, казалось бы, следов не может оставаться вообще! Но они были – четкие, белёсые, широкие…

А еще справа, за заборами и алычой, были горы. Высокие, изломанные, поросшие кривоватыми соснами. Недосягаемые и поэтому жутко для неё, пятилетней, интересные. К морю можно было спуститься, море ласкало или грозно шумело, перекатывая галечные голыши, в него можно было войти и набрать в ладошку… Но горы оставались всегда там, вдалеке. И хранили свои тайны.

Вечером с гор спускались сумерки. Они густели, стекали с обрыва и вливались в море. И тогда горы исчезали во мгле. Но тайна оставалась. Она прокрадывалась с темнотой, растворялась в море и зажигала то, чего прекраснее на свете и быть не могло: лунную дорожку.

О, трудно представить тому, кому уже минуло пять лет – что такое эта, впервые увиденная, светлая дорожка! Чудо, соединяющее море и небо, ведущее прямо к огромному кругу луны над черной водой! Невозможная, гибкая, прямая и, как горы днем, недостижимая – ведь никто не пустит ребенка туда, далеко вниз, поздним вечером. А так хочется подбежать, погладить лунный шелк, ступить на него босыми ногами…

Годы шли, жизнь текла своим чередом в большом городе среди безводных степей и других гор – правильных, конусовидных, которые называли звонким словом «терриконы». Они тоже были по-своему красивы и она, конечно, очень любила и свой город, и эти необычные, но такие родные рукотворные горы, и красноватый диск луны над широкими, укрытыми травами, просторами. Но слово «Крым» неизменно пробуждало в памяти образ других гор, другой луны и серебряной дорожки на воде. Именно поэтому каждый раз, когда это было возможно, поезд вез ее на юг, через Джанкой, мимо топких лиманов Сиваша – туда, где искрилась ночами лунная дорожка.

И воспоминания множились, откладываясь, подобно памятным, дорогим сердцу вещицам в старой, подаренной в детстве шкатулке. Или разноцветным бусинам на самодельном ожерелье. Вот одна бусина - запах Крыма. Запах солнца, нагретого камня, моря, можжевельника и кипарисов. Вот другая – маленький замок на скале над волнами, Ласточкино гнездо. Что там, внутри? Да разве это важно! Смотри – какая красота вокруг! Вот третья бусина – любимая дорога «Симферополь–Ялта» с крутыми поворотами, связками-косичками фиолетового плоского сладкого лука - их продают на обочинах через каждые полкилометра. Со старенькими пузатыми троллейбусами, которые никуда не торопятся и потихоньку скользят вдоль троллеи, позволяя обгонять себя всем, кому не терпится проглотить очередной, ложащийся под колеса, километр. Но ведь так забавно проехать до Ялты именно на троллейбусе, сидя у окна и с трепетом ожидая, когда же между гор сверкнет краешек моря! А вот – еще одна бусина. Да нет, не бусина – целая россыпь блестящих граненых хрусталин! Крымские дворцы: Воронцовский, Ливадийский, дворец в Массандре…. Как ни рассматривай грани воспоминаний, а каждый раз привидится что-то новое, но, неизменно – берущее за душу, незабываемое! Церковь на красной скале, высоко вознесшаяся над долиной. Ханский дворец в Бахчисарае и две розы на «Фонтане слёз» - золотая и алая. Пещерные города и разрушенные стены укреплений Мангуп-Кале. Колонны Пантикапея над Керчью. Как много, оказывается, она успела увидеть! И всё, всё нанизывалось на нить лунной дорожки…

Та, последняя, поездка врезалась в память особо. В её родной город пришла война. Канонада гремела все ближе и ближе. Окна пришлось оклеить полосками скотча и постоянно оставлять открытыми. Так было меньше шансов, что их вынесет взрывной волной. Звук летящего самолета, сирена «скорой» или «пожарной» – все это заставляло сердце сжиматься и тело – каменеть. Особенно тяжело приходилось ночью. Днем была хотя бы какая-то иллюзия, что от тебя что-то зависит, что ты можешь что-то сделать. Ночью никаких иллюзий не оставалось. Ночью была темнота и звуки разрывов – ближе, ближе… Ее скручивало судорогой. Это был не страх, а глубинный, нутряной ужас, с которым невозможно бороться. Наверное, так и сходят с ума. Наверное, она была уже на грани безумия. Наверное, это было все же заметно, хотя она изо всех сил пыталась держать себя в руках, скрывать панику… Хорошо, что мужья бывают не просто людьми, с которыми связывает штамп в паспорте. Иногда мужья бывают самыми близкими друзьями. В этом ей повезло. И хорошо, что у таких мужей тоже есть настоящие друзья. «Едем, нас приглашают!» - сказали ей после очередной бессонной ночи. «Куда?» - вопрос был задан почти безразлично, эмоции притупились от усталости и безнадежности. «В Крым, в Ялту!»

Благословенны будьте, друзья! Благословен будь, Интернет, связующий людей и разные (к тому времени уже разные!) страны! Благословенна будь, удача! Им повезло договориться обо всем заранее: в день отъезда разбомбили крупнейшую распределительную электроподстанцию города и свет исчез. Интернет, естественно, тоже. И вода… Воды тоже не стало…

Поезда уже не ходили. В аэропорту шли бои, новейший терминал лежал в руинах, на взлетную полосу сыпались снаряды. Работал один автовокзал в центре города. Как они туда добирались – рассказ отдельный. Автобус уходил поздним вечером. Одна из центральных улиц была пустынна. Это смотрелось жутко – ни трамваев, ни «легковушек». Люди на вокзале вздрагивали, когда издалека ветер приносил очередной звук разрыва…

А потом автобус проезжал огромные «спальные»» микрорайоны – ряды многоэтажек, в которых не горело ни одного окна. И это тоже было жутко. А еще позже были блокпосты и ночные досмотры в украинских городах, когда молоденькие рядовые просили показать все содержимое сумок и чемоданов. И было видно (в то время!) что эти мальчики устали и не испытывают к ним, выезжающим, особой вражды. И на рассвете было чистилище разделительной полосы между двумя странами, когда твой автобус часы стоит на «ничейной» земле, а в салоне жара и сушь, и не работает кондиционер. У кого-то закончилась питьевая вода, а сидящие сзади рассказывают, как обстреливали их городок - один из шахтерских поселков - и соседи тещи погибли, но она, слава Богу, осталась жива, хотя дом и повредило…

Но все когда-нибудь заканчивается. Закончилось и это мучительное ожидание. Когда колеса зашуршали, наконец-то, по пыльной крымской земле, странное чувство поселилось в ее груди – чувство освобождения. Будто там, позади за пограничной чертой, осталась давящая грозовая мгла, а перед машиной развернулась невидимая лунная дорожка. И теперь все обязательно будет хорошо!..

И все же тревога и страх, таящиеся в глубине, под коркой сознания, не спешили уходить. После приезда первые несколько дней она почти не вставала с дивана и вздрагивала, заслышав доносящиеся из распахнутых рам массандровской квартиры то рокот вертолетного винта, то сирену МЧСовской машины, то отзвуки далекого салюта в честь Дня города. Но вместе с этими, тревожащими ее звуками, в дом вливался ветер, пахнущий кипарисами и сосновой хвоей. Ветер, покачивающий пушистые кроны пиний и плоские ярусные ветви кедров. А если удавалось сделать над собой усилие и добрести до окон, то в одном можно было увидеть стену высоких гор, обнимающих Ялту и баюкающих долину, как чашу в сильных ладонях. Можно было видеть полосы виноградников и росчерк далекого водопада среди скал. А в другом окне далеко внизу, как в детстве, виднелось море. И ночами на нем расцветала текущим серебром лунная дорожка.

Ялта жила ярко и радостно. Улыбались люди, смеялись дети, маршрутные «газельки» бодро сновали по узким, идущим верх от моря, улочкам. По-прежнему уводил куда-то в тенистые секретные уголки старый, слегка запущенный, но ставший таким родным массандровский парк. Ясно горели по вечерам окна высоток, в кафе, на набережной, жарили шашлыки и предлагали салат из рапанов, от порта отходили прогулочные теплоходы, повергал в восхищенное изумление Никитский ботанический сад и его кактусовая оранжерея, в которой некоторые из колючих «шариков» были больше, чем обхват человеческих рук. Море, вечно обкатывающее гальку у подножия города. Горы, стоящие на его защите. Какая тревога может быть сильнее их векового уверенного покоя?

И тревога ушла. Затерялась в придорожных соснах «верхней Ялты», размылась прибоем, была унесена ветром яйлы, утонула в облаках Чатыр-Дага. Исчезла, будто ее и не было. А взамен возникла уверенность. Уверенность в том, что все будет хорошо. Ведь не зря горит по ночам на волнах крымская лунная дорожка! Она ведет туда, к горизонту – в будущее, которое обязательно будет счастливым!

И эта уверенность осталась с ней и тогда, когда пришло время возвращаться в израненный родной город. Полтора месяца покоя и тихой радости, полтора месяца мирной жизни – много это или мало? Наверное, много, если этого отдыха хватило ей на несколько последующих лет, которые не были ни мирными, ни легкими. Но когда душа вновь начинала дрожать, она вынимала из шкатулки памяти связку крымских бусин на лунной дорожке и перебирала их, мысленно поглаживая пальцами и ощущая в воображении то пряный запах трав и хвои, то звон волны, ласкающей мелкие камешки, то шершавость опадающих чешуек сосновой коры. Она знала – там, вдали, есть чудесная земля её детства под названием «Крым», и она к ней обязательно еще раз вернется.

Ради этого стоит все выдержать и выжить…


Васян


Звали его Васян. Для хороших знакомых – Васёк. А как еще прикажете звать матёрого пятикилограммового кота бурой масти? С драным ухом и наглючими зелеными глазами?

Нет, он, конечно, отзывался и на Ваську, и на Василия, и на Васисуалия (гадость какая!). И даже на примитивное «кис-кис!». Почему же не отозваться, если колбаски предлагают? Но в глубине своей кошачьей натуры ощущал себя только Васяном. Или Васьком – в самые приятные моменты.

Жил Васян в своем доме. Люди, в нем квартировавшие, считали, что дом принадлежит им. Но кого интересует человеческое мнение? И дом, и люди на самом деле были его, Васяниным, имуществом.

Дом был хорош. Печка теплая, огорода 10 соток и соседи отличные. Не соседи, а мечта! Слева за забором – рыжий Тимоха. С ним всегда можно повыть тет-а-тет и выяснить, кто на улице главный. И пусть ухо так и не заросло – Тимофей в их исторической драке вообще глаза лишился!

Отодрали Васька за тот бой нещадно! Еще бы: шума было – на два квартала, полночи ор стоял. Да и «хозяева» Тимохи утром с жалобами прискакали, своего инвалида Васяниным людям полюбоваться принесли. Васек и любовался. Его за шкирку держат, тапкой по заду наяривают, Васян воет, а сам на соперника поглядывает. Хвостом по бокам хлещет: не дождешься! Битый буду, а тебя не забуду. Если что, еще не так врежу!

С тех пор Тимоха старался к Ваську подбитым глазом поворачиваться. Мол, я тебя не вижу и проблем у меня с тобой нет. А Васяну того только и надо было. Статус показал, лишнего кавалера отвадил – Мотька теперь вся его!

Мотька (по паспорту – Матильда) жила справа. И была она потрясающе красивой дамой: пушистая, трехцветная, вальяжная! То, что происхождение у нее в прямом смысле помойное, значения не имело. А имело значение, что сумела Мотя в жизни хорошо устроиться. Людей завела с двухэтажным особнячком и крутым джипом. Питалась только фирменными кормами, носила шикарный ошейник и чувствовала себя королевой. Но против Васяна устоять не могла. То ли гены простонародные играли, то ли разодранное в драке за ее сердце ухо стало решающей гирькой на чаше весов? Но факт оставался фактом: дважды в год Мотины люди с руганью прибегали к Васяниным квартирантам и требовали пристроить разноцветное шебутное потомство своей богини. Васян после этого выслушивал очередное нравоучение и, задрав хвост, выходил во двор. Он гордо дефилировал вдоль Тимофеева забора. Потом жильцы двух домов садились за свои компьютеры и выкладывали в таинственный интернет фотографии симпатичных мохнатых малышей. Котята через пару месяцев разъезжались по новым домам. А Васян опять начинал подлезать под соседские ворота и ночевать на подоконнике Матильды. Он надеялся, что ее люди снова по недосмотру пошире откроют окно.

Да, хорошая была жизнь!

Коты – интересные существа. Они прекрасно понимают человеческую речь. Но, когда им это выгодно, делают вид, что смысл слов их маленьким мозгам абсолютно недоступен. Они приучают людей делать то, что им, котам, нужно или просто нравится. Интуиция любого кота даст сто очков вперед человеческому «шестому чувству». Это помогает кошачьему племени тонко и незаметно подстраивать реальность под себя. Однако иногда случается такое, что даже коты не могут изменить или скорректировать ход событий…

Васян давно понял: дело неладно. Слишком часто в беседах «его» людей стали проскакивать тревожные интонации. Слишком громко и агрессивно говорил ящик, именуемый «телевизором». Хуже стала еда и осторожнее – мыши. А потом пришла гроза.

Гром гремел, не переставая, всю ночь. Люди легли спать на полу – такого раньше никогда не бывало. Женщина подозвала Васька, обняла его и подгребла под свой теплый бок. Иногда она прижимала его так, что становилось больно. Но кот терпел и не вырывался. Ему впервые стало страшно…

Наутро небо над домом было голубое и чистое. Никаких луж от грозы на снегу не наблюдалось. Васян потряс головой: какие лужи, зима на дворе! Тогда откуда гроза? И гром вроде еще погромыхивает время от времени?! За этими раздумьями он чуть не пропустил самое главное: соседи справа в спешке кидали чемоданы и баулы в недра своей здоровенной машины. На заборе (на ЕГО заборе!) сидел Тимофей. Вытянув шею, он во весь один свой глаз наблюдал за происходящим. Рядом с машиной стояла клетка. (Да, люди называли ее «переноской», но на самом деле это была самая настоящая клетка. Для приятных дел в «переноску» никогда не сажали – только к ветеринару или на другую квартиру ехать. Ну что тут может быть хорошего?)

В клетке-«переноске» горько плакала Мотя. Она жаловалась на тесноту, на то, что не спала всю ночь, а еще – что ее забыли покормить. Просила, чтобы ее выпустили. Люди не обращали на Матильдино мяуканье никакого внимания. Ни Мотькины, ни его собственные. Они тоже стояли у забора и молча смотрели на то, как исчезают в джипе вещи. Что не поместилось, прикрутили на крышу. Хозяин джипа подошел к ограде со своей стороны.

– Уезжаете, Николаич? – грустно спросил Васянин человек.

– Да, Сергей. К брату в Черкассы. Вы б тоже к родичам перебирались. Ты ж видишь, что творится? Не сегодня-завтра накроет…

– Некуда нам ехать. Наши все здесь. А там…Кто нас ждет, кому мы нужны? Тут – дом, работа. Вон и Васек тоже остается. Да, Вась?

Васян муркнул и потерся о ноги Сергея – обозначил территорию. «Куда уходить? Тут все – мое!»

– Ну, смотри. Держитесь! А туго будет – давай ко мне! Чем смогу – помогу всегда.

– Посмотрим. Счастливой дороги, Николаич!

– Какое уж тут счастье, если война…

Николаич развернулся и медленно, словно нехотя, пошел к машине. Оглянулся. Помахал рукой. Передал клетку с Мотькой женщине на заднее сидение. Сел. Захлопнул дверцу. И черный джип увез Матильду в неизвестные Ваську Черкассы…

Так началась для Васяна война.

Это время запомнилось ему плохо. Жизнь пошла странная. Какие-то урывки потом всплывали в мохнатой Васяниной голове.

Непонятный и неприятный визг над крышей… Гром, гремящий почти непрерывно, не умолкая, сутками… Женщина, съежившаяся у печки и читающая молитву. Матерящийся мужчина. Трепещуший язычок свечи – электричества почему-то не было. Ведро снега на припечке – воды в кране почему-то не было тоже…

Когда острые куски молний стали залетать в огород и корежить крышу, Васян не выдержал. Он, наверное, сошел с ума, а как иначе объяснишь, что убежал из своего дома? Убежал, несмотря на то, что люди его звали? Звали сквозь гром и сверкание странной грозы. Но Васян чувствовал: слишком горячи и опасны были осколки молний, сыпавшиеся с неба. И, не помня себя, кинулся через окно.

Пожалуй, мир встал с ног на голову… Васек свободно проскочил в проём рамы, а не шмякнулся со всей дури о прозрачное стекло. Может, и стекла уже не было? Васян не думал об этом. Он в тот момент вообще ни о чем не думал. Своим кошачьим чутьем – тем самым, что обеспечивает его племени целых девять жизней – он отыскал почти забытый лаз в заброшенный соседский погреб. Васек не бывал там с тех пор, как из долговязого подростка превратился в солидного кота и в норе, ведущей в подвал, стали застревать усы. Как он ввинтился в полуосыпавшуюся дыру на этот раз, только Бог знает. Он, на самом деле, покровительствует не только дуракам и пьяным. Кошкам, поверьте, чудеса отпускаются без очереди.

В погребе было абсолютно темно. Грохот стал немного приглушеннее и Васек, чуть успокоившись, расслышал рядом неровное дыхание. «Неужто крыса? – обрадовано подумал он. – Вот удача! От этих переживаний есть хочется зверски!» Но это была не крыса. В ухо ткнулся сухой нос, раздалось тихое хриплое «мяу!». Запах был знаком, шерсть на загривке встопорщилась: в подвале прятался старый соперник Тимоха! Еще одно хриплое «мяу!»… Тимофей (вот удивительно!) потерся о Васька боком и еле слышно замурчал…

Гроза сверху не стихала, есть хотелось по-прежнему, крыс в давно опустевшем погребе не предвиделось. Васян вздохнул, зевнул и свернулся клубочком возле Тимохи…

Сколько прошло времени, коты не знали. Пили воду из лужицы, натекшей в углу. Вылизывали грязные шкурки. Спали, греясь друг о друга. Просыпались и слушали грозу. Голод через некоторое время прошел, но в желудках все еще противно ныло. А однажды они проснулись – и не услышали ставшего таким привычным грома.

– Мур? – спросил Тимоха.

– Мя! – твердо ответил Васян.

Вылезать было трудно, в лаз набилось мерзлых комьев. Васян, копавший первым, порезал лапу о какую-то острую железку с рваными краями. Спасибо Тимохе: он закончил дело, пока Васек оказывал себе помощь, зализывая ранку. Снаружи творилось странное. Дом было не узнать. Где привычная, милая кошачьему сердцу крыша? Одни сломанные балки и стропила торчат. Рам нет – пустые проемы. В огороде – стая кротов-гигантов копалась! Да еще и здоровенная корявая труба посередине грядки воткнута. У Мотькиного дома половина второго этажа куда-то делась – дыра. А в дыру стену с картиной видно. Стена закопченная. Картина порвана, висит криво. И это у Матильды, у которой порядок в доме всегда идеальным был!

Дома, где жил Тимофей, вообще не было. Куча кирпичей и на ней, сверху, стиральная машинка. И асфальта не было. Ни тротуаров, ни дороги. Сплошное месиво из земли, кусков шифера и битого стекла. Посередине этого безобразия стояли его, Васянины, люди. Женщина вытирала слезы, а мужчина курил, нервно затягиваясь. Потом отбросил сигарету и обнял подругу за плечи.

– Ну что ты! Стены есть, стропила есть. И мы, самое главное, живы! Говорят, в пострадавшие дома пластиковые окна вставлять будут. Так что восстановим все, не плачь! Нам вообще, можно сказать, крупно повезло!

Он обернулся к груде строительного мусора, который был до грозы домом Тимохи, и почему-то надолго закрыл глаза.

– Сережа, смотри! Васек наш явился!

– Ты гляди, и Тимофей с ним рядом! И даже морды друг другу не бьют! – удивился Васянин человек.

– Где там силы морды бить?! Худющие, просто ребра торчат.

– Зато живые. Тимоха, видать, в кошачьей рубашке родился. Да… Кот – вот он. А хозяев уже нет… Где жить будешь, бродяга? К нам пойдешь? Правда, в доме пока неуютно…

Человек внимательно смотрел на одноглазого кота. Васян сначала возмутился: как так, не на него смотрят! В его, Васянин, личный дом приживалу приглашают, да через его голову! Безобразие какое! Произвол! Берегите тапки, все припомню! А потом припомнил. Гром над головой, тихое хриплое «мяу!» в темноте, лаз, который Тимофею пришлось раскапывать самому. Подумал о том, что тапок в доме, наверное, просто не осталось. Посмотрел на развалины за остатками забора. И стал вылизывать Тимке шею…

…В общем, жить вдвоем оказалось гораздо веселее. Особенно с теплыми пластиковыми окнами, когда их, наконец-то, поставили. И только одно заставляло Васяна грустить по старой жизни: Мотька в Дебальцево так и не вернулась.

Как и ее хозяева…


Паспорт


Многие события, описанные в этом

рассказе, случились на самом деле.

Правда, совсем с другими людьми…


В январе 2018 года, когда об упрощённом режиме получения российских паспортов жители Донецкой и Луганской Народных Республик могли только мечтать, Аська посеяла паспорт украинский. Зашла в квартиру, полезла зачем-то в кошелёк (дамский, а-ля «небольшая сумочка»: на двух молниях и с ремешком, чтобы на запястье цеплять) и оцепенела от неожиданности. Деньги и карточки были на месте, а вот паспорт исчез!

Она раз пять переворошила всё в тщетной надежде, что документ затерялся среди немногочисленных купюр, в глубине души понимая, что быть такого не может, что чуда не случится и синяя книжечка с тризубом пропала с концами, а после этого села, где стояла – в прихожей, на «тревожный табурет» – и схватилась за голову.

Денёк для потери выдался крайне удачный. Аська возвращалась от родичей, к которым ездила на выходные в Дебальцево – погостить. А когда прибыла в Донецк, пришлось брать такси, потому что опаздывала на давно обговоренную деловую встречу. Потом пробежалась по магазинам в центре, доехала на маршрутке в свой окраинный спальный микрорайон, добралась до родной многоэтажки, зашла, наконец-то, домой…

И обнаружила пропажу.

Кошелёк она за это время открывала раз десять. И точно помнила: в Дебальцево паспорт на месте ещё был. Но, на всякий случай, позвонила всё-таки маминой сестре.

– Тёть Люся, я там у вас паспорт свой не оставляла?

– Ася, деточка, а что случилось? – встревожилась та.

– Да вот, найти не могу никак!

– Боже мой, сейчас посмотрю! – телефон не отключался, и Аська слышала, как тётка быстро бегает по дому, окликает мужа, дядю Костю, и Саньку, двоюродного братца, припрягая к поискам уже и их. – Нет, Асенька, нет у нас твоего паспорта, точно нет!

– А завтра на автостанции поспрашивать сможете? Вдруг водитель его в автобусе нашел, диспетчеру отдал?

– Конечно! Но, может, ты его сама в сумку положила, да не вспомнила?

– Нет, тёть Люсь, я его всегда в кошельке ношу. Вы же знаете: к вам ехать – на блокпосту проверять могут. Да и у нас, в Донецке, ни комендантский час, ни возможный паспортный контроль никто не отменял. Так что паспорт у меня всегда под рукой, в кошельке лежит. Лежал, то есть… – Аська горестно вздохнула.

– Может, украли его? – сочувственно спросила тётя Люся.

– Нет. Деньги все на месте. Что сказать, настоящая Айседура, выронила где-то…

– Не называй себя так, деточка! – забеспокоилась тётка. – И не расстраивайся раньше времени – может, и отыщется твой паспорт!

– Может, и отыщется, – тоскливо согласилась Аська. – Но вы всё же поспрашивайте, хорошо?

Попрощавшись с тёткой (та всё не прекращала охать и причитать), Аська от безнадёги позвонила диспетчеру такси, задала тот же вопрос: мол, не находил ли водитель, обслуживавший такую-то поездку, в салоне своей машины паспорт на имя Айседоры Котельниковой?

Девушка-диспетчер, немного обалдев от озвученного имени, обещала проверить и отключилась. Перезвонила она минут через десять и отчиталась, что данного паспорта никто не находил. Ожидаемый результат…

Имечком Аську наградил отец, поклонник Есенина. Мама, посопротивлявшись, любимому уступила. Родственники – две мамины сестры, бабушка и дед с материнской стороны – бурчали и ругались гораздо дольше, но переубедить упрямого зятя и по уши втрескавшуюся в кудрявого красавца сестру и дочь не смогли.

Отец умер рано – больное сердце подвело. Упокоились на небольшом крымском кладбище любимые дед и бабушка. В двенадцатом году окончательно переехала в их опустевший дом присматривавшая за родителями мама, пошатнувшемуся после смерти отца здоровью которой чистый воздух полуострова был гораздо полезнее угольной пыли Донбасса.

А упрямая, в маму с отцом, двадцатидвухлетняя Аська осталась жить в Донецке. В тихом окраинном спальном микрорайоне, в привычной ей с детства квартире, где из окон можно было увидеть и конические силуэты терриконов, и окружающие город поля, обрамлённые лесополосами, и знаменитые пруды Кирша с «дачей» футбольного клуба «Шахтёр».

Осталась со своим необычным именем, к которому притерпелась, несмотря на непрекращающиеся подколки окружающих. Разнообразными прозвищами её «одаривали» сначала в школе, а потом и в университете. Немногочисленные друзья ценили её и с этим странным именем, а остальные… На каждый роток не накинешь платок! Аська старалась быть умнее обидчиков (так её родители учили!), на дразнилки внимания не обращала, и «остряки», не видя реакции, рано или поздно оставляли её в покое, переключаясь на более податливые объекты.

Но сейчас Аська сама честила себя «Айседурой»: паспорт свой проворонила именно она, а не посторонний дядя Вася! Айседура и есть!

Оставалась последняя надежда, что паспорт подберёт кто-нибудь порядочный и привезёт по указанному в нём адресу хозяйке прямо на дом. Или даст объявление о находке в соцсетях. Или в полицию отнесёт. Надежда слабая и призрачная. Аська понимала, что таких чудес в жизни не бывает. Во взрослой жизни – уж точно…

Вот в детстве чудеса случались часто. Мамин отец, коренной сибиряк, полковник советской армии, помотавшись по гарнизонам, получил-таки назначение в Донецк. Здесь в старом, но довольно добротном доме жили родители его жены, Асиной бабушки. Дед выдал замуж трёх дочерей, вышел, как положено, в отставку, досмотрел тестя и тёщу, а потом внезапно решил переехать в Крым. Упёртость у Аськи Котельниковой была наследственной чертой по обеим линиям: как ни возмущалась бабуля, как ни ахали дочери и зятья, отговорить Степана Игнатьевича никто не смог. Дом предков был продан, а взамен – куплена небольшая халупка на окраине Бахчисарая.

– Ничего! Вы все меня ещё благодарить будете! – уверенно отвечал отставной полковник на все возражения родни.

И, как всегда, оказался прав. Халупка его стараниями и золотыми умелыми руками вскоре превратилась в просторный комфортный дом, расцвёл сад на приусадебном участке, а дети оценили возможность каждое лето любоваться на горы, дышать сумасшедшее вкусным крымским воздухом и уплетать килограммами экзотические для Донбасса субтропические фрукты.

Что уж о внуках говорить! Для Аськи каждая поездка к деду и бабушке была целым приключением! Сначала поезд, потом – автобус и вот, наконец, чаша бахчисарайской долины с серо-зелёными скалами и взбирающимися на них домиками. А ниже – красные черепичные крыши ханского дворца в самой середине запутанных узких улочек. Настоящее чудо, которое длится целое лето! Чудо уютных вечеров на просторной веранде, чудо долгих дедовых рассказов о великой стране, которой к тому времени уже, увы, не стало, но память об этой стране старый полковник отказывался предавать до своих последних дней…

В древнем Бахчисарае, в сердце Крыма, жила сейчас её мама. И там, в Крыму, чудеса по-прежнему продолжали происходить. И доставались они не одному человеку, а всем. Честно и поровну: в Крыму был мир. Крым стал частью того государства, которое являлось наследником былого величия единой многонациональной страны, и которое Аська, благодаря деду, всегда считала второй Родиной.

Аське совсем не хотелось в очередной раз вторгаться в эту сказочно-прекрасную жизнь со своими проблемами. Маму она любила и берегла, и эти чувства были взаимными.

Летом четырнадцатого года Надежда Котельникова криком кричала в трубку мобильного: «Приезжай! Приезжайте все – Люся, Сашка, Костя! Места хватит, приезжайте, там нельзя оставаться!!!»

Про третью сестру – Ксению – она не говорила ничего. После апрельских донецких событий тётя Ксюша и её супруг Богдан по-тихому рассчитались с работы, собрали самые ценные вещи, оставили ключи от квартиры знакомым и уехали к Богдановой родне, во Львов. О чём сообщили донецким родственникам уже по приезде.

С тех пор ни мама, ни тётя Люся о Ксении даже не упоминали – как отрезало…

Тётя Люся с дядей Костей уезжать из Дебальцево отказались категорически. Аська, державшая с ними постоянную связь, еле умолила их отправить «на материковую» Украину хотя бы Санька (ехать в Донецк из Дебальцево было уже небезопасно). Да и то родня согласилась на этот шаг только после того, как над их домом на бреющем прошёл штурмовик с сине-желтым двуколором.

Сашка уехал на киевском поезде в Винницу, к деду по отцу. Это был последний поезд, ушедший на «нэзалэжну» из Дебальцево. Через час после того, как родители помахали сыну вослед, дебальцевский железнодорожный вокзал, здание которого строил ещё Савва Мамонтов, накрыло украинскими снарядами.

О том, что творилось в Дебальцево после этого, ни тётя Люся, ни дядя Костя говорить не любили. Аська знала, что спасло их – и не только их – старое, ещё советское, построенное той самой великой страной, бомбоубежище под музыкальной школой. Знала, что они на велосипедах ежедневно ездили в свой дом, чтобы накормить родную живность – котов и собаку. Кормили не только своих, но и всех беспризорных, оставленных сбежавшими хозяевами.

– Как вы могли? Под обстрелами?!! – ужасалась потом Аська.

– Так и могли, – вздыхала тётя Люся. – Молились и ехали. Живые души, разве их бросишь…

После страшного февраля пятнадцатого дом их был повреждён, но и тут родственники рук не опустили: восстановили крышу, вставили выбитые стёкла, вытащили осколки из стен. Ещё и соседям помогли. Потом и Санёк вернулся, не выдержал долго вдалеке от родителей. Городок понемногу оживал, появилась кое-какая работа. В общем, выдюжили дебальцевцы. Не сдались.

Сама Аська тем летом всё же уехала к матери. Девушке впервые в жизни было настолько страшно. Её мучила бессонница от постоянных звуков далёких (пока ещё!) разрывов. Асе казалось, что где-то внутри, под самым сердцем, тикали невидимые часы и неумолимо отсчитывали секунды. До чего? Аська и сама не знала! Но нервы не выдержали. Повезло в том, что отпуск на работе подошел, да она ещё и заявление дополнительно на две недели за свой счет написала.

Уехала Аська второго августа. А четвёртого её микрорайон впервые обстреляли.

Вот и не верь после этого предчувствиям!

Аська до сих пор вспоминала ту, первую военную поездку в Крым. В день её отъезда разбомбили одну из донецких электроподстанций. Крупнейшие районы города – и её в том числе – остались без света, воды и, практически, без связи. Чудом удалось поймать такси и доехать до автовокзала.

Город в тот вечер казался мёртвым: дома со слепыми тёмными окнами, широкие автострады без машин, ни одного прохожего, и постоянно доносящиеся издали глухие звуки канонады. От всего этого сжималась в тоске и боли душа.

Пережив ночные досмотры, одиннадцать часов пекла на разделительной полосе в автобусе с неработающим кондиционером и пересадку в Симферополе, Ася добралась всё-таки до Бахчисарая. Потная, пыльная и смертельно уставшая, доплелась до дедова дома. Обняла плачущую мать, кое-как ополоснулась, свалилась на веранде на топчан и проспала неполные сутки. А потом почти неделю лежала там же, на веранде, и, сама себе не веря, слушала тишину.

Полтора месяца пролетели незаметно. Интернет доносил обнадёживающие новости: «наши» перешли в наступление. Казалось, ещё немного…

– Задержись на пару недель! – просила мама. – Видишь, как всё меняется? Подожди, вот отгонят их до границ области – и как раз поедешь домой!

Ася не раз потом вспоминала этот разговор. И горько усмехалась: послушай она маму, ждать пришлось бы долго. «До границ области» не срослось.

Зимой пятнадцатого она уезжать из города не захотела, несмотря на то, что Донецку приходилось несладко. С Дебальцево не сравнить, но окраины обстреливали почти каждый день. Доставалось и Аськиному микрорайону. На пару недель она перебралась к подруге, на Заперевальную – там было полегче. А когда вернулась в квартиру, обнаружила вдребезги разбитое окно спальни и осколок, застрявший в изголовьи кровати.

Вот тогда-то Аська впервые серьёзно задумалась о том, чтобы уехать из Донецка навсегда. Даже её ослиное упрямство дало в тот день трещину. В этот раз повезло – считай, заново родилась. А что будет в следующий раз? Да и мама в Крыму её ждёт не дождётся. Хоть и намекала: сосед за ней ухаживать стал. Сосед соседом, а дочка – родная кровь. Единственная!

Чаши весов закачались в хрупком равновесии и уже склонялись было в сторону «бросить всё!», но… Но судьба – странная штука.

На следующее утро после почти бессонной ночи, занятой сгребанием осколков и герметизацией разбитого окна с помощью скотча, полиэтилена и русского фольклора, Аська, злая, невыспавшаяся и в растрёпанных чувствах, влезла в маршрутку. Плюхнулась на сидение поближе к окну. Посмотрела на него и поморщилась – вспомнила ночной аврал, будь он неладен! И, чтобы успокоиться, включила на телефоне «читалку»: любимую Ольгу Громыко. «Космобиолухов», написанных ею в соавторстве с Андреем Улановым. Рядом сел парень в камуфляже. Тоже вытащил мобильный и «залип» в текст. Глаза Аськи тайком скосились на гаджет соседа: интересно же, что читает ополчение!

Асины брови поползли вверх, взгляд вскинулся на лицо парня и столкнулся с его взглядом, встречным и таким же изумлённым.

Оба они читали одно и то же.

Так Аська познакомилась с Вадимом. Сначала перезванивались, потом он застеклил её разбитое окно. Потом… Понятно, что было потом. Оба – люди взрослые и свободные!

В общем, уезжать из Донецка Ася передумала. С Вадимом они сближались всё больше, его родители знакомству сына были рады и давно мечтали о невестке. Да и сам Вадим намекал, что пора бы отношения оформить: не дети вроде, своих детей время заводить!

Всё дело упиралось в украинский паспорт. Штамп о браке, проставленный в Аськин документ не признаваемой «нэнькой» республикой, сделал бы Айседору Котельникову лицом невыездным. А к маме в Крым она ездила каждый год и даже иногда дважды умудрялась смотаться. Но только через территорию Украины. Моря и кораблей Аська боялась до обмороков. Страх был иррациональным и появился, когда она в детстве чуть не утонула, накрытая разыгравшейся черноморской волной. Аську тут же из моря вытянули, воду она выкашляла и ничего страшного, вроде бы, не произошло. Но с тех пор в водоёмы она заходила только в штиль и только чуть глубже талии, а на корабли, лодки или, не дай Боже, всякие надувные «бананы» без дрожи смотреть не могла. Так что паром через Керченский пролив отпадал абсолютно. Оставался автобус от Константиновки через Чонгар. Долго, неудобно, муторно, и на границе «Украина-Крым» на девчонку с донецкой пропиской порой смотрят, как на врага народа.

Гадкий после такого остаётся осадочек!

Всё это Аська и вспоминала, сидя в коридоре своей квартиры на «тревожном» табуретике. Вспоминала, сколько ночей просидела так же, с ужасом прижимаясь лопатками к несущей стене и думая – не влетит ли в очередной раз осколок воющей в воздухе украинской мины в её окно? Вспоминала рану, с которой Вадим два месяца пролежал в госпитале, и как она сходила с ума от волнения – смогут ли ему сохранить ногу? Обошлось. Спасибо донецким хирургам-травматологам! Вадим потерял палец, полгода проходил с палочкой, но со службой не расстался: перевёлся из ополчения в полицию.

Вспоминала Ася и разбитые снарядами донецкие дома. Вспоминала, как выживали под обстрелами её дебальцевские родные. Размышляла о том, что Украина, паспорт которой она потеряла, вместо понимания и примирения в четырнадцатом году подарила жителям Востока войну, голодную блокаду и презрительное клеймо «ватников» и «сепаратистов». И о том, что новый украинский паспорт придётся ждать, проживая всё время его оформления на «жовто-блакитной» территории. Да при этом необходимо трёх свидетелей предоставить, которые должны доказать, что Айседора Котельникова действительно к украинскому гражданству отношение имеет.

Вспомнила мост, соединивший, наконец-то, Россию и Крым. Вспомнила мамины намёки о внуках. Немного подумала…

А потом, наплевав, что любимый занят на ночном дежурстве, набрала номер Вадима и решительно сказала:

– Знаешь, через пару месяцев мы всё-таки сумеем расписаться.

– Наконец-то! Я готов хоть завтра, почему только через пару месяцев? – с весёлым изумлением спросил Вадим.

– Завтра не получится. Тебе придётся подождать, пока я получу паспорт ДНР.

Айседора Котельникова, упрямая коренная дончанка, услышала в трубке удивлённое восклицание, нажала кнопку «отбоя» и улыбнулась.


V. Немного о самом высоком

(биологам-креационистам посвящается)


Завет


В туманной неопределённости беседовали трое:

– По-моему, опыт удался!

– В принципе, да. Но не забываем – это, как только что было указано, только опытный образец.

– Естественно! Над ним ещё работать и работать!

– А ты, Младший, подумал – есть ли у нас время на эту работу?

– Ну, если мы всё-таки запустили часы, время есть!

– Время – такая сущность, что имеет обыкновение заканчиваться как раз в самый неподходящий момент. Так что его-то у нас, считай, и нет. Во всяком случае, на доработку этого конкретного образца. Нам над новыми проектами работать необходимо!

– Но оставлять его в подобном состоянии несправедливо!

– Справедливость – это то, что мы сочтём нужным совершить. Не забывай, Младший!

– Я это помню, Мудрейший! Но может, всё-таки…

– Не «может, всё-таки», а можешь. Всё. Что захочешь. Учить тебя ещё и учить! И если ты возжелал что-то доработать – пожалуйста! Но помни о времени. Мы не обязаны возиться с этим объектом до скончания времён. Он в целом закончен и почти совершенен!

– Вы сами сказали – «почти»!

– А ты считаешь, что нужно завершить начатое? Так дерзай!

***

– Мудрейший, Старший! Я создал то, что задумал!

– И что это такое?

– Универсальный Инструмент! Он доделает всё, что необходимо. Без нашего участия.

– Хм…

– Ну-ка, ну-ка! Что мы тут имеем? Пять элементов и три составные части четырех мономеров? Почему именно так?

– Согласитесь, это символично!

– Для символометрии мономеров тоже должно быть пять, как и заложенных в их основу элементов. А у тебя мономеров – четыре. Нелогично!

– Пятый – дополнительная опция. Он будет встроен при одном из видов копирования УИ.

– Ты заложил принцип матрицирования? Неплохо, неплохо….

– Да. И заметьте – форма УИ тоже символична: лестница – символ подъёма, совершенствования!

– Что-то слишком прост и прям твой путь к совершенствованию!

– А мы его сейчас чуть подправим!

– О! Двойная спираль! Вы гениальны, Мудрейший!

– Я знаю. Но почему ты сам не додумался, что лестница должна быть спиральной? Ведь так – намного эстетичнее. И символизма больше!

– Не поспоришь – после коррекции всё воистину отлично выглядит. Вот теперь, Младший, можно сказать: твой УИ – Действительно Необходимый Компонент, чтобы наш опытный образец когда-нибудь смог достичь идеала!

– Или хотя бы приблизиться к нему.

– С УИ разобрались. А защитный футляр для него имеется?

– Конечно, Старший! Инструмент без футляра теряет смысл. Я позаботился о том, чтобы создать достойное вместилище, которое сможет выполнить все закодированные для него в УИ функции!

– Что-то простоват футлярчик. И маловат…

– Он тоже способен к саморазвитию. И самоудваивается после матрицирования УИ.

– А Младшенький-то наш растёт, как я погляжу!

– Да. И сие – весьма приятно!

– Будем запускать процесс?

– Пора. Мы и так здесь порядком задержались.

– Куда поместим контейнер с УИ?

– В жидкостную среду. На этом опытном геоиде её с избытком, и условия в ней более благоприятны.

– Ну что – с Богом?

И над пустынным, терзаемым штормами и грозами океаном юной планеты эхом громового хохота разнеслось триединое:

–ПЛОДИТЕСЬ И РАЗМНОЖАЙТЕСЬ!!!


В начале было Слово…


Говорят: как что начнётся, так оно и продолжится. Верить этому или не верить? Осмотритесь вокруг и решите сами!

***

– Я – начало! – прогрохотал Большой Взрыв, создавая Вселенную.

– Я – начало! – пропел первый луч вспыхнувшей звезды.

– Я – начало! – прогудела планета, закружив по орбите вокруг своего юного солнца.

– Я – начало! – вскрикнула, упав на раскалённую землю, капля дождя, которому предстояло идти миллионы лет, и сразу испарилась.

– Я – начало? – удивлённо спросила вынырнувшая из слизи клетка и тут же поделилась пополам.

– Я – начало! – радостно воскликнул зелёный росток, глядя на расстилающуюся вокруг бесконечную болотистую пустошь.

– Я – начало, – удовлетворённо пробулькала выползающая из океана амфибия.

– Я – начало! – прорычал зверозубый ящер, терзая добычу.

– Я – начало… – испуганно пискнула крохотная тварюшка и юркнула в нору – кормить молоком только что вылупившихся из яиц слепых детёнышей.

– Я – начало!!! – ликующе рассмеялся кроманьонец и оставил на стене пещеры отпечаток своей ладони.

– Хм… Вроде, неплохое начало… – с долей сомнения произнёс Демиург.

Он захлопнул на закладке книгу бытия, пробормотал под нос: «Что-то я проголодался!» и, пришаркивая разношенными тапочками, побрёл извилистым маршрутом к пункту управления своей очередной «мобильной базы»…

…В неясных сумерках неразличимо мешались тьма и свет. Кот открыл глаза, зевнул, потянулся и целеустремлённо направился к дивану. Кота мало волновало, что тот, кто уютно свернулся там калачиком, ещё сладко посапывает во сне.

Кот плевать хотел, что на часах – пять утра. Кот точно знал, что его глубокое внутреннее «Я» – начало всего сущего.

И когда это сущее возжелало еды, его адепт в великолепном прыжке растопырил восемнадцать острых загнутых когтей!..

Вот так и начался День. А первым в Дне было Слово…


ПУБЛИЦИСТИКА


I.Из неопубликованного сборника «Шесть на четыре – шесть на два»


Подлиза


Люди, принадлежащие к тайному братству «кошатников», знают: две кошки в доме гораздо лучше, чем одна. Почему? Да потому, что кошки на пару всегда найдут, чем заняться, не отвлекая хозяев от их дел. И не будут скучать, если хозяевам, вынужденным упорно трудиться, чтобы обеспечить своим хвостатым питомцам комфортную жизнь, приходится надолго оставлять этих высших существ в одиночестве.

Нашей семье осознание этой глубокой истины стоило поцарапанных ног и потрёпанных нервов: первый котёнок, которого мы принесли с улицы, подрастая, требовал гораздо большего внимания, чем мы могли ему уделить. Не получая оного, он отыгрывался на наших нижних конечностях.

В общем, пришлось срочно искать кошку-компаньонку, чтобы переключить активность юной Руди на более подходящий объект. Интернет, как говорится, в помощь!

Животные на сайтах типа «Кошки. Бесплатно» попадаются разные. От очаровательных домашних котят до дворовых беспризорников. И даже инвалидов… Сердце щемило – взять хотелось всех! Но, увы! Приходилось помнить о строгих критериях отбора. Нужна была именно кошка, причем уже вышедшая из «младенческого» возраста: повзрослевшая Руди в процессе игры могла запросто задавить малыша. Немладенческая кошка обязана была быть контактной (иначе – какой же это компаньон?). И, самое главное: кошке нужно было понравиться моему мужу. А вот тут и начинались сложности, ибо угодить главе нашей семьи было практически невозможно! На любое предложение, на любое продемонстрированное фото ответ был один: «Нет! Это – не наша кошка!»

По каким причинам выносился мужем этот приговор, было неизвестно. Но, подозреваю, информация о «тестируемой» кошке просто скачивалась им напрямую из космоса.

Однако чудеса в жизни иногда случаются. Очередная кандидатка (вот счастье-то!) была принята благосклонно. Приглянулась всем трехцветная Лапа из частного мини-приюта. Прищурив один глаз, она внимательно смотрела на нас с экрана компьютера.

Я преклоняюсь перед волонтерами, которые спасают попавших в беду животных, за немалые деньги (чаще – за свои!) лечат их, стерилизуют, кормят и всеми способами пытаются пристроить «в хорошие руки». Нужно иметь особый склад характера, большую силу воли и мужество, чтобы заниматься подобной деятельностью. И верить в людей – в то, что найдутся представители рода человеческого, которые не вышвырнут на улицу беспомощное существо, а, наоборот, помогут: средствами, кормом, необходимыми для приютов вещами. Тем, что возьмут в свою жизнь отчаявшуюся уже обрести дом собаку или кошку…

И мы решили присмотреться к Лапе на месте, чтобы вынести окончательный вердикт. За просмотр денег не берут: не подойдет нам эта кошка – ну что же, мы честно старались изменить ее жизнь. Хотя бы корма и наполнителя для лотков в приют привезём!

Хозяйка Лапы, худенькая Даша, встретила нас у подъезда обычного панельного дома, провела на четвертый этаж. Открыла дверь квартиры. Кроме Лапы, знакомиться с которой мы приехали почти всей семьей: я, мой муж и дочь, в чистенькой «двушке» на тот момент ждали своих новых хозяев две собаки и восемь котов-кошек.

– Лапа очень ласковая, – сказала Даша. – И отлично уживается с другими животными. Поэтому и у вас с ней и вашим котёнком хлопот не будет, не волнуйтесь!

– Даша, а почему у нее на фотографиях один глаз все время полуприкрыт? Это, конечно, не такой уж недостаток – но, может, ее пролечить нужно будет? – осторожно поинтересовалась я.

– Нет, что вы! – девушка засмеялась. – Просто наша Лапа подмигивать умеет. Сами потом увидите. А с глазом у неё все в порядке! Вот, смотрите!

Даша вынесла из дальней комнаты пушистую трехцветную кошку. Муж взял ее на руки. И тут… Кошка заурчала, полезла ему на плечи и стала тыкаться носом в ухо. Будто изо всех сил подавала сигналы «SOS»: «Заберите меня отсюда! Я – хорошая!!!»

Любой, самый распрекрасный приют – это не тот дом, в котором уютно жить животному…

И мы увезли Лапу с собой.

Зять встретил нас у порога. Посмотрел на «новенькую», выслушал историю про пырчание и залезание на плечи и заявил:

– Ну какая же это Лапа? Это – Лиза!

Так Лапа превратилась в Лизу. И вот уже несколько лет кошка подтверждает свои многочисленные прозвища: Лиза-подлиза, Лизяка-подлизяка, Лизон-подлизон, Лизавета Патрикеевна и Лизавета Потаповна. Она действительно очень ласковая: всем поведением показывает, что ее нужно погладить, почесать за ушками, пощекотать горлышко…

Между прочим, на первых порах Лизка не оправдала своих блестящих рекомендаций. Кошкой она оказалась неуживчивой. Нет, к людям она, как вы поняли, всегда относилась прекрасно! Но к своим хвостатым сожителям – с точностью до наоборот. Привыкала к Рудясе Лизавета очень долго. Шипела, ершилась. Махала лапами. А уж если дело касалось еды!!! «Это – МОЯ миска!» – зло горели Лизякины глаза во время каждой кормежки. Она выпрашивала кусочки, сидя под столом, она лезла на руки, когда мы ели… На столы лазать кошкам было строго запрещено, а то бы Лизинька и на кухонном столе пошарила! В принципе, обжорное поведение было понятно и простительно – после помоечного детства и приютской юности. «Блокадный синдром» в кошачьем исполнении, увы…

Однако всё проходит. Доступность корма в любое время сделало своё дело: Лиза перестала волноваться по поводу еды и взаимоотношения между нашими кошками сейчас самые дружеские. Но Лизон по-прежнему всячески стремится обратить на себя наше внимание.

На первых порах, поселившись у нас, Лизавета, запрыгнув на колени, лезла мне на плечи, а затем переползала на спину. Я люблю спокойно почитать вечерами в кресле, и Лизка этим бессовестно пользовалась, заставляя меня наклоняться над книгой в три погибели. Добравшись до спины, Лизавета разворачивалась головой вниз, пристраивая свой пышный хвост на моем плече или затылке, включала «моторчик» и уходила в нирвану. В этот момент она чувствовала себя защищенной и счастливой. Если учесть, что Лиза – дама крупная и на наших харчах быстро отъелась до четырех с половиной – пяти килограммов, ее счастье стало для моего позвоночника довольно серьёзной нагрузкой.

Правда, сейчас Лизок немного успокоилась и ограничивается тем, что по вечерам с мурчанием долго трется о ноги, от полноты чувств покусывая мои пальцы. Я ойкаю, подхватываю Лизку под пузо и запихиваю под одеяло. Кошка на некоторое время затихает, а потом выползает на волю, вскакивает на стул, стоящий рядом с диваном, сворачивается на нем клубком и, после пары ритуальных поглаживаний, спокойно засыпает. Но порой Лизяка, пользуясь тем, что я допоздна засиживаюсь за делами, заваливается спать на мое законное диванное место. Она возлежит, раскинув лапы и выставив на всеобщее обозрение белоснежный живот. Толстое Лизкино брюшко и сонная морда – дивное зрелище! Когда я все-таки понимаю: нужно лечь и подремать хотя бы четыре-пять часов, мне становится очень стыдно, что приходится будить Лизавету и сгонять ее с нагретого места. Но произвести рокировку и поспать вместо Лизы ночь на коврике возле дивана я еще не готова.

Когда мы забирали Лизу у Даши, кошке было семь-восемь месяцев. Еще подросток по кошачьим меркам. Сегодня наша Лизон – вальяжная дама, очень напоминающая кошек норвежской породы: хоть сейчас на выставку! Вечерами Лиза подходит к мужу, засевшему у компьютера, и уже от него начинает требовать свою долю внимания, бодаясь головой, а потом разворачиваясь тылом. Посмотреть там есть на что: у Лизки не только шикарный хвост-полено, но и замечательные рыжие «штаны» на задних лапах. Муж смеётся: «Ну и как, ты довольна, что мы тебя к себе забрали?» и наглаживает Лизавету по пушистой спинке.

И, кстати, наша Лиза-подлиза действительно умеет подмигивать, что делает ее еще более замечательной – если такое вообще возможно!


Донецк-Белореченск


Мне не стыдно признаться в лёгком «отклонении от нормы»: я люблю кошек.

Кошки – отличные антидепрессанты. Они снимают стресс своим мурчанием. Тем, что «топчутся» по тебе, делая своеобразный массаж. Мягкой пушистостью шерстки, которую гладишь с таким удовольствием. И еще тем, что, ухаживая за ними, ты отвлекаешься от повседневных проблем. Как удержать питомца при чистке ушей или подрезке коготков? Как приучить котенка к лотку? А взрослую кошку – использовать когтеточку, но не твои любимые обои или еще более любимую мягкую мебель? Все эти раздумья и заботы порой отодвигают на задний план хроническую усталость, беспокойство по поводу неизбежных разногласий с начальством и отупляющую безнадежность поездок в общественном транспорте. Кошки действительно помогают легче переносить мелкие бытовые тревоги. Но они не могут помочь, если в твой город приходит война.

Окна заклеены полосками скотча. Их не защелкивают, закрывая – просто ставят на «стопоры» из спичечных коробков. Это снижает вероятность «выноса» стекол взрывной волной: с подобным «защитным механизмом» под действием удара воздуха створки распахиваются и остекление (возможно!) остается целым. «Тревожные» сумки с минимумом вещей и документами постоянно находятся во внутреннем коридоре квартиры. Там же, под стеной, стоят табуреты и стулья – чтобы было, куда присесть во время обстрелов. Коридор очень короткий и ты прекрасно осознаешь: если, не дай Бог, случится самое страшное – самодельное укрытие ничем не поможет. Смысла спускаться с верхнего этажа нет, бомбоубежище в типовых панельных девятиэтажках не предусмотрено. Да если бы даже и предусмотрели – не будешь же ты находиться там сутками! Это в Великую Отечественную, при авианалётах, жителей можно было заранее предупредить об опасности. Но артиллерия работает без заблаговременного звукового оповещения и расписания. Обстрелы начинаются внезапно. Днем. Ночью. В любую минуту. Пакет «градов» на школы и больницы спального микрорайона в 11 утра… Размеренное «гаханье» гаубицы в два часа пополуночи и за час перед рассветом… В такие моменты боишься не столько за свою жизнь. Гораздо страшнее становится, когда понимаешь, что ничем не сможешь защитить жизнь своих близких, своих детей…

Мы уезжали из Донецка ранним февральским утром 2015-го. Я – временно, на несколько недель, пока не обустроятся на новом месте дочь и зять. Они, как мы надеялись в то время, уезжали надолго. Рядом, на промерзшей, припорошенной скудным снежком земле, стоял чемодан, сумки-«багажки» и большая кошачья переноска, в которой испуганно жались друг к дружке трёхцветная пушистая Лизавета и гладкошерстная мраморная Руди.

Не крутите пальцами у виска. Я понимаю, что брать с собой животных в подобной ситуации многие сочтут почти сумасшествием. Тем более – двух животных. И все-таки… Мы отвечали за них. Мы давали им приют, окружали любовью и заботой. Оставить их в Донецке? В те дни в городе трудно было найти элементарные вещи, необходимые для существования людей, что уж говорить об их меньших братьях. Выбросить назад, на улицу, где обе кошки и обитали котятами, пока разными путями не оказались в нашем доме? А вы сможете выкинуть на верную погибель доверившееся вам существо? Животные, точно так же, как и мы, чувствуют холод, голод, боль и страх. То, что они не умеют об этом рассказать, не может служить оправданием людской жестокости. Я до сих пор с тоской вспоминаю: в те дни на улицах Донецка появилось множество бродячих собак. Исхудавшие, они потерянно заглядывали людям в глаза. Часто на них все еще были застегнуты ошейники. И я ничем не могла им помочь…

Поэтому наших кошек мы тащили с собой. И в этом решении вся семья была единодушна. Ветпаспорта, ветсправки и прививки прилагались – предстояло пересекать границу. Мы ехали в Россию, в Белореченск – небольшой городок в Краснодарском крае. Друг мужа снял нам жилье и обещал поддержку на первых порах.

Так что переноска мёрзла на асфальте возле нас, дожидаясь подачи автобуса. Две её пассажирки молчали, как будто их там, внутри, и не было. Молчали и мы. Все уже было сказано. Муж никуда не уезжал: здесь, в Донецке, оставался его отец, который не хотел покидать родной город. Здесь оставался наш дом.

На импровизированный автовокзал рядом с крупным торговым центром все время подходили машины: испытанные временем «Икарусы», новенькие «Мерседесы». Москва, Симферополь… Люди грузили вещи в багажные отделения, устраивались в комфортабельных креслах. Неповоротливый крупногабаритный транспорт выезжал со стоянки… Мы ждали рейса на Краснодар, холод и бессонная ночь брали свое. Поэтому почти безразлично, с обреченной усталостью восприняли то, что вместо просторного автобуса нам подали обычную «газельку». Запрессовали вещи в крохотный отсек за задними сидениями. Я обняла мужа:

- Держись. Удачи! – а что ещё можно было пожелать ему в тот момент? Жизнь и смерть, наплевав на правила, ежедневно играли в «чёт и нечет». И мы даже не знали, что в то утро минами накрыло проходную Донецкого металлургического завода. Да, заодно, и «Яму» - конечную остановку маршрутных автобусов. В «час пик». Наше такси, проезжавшее мимо, разминулось с Черной Леди на полчаса и на 300 метров…

Мы заняли свои места в конце салона. Я подняла переноску на колени – проход между рядами был забит вещами, которым не хватило закутка «багажника». Взрослые, дети. Две кошки… И тяжелая, потерянная тишина.

Эта дорога запомнится мне, наверное, на всю жизнь. Я не знаю, что взбрело в голову нашему водителю, но всю поездку, все ее долгие, нескончаемые часы, он развлекал пассажиров тем, что «крутил» по телевизору, висевшему в салоне, только фильмы-катастрофы. Уезжавшим от обстрелов людям демонстрировали смерчи, наводнения и руины городов. А люди молчали. «Газельку» трясло на ухабистых проселках, подбрасывало на выбоинах не самых лучших автодорог, динамики грохотали звуками очередного взрыва, а люди молчали. Голос иногда подавала только Рудяся – она мяукала жалобно, надрывно… Тогда я приоткрывала лючок в крышке переноски и гладила Рудичкину спинку. Кошка на некоторое время затихала, но потом начинала плакать снова. Лиза, свернувшись клубком на подстилке, наоборот, не подавала признаков жизни. Я порой с опасением щупала ее бока – дышит ли? Очень тяжело переносил дорогу зять – его укачивало, болела голова. Но выхода не было – мы стремились быстрее добраться до Белореченска…

Об этом исходе из родного города можно говорить бесконечно. О морозной заиндевелой Успенке и жестком таможенном досмотре. О том, как «завернули» назад женщину, у которой был просрочен паспорт. Ее ребенку пришлось ехать дальше только с бабушкой, хотя та чуть ли не на коленях умоляла пограничников пропустить дочь, объясняя, что у нас идёт война. Но это закон, детка. А он, как известно, суров… Можно говорить о тихом, сияющем огнями ночном Краснодаре, о транзитном автовокзале в центре города и о странном ощущении нереальности окружающего мира, в котором не было разрушенных домов и выбитых окон. О том, как хотелось сказать редким прохожим: оглянитесь! Вы не понимаете, насколько счастливо вы живете!..

Что толку рассуждать об этом? Главное – дорога все-таки закончилась. Нас действительно встретили, приняли и помогли во всем, как и обещали. Нашли жилище, в котором согласились терпеть и нас, и наших кошек. Я могу говорить о многом. Но, чтобы выразить в полной мере чувство признательности и благодарности, которое я испытываю к человеку, поддержавшему нас в то страшное время, у меня не хватит слов.

Спасибо вам, Дмитрий! Боже, храни друзей!

Когда через три недели я уезжала из Белореченска, из обрамленного ставнями окошка небольшого двухкомнатного флигелька мне вослед щурились две довольные жизнью мохнатые мордахи. Я еще приеду сюда – летом, во время отпуска. А потом в Белореченск неоднократно будет приезжать мой муж. И в последний свой приезд он поможет возвращающимся обратно, в Донецк, детям вывезти из России уже не двух, а трех кошек…

Да, мы, наверное, все-таки немного сумасшедшие. Но это – чуть-чуть другая история…


Подарочек


Ах, как хорош в этом году весенний праздник 8 Марта! Погода удивительно теплая, снег давно растаял, в садах частного сектора зацвели мышиные гиацинты и сибирские пролески, соперничая с небом насыщенной синевой. На улицах Города – целые процессии гуляющих людей. Всюду продают букеты тюльпанов и желтые пахучие ветки мимоз. Гибридные яркие примулы, выгонку гиацинтов и шафранов – прямо в цветочных горшках. Сияющие женщины несут цветы в руках, улыбаясь своим спутникам. По бульвару Пушкина катят детские коляски молодые семьи, все скамейки заняты отдыхающими дончанами. Прекрасный день!

И так приятно, что ты можешь себе позволить посидеть в этот день в кафе с подругой, поболтать о своём, о дамском, за бокалом шампанского. Возможность посекретничать в чисто женской компании в приятной обстановке – это ведь тоже своеобразный подарок от твоего мужчины, не правда ли?

И вот, такая вся расслабленная, ты возвращаешься домой и открываешь дверь родной квартиры, полная мечтаний о сладкой дрёме на диване или чтении интересной книжки в ожидании мужа.

Ты открываешь дверь – и тебя встречают оставленные в доме «на хозяйстве» кошки.

Все шестеро.

Которые в твоё отсутствие активно использовали лотки.

Которые мечтают, чтобы их немедленно погладили и довольно громко об этом заявляют.

Которые «от нечего делать» ободрали на углу коридора здоровенный кусок обоев и он теперь ярким дизайнерским штрихом интерьера лежит у двери ванной комнаты.

А кошки смотрят на тебя большими круглыми невинными глазами и ты читаешь в них: «Хозяйка, ну, а что ты хотела? В этой квартире давно пора делать ремонт!»

М-да… Хоть ты объявление в Интернете размещай: «Бригада «Кошкин дом». Избавим вас от настенного покрытия. Быстро. Эффективно. Бесплатно».

Главное, злиться, ругаться и наказывать эту банду абсолютно бесполезно. Ты не знаешь, кто устроил пакость. Руди? Касяня? Няша? Лизавета? Мусьяна, в данный момент ожесточенно дерущая когтеточку? Или маленькая юркая Сонька?

Это может быть кто угодно!

И стена ободрана уже давно – кошки в данную минуту не обращают на оборванную обоину никакого внимания. Она им уже неинтересна – наигрались. То есть бить тапкой по попе или закатывать скандал не имеет смысла. Просто не поймут, почто их тиранят, таких замечательных. Они же ничего плохого в данный момент не делали, правда? Наоборот – хозяйку встречают, когтеточку используют. Идеальные домашние питомцы!

И ты, вздыхая, снимаешь нарядный праздничный костюм, меняешь его на уютный домашний халат и идёшь чистить лотки. Гладишь противно подмяукивающую Мусю, подтверждая, что драть когтеточку – это очень хорошо.

Кусок обоев остаётся лежать на полу: пусть вернувшийся домой муж тоже полюбуется «подарочком»!

А вечером хвостатая компания всё-таки получает в виде праздничного ужина вожделенные паучи с любимым кормом.

Не пойман – не вор. И они, как ни крути, в некотором роде девушки. А на календаре всё ещё – женский день 8 Марта.

Вот такая она, жизнь кошек и кошатников…


II. Донецкие зарисовки (2014 – 2018)


Ночные окна


Я обитаю в довольно крупном Городе. В Донецке. Давно, еще в годы «брежневского застоя», переселилась из частного домика в панельную девятиэтажку.

Тогда, в юности, я очень любила смотреть, как тихими вечерами в темных громадах домов, коробочкой окружающих мой новый двор, зажигаются золотистые огни. Они выстраивались цепочками, столбиками, подобием геометрических узоров. Было так интересно, отдернув тяжелую ткань, наблюдать за этой яркой мозаикой, считать, сколько окон горит в том или другом девятиэтажном вертикальном ряду, отмечать, когда живые теплые огоньки вспыхивают или гаснут. Но потом, закончив свои ежевечерние подсчеты, я обязательно закрывала портьеры. Парадокс – любуясь огнями вечернего города, я, одновременно, не выносила, когда сумеречная синь заглядывала в мое окно. И всегда тщательно отгораживалась от ночи плотными занавесями.

Все переменилось в 2014 году. Тогда, когда горящих в темноте окон становилось все меньше, а растворенного в воздухе ужаса – все больше. Я перестала задергивать на ночь окна шторами. И даже отодвигала легкий тюль гардин. Теперь мои окна все время были открыты для силуэтов просвечивающих лунным светом облаков, тусклых городских звезд и чужих взглядов из окон напротив. Их, этих взглядов, оставалось так мало! После полуночи – два, три окна на огромный многоподъездный дом. Бывало, что и ни одного… Я, как в юности, стояла, упираясь лбом в прохладное стекло и вспоминала, как искрилась раньше напротив веселая россыпь огней. И, замечая новое окно, вспыхнувшее в ночи, облегченно вздыхала – я не одна в этом Городе, измученном войной!..

Эта непонятная, странная, дикая и жестокая война не прекратилась и сегодня. Она даже не отодвинулась от моего Города. Иногда война просто затаивается, как огонь под беловатым пеплом костра. Она в любой момент готова вновь вспыхнуть, загрохотать взрывами артобстрела, вынося рамы окон… А мы… Мы возвращаемся. Мы почти привыкли жить под ее дамокловым мечом. И, кроме родного Города многие из нас, по большому счету, нигде никому не нужны…

Сегодня вечером в девятиэтажке напротив опять, как в прежние времена моей счастливой молодости, золотится оконная россыпь. Я стою в сонной комнате, открытой ночи, и долго всматриваюсь в золотые искры. С облегчением – я снова не одна. С тревогой – что ждет всех нас завтра?

И в душе, как огонь свечи в темном окне, теплится молитва.

Боже, сохрани мой Город! Мой единственный, родной, израненный войной Донецк!..

Комментарии…


В Интернет-группе нашего микрорайона, где всегда можно найти свежие объявления всех видов, слухи, сплетни и перекличку по поводу последних событий, комментаторы обсуждают выложенные кем-то из старожилов фотографии 80-х годов. Черно-белые ретро-снимки, на которых щетинятся башенные краны, стоят недостроенные коробки девятиэтажек и счастливые люди гуляют по улицам, где еще не выросли деревья, а по обочинам – только бетонные столбы опор электропередач.

-Я узнала! Здесь будет почтовое отделение!

-Ты смотри! Моя школа! Только-только второй этаж возвели!

-А потом, лет через 30, один из этих столбов снесет осколками.

И сжимается горло, перехватывает дыхание…

«Это Текстильщик, детка!»[2]

Это – Донецк…


Граната


Война – это оружие. Война – это всегда очень много оружия, которое трудно поддается учету и поэтому его бывает так легко достать. _______________________________

2 «Это Текстильщик, детка!» - интернет-группа крупнейшего «спального» микрорайона Донецка. До 2014 года в микрорайоне «Текстильщик» проживало более 50 тысяч человек.


Война – это мужчины. Мужчины, которые любят оружие. Эта любовь проявляется еще в детстве, в тот момент, когда четырехлетняя кроха в восторге хватает свой первый водяной пистолет. А если мужчина вырос и возмужал, то не прихватить «плохо лежащее» боевое оружие в личное пользование практически невозможно. Женщины, они такого не понимают. Куда им! Вот мужик поймет сразу, как круто, когда у тебя где-то в дальнем ящике «заныкана» подобная смертоносная штуковина. Она же настоящая! Необходимый атрибут «настоящего мужчины»!

И тогда доказать, что ты и есть тот самый «настоящий мужчина», можно тоже по-настоящему. Быстро и просто. Например, в пьяной ссоре разнести половину подъезда. Или, убегая от недруга, со злости подорвать себя…

…Взрыв гранаты прогремел рядом с микроавтобусом. Девушка, сидевшая у окна, погибла на месте. Шестеро тех, кому «повезло», с осколочными ранениями разной степени тяжести попали в республиканскую травматологическую больницу…

Девятого марта 2018 года в моем Городе, в Донецке, ты доказал, что был «настоящим мужчиной».

Война – это всегда много оружия. Настоящие Мужчины, беря в руки оружие, защищают свою землю. Если оружие попадает в руки «настоящих мужчин», оно помогает им самоутверждаться за чужой счет, принося горе окружающим. И это тоже – одно из проявлений войны, рядом с которым нам приходиться жить.


Мой ноябрьский Город


В конце ноября на Город упал снег. Удивительно – обычно зимы приходят к нам поздно и перемежаются слякотными оттепелями с лужами и промозглым дождем. А тут в ноябре ударили морозы и Город сразу стал строг и графичен. Перспективы заснеженных бульваров, цепочки ранних утренних фонарей, ветви, поникшие под белым покрывалом, чуть затеплившаяся полоска зари и сереющее облачное небо… Мой Город предстал передо мной прекрасным, почти незнакомым и чуточку загадочным.

Я шла по тронутым снежной сединой тротуарам, любуясь своим Городом, и сердце замирало от осознания того, как хрупка и уязвима эта красота. Как легко ее разрушить ненависти и равнодушию, которые отправляют вдаль, на неясные силуэты домов, стальную жестокую смерть…

Каждый наш миг, каждый наш вздох, каждое наше утро в этом завораживающе хрупком заснеженном Городе могут стать последними.

Но мы по-прежнему живем в нем и любим его – наш Город. Наш неуступчивый и гордый Донецк…


Лики старости


Старость – непростое время. Она подводит итог жизненного пути. Впереди маячат тьма и тайна, и ты остаешься наедине с собой: со своим, часто немощным, телом, со своими мыслями, своими воспоминаниями и своей совестью.

Старость беззащитна. Она, как созревшее соцветие одуванчика: такая же беспомощная, готовая разлететься на пушинки от порывов ветра. Такая же седая… Повезло тем, у кого есть дружная семья, чью старость могут защитить близкие, как одуванчик порой защищают от ветра детские ладони.

Старость похожа на детство. Она так же ранима, так же остро воспринимает обиды, так же мнительна. В это время люди часто вспоминают свои самые ранние годы. И иногда – уходят в них навсегда, до самого конца. Для окружающих это – трагедия. А для них, уходящих…

Может быть, и благо: не всякая душа выдержит надлом войны, пришедшей в Город тогда, когда ты надеялся на мирный и спокойный жизненный закат.

Мой Город стоек. Он по-прежнему окружает своих людей - и молодых, и старых. Пытается хоть чем-то их защитить. Сущность Города мелькает бесконечной кинолентой, порой останавливаясь и впечатывая «стоп-кадр» прямо в душу.

Вот на городском бульваре теплым тихим летним днем, таким похожим на прежние дни, которые были «до», сидят две очень давние подруги и увлеченно спорят, решая кроссворд. Им важно найти ответ. Они живут «здесь и сейчас» – именно в этот, солнечный мирный миг.

Вот возле гардероба крупнейшей библиотеки Города пожилая дама, только что посетившая презентацию литературного сборника, спрашивает у таких же любителей чтения, намечаются ли здесь в ближайшее время еще какие-то подобные мероприятия.

- В субботу состоится заседание «Клуба любителей фантастики», - вежливо отвечают ей. – Но Вам, наверное, будет неинтересно…

- Неважно, - с достоинством говорит дама. – Я приду. А иначе - зачем стоит жить?

Вот зимой 2016-го, в мороз, в трамвай, идущий в направлении центра, заходит старая женщина. Одетая не по погоде, с покрасневшими от холода руками, она тихо интересуется у пассажиров: не знает ли кто, где находится пункт обогрева? Ей уступают место, советуют подойти в ближайшее отделение полиции – там подскажут, объясняют, где оно. Кто-то снимает и протягивает ей простенькие нитяные перчатки… Трамвай, погромыхивая на стыках рельс, продолжает свой путь…

Вот со случайной попутчицей разговорилась сидящая рядом бабушка. Ей восемьдесят шесть, всю жизнь проработала в колхозе, а сейчас живет здесь, с дочерью. Часто к ним приводят бабушкину правнучку.

- Делать нечего, так я ее и читать, и считать научила, - улыбается бабуля. – Я ведь всю таблицу умножения на «отлично» помню! И песни мы с ней поем, и стихи рассказываем. Все мои прошлые годы – прямо перед глазами! А нынешнее забываю. И знаю, куда еду, а встать на своей остановке могу забыть. Напомните?

Бабушка доверчиво смотрит на попутчицу. А та, кивнув (конечно, напомню!), смотрит на ее руки. На морщинистые, покрученные артритом, натруженные руки много работавшего человека…

А вот еще одна старушка. Она часто сидит на конечной остановке автобуса, предлагая пробегающим мимо будущим или бывшим пассажирам нехитрый домашний продукт: куски яркой тыквы и баночки с соленьями-маринадами. Но главное – через ее плечо перекинут ремень аккордеона. И звучат, на радость людям, милые безыскусные мелодии. Скучают непроданные скляночки, но в сумку, стоящую рядом, благодарным дождиком падают монетки.

Они такие разные – лики старости… Лики моего Города…


Ура! «Пробки»!


Вас никогда не бесили "пробки" на дорогах? Особенно в тот момент, когда опаздываешь на важную встречу, а твой муниципальный автобус влип тупой мордой в блестящий багажник стоящей впереди иномарки. Или другого автобуса. Или грузовика - нужное подчеркнуть. Кто оказался "счастливчиком", выигравшим несколько метров асфальта впереди - не суть важно. Важно то, что очередь машин  нескончаема и передвигается со скоростью впавшей в старческий маразм черепахи. В этот «дивный» момент хочется попросить водителя открыть двери, чтобы выйти и самому со всех ног побежать к точке рандеву. Удерживает только призрачная надежда на то, что даже с "пробками" на четырех колесах ты доберешься туда чуть быстрее, чем на двух ногах.

Вопрос о "пробках" является, конечно, чисто риторическим: любой пассажир, а тем более водитель, ответит на него однозначно и в большинстве случаев - абсолютно нецензурно.

На днях я попала в пробку. Самую обычную. И даже не в одну пробку, а в две пробки подряд. Парадокс ситуации заключался  в том, что я, позвонив подруге из  неподвижно  стоящего в веренице машин «бусика», с умилением произнесла в трубку «мобильного»:

- Представляешь? Я стою в пробке! Вот счастье-то!

И подруга с неменьшим умилением согласилась: да, это, действительно, счастье!


Знаете, мы вовсе не городские сумасшедшие. И отнюдь не любительницы заторов на дорогах. Мы просто - две жительницы Донецка. Мы жили  здесь в те дни, когда по  центральным улицам города-миллионника за полчаса проезжало всего с десяток машин. Было такое время...

Так что "пробки" на дорогах нашего Города  для нас - действительно счастье. Это признак того, что в Донецк возвращается жизнь.


Содержание

Предисловие………………………………………………………………………..3

Проза………………………………………………………………………………….5

I.Немного фентези………………………………………………………………..5

Катись, яблочко наливное… ………………………………………………………5

Сорняк………………………………………………………………………………..13

Ролевка………………………………………………………………………………16

II.Немного мистики……………………………………………………………....28

Душа Кошки………………………………………………………………………….28

Семь лет Несчастья………………………………………………………………..31

III.Немного фантастики…………………………………………….………….43

Певец…………………………………………………………………………..……..43

Алые гонки…………………………………………………………………………...46

IV.Немного жизни………………………………………………………………....52

IV.I.Рассказ о мире……………………………………………………………..….52

Путешественник……………………………………………………………………..52

IV.II.Четыре рассказа о войне……………………………………………...….60

Наденька……………………………………………………………………………...60

Бусы лунной дорожки………………………………………………………………64

Васян……………………………………………………………………………….....68

Паспорт……………………………………………………………………………….72

V.Немного о самом высоком………………………………………………...…79

Завет………………………………………………………………………………..…79

В начале было Слово… …………………………………………………………...80

Публицистика…………………………………………………………………..…..82

I.Из неопубликованного сборника “Шесть на четыре – шесть на два»…………………………………………………………………………...………82

Подлиза……………………………………………………………………………….82

Донецк-Белореченск………………………………………………………………..85

Подарочек…………………………………………………………………………....88

II.Донецкие зарисовки (2014-2018)..............................................................89

Ночные окна……………………………………………………………………...….89

Комментарии………………………………………………………………………...90

Граната…………………………………………………………………………….....90

Мой ноябрьский Город……………………………………………………………..91

Лики старости………………………………………………………………………..92

Ура! «Пробки»!..................................................................................................93


Анна Матвеенко

«Мозаика»

художественная проза и публицистика

2020 г.