# Загадочный Шекспир

Виктория Викторовна Балашова

Уильям Шекспир – величайший драматург и поэт эпохи Возрождения. Его перу принадлежит множество всем известных пьес и сонетов. Это известно каждому.

Но ему ли принадлежит авторство этих произведений? Существовал ли Шекспир на самом деле?

Об этом написала в своей книге Виктория Балашова. Автор, проведя большую и кропотливую работу, рассказывает о Шекспире и его окружении, делится с читателем интересными открытиями и подробностями. Книга написана легко и увлекательно и, несомненно, вызовет интерес у читателя.

Составитель Д. Чернухина


© Виктория Балашова, 2016

© Интернациональный Союз писателей, 2016

* * *


Балашова Виктория Викторовна

Родилась в Москве. Как и ее родители, окончила Московский лингвистический университет имени Мориса Тореза по специальности «английский язык». С 2006 по 2009 год училась в аспирантуре на факультете психологии ГУ «Высшая школа экономики». По теме диссертации, «эмоциональный интеллект», написала ряд статей, опубликованных в различных научных журналах. В 2011 году окончила литературные курсы романистов при Московском отделении Союза писателей, в 2013 году получила диплом Немецкого международного института изучения сознания и психотерапии.

Является членом Московского отделения Союза писателей России с 2010 года, членом Интернационального Союза писателей, членом Российского общества психологов, литературно-философской группы «Бастион».

Виктория Балашова публикуется с 2009 года, когда в свет вышел ее первый роман «Женька, или Одноклассники Off-line». В 2010 году осенью роман был отмечен на литературном фестивале в Вене. С тех пор увидели свет пять исторических романов (в серии «Всемирная история» и в серии «Исторические приключения» издательства «Вече»):

– «Шекспир»

– «Елизавета Тюдор»

– «Гибель Армады»

– «Конец эпохи Тюдоров»

– «Мятежный лорд»;

повести:

– «Afterparty» в сборнике, изданном по итогам фестиваля «Басткон»

– «Мама, я плачу» в сборнике «Семьи Net» (издательство «ЭКСМО»)

– футурологическое эссе в сборнике «Настоящая фантастика 2012» (издательство «ЭКСМО»)

– рассказ «Твари» в сборнике «Настоящая фантастика 2016» (издательство «ЭКСМО»), а также ряд рассказов в журналах «Фома», «Пражский Парнас», «Космопорт»

– аудиокнига «Приключения Зебреныша Бу» с детскими сказками (издательство ИСП, 2016).

Статьи Виктории Балашовой публикуются в журнале «Русский колокол» и в приложении к «Независимой газете» EXLIBRIS.

В апреле 2016 года принимала участие в передаче телеканала «Мир», посвященной 400-летию со дня смерти Уильяма Шекспира.

Является победителем и призером литературных конкурсов (журнала «Фома» в 2010 году, конвента «Аю-Даг» в 2011 году, конвента «Басткон» в 2012 и 2014 годах), лауреатом литературных фестивалей в Вене и Праге.

В декабре 2013 года Московское отделение Союза писателей наградило Викторию Балашову медалью имени М. Ю. Лермонтова.

Является членом жюри и куратором литературных конкурсов конвента «Басткон» в 2013, 2015, 2016 годах; председателем детского литературного конкурса «Письмо солдату», приуроченного к 70-летию Дня Победы; куратором конкурса рассказов, проводимого Интернациональным Союзом писателей в рамках литературной конференции «РосКон» в 2016 году; членом жюри в номинации «Проза» в конкурсе, проводимом в рамках литературно-музыкального фестиваля «Ялос» в 2016 году.

## Загадочный Шекспир. Год и век Шекспира

Знаменательно, что выход новой российской биографии Шекспира совпал с 400-летием смерти великого драматурга. В России по этому поводу проводится Год английского языка и литературы, который часто называют короче – шекспировским. И не зря: не только для иностранцев, но и для большинства англичан их язык и литература – это прежде всего Шекспир. Хотя британская словесность славна многими именами, именно в творчестве «Лебедя Эйвона» соединились все жанры, все темы, все острые вопросы, волнующие жителей Альбиона – и не только их – с давних елизаветинских времен и до наших дней. Генрих Гейне в свое время заметил: «Если Господь по праву претендует на первое место в деле Творения, то Шекспиру, без сомнения, принадлежит второе».

Как ни странно, именно восхищение гением Шекспира породило пресловутый «шекспировский вопрос». Нелегко поверить, что целый мир ярчайших образов и характеров создал провинциальный актер, ничему толком не учившийся, не бывавший за границей, неутомимо копивший деньги и искавший покровителей. Поэтому на роль создателя его пьес выдвигают то блестящего аристократа Оксфорда, то гениального мыслителя Бэкона, то щедрого мецената Рэтленда на пару с его женой. Что ни год появляется новая сенсационная версия, предлагающая на роль автора самых неожиданных кандидатов вплоть до королевы Елизаветы или Кристофера Марло, чья творческая манера – не говоря уже о жизненных обстоятельствах, – отстоит от шекспировской очень далеко. Порой кажется, что главная цель разоблачителей – приписать шекспировские пьесы и сонеты кому угодно, кроме самого Шекспира. Между тем весь накопленный за века багаж фактов доказывает, что их мог создать и создал именно он – уроженец провинциального Стратфорда, человек не слишком образованный, но любознательный, восприимчивый, наделенный невероятным чутьем и даром слова – проще говоря, гениальный. Этот самый поэтический гений, которым (при всем уважении к ним) не обладал ни один из кандидатов в Шекспиры – лучший аргумент в пользу его авторства.

Об этом давно и обоснованно говорят специалисты-шекспироведы разных стран. В Англии одна только библиография их трудов занимает целые тома, да и в России выходили не только переводные издания, но и книги отечественных литературоведов М. Морозова, А. Аникста, И. Шайтанова в знаменитой серии «ЖЗЛ». Теперь к этому сонму исследований добавилась книга писательницы Виктории Балашовой, уже известной историческими романами о королеве Елизавете, Байроне и том же Шекспире. Не ставя ее на одну доску с именитыми предшественниками, следует признать – автору удалось легко и увлекательно провести читателя по этапам жизненного пути Барда и страницам его произведений. Она вкратце рассказывает о той эпохе, когда творил Шекспир, о его семье и круге общения, обращает внимание на малоизвестные стороны его творчества. При этом в книге нет ни навязшего в зубах копания в «шекспировском вопросе», ни скандальных домыслов о личной жизни гения. Можно сказать, что эта небольшая книжка хорошо подходит для начального знакомства с биографией классика – хотя не заменяет, конечно, чтения более основательных трудов и прежде всего самих сочинений Шекспира.

С последним, кстати, дело обстоит вовсе не блестяще. Общее ослабление интереса к чтению привело к тому, что даже в Англии 60 % граждан, судя по опросам, не читали Шекспира после школы. В России картина еще более удручающая. Многие предпочитают знакомиться с шекспировскими пьесами по их интерпретациям в театре и кино – далеко не всегда корректным. В недалеком будущем Бард имеет все шансы войти в число тех классиков, которых «все почитают, но никто не читает». В какой-то мере отстраненность от него восходит к прежним векам: в эпоху классицизма Шекспир с его пылкими страстями и несдержанной речью казался пережитком прошлого, «пьяным дикарем», как его называл Вольтер. Романтики вернули интерес к нему, но реалисты опять ниспровергли – на сей раз за несоответствие жизненной правде. Лев Толстой называл его «балаганные пьесы» безнравственными и пошлыми. Пришедшие следом модернисты, напротив, осуждали за излишнюю правдивость и приземленность, сбрасывая вместе с Пушкиным с «парохода современности».

Но со временем становится все яснее: хулители Шекспира, а заодно и его непрошеные «расшифровщики» уходят в прошлое, а он по-прежнему жив и актуален. Не только нынешний юбилейный год, но и весь наступивший век можно по праву назвать шекспировским. С окончанием постмодернистской эпохи игр, шуточек и салонных безделиц к нам – хотим мы того или нет – снова стучится грозное время истинных смыслов, сильных страстей и «полной гибели всерьез». Время уже не Гамлета, а Отелло и Яго, Ромео и Джульетты, Лира и Кориолана. В таких героях и таких страстях Шекспир всегда был главным экспертом, и всем, кто хочет понять это новое время, придется читать не только его, но и о нем. И книга Виктории Балашовой будет в этом круге чтения далеко не лишней.

> Вадим Эрлихман,

> прозаик, историк, редактор

> издательства «Молодая гвардия»

> Между правильным и неправильным

> существует некое пространство.

> Встретимся там…

> Руми, персидский поэт

> Каким

> Бесславием покроюсь я в потомстве,

> Пока не знает истины никто!

> «Гамлет, принц датский».

> У. Шекспир

Каждая страна имеет символы, с которыми ассоциируется: памятники, национальные блюда, костюмы и, конечно, книги и люди их написавшие. Великобритания – не то что не исключение, – это страна, в которой символов как нигде много. В списке людей-символов в первых строчках мы найдем имя Уильяма Шекспира, а среди книг – его знаменитые пьесы. Но не самый ли великий обман всех времен и народов представили нашему вниманию англичане? Не самую ли великую загадку сумели загадать? Загадку, в которой пытаются разобраться не одну сотню лет.

## Предисловие

Каждая страна имеет символы, с которыми ассоциируется: памятники, национальные блюда, костюмы и, конечно, книги и люди их написавшие. Великобритания – не то что не исключение, – это страна, в которой символов как нигде много. В списке людей-символов в первых строчках мы найдем имя Уильяма Шекспира, а среди книг – его знаменитые пьесы. Но не самый ли великий обман всех времен и народов представили нашему вниманию англичане? Не самую ли великую загадку сумели загадать? Загадку, в которой пытаются разобраться не одну сотню лет.

И если существует в Лондоне квартира, где якобы жили придуманные Конан Дойлем герои, то почему бы не существовать целому городу, в котором жил «придуманный» – не совсем, правда, понятно кем – драматург? Стратфорд-апон-Эйвон – одна из основных достопримечательностей Великобритании. Если Шекспира не было вовсе, то сколько же одураченных туристов потратили деньги зря, добираясь до Стратфорда! Если не он сам писал свои сонеты и пьесы, то зачем все эти туристы приезжают в город, где родился и умер какой-то ничем не примечательный лондонский актеришка, каких не счесть в любой другой стране?

Загадка Шекспира, пожалуй, стоит в одном ряду с тайнами портрета Моны Лизы, вечными поисками Грааля и ушедшей под воду Атлантиды. Подобных секретов у человечества множество. Отсутствие фактов, весомых доказательств, в противовес сплетням и домыслам, заставляет людей без устали ломать голову над поразившими их теориями, какими бы безумными они ни выглядели. Строятся гипотезы одна другой нелепее, все больше и больше удаляя нас от истины…

Личность Уильяма Шекспира для подобных измышлений предоставляет прекрасный, благодатный материал. Точнее, предоставляет практически его полное отсутствие, что и ставится драматургу в вину. Куда понятнее, и тем менее интересная, фигура испанского драматурга, жившего практически в одно время с Шекспиром, – Лопе де Вега. Вот уж кто «наследил» в истории так «наследил»! Его неоднократно судили, он ходил на корабле в составе знаменитой Армады, постоянно нарывался на скандалы, в основном связанные с его любовными приключениями. При этом был беден, как и положено творческому человеку. Лопе де Веге приписывается более тысячи пьес. И никого не смущает тот факт, что большая их часть утеряна.

Не в пример испанскому коллеге Шекспир редко хулиганил, в суд подавал исключительно на тех, кому давал в долг, влюблялся нечасто и как-то без особых скандалов по этому поводу. Оба драматурга не имели хорошего образования, но именно англичанину сей факт не способны простить: мол, не мог он сочинить великие сонеты и пьесы, не имея за плечами приличного университета.

На страницах этой книги мы постараемся убедить читателя в том, что Шекспир все-таки не просто существовал, но и писал свои произведения. Насколько убедительными окажутся доводы? Учитывая мизерное количество имеющихся доказательств, скорее всего, останутся скептики, продолжающие считать Шекспира талантливой выдумкой английского народа. Ну что ж, хотя бы признаем, что легенда о Шекспире вполне соответствует по своему сюжету его не сходящим с театральных подмостков пьесам. Уильям Шекспир, как и прежде, главный герой захватывающей детективной истории, под стать тем, которые разгадывали Шерлок Холмс и доктор Ватсон.

В конце двадцатого столетия Шекспира назвали самым знаменитым британцем тысячелетия. То есть быль ли он, небыль ли – его имя навсегда останется символом Великобритании. Оно останется вписанным в великую историю Театра. И даже проникнув за кулисы, мы, как Алиса, лишь окажемся в Зазеркалье, где «весь мир – театр», а «наша жизнь – игра».

Гораций утверждал: если вы хотите, чтобы ваша пьеса имела успех, то разделите ее на пять актов, не больше, не меньше. Итак, акт первый! На сцене – декорации маленького английского городка…


Примечание: все тексты, в сносках к которым не указана фамилия переводчика, переводились автором книги.

## Часть первая. Стратфорд

> Все образы, всех былей отпечатки,

> Что с детства наблюденье занесло…

> «Гамлет, принц датский». У. Шекспир


### Глава 1. Стратфорд-апон-Эйвон

Городок Стратфорд-апон-Эйвон и по сей день невелик. Приезжающие сюда туристы даже без карты могут с легкостью найти основные достопримечательности, все так или иначе связанные с именем Уильяма Шекспира. Это – дома драматурга и его близких, школа, где он, скорее всего, учился, театр, в котором идут его пьесы и который ежегодно проводит шекспировский фестиваль.

Название города состоит из двух частей. «Стратфорд» означает «дорога к форду», а «Эйвон» переводится как «река». «Река берет свое начало на поросшей травой возвышенности на востоке Англии близ деревни Несби и на протяжении миль с трудом заслуживает название Эйвон, которое можно было услышать по всей кельтской Европе: Avon или Aven в Британии, Avenza в Италии и Avona в Испании. Сначала Эйвон – это просто ручеек, а затем заросшая ивой речушка, но ниже старого города Уорика его течение становится медленным и полноводным, разделяя графство Уорикшир в самом центре Англии»[1].

Еще в первом веке на месте современного Стратфорда существовали поселения, понемногу разраставшиеся вблизи церкви Святой Троицы. После того как местность очистили от густого Арденского леса, в районе начало развиваться сельское хозяйство, что привело к появлению еженедельного рынка. Король Ричард I в 1196 году выдал на то специальное разрешение. Тогда появились первые шесть улиц: три протянулись вдоль реки, еще три их пересекали. В новый городской план оказалась хорошо вписана старая римская дорога, которая и сегодня является одной из самых широких в Стратфорде.

К четырнадцатому веку Стратфорд стал настоящим центром торговли. Когда родился Шекспир, в середине шестнадцатого века, в городке насчитывалось около двух тысяч жителей. Конечно, это не сравнить с Лондоном, население которого, по некоторым источникам, достигало в тот же период трехсот пятидесяти тысяч человек и уступало по численности лишь Парижу и Константинополю.

Тем не менее, благодаря рынку и удачному месторасположению Стратфорд вовсе не считался захолустьем. Ведь месторасположение у города было крайне удачным. Выше мы уже упомянули о том, что сначала возле реки Эйвон появился рынок. Рынки и позже оставались важным источником дохода для горожан: туда приезжали на еженедельные ярмарки фермеры и жители близлежащих городков. Кроме того, так как Стратфорд находился в самом центре Англии, через него проходили дороги из Лондона в другие части страны. Также путешественники активно пользовались мостом, который соединял берега реки и располагался в самом городе. Мост возвели при правлении Генриха VII как раз для упрощения перевозки товаров на рынок.

Что представлял собой тогда Стратфорд? Как многие города северной Европы, он был застроен так называемыми фахверковыми домами. В подобных домах несущие наклонные балки видны с наружной стороны, а цвет фасадов чаще всего черно-белый. Это был городок с крепким управлением: горожан штрафовали за то, что их утки и поросята «прогуливались» по улицам; за телеги, оставленные возле ворот дома прямо на дороге и перегородившие таким образом проезд; за то, что сдавали дешево кров приезжим. Приезжими частенько являлись задиристые ирландцы, устраивавшие драки с местными. Также не приветствовались нищие: просить подаяние позволялось лишь при наличии разрешения от городских властей. Страшная напасть тех времен – чума – заставляла строго следить за содержанием города в чистоте.

В Стратфорд часто приезжали театры. Актерам платили по-разному, в зависимости от того, насколько талантливой считал труппу городской совет: кому-то один шиллинг, а кому-то и все девять. Прибывший незадолго до рождения Шекспира в город викарий привез с собой великолепную библиотеку, которой позже мог пользоваться будущий драматург. Гораций, Саллюстий, Вергилий, Цицерон – произведения этих древнеримских авторов имелись далеко не у каждого англичанина.

Переход от католицизма в протестантство прошел в Стратфорде относительно спокойно. По крайней мере, никаких больших волнений там по этому поводу не происходило. Священники сменяли один другого, но горожане вели себя покладисто, хотя и с надеждой приветствовали восхождение на престол королевы Елизаветы: ее предшественница, Мария, в народе была печально знаменита расправами с инакомыслящими. Всю чехарду, связанную со сменой веры, затеял отец Марии и Елизаветы – Генрих VIII. После него недолгое время правил ярый протестант Эдуард, а затем королевой стала не менее ярая католичка Мария. Относительное затишье пришлось на длительное правление Елизаветы. При ней протестантская вера окончательно утвердилась в Англии. Отдельные восстания католиков на севере страны Стратфорда никак не коснулись.

Однако стоит заметить, что католицизм не исчез в одно мгновение по мановению королевской руки. Многие семьи продолжали тайно проводить службы в своих домах, а из церквей не сразу исчезали атрибуты католической веры. Стратфорд не являлся исключением – внешне соблюдая новый закон, внутренне многие жители его не принимали. Известно, например, что семья матери Шекспира долгое время оставалась верной католицизму. А в самом Стратфорде, даже при Елизавете, какое-то время католические фрески покрывали стены церкви, и только в 1563 году ее избавили от «неправильного» декора. Изображение Страшного суда замазали краской, хоры и алтарь разобрали, витражи заменили обычными стеклянными панелями.

Вокруг Стратфорда, принадлежавшего графству Уорикшир, рассыпались многочисленные замки, являвшиеся собственностью приближенных Елизаветы Тюдор. Оно и понятно: с одной стороны, близость к столице, с другой – красивейшая природа центральной Англии располагали к приятному времяпрепровождению. Самые знаменитые замки графства – Уорик и Кенилворт.

Уорик, конфискованный у Джона Дадли за попытку государственного переворота[2], некоторое время принадлежал английской короне. При Елизавете Тюдор семью Дадли восстановили в правах, и королева даровала замок сыну Джона Дадли, Амброзу, одновременно наградив его титулом графа Уорика. Судя по сохранившимся документам, графа в Стратфорде любили. В отличие от младшего брата, Роберта Дадли, Амброз много времени проводил в своем графстве.

Кенилворт находился по соседству с Уориком. Этот замок известен как один из самых красивых в Англии, а также он знаменит самой длительной осадой в истории страны – взять его не могли целых шесть месяцев. Уорик пребывал в плачевном состоянии – на его восстановление у владельцев вечно не хватало то средств, то желания. А вот Кенилворт постоянно перестраивался, ремонтировался и с годами становился все краше.

Елизавета Тюдор даровала Кенилворт любимому фавориту, Роберту Дадли. Позже он получил титул графа Лейстерского – замок когда-то принадлежал Симону де Монфору, обладавшему тем же титулом. Пока Роберт Дадли был жив, королева несколько раз наносила визит в его замок. В ее честь устраивали охоту, танцы, фейерверки. Жители Стратфорда могли издалека любоваться всем этим великолепием.

Елизавета славилась привычкой путешествовать по стране, неожиданно «сваливаясь на голову» своим подданным. Она запросто останавливалась в домах зажиточных англичан, которые, впрочем, не всегда имели аристократическое происхождение. Кто-то после подобных визитов выздоравливал от тяжелых болезней, кто-то умирал: такой стресс и нервное перенапряжение не проходили даром. Но королева никогда не посещала Стратфорд, хотя жители не раз надеялись поприветствовать ее у себя в городе, ведь мимо проезжала она нередко. Тем не менее, всегда, когда Елизавета бывала в Кенилворте и Уорике, у них была возможность, преодолев небольшое расстояние, увидеть королеву.

* * *

Заканчивая главу, посвященную городу, в котором родился и умер Уильям Шекспир, нельзя не упомянуть несколько самых известных мест в Стратфорде, связанных с именем великого драматурга. И даже если принять теорию о Шекспире как о великой выдумке англичан, то посетить эти места будет интересно: жители Стратфорда тщательно воспроизвели в домах обстановку шестнадцатого века.

Итак, в первую очередь надо выделить дом, в котором родился Уильям. Его отец соединил два рядом стоявших дома в один и, тем не менее, по нынешним меркам он будет казаться маленьким. Настоящая обстановка дома не сохранилась, но экспонаты показывают типичную мебель и утварь того времени.

Достоверных сведений о посещении Шекспиром местной школы в документах не осталось. Но так как школа в городе существовала одна, то можно считать вполне справедливым предположение о том, что именно в ней он и учился. Здание школы сохранилось и до сих пор служит по своему прямому назначению.

Жена Шекспира, Анна Хэтуэй, являлась дочерью местного фермера. В миле от города находится дом середины пятнадцатого века, в котором она родилась. Сохранилась некоторая мебель, принадлежавшая Хэтуэям.

Так называемое «Новое место» – купленный Шекспиром в 1597 году дом – один из самых больших домов в Стратфорде того времени. Он не сохранился, но остался сад и соседнее здание, принадлежавшее мужу внучки Шекспира.

Можно посетить и дом, в котором жила старшая дочь Шекспира, Сюзанна, со своим мужем. Так как муж Сюзанны работал врачом, в доме выставлены экспонаты, связанные с медициной шестнадцатого века.

В трех с половиной милях от Стратфорда расположен дом, в котором выросла Мэри Арден, мать Шекспира. Там она жила до замужества.

### Глава 2. Родители Уильяма Шекспира

Почему-то считается, что происхождение Шекспира не соответствует его статусу одного из самых знаменитых драматургов мира – очень уж оно неаристократическое. В своих пьесах Шекспир очень достоверно описывает жизнь особ королевской крови, представителей высших слоев общества. Некоторые сцены якобы отражают случившиеся в реальной жизни истории, которые драматург-неуч просто-напросто не способен выдумать: подобный материал взять ему было неоткуда. А соответственно в авторы записывают различных графов, приближенных Ее Величества королевы Елизаветы.

Те, кто не признает авторства Шекспира, в основном упоминают «не соответствующую», слишком простую работу его отца, Джона Шекспира, и недотягивающее до некоей нормы образование самого Уильяма. Об образовании мы поговорим чуть позже. А вот о «перчаточнике» Джоне, его жене Мэри Арден и их предках расскажем прямо сейчас.

Итак, Ричард Шекспир (1490, по другим источникам 1513, – 1561), дедушка драматурга, жил в небольшой деревушке Снитерфилд, что расположена в графстве Уорикшир, примерно в четырех милях от Стратфорда. Ричард назывался «husbandman», то есть «фермер, занимающийся сельским хозяйством на арендованной земле». Судя по всему, он был весьма зажиточным и преуспевающим фермером. Арендовал Ричард восемьдесят акров земли. А это немало: примерно тридцать два гектара или, что еще понятнее современным владельцам земельных участков, около тридцати трех соток. Ричард, а впоследствии и его сын, женились не на ком-нибудь, а на дочерях местных аристократов.

Жена Ричарда, Абигайль Вебб (1515–1595), – бабушка Уильяма Шекспира. И вот если происхождение Ричарда остается довольно-таки туманным, то с предками Абигайль все куда очевиднее. Ее отец – сэр Джон Александр Вебб – родился в 1484 году и сумел послужить двум королям, Генриху VII и Генриху VIII. При Генрихе VIII сэр Джон Александр также являлся церемониймейстером при дворе последней жены короля. Титул «сэр», который Джон Вебб получил за верную рыцарскую службу, указывает на принадлежность его семьи к знати. Кроме титула, знатных людей королевства наделяли землей. Сэру Джону досталась земля неподалеку от Стратфорда в графстве Уорикшир…

Неудивительно, что семья Веббов познакомилась с семьей Арденов. Да-да, тех самых Арденов, у которых арендовал землю дед Уильяма Шекспира. В итоге сын сэра Джона Вебба женился на дочери Томаса Ардена, дочь Мэри – стала женой сына Томаса Роберта, дочь Абигайль выбрала в мужья арендатора арденовских земель Ричарда Шекспира.

Дальше – больше: у Мэри и Роберта рождается дочь, которую, видимо, в честь матери назвали тоже Мэри. У Абигайль и Ричарда рождается сын Джон (будущий отец знаменитого драматурга). Мэри Арден впоследствии выйдет замуж за Джона Шекспира, то есть за своего двоюродного брата по материнской линии. И прежде чем перейти к родителям Шекспира, поведаем об истории еще одной вышеупомянутой семьи.

Считается, что семья Арденов является одной из трех знатных английских семей, чью родословную можно проследить вплоть до англосаксонских времен. Фамилия «Арден» произошла от названия Арденского леса, вблизи которого семья с незапамятных времен имела обширные владения.

У Мэри Арден, матери Уильяма Шекспира, был троюродный брат. Его сын, Эдвард Арден, жил в фамильном замке недалеко от Стратфорда. Он являлся тайным католиком. В замке проводил службы католический священник, выдаваемый за садовника. Несмотря на близость Кенилворта, Эдвард Арден принципиально не общался с Робертом Дадли и не посещал его дома, даже когда там присутствовала королева. Такое поведение не прошло для дальнего родственника Шекспира даром: в 1583 году, когда Уильяму исполнилось девятнадцать лет, Эдварда казнили.

Ну и чтобы закончить эту часть истории, упомянем дочь Эдварда Ардена. Она вышла замуж за родственника Роберта Деверё, графа Эссекса, ставшего после смерти Дадли главным фаворитом Ее Величества королевы Елизаветы. Уильям Шекспир и дочь Эдварда были практически ровесниками и не исключено, что знали друг друга. В дальнейшем мы еще вернемся к их возможному знакомству, и быть может, именно родственные связи Уильяма Шекспира приоткроют завесу над причинами его «неравной» дружбы с некоторыми аристократами того времени, являвшимися к тому же приближенными королевы.

Но давайте продолжим рассказ о родителях Уильяма. Джон и Мэри были знакомы с детства. Мэри являлась младшей из восьми дочерей и унаследовала от отца Роберта Ардена дом и земельный надел после его смерти в 1556 году. Очевидно, что брак был уже не совсем неравным: тетушка Мэри, Абигайль, успела «впустить» в семью фермера Шекспира. К тому же поженились Джон и Мэри в 1557 году – то есть после смерти Роберта Ардена. И даже если отец выступал против их брака, к тому моменту ему ничего бы не удалось с этим поделать.

Женился Джон Шекспир (1531–1601) в двадцать шесть лет и успел к тому моменту купить дом и завести собственное дело в Стратфорде, где сохранилось множество документов, заверенных его подписью. Позже и на эту тему размышляли те, кто считает фамилию «Шекспир» лишь псевдонимом некоего вельможи, – истинная фамилия «актеришки» Уильяма неточно воспроизводит общепринятое написание. Тут придется немного отвлечься от биографии Джона Шекспира и поразмышлять на тему произношения и написания слов в английском языке Средних веков. Изначально слова писали со слуха. Написание и произношение не так отличались друг от друга, как в современном языке. Но проходили века, и произношение все больше начинало отходить от классического написания. Четкие правила правописания тоже сформировались не сразу, а умевших писать, да к тому же грамотных людей было крайне мало. Поэтому встретить в документах можно разные способы написания фамилии: от различных вариаций типа Shacksper или Shaxpere до классического Shakespeare.

Итак, Джон Шекспир. Сначала, конечно, Джон помогал отцу-фермеру. Но затем, когда ему исполнилось двадцать, он переехал в Стратфорд, где начал торговать всем тем, что производил Ричард: шерстью, зерном и другой сельскохозяйственной продукцией. Почему же часто Джона называют перчаточником? Действительно, отец драматурга был мастером на все руки! Он не только продавал многочисленные товары. Талантом Джона также являлась обработка кожи. Из нее получались прекрасные перчатки для леди и кошельки – такого качества, что их, как горячие пирожки, у Джона раскупала знать.

Надо отметить и другой факт – грязную работу по обработке кожи обычно за мастеров делали ученики или наемные работники. Джон, скорее всего, тоже пользовался их услугами. Учитывая его многочисленные деловые интересы и немалую занятость в органах городского управления, подобное предположение более чем правдоподобно. Так что «перчаточника» Шекспира в наше время, видимо, называли бы куда более благородным словом «бизнесмен».

На этом таланты Джона не заканчиваются. Ко всему прочему, он занимался еще и ростовщичеством (считается, что именно предоставление денег в долг впоследствии привело отца Шекспира к финансовому краху). В общем, он не просто унаследовал коммерческие способности Ричарда Шекспира, но явно их приумножил. Отдельные записи, оставшиеся с тех пор, подтверждают: Джон не только давал деньги в долг (под процент повыше официально установленного), покупал и сдавал в аренду дома. Среди судебных бумаг есть и та, в которой утверждается, что Джон был «броггером», то есть торговал шерстью без лицензии – торговля шерстью тогда контролировалась государством – а значит, нелегально.

В Стратфорде Джон сначала купил один дом, возле рынка. На следующий год к первому дому прибавился второй. Надо отметить, что в городе всего-то было около двухсот домов на почти две тысячи человек. И вот среди собственников появляется Джон Шекспир, удачливый бизнесмен. К слову сказать, удачливый, но вряд ли грамотный: подписи на документах он ставил, рисуя циркуль, которым пользовался для вычерчивания выкройки перчатки.

Но все-таки слово «неграмотный» не совсем корректно. Очевидно, Джон умел считать, и неплохо. Иначе как бы он вел свои дела? Ладно торговать на рынке, но давать деньги взаймы под проценты? Итак, считать он умел. Видимо, как и многие люди его социального статуса в Англии шестнадцатого века, Джон умел читать. Вот только до письма дело часто не доходило – это считалось «высоким искусством», доступным, да и просто-напросто необходимым, далеко не каждому. Действительно, зачем было учиться писать Джону? Впрочем, учитывая его деловую хватку, можно смело предположить: пришлось бы ему, как сыну, зарабатывать на жизнь написанием пьес для своего театра – научился бы и писать. Шутки шутками, но в этом есть доля истины: Джон умел прекрасно делать именно то, что приносило ему прибыль…

Надо отметить, деньги и деловые качества Джона сразу сделали его заметной фигурой в городе. Формально, по отцу, Джон Шекспир числился фермером – такие сведения, по крайней мере, зафиксированы в документах 1561 года. Подобное положение ставило его на ту ступеньку в общественной иерархии, на которой находился средний класс, в том числе люди, называвшиеся йоменами (свободные крестьяне, либо владевшие землей, либо ее арендовавшие, имевшие право голосовать и избираться в состав суда). В Англии с давних времен подобная иерархия подразумевала четкое распределение обязанностей в обществе. Например, йомены обычно избирались на следующие должности: людей, бесплатно следивших за порядком в своем церковном приходе или графстве («констебль») и приставов-исполнителей. Нередко они становились членами городского совета по самоуправлению.

Дата назначения Джона констеблем точно неизвестна, однако сохранились сведения о его переизбрании на данную должность в 1559 году. Причем, переизбрали из четверых констеблей лишь его одного. К тому моменту Джон также выполнял важную функцию дегустатора эля. Ее доверяли не каждому: репутация Стратфорда в варении эля не подвергалась сомнению на протяжении многих лет. Задачей констебля тогда являлось поддержание общественного порядка, особенно следили за приезжими, которым не позволялось входить в город вооруженными. На этом основании справедливо полагают, что Джон Шекспир был крупным, сильным мужчиной, способным поддерживать порядок и проводить местные законы в жизнь.

В 1561 году умирает отец Джона, Ричард Шекспир. В том же году на время выборов Джона избирают казначеем. Пока его дела идут в гору, как на торговом, так и на общественном попроще. В 1565 году Джона избирают членом городского совета. Известно, что отец Уильяма даже после избрания отказывался от должности пристава-исполнителя, но в 1567-68 годах он послужил на этой должности, так как Совет принял решение штрафовать каждого, кто после избрания будет отказываться исполнять соответствующие обязанности.

Примерно в 1576-77 годах Джон перестает посещать заседания городского совета. С этого момента в его жизни наступил переломный момент, и поворот оказался далеко не в лучшую сторону. В документах отмечается, что Джон принимается закладывать наследство жены и не платит специальный налог на оружие, который взимался с каждого члена совета для защиты города. Дела Джона так и не поправились, и остается только предполагать почему.

Вернемся же к женитьбе Шекспира на Мэри Арден. В 1557 году Мэри переезжает к мужу в Стратфорд, где он тут же покупает очередной дом – на сей раз рядом с предыдущим – и объединяет два дома в один. Мэри Арден (1540–1608) являлась представительницей древнего аристократического рода, к тому же унаследовала землю своего отца. Почему Роберт Арден сделал именно младшую дочь распорядительницей состояния и оставил ей землю и дом? Некоторые предположения касаются способностей Мэри вести хозяйство и ее неплохой уровень образования. Конечно, точно неизвестно, умела ли она писать. Но остались документы, на которых она ставила свою подпись. Две заглавные буквы S и M написаны почерком и в такой манере, которую использовали секретари елизаветинской эпохи и которую использовал при письме ее сын Уильям. Буквы написаны без отрыва, одним движением пера, что тоже было характерно для письменной речи образованных людей того времени.

Видимо, Мэри умела считать и читать – так или иначе, но она стала отличной помощницей отцу в последние годы его жизни. Сыновьями он не обзавелся, а старшие дочери вышли замуж. Мэри осталась для отца единственной опорой. Ведь мать Мэри Арден умерла, когда девочка была совсем мала. Отец женился во второй раз, причем на одной из представительниц семьи Вебб – Агнесс Вебб, упоминаемой в большинстве источников как Агнесс Холл. Но Агнесс уже побывала замужем, и фамилия Холл является фамилией ее первого мужа. Судя по всему, Роберт Арден второй жене не доверял. В любом случае, наследство досталось юной Мэри, которой к тому моменту не исполнилось и двадцати лет. Таким образом, Джон Шекспир взял в жены не просто девушку аристократического происхождения, обладавшую неплохим приданым, но еще и хорошую помощницу по хозяйству.

* * *

Тот, кто добрался до конца второй главы, спросит: ну и что нам доказывает родословная Уильяма Шекспира? Доказывает лишь одно – происхождение драматурга никак нельзя ставить ему в вину. У неграмотных родителей, бывает, рождаются дети, в будущем превосходящие предков и талантами, и уровнем грамотности. В случае с Уильямом Шекспиром мы видим: его происхождение вовсе не такое низкое, как обычно пытаются представить те, кто находится в поисках «истинных» авторов его произведений. Чуть позже мы представим читателю некоторых, наиболее популярных претендентов на авторство шекспировских сонетов и пьес. Среди них вы не увидите простых людей – все сплошь аристократы. Авторство приписывали даже самой королеве Елизавете. Чем руководствовались и руководствуются авторы подобных теорий? В основном довод один: Шекспир не знал жизни знатных людей, не знал истории Англии, интриг двора настолько, чтобы с такой достоверностью описывать все это в своих пьесах. А ведь генеалогическое древо Уильяма Шекспира на самом деле выглядит вполне достойно: ничуть не хуже, чем у отдельных ярких представителей мира искусства середины-конца шестнадцатого века.

Что касается Ричарда и Джона Шекспиров, то они явно обладали незаурядным талантом деловых людей, будучи хваткими и совсем не глупыми людьми. Оба сумели жениться на девушках из аристократических семей, что тоже характеризует их не с самой плохой стороны. Уильям вполне мог общаться со своими аристократическими родственниками по женской линии. Их влияние нельзя недооценивать. И еще раз подчеркнем: нельзя недооценивать не только влияние незаурядных личностей, оставивших след в истории Англии, но и связи, знакомства, которые вряд ли канули в небытие и которые вполне могли помочь молодому Уильяму обосноваться в Лондоне. А деловые качества по отцовской линии лишь удвоили шансы молодого человека на успех…

Важным моментом станет и вероисповедание родителей Уильяма, а также всех остальных родственников, особенно со стороны матери. Ревностные католики, с одной стороны, не были популярными фигурами при Елизавете Тюдор. В то же время они сохраняли влияние в обществе, тесно общаясь друг с другом, помогая друг другу. Некоторые факты биографии Уильяма Шекспира становятся более понятными, если принять во внимание важный вопрос вероисповедания. Опять на минуту забежим на много лет вперед: недаром граф Эссекс, поднимавший восстание против Елизаветы, попросил театр, в котором совладельцем являлся Шекспир, поставить пьесу «Ричард III» в день восстания в качестве сигнала к его началу.

Но мы поторопились. До Лондона еще далеко. На сцене – все те же декорации маленького английского городка…

### Глава 3. Рождение Уильяма. Братья и сестры

Прежде чем у Джона и Мэри родился сын Уильям, им пришлось пережить смерть двоих детей. Финансовые успехи никогда не ограждали человека от иных испытаний. Одним из самых страшных в те времена являлась чума. В Англии шестнадцатого века эта напасть, «черная смерть», настигала практически каждый город, унося жизни в семьях, независимо от их материального положения. «По современным стандартам уровень смерти среди детей в Средние века был высок. Полагают, что 25 % детей умирало в течение первого года жизни, еще 12,5 % – от года до четырех, и 6 % – от пяти до девяти лет»[3].

Так, в 1558 году первый ребенок Джона и Мэри умер именно от чумы. Дочку, которую нарекли Джоана, успели окрестить в церкви Святой Троицы 15 сентября[4]. Примерно через два месяца Джоана умерла. Для Англии этот период тоже стал драматичным: 17 ноября 1558 года скончалась «Кровавая Мэри» – старшая дочь Генриха VIII, а на престол взошла протестантка Елизавета Тюдор. Началась эпоха, которую называют Золотым веком Англии. Несмотря на многочисленные политические интриги, распри, разрывавшие Европу на части, упомянутые выше вспышки чумы, на это время выпало и немало славных событий. Более или менее мирное правление Елизаветы способствовало развитию искусства: процветала поэзия, становились все популярнее театры, путешествия в дальние страны позволяли людям знакомиться с культурой других народов. Но маленькой Джоане не суждено было прожить при новой королеве и месяца…

Вторая девочка в семье Шекспира родилась в конце 1562 года. Ее окрестили 2 декабря и нарекли именем Маргарита. Мэг умерла через год. Причины ее смерти остались для нас неизвестными, но так как в стране продолжала лютовать чума, можно предположить, что страшная болезнь унесла жизнь и второй дочери.

Третьим ребенком в семье Джона и Мэри стал Уильям. Он родился в 1564 году. Крестили сына Шекспиры 26 апреля. Точная дата его рождения неизвестна, и по этому поводу существует масса предположений, чуть ли не каждое из которых имеет право на существование.

Принятая биографами дата 23 апреля совпадает с датой смерти драматурга – не красивое ли совпадение? Версии по поводу точной даты рождения начали высказываться чуть ли не через столетие после смерти Шекспира. На могиле было написано одно: «умер в возрасте 53 лет» и дата смерти. Интересно, что не только дата рождения, но и дата смерти не является полностью достоверной: зафиксированным числом чаще всего была дата похорон. На могильной плите также писали возраст умершего, и это позволяло лишь точно определить год рождения. Но дотошные исследователи биографии Шекспира почему-то решили, что 23 апреля, день Святого Георгия, будет удачным выбором.

Как же можно поточнее определить, когда все-таки родился Шекспир? Единственным достоверным документом является запись о крещении. В раннем Средневековье родители обычно крестили младенцев на один из христианских праздников: на Пасху или на день Святой Троицы. Позже, к 12 веку, крестили детей непосредственно в день их рождения. Ребенку давалось имя, часто в честь главного крестного. Всего крестных было трое: крестная мать и два крестных отца для мальчика, крестный отец и две крестных матери для девочки. Так как крещение происходило непосредственно в день рождения, мать оставалась дома. Но тому причиной было не только состояние ее здоровья, а традиция, согласно которой родившим женщинам не позволялось посещать церковь в течение нескольких недель после родов. Таким образом, младенца в церковь нес отец. Его сопровождали крестные, родственники и друзья. После крещения вся компания возвращалась домой, чтобы отпраздновать великое событие.

К тому времени, когда родился Уильям Шекспир, ситуация несколько изменилась. Католики крестили младенцев куда быстрее, чем это стали делать в англиканской церкви. Например, в молитвенниках 1549 и 1552 годов было написано: «Пасторы и викарии должны наставлять людей не откладывать крещение младенцев дальше, чем до ближайшего воскресенья или церковного праздника…» Подобным же образом в начале 17 века Уильям Гаудж[5] советовал христианам: «Не годится откладывать крещение более чем на восемь дней». Однако и Гаудж, и более поздние молитвенники позволяли короткий отдых для матери и ребенка. В тех же молитвенниках делается оговорка: детей, если того требуют обстоятельства, можно крестить в любой другой день.

Позже интервал между рождением ребенка и крещением становился все больше. Порой в семьях крестили сразу несколько детей в один день – у старших разница могла доходить до нескольких лет. В чем же проблема? В наши дни подобные вещи – обычное явление. Но вспомним о том, что записывали тогда день крестин, а не день рождения. Таким образом, определить более или менее точно дату рождения становилось куда сложнее. Довольно-таки регулярно дату рождения стали записывать только с 18 века, как раз когда разница между датами стала сильно увеличиваться.

Во времена Шекспира, тем не менее, все еще крестили в течение недели после родов, в спешке, из-за уже упомянутого выше высокого уровня смертности среди младенцев. Если опираться на записи 17 и начала 18 века, когда стали появляться данные и о дате рождения, и о дате крещения, то видно, что большинство родителей старались крестить новорожденных через день-два после родов. «В то время были сделаны записи о крещении 266 детей[6], из которых 62 крестили в день рождения, 88 на следующий день после рождения, а 63 – через два дня. Это означает, что 213 детей крестили в течение двух дней после рождения – почти 80 процентов. 25 крестили на третий день, оставшиеся 28 – в течение последующих десяти дней»[7]. Правило крестить по воскресеньям и церковным праздникам часто нарушалось, как уже было упомянуто, из-за высокой смертности. К нему стали возвращаться в 18 и 19 веке, увеличивая интервал между днем рождения и днем крестин.

Прежде чем вернуться к обсуждению даты рождения Уильяма Шекспира, сделаем вывод из приведенных выше данных. Итак, в раннем Средневековье детей старались крестить в день их рождения. Позже англиканская церковь сформулировала иные правила для своих прихожан, позволив матери и ребенку немного отдохнуть после родов. Тем не менее, вплоть до 18 века детей старались окрестить поскорее. Продолжалась практика крещения в день рождения. Интервал между датами обычно не превышал недели.

26 апреля 1564 года – это среда. Учитывая лютующую в Англии чуму, священники вполне могли пойти навстречу уже потерявшим двоих детей родителям и окрестить новорожденного пораньше. Ведь когда бы он до 26 апреля ни родился, его крестины должны были бы попасть на 30 апреля – ближайшее воскресенье. В тот год чума пришла в Стратфорд в июле и к концу года унесла жизни двухсот человек. В конце апреля слухи о ее распространении, конечно, успели дойти до города. Кроме того, если вспомним о животрепещущей для многих жителей проблеме уничтожения любых признаков католической веры, то важно упомянуть, что буквально за год до рождения Уильяма в церкви окончательно распрощались с фресками, хорами и другими реликвиями. За работами следил не кто иной, как Джон Шекспир. «Он испытывает судьбу», – шептались жители за его спиной. Да и сам Джон, воспитанный в семье католиков, вряд ли считал свое занятие богоугодным. Таким образом, причин окрестить младенца, пусть и в обновленной церкви, было много, а важных как минимум две.

Как видим, родиться Шекспир мог с равным успехом и 26, и 25, и 24 апреля. Остается широкий выбор, ограниченный 23 апреля, являвшийся воскресеньем и днем Святого Георгия. Но если Шекспир действительно родился 23 апреля, то, принимая во внимание такое совпадение с воскресным днем и праздником, родители, скорее всего, крестили бы его в тот же день. Если бы драматург родился раньше, то крестины тем более пришлись бы на 23 число, а не позднее. Так что по большому счету установленная официально дата рождения кажется не очень правдоподобной.

Некоторые шекспироведы ратуют за другую дату – 22 апреля в связи с тем, что именно на этот день назначила свадьбу внучка Уильяма Шекспира, якобы в память о дате рождения дедушки. Но с таким же успехом можно предположить, что она не хотела праздновать свадьбу в день его смерти и именно потому не стала назначать ее на 23 апреля.

Кроме внешней привлекательности общепризнанной даты, существует у нее еще и высшее королевское «благословение»: обе королевы, Мария и Елизавета Тюдор, крестились именно на третий день после рождения. Но, как мы видим из вышеприведенной статистики, такому правилу следовали далеко не все подданные королев. К тому же исследования показывают, что дата крещения зависела от нескольких факторов, включающих в себя, например, погодные условия (зимой крестили позже из-за удаленности многих домов от церкви) и статус семьи в обществе (более богатые семьи крестили позже из-за желания организовать пышное торжество по этому поводу).

Конечно, проведенный анализ фактически не предоставляет нам требуемой информации. Безусловно одно – точную дату рождения «угадать» практически невозможно. Большинство детей, рожденных до широкого распространения записей даты рождения, знали лишь дату крещения, которая являлась важным событием в жизни каждого человека. В середине 16 века по-прежнему дата рождения либо совпадала с датой крещения, либо отстояла от нее максимум на неделю. На том можно было бы и остановиться, не пытаясь придумать что-то иное. Красивое совпадение с датой смерти остается красивым совпадением…

* * *

Четвертый ребенок родился в семье Уильяма Шекспира в 1566 году. Гилберта окрестили 13 октября в той же церкви Святой Троицы, где крестили и предыдущих новорожденных. Этот сын не миновал общей участи – он с трудом пережил очередное нашествие чумы, заболел, но по счастливой случайности выжил.

Гилберт стал хорошим другом Уильяму. В детстве они вместе играли, позже пошли в одну и ту же школу. Когда дела Джона Шекспира пришли в упадок, Гилберт вместе с Уильямом были вынуждены прервать образование, чтобы помогать отцу. В Лондон братья уехали тоже вместе. Там Гилберт работал торговцем мужской одеждой. Он поддерживал брата, но и его собственные дела шли хорошо: Гилберт поставлял ткани и одежду королевскому двору, а также занимался торговлей нитками и иголками. Он не женился, оставаясь всю жизнь холостяком. Как и знаменитый брат, он вернулся к концу жизни в Стратфорд. Сохранился документ с подписью Гилберта, выведенной аккуратным почерком, что говорит о его образованности и умении писать. Умер Гилберт раньше Уильяма на четыре года и был похоронен 3 февраля 1612 года.

Вскоре после Гилберта, в 1569 году, на свет появилась Джоана. Сестру Уильяма нарекли в честь первой умершей дочки, что в те времена являлось обычным делом. В городских хрониках отмечается, что крестины дочери судебного пристава Джона Шекспира прошли 15 апреля пышно, собрав большую толпу горожан. Уильям, которому вот-вот должно было исполниться пять лет, вел себя хорошо[8].

За шляпника Уильяма Харта Джоана вышла замуж в 1599 году. У них родилось четыре ребенка, но двое умерли еще детьми. Муж Джоаны умер буквально за неделю до смерти Уильяма Шекспира, а сама она дожила аж до 77 лет. Она упомянута в завещании драматурга, где он предоставляет ей право жить в доме их родителей. Сын Джоаны Уильям последовал по стопам дяди и стал актером. Он не женился и умер в возрасте 39 лет. Уильям также упомянут в завещании драматурга. У сына Томаса остались потомки, которые и считаются единственными потомками Уильяма Шекспира, дожившими до наших дней.

Сестра Уильяма Анна родилась в 1571 году. Ее крестили 28 сентября. Об Анне практически ничего не известно, потому что умерла она в 1579 году, как раз в то время, когда у ее отца возникли проблемы в делах. Скорее всего, как и первые две девочки, Анна умерла от чумы.

Позже в семье родилось еще два мальчика: Ричард и Эдмунд. Ричард родился в 1574 году. Его крестили 11 марта. О Ричарде известно немного, но не из-за ранней смерти. Он не был женат, и в то время как все его братья уехали в Лондон, Ричард единственный оставался в Стратфорде помогать своей семье, став совладельцем отцовского бизнеса. Так как дела отца в конце семидесятых заставили даже Уильяма и Гилберта забрать из школы, полагают, что Ричард не ходил туда вовсе. Умер Ричард через год после смерти Гилберта – похороны состоялись 4 февраля 1613 года.

И, наконец, Эдмунд – младший сын Джона и Мэри. О, это очень интересная фигура! Еще чуть-чуть, и переплюнет самого Уильяма. Конечно, это преувеличение – Эдмунд не оставил практически вообще никакого следа в истории, кроме одной красивой легенды, связанной с его смертью. Считается, что драматург очень любил младшего брата и потому, когда тот умер, устроил пышные похороны в одной из красивейших церквей Лондона, в Саутваркском соборе.

Впрочем, собором церковь Спасителя (St. Saviour) стала именоваться только в 1905 году. До того церковь, расположенная на левом берегу Темзы, являлась приходской. До определенного момента (начиная примерно с 1106 года) она была августинианской, возведенной в честь Девы Марии. Считается, что эта церковь была первой готической церковью в Лондоне. Но после 1538 года, при короле Генрихе VIII, который начал проводить первые в стране реформы, касавшиеся церкви и вероисповедания, она стала называться Спасской. «Кровавая Мэри» – дочь Генриха Мария Тюдор, напротив, прославила церковь самым дурным образом, казнив в ней отрекшихся от католической веры священников.

Спасская церковь располагалась (и по сей день расположена) в Саутваркском районе Лондона, который является одним из старейших в городе. В 1587 году там появился первый театр «Роза», а затем и знаменитый «Глобус». В обоих работал Уильям Шекспир. Таким образом, сделали вывод, что похоронен в Спасской церкви не кто иной, как младший брат драматурга.

Утром 31 декабря 1607 года на церемонию прощания с Эдмундом якобы пришли все ведущие актеры, знакомые Уильяма. Из книги в книгу кочует цифра – 20 шиллингов – уплаченная, опять же, якобы Уильямом за организацию похорон. Действительно, немалые деньги по тем временам. Почему же решили, что похоронен там именно Эдмунд Шекспир? Какие доказательства существуют у исследователей? Ведь место захоронения точно неизвестно, а мемориальную плиту установили гораздо позже, уже после смерти драматурга.

Что точно зафиксировано в документах об Эдмунде? Как и у остальных детей Джона и Мэри, в Стратфорде в церкви Святой Троицы отметили дату крестин: 3 мая 1580 года. На тот момент Мэри исполнилось сорок, а Джону – сорок девять. Наверное, самый младший сын, рожденный довольно-таки поздно, пользовался к себе особым отношением. Наверное, на него возлагались особые надежды. Наверное, Эдмунд действительно с благоговением смотрел на старшего брата, которому к моменту рождения младшего уже исполнилось шестнадцать лет. А соответственно, когда Эдмунд чуть повзрослел, Уильям успел удрать в Лондон и начать делать успешную карьеру. Так или иначе, а вслед за старшим и младший брат поехал в столицу.

Скорее всего, Эдмунд в самом деле с помощью брата начал играть в театре. Каких-то больших успехов он не достиг, либо просто-напросто в театре и вовсе не играл. Свидетельств никаких тому нет.


Чем бы ни занимался Эдмунд в Лондоне, вскоре после приезда он умер. Первое, на что обращают внимание в связи с его похоронами, – запись в церковных книгах. Некоторые полагают: так же как и мемориальная плита, запись была сделана позже – грубо говоря, была подделана, приписана. Но в данном случае, пожалуй, не следует впадать в другую крайность и видеть во всем ложь и подделку. Другой довод против – написание имени «Эдмунд» как «Эдмонд» – через «о». Мы упоминали выше различия в написании имен и фамилий в те времена, поэтому одна неверно написанная буква в имени тоже не дает права сомневаться в его истинном звучании. К тому же фамилия «Шекспир» не была такой уж распространенной, тем более в Лондоне. Скорее, можно ориентироваться на нее.

Второе – отсутствие записи о похоронах в Стратфорде. У остальных детей Джона и Мэри подобная запись существует. Да, кто-то из них из Стратфорда и не уезжал, а остальные туда в последние годы жизни из Лондона вернулись. Это лишний раз подтверждает: раз отсутствует запись в Стратфорде, совпадает с именем и фамилией запись в Лондоне, к тому же в церкви, расположенной в непосредственной близости с театром, совладельцем которого был Уильям Шекспир, – то, видимо, в столице 31 декабря 1607 года действительно похоронили младшего брата драматурга. А если это так, то очевидно, что оплатил похороны Уильям, ставший к тому моменту весьма зажиточным человеком…

Может возникнуть закономерный вопрос – а важно ли доказать факт похорон Эдмунда? Мы подойдем к описанию жизни драматурга в Лондоне и причинах его возвращения в Стратфорд позже. И именно тогда станет важно уяснить, почему успешный актер, совладелец театра, автор популярных пьес бросил все и вернулся на родину, где и обрел свой последний приют. Те, кто пытается приписать различным графам авторство шекспировских пьес и сонетов, ищут совпадения в датах. Очередной граф – претендент на авторство – умер, и Шекспиру ничего не оставалось, как удалиться со сцены. «Диктовать» пьесы более было некому. Что же говорят сторонники иной теории? Они говорят о свалившихся на долю драматурга напастях, среди которых смерть сына и смерть младшего брата. Лондон перестал радовать. А свои творческие успехи Шекспир никогда и не оценивал как выдающиеся. Оставалось вернуться назад, к истокам, к тому, от чего он так пытался убежать…

### Глава 4. Образование

Не рассказать об образовании Уильяма Шекспира нельзя. Если человек вообще не умел ни читать, ни писать, то, конечно, и речи не идет о том, чтобы начать сочинять пьесы. А так как в списках Стратфордской школы Уильям Шекспир не значился, то вывод по этому поводу некоторые делают неутешительный.

* * *

В раннем Средневековье образованных людей в Англии насчитывалось крайне малое количество. В основном это были священники, те, кто жил в монастырях и при церкви. Но с развитием торговли в городах стали появляться так называемые Grammar school – школы латинской грамматики. Куда бы ни приезжал англичанин, с кем бы ему ни приходилось общаться в родной стране – испанцами, голландцами, французами и так далее – он мог изъясняться на латыни с представителем любой национальности. Интересный факт: большое количество школ латинской грамматики существует до сих пор. Да, они видоизменились по своей структуре и методам образования, но, развиваясь и меняясь, те средневековые школы живы по сей день.

Обучение в школе длилось световой день: то есть зимой дети учились гораздо меньше, чем, например, летом, несмотря на то, что зимой школьники приносили с собой свечи. Днем делался двухчасовой перерыв на обед. В основном учеников заставляли учить наизусть длинные тексты на латыни. Для большего стимулирования памяти активно применялись телесные наказания. Даже между собой ученики должны были говорить на латыни. Прежде чем учить тексты наизусть, они изучали грамматику по учебнику, составленному Уильямом Лили[9]. Этот учебник знал каждый ребенок, обучавшийся в школе латинской грамматики во времена Шекспира.

Девочек в школы отправляли крайне редко. Представительниц низших классов не обучали вовсе. Знать своим отпрыскам женского пола нанимала учителей для домашнего обучения, либо отправляла для проживания и обучения в дома других знатных семей, либо посылала учиться за границу. «Девочек из аристократических семей обучали иностранным языкам, религии, музыке и вышиванию в родном доме или доме представителя иного знатного семейства. Все больше женщин обучали чтению; однако крайне редко их обучали письму»[10]. Семьи, бравшие на воспитание чужих детей, могли не иметь собственных чад и потому оказывали помощь в обучении и в дальнейшем продвижении в обществе детям из других родственных или дружеских семей. Например, сестра Роберта Дадли, графа Лейстера, не обзавелась собственными детьми и брала на воспитание девочек, после подыскивая им подходящего мужа. А лорд Берли (главный советчик Елизаветы Тюдор) имел сына и брал в семью мальчиков, которые после домашнего обучения поступали в Оксфорд.

За обучение в школах приходилось платить, поэтому не каждый фермер или торговец мог себе позволить оправить ребенка в учебное заведение. В больших семьях старшие дети в какой-то момент в любом случае вынуждены были бросать школу, чтобы помогать родителям. Девочки часто вообще не знали грамоты, так как оставались дома помогать матери по хозяйству и следить за маленькими детьми.

Крестьяне не могли запросто отправить ребенка в школу: для этого требовалось разрешение от владельца поместья, на которого они работали. Кроме получения разрешения, требовалось уплачивать лорду некую сумму денег. Впоследствии обученные в школе молодые люди имели возможность работать секретарями, ведя записи в приходе или в суде, и даже управлять поместьем лорда.

Некоторых продолжали обучать в монастырях. Но такой случай выпадал лишь отпрыскам знатных семей. Согласно установившейся в раннем Средневековье практике обычно в монастыри отправляли младших детей. «Со временем монастыри начали открывать школы и для тех, кто видел свое предназначение в жизни светской. Для младших студентов обучение начиналось с чтения и письма, затем начинался «Тривиум» – цикл из трех дисциплин: грамматики, риторики и логики. Когда студенты становились старше, они изучали предметы из «Квадривиума»: арифметика, геометрия, астрономия и музыка»[11].

В школе латинской грамматики в первую очередь, как уже было упомянуто, учили наизусть большие куски на латыни, составляли предложения на латинском, переводили с английского на латинский и с латинского на английский. Арифметику и письмо преподавали по случаю, не концентрируя на них особенного внимания. Нередко эти дисциплины преподавали учителя, путешествовавшие по стране, из школы в школу. Поэтому регулярно ничего кроме латыни ученики не изучали. Зато, заканчивая в среднем к четырнадцати годам школу, они прекрасно знали великих авторов, писавших на латыни пьесы и риторику. «Во время правления Елизаветы уровень грамотности, или умение читать и писать, вырос значительно»[12]. Даже представители рабочего класса порой имели возможность отправить хотя бы на пару лет своих детей учиться, благодаря чему те получали основы чтения и письма на английском языке.

Закончив в четырнадцать лет школу в «золотую» эпоху правления Елизаветы Тюдор, дети начинали работать или отправлялись продолжать учебу в университет. Уильям Шекспир подобного обучения получить не смог из-за финансовых трудностей в семье.

Что представляла собой Стратфордская школа латинской грамматики? В первую очередь стоит сказать, что школа эта имеет очень долгую историю. Она была образована Гильдией Креста Господня, которую основал Роберт Стратфорд в 1269 году. Кроме всего прочего Гильдия заботилась и об образовании прихожан местной церкви Святой Троицы. В 1295 году появилась первая запись, которая предоставляет нашему вниманию имя преподавателя латинской грамматики: некий Ричард, скорее всего, являвшийся священником.

По сей день используется помещение, возведенное в 1427 году, – самое старое в стране школьное здание. Сохранились счета, показывающие, что постройка стоила десять фунтов, а материал для строительства – сорок пять шиллингов. Священник, проводивший занятия в школе, получал примерно десять фунтов в год[13]. (Если вспомнить сумму, потраченную Уильямом на похороны брата Эдмунда, – двадцать шиллингов – то понятно, что это чуть больше, чем зарплата учителя за месяц). Один из учителей школы стал министром во время правления Генриха VII и основал колледж в Оксфорде.

Гильдия Креста Господня просуществовала до 1547 года, когда началось всеобщее уничтожение любых институтов, так или иначе связанных с католицизмом. К 1533 году все имущество Гильдии, включая школьное здание, перешло к городу, а точнее к новому органу его управления. Школу назвали «Новая королевская школа Стратфорда-апон-Эйвон». Школе предоставили большую комнату, а старое здание стало резиденцией школьного учителя.

* * *

Почему же при том, что скорее всего иного выбора, кроме как ходить в Стратфордскую грамматическую школу, у Уильяма Шекспира просто не существовало, не нашли записи его фамилии в школьных документах? Ответа может быть два (хотя всегда имеется в запасе некий третий ответ, о котором мы и не догадываемся). Первое: Уильям просто-напросто действительно, как и утверждают «антишекспировцы», либо не являлся тем самым Шекспиром, который играл в лондонских театрах, чье имя стоит на сонетах и пьесах, либо был неучем из Стратфорда, игравшим в театрах, но уж точно не писавшим сонеты и пьесы. Второе: Уильям есть Уильям Шекспир, а его данные не занесены в школьные списки по совершенно очевидной причине: записывали не всех подряд, причем записи порой не хранили, не осознавая их важности для грядущих поколений.

Только в 1862 году, когда школы начали получать финансовую помощь от государства, они стали заинтересованы в фиксировании точного количества учеников, начав скрупулезно записывать имена, фамилии, адреса, даты рождения и данные родителей. «Проблема в том, что не так много школ сохранили эти записи – рьяному специалисту по генеалогии в подобное трудно поверить, но не все считают 120-летние школьные записи ценными и стоящими того, чтобы их хранить»[14].

Порой не хранились или вовсе не делались записи об учителях, преподававших в школах. Если учитель был один и работал в школе постоянно, то, скорее всего, его фамилию можно найти в каких-то школьных документах. Но если преподавателя нанимали на временную работу, то особенно о фиксировании его данных не заботились, а уж тем более не заботились об их сохранении.

Таким образом, в Средние века вплоть до конца семнадцатого века в принципе мало кого интересовали записи подобного рода. Никакого строгого учета не велось, никто не обязан был это делать. Здесь можно провести параллель с записями дат рождения. Да, чаще всего дату крещения фиксировали в церковных записях, а вот до остального руки уже не доходили. В целом ситуация с разного рода документами, видимо, была одинаковой во всех сферах.

Современные школы в Великобритании, конечно, ведут жесткий контроль документации. Тем не менее, только записи, сделанные после 1975 года, подпадают под действие закона о ведении и хранении школьной документации. Да и по нему хранить записи школы обязаны не менее шестидесяти лет (правило распространяется не на все документы: существует разделение на «временные» записи и «постоянные»; для временных срок не менее пяти лет). Почему же мы требуем от Стратфордской грамматической школы быть более строгой в учете своих учеников, чем требует английское современное законодательство от образовательных учреждений в наши дни?

Уильям был старшим из выживших после родов детей. Финансовые трудности его отца начались в 1577-78 годах, когда Уильяму исполнилось тринадцать лет. Так как Джон Шекспир был активным членом городского совета Стратфорда и выполнял ряд общественно-важных обязанностей в городе, он имел право на бесплатное обучение своих детей в школе. В январе 1578 года Джон перестает вносить необходимую сумму как член совета и перестает появляться на его заседаниях. Успев научиться чтению, письму и выучив наизусть изрядное количество классических латинских текстов, Уильям в четырнадцать лет, как и большинство английских детей, закончил обучение в школе латинской грамматики. Его брату, Гилберту, исполнилось на тот момент двенадцать. Оба брата, видимо, закончили обучение одновременно и начали помогать отцу зарабатывать деньги.

Уильяму повезло больше, чем остальным братьям и сестрам. Он получил считавшееся в 16 веке полноценным образование, а опыт игры на театральной сцене позже поможет ему дальше совершенствовать собственные способности как поэта и драматурга. В одной из пьес Шекспир даже цитирует строчки из знаменитого учебника Уильяма Лили. Не обучаясь в школе, он не знал бы того, что входило в ее обязательную программу. Однако и этот факт порой трактуется несколько странно: он лишний раз доказывает – автором пьес был куда более образованный человек из высшего общества. Но мы видим, учебник Лили изучался чуть ли не всеми, кто посещал школу латинской грамматики в эпоху правления Тюдоров. Соответственно, ничего не мешало проводить определенные аллюзии самому Шекспиру. Университетского образования для этого явно не требовалось.

### Глава 5. Женитьба

Итак, покинув школу в четырнадцать лет и не имея возможности продолжать обучение, Уильям начал помогать отцу. А в восемнадцать лет, в ноябре 1582 года, он женился на Анне Хэтуэй, которой исполнилось двадцать шесть лет. Никаких точных сведений о событиях, происходивших в семье Шекспира с 1578 по 1582 год, не сохранилось (кроме того, что у Джона Шекспира никак не получалось вылезти из финансовых затруднений).

Женитьба Уильяма Шекспира, как и остальные детали его биографии, окутана тайной. Казалось бы, что таинственного несет в себе свадьба с беременной невестой по имени Анна Хэтуэй? Конечно, можно поразмышлять о причинах скоропалительного брака: был ли он заключен по любви или только из-за беременности Анны. Но прежде чем перейти к этой стороне дела, неплохо познакомиться с будущей женой драматурга. А вот тут и возникает несколько вопросов.

Начнем с того, что Шекспир, судя по записям (странно, однако, – тут потомки имеют аж две записи, только вносящие очередную сумятицу и ничего не проясняющие), женился дважды. 27 ноября «Wim Shaxpere» выдали разрешение жениться на «Annam Whateley» из местечка Темпл Графтон. Фамилию Шекспира писали и так, и эдак, имя могли сократить (тем более, Уильяма часто называли Уиллом). Но почему фамилия Анны превратилась из «Hathaway» в «Whateley», непонятно – звучат они по-разному. На следующий же день, 28 ноября, появляется запись о внесении финансовой гарантии относительно женитьбы «William Shakespeare». Гарантию внесли близкие друзья семьи Хэтуэй.

В связи с этим у шекспироведов появляется, соответственно, две версии. Первая – Шекспир женился дважды. На Анне Хэтуэй его заставили жениться из-за беременности. А хотел-то он в действительности связать себя узами брака с некоей Анной Уотли. Эта версия хороша тем, что полностью вписывается в дальнейшую историю Уильяма Шекспира. Он ловко убежит от жены в Лондон, а значит, и на самом деле не испытывал к ней сильных чувств. Вторая версия – секретари ошиблись. Тут существует несколько возможных вариантов: записали вообще не Шекспира (могут же быть люди, чьи фамилии звучали похоже или вообще одинаково), записали Анну, но переврали фамилию, вторую запись внесли случайно, первую запись внесли случайно, и так далее, и тому подобное.

У Шекспира будут в жизни еще женщины, вносящие сумятицу в умы потомков. Анна Уотли – одна из первых. Есть портрет, который изображает весьма миловидную девушку и считается портретом той самой Анны Уотли. Существует также набросок портрета, якобы изображающий жену Шекспира, Анну Хэтуэй. Портреты несомненно говорят в пользу Уотли. Поэтому если первая версия верна, то Шекспиру можно только посочувствовать. Есть версии, в которых мысль развивается дальше: сонеты Шекспира, посвященные темноволосой красавице, писались в честь Анны Уотли. Так как портреты лишь предположительно изображают обеих дам, а личность мисс Уотли остается загадочной, и непонятно, существовала ли женщина в принципе, то легче всего остановиться на второй версии. Ошибки в записях делались часто. За ними никто тщательно не следил и не перепроверял зафиксированные сведения.

Как бы то ни было, но женился молодой человек на Анне Хэтуэй. Противников у жены Шекспира много: раз он от нее сбежал в Лондон, значит, не любил. К тому же оставил ей согласно завещанию только пресловутую «вторую кровать». Сторонники более мягкого взгляда на вещи утверждают, что к жене своей Шекспир относился хорошо, часто навещал семью в Стратфорде, а кровать по тем временам была очень даже дорогим предметом. И здесь, видимо, истина лежит где-то посередине.

Фамилия «Хэтуэй» была очень распространена в Англии, поэтому большинство однофамильцев брали себе вторую фамилию, чтобы различать друг друга. Вторая фамилия обычно бралась в соответствии с основным занятием главы семейства или по месту жительства. У Хэтуэйев из Шоттери вторая фамилия звучала как «Гарднер» («садовник»). Иногда в документах упоминалась одна из фамилий (любая, на «вкус» секретаря).

Джон Шекспир, отец драматурга, видимо, был знаком с дедом (Джон Хэтуэй) и с отцом (Ричард Хэтуэй) Анны. По крайней мере, сохранилась запись о том, что в 1566 году он являлся поручителем Ричарда Хэтуэя. Семья Хэтуэй жила в местечке Шоттери, неподалеку от Стратфорда. Джон Хэтуэй, как и Джон Шекспир, являлся фермером (тоже «yeoman»). Об этом есть записи, датируемые 1520–1548 годами: в Стратфорде дед Анны занимал практически те же посты, что и Джон Шекспир, поэтому его фамилия периодически появляется в документах разного толка.

В 1542 году в документах манориального суда[15] от 20 апреля говорится, что Джон Хэтуэй владеет собственностью в Шоттери. Дом, который ныне показывают туристам под названием Ann Hathaway’s Cottage, конечно, никогда ей не принадлежал. В нем жил ее дед, туда привел жену отец, там она родилась и прожила до замужества. После смерти отца в доме жила вторая жена Ричарда, а после ее смерти дом стал владением брата Анны, Бартоломью. Некоторые части дома были выстроены в четырнадцатом веке. Позже его перестраивали и достраивали. Местечко Шоттери находилось всего в миле от Стратфорда. Когда точно умер Джон, неизвестно, но в 1556 году, когда родилась Анна, он, судя по записям, был еще жив.

Об отце Анны, Ричарде, известно чуть больше, чем о деде. Женился он дважды. Имя первой жены не упоминается, хотя именно она родила Ричарду Анну, старшую дочь. Вести записи о крещении обязали священников начиная с 1558 года, поэтому не только дата рождения Анны, но даже дата крещения в записях отсутствует. Если Анна Хэтуэй – на самом деле жена Шекспира, то, отталкиваясь от написанного на ее могиле, можно сделать вывод, что родилась она до 6 августа в 1556 году (на могиле указана дата смерти, 6 августа, и количество прожитых лет – 67).

Предполагают, что первая жена Ричарда была родом из Темпл-Графтон, того самого местечка, где якобы проживала Анна Уотли. Темпл-Графтон расположен в примерно четырех милях от Шоттери. Вполне вероятное предположение, к тому же указывающее на то, что там у Анны жили родственники со стороны матери, а значит, Шекспир в Темпл-Графтоне все-таки женился именно на ней, а не на мисс Уотли.

От первой жены у Ричарда осталось трое детей: Анна, Бартоломью и Катерина. Бартоломью родился в 1554 году (иногда указывается 1558 год – Анна в любом случае была старшей дочерью в семье), а Катерина в 1563, после чего их мать умерла. Ричард женился вторично на некоей Джоане, также родившей ему несколько детей. Умерла Джоана в 1599 году, на много лет пережив мужа. В завещании Ричарда указаны все дети. Девушкам деньги должны были быть выданы после замужества.

Бартоломью женился в тот же год, когда и Анна, покинув на время Шоттери. После смерти мачехи в 1599 году он переехал обратно в отчий дом. С Уильямом Шекспиром Бартоломью близко не общался, зато дружил с его зятем (мужем дочери Сюзанны). Он стал весьма уважаемой фигурой в Стратфорде и зажиточным фермером.

Обнаружилось, что Анна Шекспир и Анна, дочь Ричарда Хэтуэйя – одно лицо в 1709 году[16]. Смущает биографов один момент: в завещании отец называет Анну «Agnes». Историки, тщательно исследовав спорный вопрос, обнаружили, что в описываемые времена Агнессу часто «переименовывали» в Анну. Имена эти значат совсем не одно и то же, но вышеуказанная практика имела место[17].

Почему же вдруг в 1709 году решили, что именно Анна Хэтуэй является Анной Шекспир? Перечислим всего три факта, которые выглядят достаточно убедительно. Во-первых, семьи общались. Это – самый простой факт, ничего не доказывающий, но в то же время показывающий, что молодые люди были знакомы. Зная о деловых качествах Джона Шекспира, можно предположить, что он вряд ли бы поручился за Ричарда Хэтуэйя, когда тот брал взаймы в 1566 году, если бы не общался с ним близко. Во-вторых, существует документ – завещание Томаса Уитингтона, написанное в 1601 году, – где он указывает Анну Шекспир в качестве человека, хранившего его деньги. А Томас служил у Хэтуэйев, что опять устанавливает связь между двумя семьями.

Третий факт, конечно, в полном смысле этого слова фактом назвать сложно. Но когда накапливаются совпадения, они становятся неплохим подтверждением высказанной теории. А в истории Ричарда Хэтуэйя совпадений с некоторыми деталями биографии Уильяма Шекспира хватает. Ричард, родственник Анны Хэтуэй, как и Шекспир, писал пьесы и работал в тех же театрах. Родом Ричард был из Уорикшира. Он написал около четырнадцати пьес самостоятельно или в соавторстве с другими драматургами. После 1603 года о Ричарде ничего не слышно. Считается, что 1603 год – год его смерти. Первые пьесы датируются 1598 годом. Можно предположить, что возможные родственники либо вместе начинали работать в театре, либо Ричард, если он приехал в Лондон раньше, мог даже помочь Уильяму устроиться в театр.

Часто, вставая на сторону Уильяма Шекспира, исследователи его биографии утверждают, что женился он вынужденно, в связи с беременностью подруги. Однако стоит отметить и другую точку зрения: семья Анны давала за ней какое-никакое приданое, а отправляла при этом в семью, испытывавшую финансовые трудности. Анна переезжала в дом, где жили родители Уильяма вместе с пятью детьми. Причем младшему исполнилось всего два года. Сам Уильям не имел приносящей доход работы, помогая отцу, не получая ощутимой прибыли. Обычно мужчины из средних и низших слоев населения женились позже (взять даже в качестве примера отца самого Уильяма). Им необходимо было время, чтобы получить специальность – а некоторые виды работ требовали долгих лет ученичества. Только потом, начав зарабатывать самостоятельно, мужчина решался обзавестись семьей. И если он уже к тому моменту практически достигал тридцатилетнего возраста, то в жены брал девушку лет двадцати, чтобы она сумела выносить и родить ему детей. Во времена финансовых затруднений мужчины также откладывали женитьбу на более поздние, более стабильные времена.

Заключение брака с Анной было отчасти выгодно семье Шекспира. Молодая женщина имела огромный опыт ведения хозяйства – в семьях старшие дочери помогали матери по дому и возились с младшими детьми. В связи с такой нагрузкой Анна вряд ли имела возможность ходить в школу или получить домашнее образование. Всю жизнь до замужества и после она провела в Стратфорде, никуда не выезжая за его пределы.

Что касается беременности до брака, то многие исследователи утверждают: ничего особенного для тех времен в подобном развитии сюжета не было. Нередко молодые люди вначале вступали в близкие отношения, а потом, узнав о беременности, женились. И все же сказать, что это было явлением обыденным, нельзя. Общественное мнение вовсе не поощряло подобные отношения, да и церковь, конечно, лишь шла навстречу молодой паре, соглашаясь ее обвенчать. Так что как бы то ни было, а Уильям и Анна рисковали. Кто больше? Кто из них был заинтересован в браке? Анна, засидевшаяся в девицах, или Уильям (точнее, его семья, знавшая семью Хэтуэйев и, вполне возможно, договорившаяся о браке заранее)? Сегодня сказать сложно. Тут важен один момент – бежал ли Уильям Шекспир от своей жены, так как не любил ее, или… или просто решил попытать счастья и заработать денег? Ну что ж, кто бы ни был заинтересован больше, но скорее это брак «по предварительной договоренности», а не по любви.

Выйдя замуж за Уильяма, Анна вряд ли имела возможность отдохнуть от привычных обязанностей. К тому же их первый ребенок, Сюзанна, родилась в мае 1583 года – всего через шесть месяцев после свадьбы, а близнецы, Джудит и Гамнет, родились в январе-феврале 1585 года.

Уильяму не исполнилось и двадцати одного года, а он уже стал главой семьи, состоявшей из трех детей и двадцатидевятилетней жены. Благосостояние Шекспиров не улучшалось. Дом, в котором родился и вырос Уильям, становился мал для увеличивающегося семейства. «Просторным», как пишут в некоторых книгах, его назвать никак нельзя. Проверить этот факт просто – стоит лишь доехать до Стратфорда и нанести туда визит. Несохранившаяся обстановка никак не помешает оценить весьма скромные размеры жилища. Проводить там время с женой, разрывавшейся между тремя детьми и заботами по дому, у будущего драматурга явно желания не было. Бизнес отца не привлекал. А брат Гилберт поддерживал стремление попробовать свои силы в Лондоне. Скорее всего, мать Уильяма не противилась желанию сыновей уехать из Стратфорда. Да и отец, с которым Уильям будет впоследствии постоянно поддерживать связь и даже осуществлять сделки, думается, не имел ничего против. В любом случае, Анну с детьми Уильям оставлял на попечение родителей.

### Глава 6. Бегство в Лондон

Когда точно Уильям уехал в Лондон, неизвестно. Годы с 1585, когда появилась запись о крещении близнецов, по 1590–92, когда появляются первые сведения о работе Шекспира в Лондоне, называют «lost years» – «потерянные годы». Биографы делали неоднократные попытки воссоздать этот период, но безуспешно. Предположения остаются предположениями, а самое правдоподобное из них является самым скучным и неинтересным для читателя.

Какие же существуют версии? Кратко их можно перечислить следующим образом: Уильям помогал отцу вести торговлю и делать перчатки, Уильям помогал мяснику разделывать туши животных, Уильям учительствовал, Уильям служил секретарем в суде, Уильям браконьерствовал в близлежащих лесах, за что его преследовали, и он бежал от суда в Лондон, и, наконец, Уильям примкнул к приезжавшему на гастроли в Стратфорд театру – с ним путешествовал и «допутешествовался» до Лондона…

Первая версия – та самая, наиболее скучная, обыденная и просто напрашивающаяся, если исходить из здравого смысла, не пытаясь придать образу будущего драматурга излишнего романтизма. Впрочем, совсем уж неромантичным выглядит образ помощника мясника, но эту версию можно оставить в стороне, потому что таким же образом Уильяма позволительно определить в ученики или помощники к представителю любой профессии, распространенной в родном городе.

Если попробовать представить себе ситуацию, как она, вероятно, развивается в подобной той, в которой оказалась семья Шекспиров, то получится следующее. Написание первой пьесы Уильяма Шекспира относят к 1590 году. Упоминание о ее постановке находят в 1592 году. Конечно, написать «Генриха VI» драматург мог и не в 1590 году. Тем не менее, какое-то время ему явно потребовалось. Потребовалось и время для того, чтобы обосноваться в Лондоне. При всех родственных связях со стороны матери, в одночасье Уильяму было бы сложновато мгновенно найти себе работу в театре, да еще и быстро убедить поставить свою пьесу. Год, когда Шекспир, видимо, прибыл в столицу, – 1588–89. «Потерянных» лет остается три.

В начале 1585 года рождаются близнецы. Вряд ли будущий драматург был таким уж негодяем, чтобы сразу же покинуть родной дом и отправиться в поисках лучшей жизни куда-нибудь подальше. Он старательно пытался выполнять возложенную на него им самим и окружающими роль примерного семьянина, старшего сына, а значит, продолжателя дела отца. Конечно, что-то Уильяма от скучного, невзрачного сценария отвлекало. Основным отвлекающим моментом вполне могли быть театры, с завидной регулярностью посещавшие Стратфорд, словно поставив себе целью сбить молодого человека с пути истинного.

Судя по сохранившимся записям, на гастроли труппы приезжали в родной город Шекспира постоянно. В 1572 году, когда ему исполнилось восемь лет, театральная труппа графа Лейстера давала представления в Стратфорде с участием отца будущего коллеги Уильяма по театру и близкого друга – Джеймса Бербейджа. Точная дата рождения Джеймса неизвестна – он родился примерно в начале тридцатых. К 1572 году будущий основатель одного из первых лондонских театров, имевшего постоянное помещение для постановки спектаклей, уже играл в труппе графа Лейстера.

В 1577 году труппа дала еще пять представлений в Стратфорде. Уильяму – тринадцать лет. Очередные совпадения? Вряд ли. Думается, Джеймс Бербейдж, с сыном которого впоследствии будет играть Шекспир, познакомился с молодым человеком, и знакомство затем сыграло определенную роль в карьере драматурга.

Обычно в то время театральные труппы организовывали несколько человек, являвшиеся как основными актерами, так и совладельцами театра (в дальнейшем подобным же образом будет действовать и Уильям Шекспир). Второстепенных актеров и других необходимых театру работников нанимали. Знатные люди часто имели собственные труппы. Актеры не только играли в спектаклях, но порой выполняли и другие обязанности по дому. Скорее всего, именно поэтому актеров называли «слугами». Потраченные на содержание труппы деньги отчасти окупались по время гастролей актеров по стране – представления не были бесплатными. Однако траты у актеров тоже возникали высокие: покупка костюмов (а играли актеры королей, королев и других представителей верхушки общества, облачавшихся в не самую простую и дешевую одежду), оплата услуг второстепенных актеров и других работников сцены, покупка пьес (а репертуар у театральных трупп менялся часто). Выступления театральных трупп, как правило, не планировались на воскресенье и на дни церковных праздников, а также на время поста. Впрочем, эти ограничения многие обходили. Что обойти было практически невозможно, так это эпидемии чумы. Когда количество смертей начинало превосходить определенную цифру (тридцать-сорок человек в неделю), спектакли запрещали. Впервые постоянное помещение для театра появилось у вышеупомянутого Джеймса Бербейджа в 1576 году.

Граф Лейстер начал патронировать театральную труппу с 1559 года. В 1572 году Елизавета подписала указ, предписывавший всем труппам в обязательном порядке иметь подобного графу знатного покровителя. Не имевшие такового могли быть приравнены к бродягам и подвергались штрафам. За выполнением указа следили строго – в городах, подобных Стратфорду, подобную функцию выполняли члены городского совета, занимавшие должности констеблей, приставов – те, что в свое время занимал Джон Шекспир.

Актеры под руководством Джеймса Бербейджа написали своему покровителю письмо с просьбой не просто продолжать оказывать им покровительство, но и сделать их «слугами», что давало им возможность выступать в Лондоне без всяких ограничений. Письмо подписали пять актеров, и им же уже в 1574 году выдали королевский патент, дававший право выступать в любом городе Англии, а местные власти не имели права эти выступления по какой-либо причине отменять. После труппа графа не раз выступала перед королевой и ее двором: в 1574 и 1575 годах, а также во время приемов, устраиваемых в честь Елизаветы Лейстером в замке Кенилворт.

Конечно, некоторые труппы предъявляли поддельные лицензии, а у некоторых их просто-напросто никто не требовал. А тем, кто их имел, местные власти все равно порой не разрешали выступать. Так или иначе, а жизнь актеров была полна опасностей. Известны многочисленные случаи, когда между актерами и зрителями или между актерами разных трупп возникали драки, приводившие к смертельному исходу. Актеров грабили, и нередко они становились после таких гастролей не богаче, а беднее.

«Несмотря на возможные трудности, многие актеры предпочитали вести жизнь гастролирующих актеров, и даже труппы, обосновавшиеся в Лондоне, продолжали регулярно гастролировать. Такой образ жизни имел свои преимущества. Размер оплаты гастролирующим труппам не был особенно велик. Но, конечно, эти суммы далеко не всегда отражали все те деньги, которые могли получить актеры… Помимо денежного вознаграждения актеры часто получали бесплатное питание, проживание и другие выгоды»[18]. Именно по этой причине одни и те же труппы регулярно приезжали в одни и те же места – туда, где их хорошо встречали. Кроме того, по сравнению с Лондоном гастроли имели и другое преимущество: можно было не менять репертуар и играть одни и те же пьесы в разных городах и весях.

В среднем труппа состояла из десяти человек (иногда чуть меньше, иногда чуть больше). Передвигались актеры, в зависимости от своего финансового состояния, пешком или на лошади. Обычно они имели повозку, в которую складывали костюмы и необходимый для спектакля реквизит. Нередко из Лондона труппу гнала чума, и она путешествовала по Англии, особенно часто навещая города в графствах, которые принадлежали их покровителям. Именно поэтому труппа графа Лейстера не раз колесила по графству Уорикшир.

Представления давались как на улице, так и внутри зданий, например, в здании городского совета, в школах или на постоялых дворах. Также для представлений знать предоставляла помещения в замках. Если спектакли давались на улице, то чаще их ставили в церковных дворах или на рынках.

Обычно театральная труппа, приезжая в город, в первую очередь встречалась с мэром или другим представителем городского управления. Без всякого объяснения причин актерам могли запретить давать в городе спектакли: «Бывало, мэр не являлся любителем театра, бывало, боялся возможных беспорядков, бывало, беспокоился, что актеры могли занести в город чуму. Бывало, сам город уже страдал от нашествия «черной смерти» и избегал больших скоплений людей»[19].

Но чаще актерам разрешали остаться в городе. Тогда они начинали «рекламировать» свои представления: шествовали по улицам и били в барабаны, играли на трубе. Порой они объявляли о грядущем спектакле на центральной площади. Насколько долго труппа оставалась в городе, зависело от того, насколько тепло ее принимала публика. Но в среднем актеры задерживались в одном месте не более чем на одну неделю, давая иногда по два представления в день.

К 1585 году в Стратфорде успело побывать много театральных трупп. Среди них труппа лорда Стренджа – труппа активно гастролировала, а в 1582 году впервые выступала при дворе королевы. Этот коллектив иногда называли не театральной труппой, а акробатами. Такое смешение понятий возникало часто, так как отдельные актеры совмещали представления театральные с цирковыми. Позже ее стали именовать труппой графа Дерби – титул, перешедший по наследству к сыну лорда, Фердинандо, после смерти Стренджа в 1593 году. История графа Дерби так непроста, что стоит ненадолго отвлечься от театра. Его мать была упомянута Генрихом VIII в завещании, так как являлась потомком Генриха VII. Стояла она в списке наследников престола далеко не первой, но из-за смерти тех, кто ее опережал, мать лорда резко поднялась по этой своеобразной лестнице. Елизавета стала королевой, вслед за ней следующей претенденткой на трон являлась леди Клиффорд. А соответственно после ее смерти наследником трона стал бы Фердинандо. Преждевременные смерти обоих, естественно, обросли слухами – считалось, что по тайному указанию Елизаветы их отравили.

Ну что ж, вернемся на «театральные подмостки». Граф Дерби, пока был жив, покровительствовал искусствам, в том числе театру. Кто в списке его фаворитов? Уильям Шекспир и Кристофер Марло. О Марло придется тоже говорить отдельно – он не номер один, но тоже среди претендентов в первой пятерке на авторство пьес Шекспира. К 1590 году труппа лорда Стренджа объединилась с труппой лорда-адмирала и чуть позже уже давала представления на сцене театра, владельцем которого являлся Джеймс Бербейдж. То есть это – та самая труппа, в которую влился Уильям Шекспир примерно в 1592 году. Так или иначе, а труппа графа Дерби давала спектакли по первым пьесам Шекспира: «Генрих Шестой» (в трех частях) и «Тит Андроник».

Граф Дерби не просто патронировал театральную труппу, он и сам писал стихотворные произведения, причем имевшие большой успех в обществе. Видимо, полноценно причислить его к списку претендентов на авторство помешала лишь ранняя смерть графа в 1594 году. Но вот тот факт, что он мог помогать Уильяму делать первые успешные шаги на сцене, вполне правдоподобен. Графа не раз обвиняли в связи с католиками, и небезосновательно. Желающие вернуть на английский трон приверженца католической веры пытались вести с ним переговоры. А как мы помним, некоторые члены семьи Шекспира также были замешаны в подпольной деятельности, направленной против официальной религии, окончательно установленной Елизаветой.

Смерть графа Дерби окутана тайной – считается, что он был отравлен: то ли католиками, которых он в итоге отказался возглавить, то ли сторонниками королевы… После загадочной смерти графа актеры его труппы разделились. Кто-то остался в составе театральной компании, которая под прежним именем гастролировала по Англии, кто-то влился в состав труппы лорда Камергера, владельцами которой к тому времени являлись Уильям Шекспир и Ричард Бербейдж (сын Джеймса Бербейджа, друг Шекспира).

Труппа графа Вустера, также наведывавшаяся в Стратфорд, была известна уже в середине шестнадцатого века. Тем не менее, о ней мало что можно сказать до 1601–02 годов, когда граф стал весьма заметной фигурой при дворе Елизаветы и добился от Тайного Совета специального разрешения для своей труппы давать спектакли в Лондоне. До этого таким правом обладали лишь труппы лорда-камергера и лорда-адмирала. В конце 1602 года в труппу перешла значительная часть актеров труппы графа Оксфорда. Успех труппы нельзя сравнить с успехом двух других вышеупомянутых театральных компаний, выступавших в столице. Однако когда к власти в Англии пришел король Яков I, труппа получила королевское покровительство и стала именоваться труппой королевы Анны (по имени жены Якова). Свое существование данный коллектив прекратил в 1623 году.

Перечислить все труппы, гастролировавшие по городам Англии, практически невозможно, однако представить себе общую картину не так уж сложно: стоит только посмотреть на список придворных Ее Величества королевы Елизаветы. Почти все знатные люди королевства патронировали собственные театральные компании: кроме вышеупомянутых Лейстера, Оксфорда, Стренджа и Уочестера, это труппы Эссекса, Беркли, Стаффорда, Хадсона, Ховарда, Сассекса, Хантингтона, Маунтджоя, Сесила и многих других. Некоторые труппы просуществовали недолго, другие оставили заметный след в театральной истории Англии.

Скорее всего, семья Уильяма не пребывала в восторге от его намерения стать актером. А вероятно, и не знала о таковых – ведь Гилберт, тоже засобиравшийся в столицу, намеревался заниматься торговлей. Почему бы Уильяму не высказываться в том же духе? Снабдив сыновей необходимыми контактами, родители с чистой совестью могли надеяться на улучшение своего благосостояния – столица всегда представлялась жителям других городов гарантом успеха, обеспеченной жизни.

Таким образом, на руках у братьев оказались адреса родственников, а у Уильяма не исключено, что и контакты представителей театральных компаний, которые они могли ему оставить, давая многочисленные представления в Стратфорде. Также будущий драматург имел основания рассчитывать и на помощь влиятельной родни.

Отъезд, вероятно, случился между 1588 и 1590 годами. Наиболее правдоподобным выглядит 1589 год, так как 1588 год ознаменовался не театральными премьерами, а морскими битвами. Испания попыталась напасть на Англию и отправила к ее берегам огромный флот, известный в истории как Испанская Армада. Флот потерпел поражение, и причин тому называют несколько: это и более быстроходные корабли англичан, и «пиратский» опыт возглавлявшего английский флот Френсиса Дрейка, и не благоприятствовавшая испанцам погода, и неумелое командование. В начале года англичане готовились выступить против врага, затем летом пытались прогнать его от своих берегов. Осенью, казалось, опасность миновала, но еще несколько месяцев англичане следили за тем, как разметавшаяся по морю Армада идет мимо берегов Ирландии в сторону Испании.

Вряд ли Уильям Шекспир отправился в Лондон в тот год. Сохранившиеся записи о гастролях театральных трупп подтверждают догадку: театральная жизнь в 1588 году замерла; записи отражают почти ежегодные гастроли в Стратфорде – 1574, 1575, 1576, 1577, 1579, 1580, 1581, 1582, 1583, 1584, 1585, 1586, 1587 – актерам выплачивали различные суммы, что и фиксировалось в документах. Но далее, вплоть до начала 1590 года, никаких отметок о приезжавших труппах нет. Это логично: кто-то из актеров мог пойти в армию, на флот. Да и общая атмосфера вряд ли способствовала разъездам по стране, охваченной если не паникой (хотя были моменты, близкие к паническим), то уж никак не радостью и весельем. С начала 1588 года Англия уже вела интенсивные приготовления к войне – ближайшим советникам королевы удалось склонить ее к решительным действиям, в том числе к выделению финансов на строительство кораблей и вооружение. Покровители представителей Мельпомены также не сидели сложа руки: например, граф Лейстер по поручению Елизаветы руководил защитой Лондона. Королева не любила тратить деньги из казны, а потому знать не только принимала на себя командование, но и выделяла существенные средства на оплату всевозможных расходов, которые неизбежно возникали в военное время. Тут уж не до актеров.

Если Уильям держал все-таки в голове план покорения лондонской сцены (а скорее всего, именно так и было), то он понимал, что с поездкой в столицу следует повременить. Ранее отъезд тоже маловероятен в связи с рождением близнецов, хотя некоторые биографы предполагают, что Уильям сбежал от семьи с одной из театральных трупп еще в 1586 или в 1587 году. Одна из версий звучит следующим образом: актера гастролировавшей театральной компании убили в драке, и Уильям просто удачно попался под руку – его взяли на место отошедшего в мир иной лицедея. Идея красивая, но не более и не менее правдоподобная, чем остальные.

В конце 1588 года настроение в стране переменилось, но путешествовать зимой и в начале весны по разбитым дорогам было опасно и не очень комфортно. Скорее всего, Уильям покинул родной дом в конце весны или летом 1589 года. Первые упоминания о его творчестве относятся к 1592 году – у Шекспира было достаточно времени, чтобы освоиться в столице, поработать в одной из театральных трупп.

Известно, что пьесы «гуляли» из одного театра в другой. Их переписывали от руки во время спектаклей, актеры надиктовывали слова, которые произносили со сцены. Ну и, естественно, пьесы писали драматурги. Спрос был велик. Одни и те же произведения переписывались в разной интерпретации по много раз. Уильям Шекспир, набрав определенный опыт в качестве актера, мог начать писать пьесы не с бухты-барахты, а из-за острой необходимости снабжать свою труппу свежим материалом, особенно для представлений, дававшихся в избалованной спектаклями столице.

* * *

Какие же основные выводы можно сделать после прочтения первой части? Во-первых, мы видим, что родословная Уильяма Шекспира не так проста, как кажется. Со стороны матери у него были родственники аристократического происхождения, и данный факт в будущем давал Шекспиру возможность воспользоваться соответствующими связями и контактами. Его собственное образование нельзя назвать плохим. Нет никаких оснований полагать, что Уильям не учился в Стратфордской школе латинской грамматики: его отец, занимая определенные должности в городском совете, имел право на бесплатное обучение своих детей. А финансовые трудности у Джона Шекспира начались как раз тогда, когда Уильяму исполнилось четырнадцать. В этом возрасте дети обычно в любом случае образование в школе заканчивали. В школе очень глубоко изучали латынь, и это позволяло ученикам познакомиться с текстами классических философов и поэтов, «образование уделяло огромное внимание латинскому языку – языку дипломатов, профессионалов, языку образования высшего уровня, благодаря его моральной, философской и политической функциям, а также элегантности речи, построенной во всем правилам ораторского искусства»[20].

Во-вторых, судя по сохранившимся записям, в Стратфорд ежегодно приезжали на гастроли театральные труппы, включая те, с которыми впоследствии будет сотрудничать Уильям Шекспир в Лондоне. Это – одни из самых известных трупп того времени. При подобной частотности состоявшихся в Стратфорде выступлений сам собой напрашивается вывод: вполне вероятно, Уильям ходил на спектакли и в итоге познакомился с некоторыми актерами.

Таким образом, предположение о том, что в Лондон приехал необразованный сын перчаточника, непонятно чем занимавшийся все предыдущие годы и неожиданно ставший великим драматургом, лишено оснований. Напротив, в столице оказался молодой человек, окончивший школу, дававшую весьма недурное образование в области литературы, имевший какие-то контакты (будь то контакты родственников по материнской линии или контакты актеров, а возможно, и те и другие). Уильям Шекспир также «вез» в своем «багаже» полученные в наследство от деда и отца великолепные деловые способности, хватку и огромное желание преуспеть. Да, отцу не везло в последние перед отъездом сына годы. О причинах финансовых затруднений ничего не известно, но позднее мы увидим, что способности сами по себе никуда не делись. И когда с помощью сына семья вновь станет на ноги, Джон Шекспир еще проявит свои таланты.

Уильям Шекспир родился в сложное время, на сломе эпох, когда на смену католицизму в Англии приходила протестантская вера, когда вечные ценности и устои рушились, а приходившее им на смену оставалось неизвестным и непонятным. Уильям родился вовремя – словно специально для того, чтобы стать олицетворением странного нового времени…

## Часть вторая. В Лондоне

Посмотрите, чтоб об актерах хорошо позаботились.

Вы слышите, пообходительнее с ними,

потому что они – краткий обзор нашего времени.

«Гамлет, принц датский». У. Шекспир


### Глава 1. Лондон и театральные подмостки

Вместе с Уильямом Шекспиром мы подъезжаем к столице королевства. На сцене меняются декорации. И вместо маленького городка мы видим большой средневековый город со всеми его достоинствами и недостатками. Город, в котором, как и в Париже, и в Риме, нищета соседствует с роскошью, из окон лачуг видны высокие стены дворцов, на улицах неприятно пахнет выливаемыми прямо на дорогу нечистотами. В городе орудуют воришки, бездомные просят на паперти милостыню. И несмотря ни на какие попытки властей ограничить поток людей, стремящихся найти счастье в столице, население Лондона стремительно увеличивается.

Описание Лондона того периода, когда туда прибыл Уильям Шекспир, помогает увидеть некоторые детали, которые могут оказаться важными для понимания его поступков. В то время, как и сейчас, многие стремились в столицу. Она была уже тогда перенаселена из-за большого притока мигрантов. Кому-то везло в столице больше, кому-то меньше. Молодому человеку из небольшого Стратфорда с его способностями удалось преуспеть. Причем преуспеть на ниве театрального искусства, которое процветало и пользовалось популярностью среди знати и у самой королевы.

Стал ли Уильям Шекспир счастливее, сказать сложно. Но легко себе представить, насколько неуютно он себя чувствовал в большом городе. Потому и наведывался в родные края повидать родных и близких. Потому не перевозил в Лондон семью и купил, разбогатев, дом в Стратфорде. Потому, наверное, в конце концов, туда вернулся в последние годы жизни.

Можно загадать множество загадок по поводу отъезда Шекспира в столицу и его жизни там. Но думается, он не обрел покоя и радости в полном смысле этих слов. С другой стороны, он добился того, чего хотел: финансовой состоятельности, возможности содержать семью и помогать родителям.

Куда приехал Шекспир, понятно. А где он начал работать? Что представляла собой театральная сцена Лондона? Отчего с такой легкостью приняла в свои объятия никому не известного Шекспира из Стратфорда?

Театр во времена Шекспира был совсем не таким, каким мы его видим сегодня. Это – очевидно, но почему-то вовсе не принимается во внимание адептами антишекспировской теории. А разве важно принимать сей факт во внимание, спросит читатель. Понятно, театр был другим, но влияет ли это на авторство того или иного произведения? Посмотрим. Пока просто представим себе театр эпохи Шекспира. Какие декорации на сцене? Декорации театральные…

В шестнадцатом веке ставить спектакли могли либо на улице, под открытым небом, либо в помещении. Выше мы уже говорили о том, что играли актеры на площадях, возле постоялых дворов, внутри самих постоялых дворов, в помещениях школ или в прилегающих дворах. В Лондоне популярным местом являлись Inns of Courts – школы барристеров, одной из адвокатских категорий. В помещениях этих школ студенты давали свои представления, составляя конкуренцию другим, более профессиональным театрам.

При Елизавете статус театральных трупп с одной стороны изменился в сторону большей подконтрольности, цензуры со стороны властей. С другой стороны, первые стационарные театры появились именно в то время, дав толчок развитию театрального искусства именно в том виде, какой мы имеем сегодня.

Каждая труппа должна была иметь знатного покровителя, поэтому многие коллективы потеряли возможность давать представления официально. Они не могли приезжать в Лондон, нелегально путешествуя по провинции. И даже когда Джеймс Бербейдж построил свой первый театр, он располагался не в Лондоне, а за границами города – таков был закон, согласно которому в самой столице строить театральные здания было запрещено.

Одной из проблем являлась нехватка пьес для постановки. Целую плеяду драматургов представляла группа так называемых «Университетских умов»[21].

В данную группу входили авторы, окончившие Оксфорд или Кембридж. Упоминания заслуживают два драматурга, так как они имеют прямое отношение к Уильяму Шекспиру. Первый – Кристофер Марло. Он является одним из тех членов группы, кому приписывают авторство шекспировских пьес. Второй – Роберт Грин. Это человек, который впервые официально упомянул в своей критической статье Уильяма Шекспира. Он его вовсе не хвалил, но тем не менее считается, что впервые имя Шекспира как автора пьес «всплыло» именно в связи с Робертом Грином. Среди прочих «умов» – Джон Лили, упоминавшийся выше в связи с организацией развлекательных мероприятий при дворе королевы.

Представители этой группы стояли у самых истоков елизаветинской театральной эпохи, являвшейся, если можно так выразиться, неотъемлемой частью «золотой» эпохи ее правления. Считается, что драматурги подготовили почву для появления пьес Шекспира и иже с ним – авторов, не имевших университетского образования, зато имевших прекрасное представление о нюансах актерской игры. «Подготовка почвы» состояла, в частности, в процессе своеобразной адаптации классических произведений под нужды современной им публики.

В основном главными героями их пьес являлись знаменитые героические персоны. Под стать героям писались и диалоги: напыщенные, длинные, помпезные, наполненные (а часто и переполненные) высокоэмоциональными фразами. Иногда эти речи казались вычурными и неестественными. В пьесах все реже встречались зарифмованные строки – авторы активно использовали прием «белого» стиха. Получили развитие так называемые исторические хроники, которые впоследствии активно писал Уильям Шекспир.

Комедии «Университетские умы» не жаловали. Обычно они писали трагедии, а проявлявшийся местами юмор казался натянутым, неестественным и неярко выраженным. Единственным представителем группы, писавшим настоящие комедии, был Лили. Однако все драматурги писали куда живее своих предшественников, свободнее выражая мысли и идеи, не скованные религиозными сюжетами, моралью и установками. Пьесы стали больше ориентированы на коммерческий успех среди публики.

Одновременно с ростом популярности театральные труппы подвергались гонениям со стороны пуританского населения, выступавшего за строгость нравов. Даже если труппа имела лицензию и влиятельного, знатного покровителя, местные власти изыскивали возможности запретить выступления. То есть, с одной стороны, в Англии процветали искусства, религиозные темы в литературе, театре сменились на более светские, ставившие основной целью развлечение публики. С другой стороны, пуританские идеи, последователей которых насчитывалось в стране немалое количество, прилагали усилия к недопущению подобного рода представлений.

Зарабатывали актеры больше драматургов. Некоторым регулярно давали деньги покровители, за представления платила публика или городские власти. Если труппу приглашали дать представления при дворе, то актерам также выплачивались дополнительные суммы денег. Как и Шекспир, многие актеры имели долю от доходов труппы. Конечно, они делили и риски, но дело представлялось выгодным. Постоянный состав труппы был немногочисленным – для второстепенных ролей и иных работ нанимался временный персонал. О репертуаре мы уже упоминали: в Лондоне было принято вывешивать новую афишу чуть не ежедневно!

С приходом в театр Шекспира изменилось многое. Но это произошло не только и не столько благодаря тому, что Уильям Шекспир начал писать для театра, в котором служил актером и имел долю от доходов. Старая плеяда драматургов уходила со сцены. «Университетские умы» теряли своих лучших представителей: критик Шекспира Грин умер в 1592 году, Марло убили в 1593 году. Примерно в те же годы перестает писать Джон Лили. На смену им приходят актеры, которые начинают писать пьесы для театра. Эти пьесы лучше приспособлены к нуждам актеров и требованиям публики – монологи становятся короче и менее напыщенными, их легче произносить; драматург выделяет время для того, чтобы актер успел сменить костюм или просто имел возможность уйти на время со сцены; учитываются даже индивидуальные особенности актеров-коллег по труппе. Герои становятся ближе и понятнее для зрителя (например, в комедиях часто делаются аллюзии к реально происходившим в жизни событиям).

* * *

Театры, имевшие собственные помещения, были двух типов: открытые и закрытые. Открытые, или публичные, театры вмещали больше зрителей (примерно до трех тысяч человек). Они бывали круглыми, прямоугольными или восьмиугольными. Сцену с трех сторон окружал стоячий партер – там располагались невзыскательные, небогатые и незнатные зрители. Партер окружало три яруса «галерей» – аналог современных балконов или лож. С четвертой стороны, позади сцены, располагались артистические уборные.

Сцена обычно возвышалась над партером. Над ней, поддерживаемая специальными опорами, иногда находилась крыша. Балконы и ложи также были крытыми. В полу располагались люки, из которых подавался дым, огонь и прочие эффекты. Над уборными находилось помещение для оборудования и различных механизмов. Над этим помещением поднимали флаг в день проведения спектакля. В связи с отсутствием крыши и использованием естественного освещения открытые театры давали представления в теплые месяцы, в хорошую погоду, днем.

Уже упоминалось, что в 1576 году Джеймс Бербейдж построил открытый театр на северо-востоке Лондона, в Шордиче. Назвали его незамысловато – «Театр» (the Theatre). Он располагался прямо за чертой города и не подчинялся городским властям. Сцена в театре была закрыта крышей. В нем имелось три яруса балконов. С 1594 года на сцене играли актеры труппы лорда Камергера. В 1597 году, когда истек срок аренды земельного участка, на котором стоял театр, его разобрали, чтобы в 1599 году выстроить заново и открыть знаменитый «Глобус» Шекспира.

Еще один открытый театр – «Занавес» (the Curtain) – возвели в 1577 году к югу от театра Бербейджа. По своему устройству «Занавес» походил на «Театр». В начале семнадцатого века в нем еще шли представления различных трупп. Западнее в 1600 году Филипп Хенслоу построил театр «Фортуна» (the Fortune). Он должен был составить конкуренцию «Глобусу». Горел театр в 1621 году, но был восстановлен. Окончательно его демонтировали в 1661 году.

Известным также являлся первый театр Филиппа Хенслоу, построенный в 1587 году на юге, на другом берегу Темзы. Он назывался «Роза» (the Rose), и некоторые считают, что именно в этом театре начинал карьеру Уильям Шекспир, прибыв в Лондон. «Роза» представлял из себя открытый театр с тремя рядами лож. В 1592 году Хенслоу увеличил его размер и закрыл крышей сцену. К 1602 году «Розу» демонтировали. «Роза» также знаменита и тем, что для ее спектаклей писал пьесы знаменитый Бен Джонсон – в документах, отражавших выплаты работникам, записаны причитавшиеся ему суммы.

Рядом с «Розой» в 1595 году выстроили театр «Лебедь» (the Swan), ставший конкурентом предприятию Хенслоу. В «Лебеди» над сценой сразу соорудили крышу. Он стал самым вместительным театром в Лондоне, но был закрыт уже в 1597 году правительственным указом, и судя по всему, после в качестве театра сооружение не использовалось.

«Глобус» возвели в 1599 году, как говорят, из досок разобранного к тому моменту «Театра». Якобы, воспользовавшись отсутствием хозяина, строительный материал перевезли к месту строительства «Глобуса»… Его построили возле «Розы» – то есть все известные открытые театры располагались в одном районе Бэнксайд, возле берегов Темзы. Сцена была закрыта соломенной крышей, в «Глобусе» имелось три ряда лож. Владельцами «Глобуса» являлась группа актеров. Впервые театр горел в 1613 году во время представления шекспировского «Генриха VIII». На том же месте после пожара выстроили второй «Глобус», но крышу предусмотрительно покрыли черепицей. К театру вела аллея. Частью здания было помещение одноименной таверны. Эмблемой «Глобуса» с самого начала стала фигура Атланта, поддерживающая земной шар, под которой была начертана знаменитая фраза «Весь мир – театр». Эти слова приписываются Шекспиру, но похожая цитата обнаруживается еще в сочинении римского автора Гая Петрония:

> – И если не актеры, а весь мир

> Играет пьесу, где мы зрителей найдем?

> – Несложно! Все вокруг актеры, да и зрители при том!

Район Бэнксайд, в котором построили часть открытых театров («Роза», «Лебедь», «Глобус»), находится на южном берегу Темзы, недалеко от Лондонского моста, напротив Блэкфрайарз. Впервые в документах название появилось в 1554 году. Оно означало «улица, тянущаяся вдоль реки». Так как очень долгое время Лондонский мост являлся единственной постоянной переправой с одного берега Темзы на другой, то большое количество людей проходило мимо Бэнксайда, направляясь к мосту. Во времена правления Елизаветы там появились не только театры, но и арены для травли медведей, куда любила приводить своих заморских гостей королева Елизавета. Такие арены назывались «медвежьими садами». Одним из самых популярных мест для травли служил Paris Garden, расположенный в непосредственной близости от театров, в Бэнксайде. «Одно из различий между обществом времен Тюдоров и современным обществом состоит в том, что тогда представители всех классов также любили наблюдать за травлей медведей, как и ходить в театры, также ходить на торжественные церемонии, проводимые при дворе, как и наблюдать за публичной смертной казнью».[22]

Травлю медведей, кстати, действительно, ставили в один ряд с театрами. Огромные собаки-мастифы набрасывались на медведя, чьи зубы предварительно спиливались. Медведя приковывали цепью к столбу в центре арены. Порой одновременно выпускали несколько собак, которые пытались повалить медведя на землю. Зрелище было кровавым и жестоким: во время травли часто погибали собаки, и одному медведю приходилось выдерживать по несколько боев. Однако зрители подобные развлечения обожали. Кроме травли медведей также существовала травля быков, организованная по похожему принципу – с участием собак, и петушиные бои.

Арены для травли медведей обычно были круглой формы и походили на древние римские амфитеатры. Возле арен располагались псарни и пруды, в которых проводили время медведи, наслаждаясь жизнью в свободное от «спектаклей» время. Крыши обычно над аренами не возводились.

Брат королевы Елизаветы, Эдуард VI, основал в том же районе ежегодную ярмарку, просуществовавшую до 1763 года. Она также привлекала внимание горожан и гостей города. В связи с таким скоплением порой весьма сомнительных развлекательных заведений в районе процветали публичные дома, которые не раз пытались закрыть. Генрих VIII издавал подобный указ в 1546 году, но его сын указ отменил несколько лет спустя. Обе королевы, Мария и Елизавета, в одинаковой степени, несмотря на различное вероисповедание, стремились избавиться от публичных домов. Однако последняя обожала смотреть на травлю медведей, быков и петушиные бои.

Театр «Глобус» располагался в непосредственной близости от «медвежьих садов». Он в принципе был обращен к более низким классам населения чем, например, закрытый театр Блэкфрайарз. Представления там давались куда чаще, и можно предположить, что зрители, посмотрев на травлю медведей, после шли на спектакль «Глобуса». Тем не менее травля порой составляла конкуренцию театральным представлениям. В 1591 году Тайным Советом был даже издан указ о запрещении проведения спектаклей по четвергам, так как в этот день издавна было принято устраивать травлю медведей. И даже упоминалось, что спектакли отвлекают народ от развлечений, подобных «медвежьим».

Все театры были похожи по своей архитектуре: открытые здания, с крышей или без оной над сценой. Неподалеку располагались величественные дворцы епископов Винчестерского и Рочестерского. А кроме этого – таверны, арены для проведения травли животных, зеленые поля да редкие кусты и деревья. Нельзя сказать, что Бэнксайд пользовался совсем дурной славой, но из-за наличия сомнительных развлечений типа медвежьей травли и публичных домов иностранцы часто проводили ассоциации между этими развлекательными учреждениями.

Англичане во время представлений курили табак, ели яблоки, груши, орехи, а также пили пиво и вино. Елизавета, любившая подобные развлечения, обычно добиралась из дворца до Бэнксайд по реке. «Шекспировская аудитория добиралась до Саутварка либо на лодке по реке, либо через Лондонский мост… Нам известно благодаря раскопкам, что во время представлений зрители ели устриц и улиток, извлекая их из ракушек. Богатые ели более изысканные кушанья. Часто они приносили с собой собственную еду, даже собственные бокалы, потому что периодически находили осколки дорогого стекла… и редкие в ту пору вилки»[23].

Известно также, что доходы от развлекательных представлений были довольно-таки высоки. И, несмотря на недовольство лондонских пуритан, жизнь в Бэнксайде продолжала бить ключом. Даже в воскресенье, день, когда было официально запрещено давать представления, держатели заведений нарушали закон и зазывали к себе толпы народа. Запретили травлю животных лишь в 1835 году. В итоге это развлечение просуществовало не менее семи веков, занимая почетное место в ряду увеселительных мероприятий англичан.

Актеры, включая самого Шекспира, любили хаживать в таверну «Фалькон», которая находилась там же, возле театров. Но «до середины семнадцатого века, а возможно, и позже, кроме нескольких домов, простиравшихся на запад вдоль реки, и разнообразных мест для увеселений, большая часть земли вокруг казалась заброшенной и пустынной»[24].

Закрытые или частные театры целиком находились под крышей, но вмещали гораздо меньше зрителей. Их строили прямоугольными, сцена располагалась по более короткой стороне. Закрытые театры по своему устройству были похожи на открытые. Но публика в партере сидела, а не стояла, а соответственно, билеты в партер стоили дороже. Ложи располагались по периметру трех не занимаемых сценой стен. Закрытые театры освещались свечами и факелами.

Одним из первых закрытых театров был Blackfriars, располагавшийся на территории бывшего монастыря. Впервые это название – «У черных братьев», то есть монахов, – появилось в 1317 году. Район Блэкфрайарз расположен в самом центре Лондона, неподалеку от собора Святого Павла. В свое время там проводили заседания Парламента и Тайного Совета. Там же слушали дело о разводе Генриха VIII и Екатерины Арагонской. В 1538 году после соответствующего указа монастырь закрыли. Помещения Блэкфрайарз начали сдавать, и вот тут-то, в 1576 году, на этом месте открыли театр. Шекспировский театр «Глобус» построили прямо напротив, через реку. Театр Блэкфрайарз закрывался примерно в 1584 году и снова был открыт в 1596 году Джеймсом Бербейджем. Блэкфрайарз после переходил из рук в руки пару раз. Однако в 1608 году им начала управлять группа актеров под руководством Ричарда Бербейджа. С начала 1610 года королевская труппа давала там представления зимой, а летом они играли в помещении «Глобуса».

Как правило, на сцене находилось две или три двери. Две служили для входа и выхода актеров. Третья дверь располагалась посредине сцены для торжественных появлений на публику. Декорации представляли собой расписанные ткани или занавеси. Для некоторых пьес приобретались кровати, троны, некоторая другая меблировка. Но таких декораций, какие возводят в современных театрах, в то время не существовало. На заднем плане размещали панель, на которой писали: «Действие происходит в доме» или «Действие происходит в саду».

«Додумайте историю сами!» – могло бы быть лозунгом тех дней, обращенным к зрителю.

Просто представьте себе сценку, где происходит ссора между двумя мужчинами. Один из них призывает второго:

> – Так что же? Вы придете в другую часть города, чтобы биться на дуэли, сэр?

> – Конечно! – ответствует второй.

Оба передвигаются всего лишь на несколько шагов в сторону по сцене, и первый продолжает диалог:

> – И вот теперь мы находимся в другой части города. Что скажете, сэр?

* * *

Театры посещали как мужчины, так и женщины, как простые горожане, так и знать. Представления обычно начинались в три часа дня. В связи с тем, что вход в закрытые театры стоил примерно в шесть раз дороже, чем в открытые, их посещала знать и более богатые люди. На первый взгляд кажется, что театрам благоволили сильные мира сего. Но это не совсем так. При Тюдорах профессии актеров и драматургов не были в почете. Пьесы считались вредными для неокрепших умов молодых людей. Именно в связи с этим спектакли запрещалось ставить в самом городе. Известен случай, когда королева Мария (предшественница Елизаветы) остановила представление, которое должны были разыграть в таверне «Голова кабана». Во времена Елизаветы стало ясно – лучше театры не запрещать, а установить над ними контроль.

При дворе появилась специальная должность – человека, который следил за тем, какие пьесы ставят театры, какие декорации и костюмы используют в постановках. А так как наивысшей целью театральных трупп являлась возможность сыграть спектакль при дворе, актеры стремились понравиться «церемониймейстеру». Возможность играть при дворе открывала путь в Лондон, возможность, без которой актеры были обречены на нищенское существование. Перед церемониймейстером обычно выступали три труппы, из которых он выбирал одну для очередного выступления перед знатью и самой королевой. Он мог заставить вычеркнуть из пьесы некоторые фразы, а то и целые сцены. Однако выступление перед королевским двором имело массу плюсов: костюмы шились теми же белошвейками, что шили наряды для знати, и для них использовались лучшие ткани. Декорации также разительно отличались о тех, что использовали труппы в своих обычных представлениях. Конечно, церемониймейстерам давали взятки. «К 1603 году стало обычной практикой для церемониймейстера зарабатывать в десять раз больше зарплаты с помощью взяток»[25]. Только в 1642 году, когда пуританское правительство закроет все театры, эта должность потеряет значение.

Пуритане отстаивали свои жесткие позиции и прежде. В некоторых городах они умудрялись не позволять даже пользующимся королевской милостью труппам ставить спектакли. И когда в 1575 году мэр Лондона издал очередной указ, запрещающий представления в пределах столичной юрисдикции, именно Джеймс Бербейдж сообразил построить первый театр в непосредственной близости от Лондона, а не в самом городе.

Джеймс по профессии был плотником. Первый театр он сам возводил из бревен. «Два обстоятельства поспособствовали его идее: отец его жены был состоятельным человеком, владельцем нескольких зданий в Шордитче, а во-вторых, в год, предшествующий возведению «Театра», королева даровала своему фавориту графу Лейстеру право собрать труппу актеров и выдала им королевскую лицензию»[26]. Джеймсу помог тесть – благодаря его деньгам он смог взять в аренду землю в Шордитче и построить там театр. На представления приходили толпы людей, и вскоре театр стал известен в Лондоне. Несмотря на угрозы со стороны конкурентов, Джеймс возвел еще один театр – «Занавес». Скорее всего, при помощи графа Лейстера Джеймс продолжил эксперименты и стал основателем театра в Блэкфрайарз.

Часто говорится о том, что Уильям Шекспир первое время после прибытия в Лондон ассоциировался с классом людей низкого происхождения и в театре выполнял работы не очень высокого уровня. Тем не менее надо отметить: в основном фамилия Шекспира ассоциируется с одной и той же труппой актеров, игравших на сцене «Глобуса» (труппа Бербейджа) и на сцене закрытого «Блэкфрайарз». На самом деле Джеймс Бербейдж, чьи незаурядные способности строителя и менеджера позволили ему и его сыну внести свои имена в историю английского театра наравне с гением Уильяма Шекспира, сумел превратить лицедейство в уважаемую профессию. «Шекспир обнаружил все эти театры уже существующими, когда прибыл в Лондон из Стратфорда… и вполне возможно, что если бы не Джеймс Бербейдж, он бы никогда не приехал в столицу, никогда бы не написал «Гамлета» и «Макбет», ибо не имел бы сцены, на которой бы мог ставить эти спектакли»[27].

И правда, Уильям Шекспир практически сразу после приезда начал работать на сцене Блэкфрайарз и до конца своих дней был ближайшим другом Ричарда Бербейджа (сына Джеймса), сыгравшего все заглавные роли в его пьесах. Джеймс Бербейдж умер приблизительно в 1597 году – он не дожил до того момента, когда истек срок аренды той земли, на которой он построил «Театр». Но его сыновья, а также актеры труппы, уже включавшей в себя Шекспира, разобрали «Театр» по досочке и переправили весь строительный материал, из которого был построен «Театр», на другую сторону Темзы, в Бэнксайд, чтобы построить там «Глобус». Все члены семьи Бербейдж жили и были похоронены в Шордитче.

* * *

Уильям Шекспир прибыл в Лондон в удачное время – время расцвета театров, время, когда в новых пьесах нуждались как никогда ранее. Время Джеймса и Ричарда Бербейджев, время, когда публика требовала разнообразных развлечений. Время, когда профессия актера стала значимой и очень неплохо оплачивалась. Время, когда театральные труппы привечал королевский двор. Короче говоря, вовремя приехал Уильям в Лондон…

### Глава 2. Господин Грин против господина Шекспира

Одно из первых упоминаний Уильяма Шекспира в качестве актера и драматурга приходится на 1592 год. «Виной» тому трактат Роберта Грина, который назывался довольно-таки длинно: «На грош ума, купленного за миллион раскаяния». Интересно, что авторство Грина также подвергается сомнению, как и все, с чем мы сталкиваемся, изучая биографию и творчество Шекспира. Конечно, трактат, который впервые упоминает имя Шекспира в связи с его театральной деятельностью, не мог не стать предметом споров и различных спекуляций. Впрочем, начнем сначала. Кто такой Роберт Грин?

Грин входил в состав уже упоминавшейся ранее группы драматургов, называвшейся «Университетские умы». Если попытаться найти его портрет, то в первую очередь поисковые системы предлагают нашему вниманию гравюру, выполненную на дереве, где Грин изображен сидящим за столом в погребальном одеянии. Остальные изображения показывают кого угодно, но не Грина – Шекспира, Филиппа Сидни и даже графа Эссекса. Видимо, настоящего портрета известного драматурга не сохранилось, а потому мы имеем возможность лишь любоваться на странную гравюру или на более знаменитых современников Грина.

Родился Грин в июле 1558 года (он старше Шекспира на шесть лет) в Норвиче, в 1583 году окончил Кембриджский университет и переехал в Лондон. Точное происхождение Грина неизвестно. Даже тот факт, что он родился и вырос в Норвиче, считается недостоверным. Впрочем, скорее всего, это правда: Грин подписывал свои работы как «Роберт Грин из Норвича». Однако имя Роберт в елизаветинские времена являлось крайне популярным, равно как и фамилия Грин. Некоторые исследователи считают, что отцом Роберта мог быть один из двух Гринов – первый работал седельным мастером в Норвиче до 1599 года, второй держал там же трактир до 1591 года. Грин не раз говорил о своем низком происхождении, поэтому оба варианта являются вполне правдоподобными. Второй принимается как более вероятный из-за благополучного материального положения владельца трактира, который вероятнее, чем седельный мастер мог отправить сына учиться в Кембридж.

Как и в случае с Шекспиром, записей в местной школе о пребывании в ней Роберта Грине не осталось. Здесь снова всплывают странные, нестыкующиеся друг с другом вещи. Грин получает стипендию на обучение в Кембриджском колледже Святого Джона, а не на обучение в колледже Корпус-Кристи (Тела Христова). А ведь именно последний предоставлял места для выпускников школы латинской грамматики в Норвиче. Почему же Грин из Норвича попал не в Корпус-Кристи, а в колледж Святого Джона? Исследователи его биографии проявили недюжинную изобретательность, предположив, что отец Грина был выходцем из йоркширского городка Снейс – вместе с Робертом Грином училось несколько представителей семейств из Снейса. Либо старший Грин туда переехал в какой-то момент, и сын попал в колледж согласно более позднему месту жительства. Самое простое объяснение – Грин родился в Норвиче, поэтому писал «Грин из Норвича», а жил и учился в Йоркшире.

В Кембридже Грин не блистал. Получив степень бакалавра, он перешел в колледж Клер, который окончил, став магистром. Между получением степеней бакалавра и магистра Грин много путешествовал, о чем оставил автобиографические записи. Он побывал в Италии, Испании, Франции, Германии, Польше, Дании. Он имел возможность сравнить различные методы обучения в других странах с имевшим долгие устоявшиеся традиции английским образованием. Пуританский образ мыслей с легкостью совмещался с новыми тенденциями итальянского ренессанса.

Однако никаких свидетельств, кроме слов самого Грина, о его путешествиях не осталось. Это дает основания предполагать, что далее родной Англии он никуда не ездил. В записях Грина присутствуют упоминания жены, но записей о женитьбе биографами обнаружено также не было. В 1588 году Грин получает степень магистра еще и от Оксфордского университета. Путешествовал ли он, женился ли, но с тех пор на титульных листах своих сочинений Грин будет упоминать свои высокие звания: «магистр искусств обоих университетов».

Умер Грин в сентябре 1592 года, успев перед смертью в трактате «На грош ума» оставить для потомков упоминание имени Шекспира, словно бы предполагая заранее, как мало записей и документов останется после смерти драматурга. Друзья Грина о причинах кончины «Университетского ума» писали друг другу в письмах следующее: произошла она от излишнего употребления соленой селедки и рейнского вина. Из писем друзей также становится известно, что похоронили Грина возле церкви при больнице Бедлам, куда издавна помещали сумасшедших. Записей о похоронах Грина не сохранилось.

Трактат Грин якобы написал, предчувствуя свою смерть. Якобы он также отправил письмо жене, в котором просил у нее прощения и уведомлял о том, что отправляет их сына к ней. Ни сведений о жене, ни сведений о сыне не найдено. Письма, информацию о похоронах доносил до публики Габриэль Харви. Харви – известный английский писатель, чья биография отчасти повторяет биографии Шекспира и Грина. Он был сыном фермера («йомен»), получил образование в школе латинской грамматики, а далее поступил в Кембриджский колледж. На Грина и его друзей из группы «Университетских умов» не раз нападал в своих памфлетах Габриэль Харви и его братья. Естественно, Грин в долгу с ответом не оставался. А после смерти Грина Харви опубликовал трактат, в котором обнародовал нелицеприятные детали последних лет жизни Грина.

Если говорить более подробно о творчестве Грина, то наиболее активно он писал с 1583 по 1592 год. На его работы оказало влияние огромное количество литературы, как классической, так и современной. В указанный период Грин опубликовал более двадцати пяти прозаических работ, став одним из первых английских авторов, зарабатывавших на жизнь литературным творчеством. Также он писал лирические поэмы и памфлеты. В памфлетах Грин использовал выражение, позже подхваченное Шекспиром – «coney-catching» – обозначавшее хитроумные, незаконные методы выманивания денег у добропорядочных горожан. В рассказах Грина повествование ведется от лица бывшего мошенника, и они также считаются автобиографическими, благодаря слухам, которые Грин распускал сам о себе: история загадочной женитьбы, роман с сестрой главаря лондонского преступного мира, сделки с актерами – всему этому доказательств нет, как, впрочем, нет доказательств и обратного…

Кроме того, Грин написал несколько пьес. Как и пьесы Шекспира, их опубликовали уже после его смерти. Авторство некоторых из них не подвергается сомнению, но ему приписываются пьесы и других драматургов, среди которых, конечно, легко найти имя Уильяма Шекспира. Так, мы обнаруживаем очередного претендента на авторство, по крайней мере, первых пьес Шекспира: «Тит Андроник» и трех частей «Генриха VI». Эти пьесы ставили как раз в 1592 году – год смерти Грина. Каким образом Шекспир сумел «прикарманить» пьесы, если он с Грином не дружил, а напротив, находился во враждующем лагере? Кто бы ни являлся автором вышеуказанных пьес, к 1592 году они не были опубликованы, однако ставились на сцене театра, где играл Шекспир и его друг Ричард Бербейдж. Конечно, если задаться целью доказать, что Шекспир не написал ни строчки, то можно в список претендентов на авторство включить и Грина. Так как его пьесы опубликовали посмертно, то эта теория выглядит ничем не хуже и не лучше остальных.

Личность Роберта Грина не менее загадочна, чем личность Уильяма Шекспира. Кроме того, что о нем не осталось практически никаких биографических записей и документов, он сам, видимо, постарался на славу, расписывая в автобиографии различные истории, якобы случившиеся в его жизни. Отделить теперь зерна от плевел практически невозможно. Но следует все-таки вернуться ненадолго к трактату «На грош ума», приписываемому Грину. Как и в случае с Шекспиром, несмотря на существующее мнение о том, что писал трактат не Грин, а кто-то другой после его смерти, за неимением лучшего, автором формально считается Роберт Грин. Предчувствуя близкую смерть, он обрушился со злостной критикой на театральное сообщество, помянув заодно Шекспира (хотя и тут читатель не должен расслабляться – точно ли упоминался именно Уильям Шекспир, не доказано). Известно, впрочем, что Шекспир действительно вызывал зависть у тех драматургов, которые имели университетское образование. Ведь им на смену приходило новое поколение – более свободомыслящее и менее скованное условностями, навязываемыми литературному языку ранее.

«Грин в самом деле обладал раздражительным и легковозбудимым характером, часто встречавшимся в литературном сообществе; он постоянно говорил о себе, о своих поступках, приятелях экстравагантно и чрезвычайно напыщенно. Но его упоминание имени Шекспира являлось преднамеренным и хорошо продуманным, и оно было сделано в форме последнего, торжественного призыва к своим товарищам из среды высокообразованных драматургов порвать всякую связь с театральным миром, ставшим дерзким и неблагодарным. В произведении «На грош ума», опубликованном его другом через несколько дней после смерти Грина, он умоляет троих своих друзей, которыми очевидно являлись Марло, Лодж и Пил, бросить писать для актеров»[28].

Для иллюстрации отношения Грина к новоявленным драматургам приведем лишь примеры того, как он их называет в трактате: «куклы, говорящие нашим языком», «шуты, рядящиеся в наши одежды». И здесь следует привести уже полную цитату из трактата Грина, тот самый небольшой пассаж, где он говорит о Шекспире: «Есть тут некий выскочка, петух, красующийся в нашем оперенье, который, имея сердце тигра, прячется в обличие актера. Он высокомерно полагает, что способен писать пьесы белым стихом, так же как лучшие из нас, и, будучи абсолютным Иоганном Фактотумом[29], себя тешит тщеславным мнением, что является единственным Потрясающим Сцену[30] в стране. О, я умоляю вас использовать ваш редкий ум более выгодным образом, и пусть эти подражатели имитируют ваши прошлые выдающиеся успехи, и никогда более не знакомить их со своими восхитительными фантазиями».[31]

Надо отметить, если Грин имел в виду Шекспира (а сомневаться в этом особенных причин нет), то характеристика получается крайне уничижительная. С другой стороны, этот пассаж доказывает, что «наш» Шекспир из Стратфорда, имевший отца-перчаточника и окончивший «всего лишь» местную школу латинской грамматики, не посещавший университета, однако обладавший незаурядными деловыми способностями, вполне подходит под описание, данное «Шексцену» Грином. Предположительно, те годы, которые Уильям провел в Лондоне до того как стал известным драматургом, он, по некоторым сведениям, в самом деле работал «на побегушках», выполняя в театре мелкие поручения, прежде чем начал играть на сцене.

Одна из красивых легенд гласит: Шекспир, приехав в столицу, организовал весьма прибыльное дело. К театрам в то время подходили либо пешком, либо подъезжали на лошади. Как и в наше время, в последнем случае существовала проблема «парковки». Шекспир забирал у хозяев лошадь, а после спектакля подводил ее к хозяину. Спрос на оригинальную услугу был таким высоким, что Уильяму пришлось нанять мальчишек, которых так и называли «Shakespeare’s boys». Ребята шустро бегали туда-сюда, разводя лошадей по хозяевам. Несмотря на полную бездоказательность данного предположения (хотя по сравнению с более важными фактами, отсутствующими в биографии Шекспира, эта история не играет никакой ключевой роли в заполнении лакун), оно вполне вписывается в общую картину. Уильям в начале своей карьеры в Лондоне либо был рабочим сцены, либо актером на второстепенных ролях, либо выполнял еще какую-нибудь мелкую работу, был «на подхвате».

Конечно, человек, который смог стать одним из ведущих актеров и известным драматургом, вызывал зависть и недоброжелательное отношение со стороны маститых авторов. Некоторые из них имели практически такое же низкое происхождение, но куда более «высокое» образование. Как известно, в этом Шекспира обвиняют и по сей день. Люди, быстро добивающиеся успеха в творчестве, всегда вызывают некое подозрение – с чего это, почему они сумели привлечь внимание публики – вопросы, остающиеся без ответа, но оттого не менее мучительные для конкурентов и завистников…

Существовало ли иное доказательство того, что небольшой абзац в трактате Грина был обращен к творчеству Шекспира? Да, вторым моментом «истины» является фраза: «Сердце тигра прячется в обличие актера». В третьей части пьесы «Генрих VI», которая шла на сцене и до смерти Грина, есть строка, обращенная к королеве Маргарите, «французской волчице»:

Красой нередко женщины гордятся,
Но, видит бог, в тебе ее немного.
Их добродетель восхищает нас,
Но ты обратным поражаешь всех.
Их сдержанность нам кажется небесной,
А ты чудовищна своим развратом.
Ты далека от всякого добра,
Как антиподы далеки от нас,
Или как юг от севера далек.
О, сердце тигра в женской оболочке!

Английский вариант отражает сходство фраз куда полнее: «…with his tiger’s heart wrapt in a player’s hide…» (Грин) и «a tiger’s heart wrapt in a woman’s hide» («Генрих VI»). На русский язык перевести дословно обе фразы сложно, но по-английски они выглядят идентично. И если предположить, что нарочито искаженная фамилия Шекспира в трактате действительно относит нас к знаменитому драматургу, то второе совпадение – опять «перекореженное», не воспроизводящее один к одному оригинал, – имеет два толкования.

Первое толкование этой фразы, заимствованной из третьей части «Генриха VI», напрямую относит нас к первой пьесе Шекспира. Никому не известный «выскочка», «петух», примеряющий на себя «оперение» знаменитых, образованных современников, написал пьесу, которая в одночасье стала известна и ставится на театральных подмостках. Грин, имевший прекрасное, классическое, университетское, английское образование, конечно, видел все изъяны упомянутой пьесы. Споры по поводу авторства различных произведений Шекспира ведутся на основании совершенно различных подходов. «Генриха VI» некоторые исключают из списка его произведений из-за того, что пьеса куда слабее, чем, например, написанный позднее «Гамлет». Однако если принять первую точку зрения и считать «Генриха» пьесой Шекспира, то Грин вполне мог быть недоволен качеством «материала», вышедшего из-под пера начинающего драматурга. В этом случае его гнев вполне понятен: некий актеришка пишет пьесу, которую ставят на сцене, и она имеет успех – впору живым классикам, писавшим более высокопарным, напыщенным и более «правильным» стилем, уходить на покой.

Второе толкование носит несколько иной характер. Не вызывает сомнения факт, что большинство пьес Шекспира основано на уже известных и прописанных ранее сюжетах. Шекспир их переписывал, перерабатывал и осовременивал, подстраивая под нужды елизаветинской сцены конкретного театра и конкретных актеров (его близкий друг, Ричард Бербейдж, играл все главные роли в шекспировских пьесах). Сюжет «Генриха VI» тоже был не нов. Не означает ли переиначенная цитата Грина всего лишь отсылки к написанному его собратьями тексту, который Шекспир «нагло переписал», фактически воспользовавшись чужим трудом?

Истину, конечно, узнать трудно. Если уж авторство самого Грина по отношению к опубликованному под его именем трактату подвергается сомнению, то что говорить об аллюзиях по отношению к тому, кто Потрясает Сцену, и к искореженной цитате из «Генриха». Чаще всего авторство трактата приписывают еще одному драматургу тех времен – Генри Четтлу. Он опубликовал трактат после смерти Грина, и потому существует мнение, что он просто воспользовался именем друга, дабы откровенно высказать свое мнение о положении дел в театральном искусстве. Кстати, трактат «На грош ума» всего один абзац «посвящает» Шекспиру – остальная часть повествования относится к иным проблемам театра. Кем бы ни был написан скандальный памфлет, имеет ли он отношение к творчеству Шекспира?

Здесь придется вернуться к тому моменту, когда мы в последний раз рассуждали о биографии молодого человека, удравшего в Лондон из Стратфорда. Итак, предположительно в 1589 году Уильям приезжает в столицу, где его, скорее всего, приняли на работу в театр. Но вначале он выполнял простые поручения, не связанные напрямую с творчеством. Учитывая недюжинные способности, унаследованные от отца и деда, молодой Шекспир быстро прокладывает себе дорогу к успеху. Чем бы он ни занимался в первые месяцы своего пребывания в Лондоне, очень скоро Уильям начинает играть на сцене. Ему несложно понять, что основной проблемой театра, в особенности дающего представления в столице, является проблема репертуара. Будучи непосредственно заинтересованным в новых постановках, Шекспир пробует себя в качестве драматурга.

Практика «переиначивания» известных сюжетов, пьес, старых хроник имела место и до Шекспира. Авторы не утруждали себя поиском новых форм – то, что имело успех ранее, слегка перекраивалось и пускалось в дело. По большому счету нельзя сказать, что подобной практики чужды и нынешние авторы. В самом деле, к чему изобретать велосипед? Но в любом случае, как бы автор ни работал над текстом, ему все-таки надо было иметь некий опыт написания пьес. У Шекспира в конце восьмидесятых – начале девяностых подобного опыта не было. Зато накапливался опыт игры на сцене. В первую очередь Шекспир использовал именно это свое преимущество – знание нюансов актерской игры и великолепное чутье на зрительский успех. Написав сначала третью часть «Генриха VI», драматург вовсе не предполагал ставить возле ее названия цифру «три». Но затем, увидев, насколько успешны у зрителя исторические хроники, насколько успешны выписанные в пьесе персонажи, он продолжил тему, развивая ее во все возможные стороны. Появились вторая, а потом и первая части хроники «Генриха VI». Увенчалось все написанием «Ричарда III» – четыре пьесы относятся к одному периоду времени.

Некоторые шероховатости первых пьес драматурга можно отнести именно к его неопытности в качестве автора. Но пьесы публика полюбила, и постепенно, с опытом, в текстах Шекспира появилось мастерство, глубина и присущий уже только ему стиль. В трактате Грина (или того, кто стоял за тенью умершего драматурга) вполне может в маленьком отрывке упоминаться Шекспир, как актер и автор, прекрасно иллюстрировавший черты новой театральной эпохи. Шекспир сумел уловить веяния времени, требовавшего от драматургов изменений как в сюжетах, так и в стиле повествования. Тут стоит отметить (и к этому моменту придется возвращаться в повествовании не раз) – тексты, опубликованные после смерти Шекспира, были обработаны и переписаны. Они не в полной мере отражают то, что на самом деле написал автор. К тому же он писал тексты для актеров, но не для публикации, а это далеко не одно и то же даже в наши дни.

Таким образом, напрашивается следующий вывод: Шекспир сумел преобразовать свой опыт игры на сцене и свои способности как автора в нечто новое для английского театра елизаветинской эпохи. Его первые шаги в качестве драматурга стали успешными, но вызвали вполне закономерную зависть современников – тех, кто писал для театра чуть раньше, имел более достойное образование и несколько иной, более возвышенный и высокопарный стиль. Однако театр становился все ближе к обыкновенной публике, которой стиль Шекспира и ему подобных оказался куда понятнее. Требования знати, как покажет дальнейшая биография драматурга, тоже немного менялись. Уильям Шекспир оказался в нужном месте в нужное время. Он легко адаптировался к новым условиям, без труда «дописывал» получившие признание пьесы, растягивая их во времени вперед, назад и вширь.

«Мы действительно знаем, что он писал быстро и действие в его пьесах шло непрерывно, и если он в буквальном смысле писал пятиактовые пьесы, в чем многие сомневаются, то делал это непоследовательно. Тот факт, что многие из его пьес хорошо вписываются в пятиактовую структуру, говорит о том, что он был с ней знаком и писал с врожденным чувством прекрасного рассказчика. Шекспир, скорее всего, познакомился с пятиактовой структурой в школе, изучая Теренция[32], и мы знаем, что он позже читал, перерабатывал и усовершенствовал Сенеку. Доказательств, что он в буквальном смысле использовал пятиактовую систему, нет – например, в том виде, в котором это делал Бен Джонсон. Существуют доказательства того, что акты разделяли музыкальными интервалами. Впервые такой способ разделения пьесы на акты ввели, когда его (театральная) компания переехала в Блэкфрайарз в 1609 году. Скорее всего, разделение на акты было сделано в пьесах Шекспира в издании фолио везде с маленькой буквы, опубликованном в 1623 году, семь лет спустя после его смерти, хотя и в данном случае тоже непоследовательно. Издание фолио для пьес было редким явлением, и, видимо, разделение на акты возносило пьесы Шекспира до статуса классических произведений. Бен Джонсон приложил руку и к изданию фолио»[33].

### Глава 3. Кристофер Марло. Еще один «Университетский ум»

Если Грин в последующих исследованиях биографии Шекспира сыграл роль своеобразной отправной точки для его творчества, то Кристофер Марло просто-напросто будет стоять среди «пятерки сильнейших» – тех, чьи имена антишекспировцы ставят под произведениями драматурга. Безосновательно поставить чью-то подпись невозможно – эту подпись следует обосновать. Обоснования относительно каждого из претендентов будут разные.

Интересная и загадочная судьба Кристофера Марло будоражит умы исследователей его биографии по сей день. Некоторые совпадения с биографией Уильяма Шекспира прослеживаются буквально с момента крещения драматургов: оба родились в 1564 году, их окрестили 26 числа, только Марло в феврале, а Шекспира в апреле. Марло тоже родился в маленьком городке – Кентербери. В компании сынов «простых перчаточников» прибыло: отец Марло делал обувь. Это интересный факт, доказывающий, что в елизаветинские времена семьи, подобные семьям Шекспира, Грина и Марло, вполне могли себе позволить отправить детей учиться в школу латинской грамматики, а если имелась возможность, то и в университет.

Кристофер Марло получил стипендию на обучение в Колледже Корпус Кристи в Кембридже – тот, в который по логике должен был попасть после школы Грин. Окончил университет Марло в 1584 году, получив степень бакалавра. Грин, старше Марло на шесть лет, получил ту же степень в 1583 году. Получается, либо Грин учился дольше, либо смог поступить в университет позже, чем то было принято. Но факт остается фактом – Марло и Грин учились в Кембридже примерно в одно время и неудивительно, что в итоге познакомились.

Однако после получения степени бакалавра у Марло возникли проблемы с получением степени магистра в 1587 году (в 1588 году ему дадут степень магистра, но считается, что выдана она была «формально», не в связи с отличной учебой и желанием преподавателей). В этот момент начинается та самая таинственная история, связанная со шпионажем в пользу королевы Елизаветы и преждевременной смертью Марло. Ходили слухи о связи Кристофера с католической церковью. Якобы он хотел после окончания учебы уехать во Францию, дабы продолжить образование и стать католическим священником. В связи с этими слухами ему и не желали давать степень магистра. Но тут же в университет пришло письмо – в дело вмешался Тайный Совет, организация, с которой лучше было не спорить.

Тайный Совет настойчиво просил дать степень Кристоферу Марло, так как он в поте лица работал на благо Ее Величества. Точный род занятий Марло в письме не указывался. Но все вокруг уверовали в его связь с Френсисом Уолсингемом – главным шпионом Елизаветы Тюдор. Конечно, сэр Френсис сам не являлся шпионом, он лишь нанимал и руководил целой сетью агентов, действовавших во всех странах Европы. А надо отметить, Елизавете не докладывал только ленивый: во время ее правления при помощи сэра Френсиса была создана разветвленная шпионская сеть, не имевшая себе равных ни в одной другой стране.

В самом деле, Кристофер Марло во время учебы в университете вызывал некие подозрения своим поведением: он часто пропускал занятия, а появляясь, сорил деньгами в местных трактирах. То есть у него существовал некий источник дохода, причем дававший высокую прибыль. Можно ли предположить, что и Грин шпионил на Уолсингема? Вполне. Если его россказни про путешествия по Европе являются все-таки правдой, а не лишним поводом привлечь к себе внимание публики, то вполне вероятно, что так оно и было. Просто так тогда за границу из Англии не выпускали: следовало доказать свою верность, преданность и, конечно, глубокую приверженность протестантской церкви. В ином случае Грин и Марло были просто-напросто наняты секретной службой сэра Френсиса.

Осталось крайне мало сведений, по которым имелась бы возможность судить о реальном положении дел. У Марло, как и у Грина, была не самая лучшая репутация. Кристофера считали не только шпионом, но драчуном, скандалистом, дуэлянтом – что несколько уменьшает степень таинственности, витающей над его смертью (его убили во время драки в трактире). Также Марло известен своими «еретическими» взглядами (он был атеистом, и это уже, в свою очередь, еще больше указывает на его шпионскую деятельность – вряд ли атеист искренне желал стать католическим священником, скорее ему могли предложить внедриться в лоно французских католиков).

Марло называли «rakehell» – человеком, проматывающим деньги, спуская их на выпивку, табак и женщин. «Rakehell» переводится как «развратник», но слово имеет определенный смысл, чуть шире, чем лежащий на поверхности. Этот «ярлык» вешали на людей, обычно аристократического положения, не просто проматывавших состояния, но и имевших отношение к искусству. Их характеристика всегда включала в себя скандальность поведения, на грани приличия. Позже подобные личности станут героями пьес, и несмотря на попытки развенчивания этих образов, количество «развратников» уменьшаться не будет, напротив, они станут модными, примерами для подражания.

Еще один слух касается связи Марло с Арабеллой Стюард. В 1589 году у нее был учитель, которого ласково называли «Морли» (сокращение для фамилии Marlowe – Morley – звучит нормально для английского языка). Арабелла долгое время считалась наиболее вероятной кандидатурой на трон после смерти Елизаветы Тюдор. Родилась Арабелла в 1975 году и приходилась Генриху VII (дедушке Елизаветы) прапраправнучкой. Рано оставшись без родителей, Арабелла жила со своей бабушкой, но ее часто отвозили в Лондон, где она появлялась при дворе. Известно, что ее частным учителем был некто Моли в течение тех самых трех лет, которые она провела в Лондоне. Кандидатура Марло подходит – ведь если он шпионил, то его вполне могли приставить к подозрительной претендентке на английский престол. История Арабеллы интересна, но далее она никак не соприкасается с Марло, а потому вернемся к Кристоферу.

Как раз в 1592 году Марло арестовывают – все совпадает, три года преподавания Арабелле (и слежка за ней), затем – арест. Единственное, что тут смущает – так это где конкретно арестовали Марло. А арестовали его в Нидерландах, в городе Флиссинген, за подделку монет, связанную с подрывной деятельностью католиков. Марло препроводили в Лондон, где в тот раз ему не предъявили никакого обвинения.

Однако уже в 1593 году, в конце весны, начались новые неприятности. По Лондону циркулировали листовки, в которых содержались угрозы протестантам из Франции и Нидерландов, обосновавшимся в городе. На одной из листовок, написанной белым стихом, содержались намеки на пьесы Марло, а подписана она была «Тамерлан» («Тамерлан Великий» – известная пьеса, написанная Марло). 11 мая Тайный Совет постановил начать аресты всех причастных к волнениям. На следующий же день арестовали друга Марло Томаса Кида.

В контексте обсуждения биографии Уильяма Шекспира Кид интересен тем, что считается автором первой версии «Гамлета», предшествовавшей шекспировской. Кид немного выделяется из плеяды «Университетских умов». Родился он в Лондоне, в семье писаря, ходил в школу, где получил весьма приличное образование, но вот в университет, видимо, не поступил. Некоторое время Кид, как и отец, работал писарем, а затем стал писать пьесы. Его ставят в один ряд с Марло и Лили, отмечая незаурядный талант Кида как драматурга, пишущего трагедии. Большинство его работ утеряно. Их, так же как и пьесы вышеупомянутых драматургов, не публиковали при жизни, поэтому точно определить авторство довольно сложно. Но известно, что пьесы Кида – «Испанская трагедия» и «Гамлет» – ставились в Европе, в частности, в Германии и Нидерландах. Влияние Кида на развитие европейского драматического искусства неоспоримо и по сей день. Какое-то время Кид и Марло вместе снимали квартиру, что впоследствии подвело обоих.

После ареста Кида в его квартире провели обыски. Естественно, там нашли компрометирующие обоих драматургов материалы. Кида жестоко пытали, а пытки помогали Тайному Совету получить информацию не только от него. Указ об аресте Марло был подписан 18 мая. Он явился на заседание Тайного Совета 20 мая, но заседание в тот день так и не началось. В итоге Марло обязали ежедневно отчитываться о своих действиях, но уже 30 мая его убили. Кида позже выпустили. Он не смог восстановить свою репутацию и умер 15 августа 1594 года то ли вследствие нервного истощения, то ли вследствие нанесенных во время пыток увечий. А скорее всего, из-за того и другого.

Вспомним, что Грин умер по непонятным причинам в 1592 году. Следом за ним в 1593 году умирает Марло, а затем в 1594 году умирает Кид. В самом деле, очень хочется найти связь между гибелью этих трех драматургов, ушедших из жизни один за другим. Все трое внесли лепту в становление Шекспира как драматурга, хотя их влияние на него стало очевидно куда позже. Учитывая тот факт, что никто из них не публиковал свои работы при жизни и что основываться можно лишь на домыслах, ничем не отличающихся от домыслов по поводу самих шекспировских пьес, доказать их непосредственное влияние на Шекспира сложно.

Марло убили во время драки в доме Элеоноры Булл. Госпожа Булл после смерти мужа организовала у себя дома что-то вроде отеля: сдавала комнаты, желающим подавалась еда и напитки. Посетителями были люди самого разного сорта. Весь день компания, в которой проводил время Марло, веселилась у госпожи Булл. Ссора возникла по поводу оплаты предъявленного счета. Компания состояла из четверых мужчин: самого Марло, Николаса Скереса, Роберта Поли и Ингрема Фрейзера и далее. Все они состояли на тайной службе у Томаса Уолсингема, родственника сэра Френсиса, умершего в 1590 году. Томас Уолсингем известен не только родственными связями с главным шпионом Ее Величества, но и тем, что оказывал покровительство поэтам. Также он продолжал дела своего знаменитого родственника на шпионском поприще.

Николас Скерес был темной личностью, информатором. Известно, что вместе с Робертом Поли он участвовал в раскрытии так называемого заговора Бабингтона, имевшего целью сместить Елизавету с трона и посадить на него Марию Стюарт. Раскрытием заговора руководил сэр Френсис Уолсингем. Ну а помогала ему в этом целая сеть шпионов. Кроме того, Скерес и Фризер прокручивали делишки, связанные с одалживанием денег простодушным джентльменам. В результате чего долги и проценты росли со стремительной скоростью, а джентльмены закладывали свою недвижимость, чтобы иметь возможность расплатиться. Скерес родился 1563 году. Никаких сведений о полученном им образовании не сохранилось. Предположительно, умер Скерес в 1601 году, когда был схвачен вместе с Робертом Эссексом во время восстания последнего. До этого Скерес выполнял роль курьера, передавая письма Эссекса, адресованные королеве и членам Тайного Совета. После того как Скерес оказался в тюрьме, о нем ничего не известно. Если он продолжал шпионить в доме Эссекса, его «работодатели», видимо, решили избавиться от на славу послужившего им агента…

Роберт Поли родился в начале 1550-х. Его называют гением елизаветинской секретной службы. Как было сказано выше, Поли участвовал в раскрытии заговора Бабингтона, в котором английская шпионская сеть сыграла чуть ли не большую роль, чем сама несчастная Мария Стюарт, фактически подставленная людьми Уолсингема под удар палача. Об образовании Поли сохранились сведения в списках Кембриджского университета, куда он поступил в 1568 году. Примерно в 1585 году он начинает работать на Уолсингема и на графа Лейстера. Существуют свидетельства его связи с Филиппом Сидни, который был женат на дочери сэра Френсиса Уолсингема. Католики считали Поли своим другом и соратником, а потому доверяли ему. Поли сумел не только передать детали заговора Бабингтона, но и позже информировать графа Лейстера о затевавшемся на него покушении. Два года Поли провел в Тауэре, впрочем, не лишенный удобств – некоторые узники «сидели» в башне вполне себе комфортно. А так как Поли находился там для отвода глаз, то вряд ли терпел большие неудобства.

До 1601 года регулярно появлялись официальные записи об оплате путешествий Поли в Европу по заданиям лорда Берли, главного советника королевы, а затем его сына Роберта Сесила, сменившего отца на этом посту. Непосредственно перед смертью Марло, 8 мая, Поли отправляли в Гаагу с секретными посланиями. Обратно он привез секретные письма чрезвычайной важности, адресованные членам Тайного Совета. Однако отдал их Поли лишь 8 июня, что зафиксировано документально. Но если принять во внимание присутствие Поли в доме, где умер Марло, 30 мая, то становится странным, что важные послания он передал во дворец не ранее чем через неделю после возвращения в Англию.

В 1597 году Поли было поручено следить за драматургом Беном Джонсоном, который заметил Поли и высмеял его в стихотворении, где говорится о веселой компании без шпионов. Место и время смерти Поли неизвестно, но свое последнее письмо Сесилу он передал в июле 1602 года. В письме содержалась информация о способах, при помощи которых иезуиты попадали в Англию…

Смертельный удар Марло нанес некто Инграм Фризер. Примерный год рождения Фризера – 1561. Естественно, он также состоял на службе у обоих Уолсингемов и был связан со своими товарищами темными делишками. Тем не менее его жизнь в начале семнадцатого века развивалась явно куда удачнее, чем у двух других свидетелей смерти Марло. Фризера всячески облагодетельствовал взошедший после Елизаветы на престол король Яков. Не исключено, что Фризер помогал Якову «проторить дорожку» к трону. А так как в выдвижении Якова в качестве наиглавнейшего претендента на английскую корону играл немалую роль Роберт Сесил, который вел секретную переписку с будущим королем, то связь Фризера с Шотландией представляется вполне вероятной и небезосновательной…

Вот в такой странной компании оказался Марло в день своей гибели. По официальной версии, «друзья» поспорили по поводу оплаты счета и первым ударил Фризера Марло. Свидетелями, рассказавшими следователю подробности, были те самые – Поли и Скерес. Они «честно» показали, что сидели вместе с Фризером за столом, а Марло возлежал позади них на кровати. Иных свидетелей произошедшего нет, так как находилась компания в комнате, закрытой от посторонних глаз. В какой-то момент вспыхнула перепалка между Марло и Фризером. Марло неожиданно вскочил с кровати, схватил нож, который висел у Фризера за спиной, и нанес ему ранения. Пытаясь обороняться, Фризер в свою очередь ударил ножом Марло, попав в голову чуть выше правого глаза, что привело к мгновенной смерти драматурга. Позже над Фризером состоялся суд. Его признали невиновным в убийстве, так как он действовал с целью самообороны.

Что же произошло на самом деле, останется тайной за семью печатями. По этому поводу существует четыре наиболее распространенные теории. Прочитав третью и четвертую, читатель наконец-то вновь столкнется с Уильямом Шекспиром. Первая теория, как обычно, проста и незамысловата: все произошло так, как описали свидетели. Вторая теория касается вызова Марло на заседание Тайного Совета в связи с обвинениями в атеистических взглядах, а соответственно и ереси. В те годы ересь считалась государственным преступлением, и обвинения в оной неминуемо вели к казни. Марло, состоявший на тайной службе у Уолсингема, вхожий в его дом и общавшийся с Фризером, бросал своим поведением на них тень. Марло не скрывал своих взглядов и даже написал скандально известную пьесу «Доктор Фауст», хотя его остальные произведения тоже, мягко говоря, не лишены скандальности. Поэтому до суда Уолсингем поручил Фризеру избавиться от порочащего их знакомца.

Версия третья касается предположительного членства Марло в «Школе ночи» – атеистического кружка Уолтера Рэли. Группа включала в себя поэтов, ученых, представителей знати. Название «Школа ночи» было придумано гораздо позже. В елизаветинские времена ее упоминают как «Школу атеизма». Интересно, что выражение «Школа ночи» выдернуто из контекста шекспировской пьесы «Бесплодные усилия любви», где король Наварры говорит следующее:

Цвет черный – это символ ада,
Темницы цвет и одеянье ночи…

На английском языке существует, по крайней мере, два варианта данной фразы:

Black is the badge of hell,
The hue of dungeons and the school of night…

Или

The hue of dungeons and the suit of night…

Король имеет в виду женщину, но название прижилось, и группу Рэли теперь называют именно так: «Школа ночи». Конечно, фраза прижилась не просто так – некоторые считают, что Шекспир имел в виду именно «Школу атеизма», о которой вполне мог услышать от друзей-поэтов, а не исключено, что он и лично знал Марло.

Состоять членом группы было крайне опасно. Королева являлась главой церкви, и выступать против церкви, проповедуя атеизм, значило выступать против самой королевы. Граф Эссекс плел против своего давнего врага Рэли заговоры. Марло узнал об этом и захотел предупредить Рэли. Фризер и компания просили Марло держать язык за зубами. Тот отказался, за что и получил смертельный удар кинжалом.

Версия последняя говорит прямо о противоположном: товарищи имели целью спасти Марло от казни. Представ перед судом за обвинение в ереси, драматург был обречен. Уолсингем, оказывавший Марло покровительство, стремился спасти друга и поручил Фризеру инсценировать убийство. Согласно этой легенде Марло бежал из Англии, но продолжал писать пьесы, под которыми подписывался «Уильям Шекспир». А так как Марло и до предполагаемой ссылки успел написать несколько успешных исторических пьес, повлиявших, как считается, на творчество Шекспира, то некое сходство стиля и жанра вполне оправданно, так или иначе.

* * *

Что же получается? Грин в 1592 году просит Марло и иже с ним завязать с театром, перестать писать пьесы для неблагодарного зрителя и не менее неблагодарных актеров, которым вздумалось полюбить творчество «выскочки» Шекспира. И Грин, и Марло характеризуются как задиристые парни, не прочь выпить и подраться. Оба, предположительно, находились на секретной службе у королевы. Жизнь обоих покрыта завесой тайны, к созданию которой, не исключено, приложили руку сами драматурги. В 1593 году погибает Марло. Если он, согласно последней теории, бежал из страны, то странно, что он начал отправлять свои пьесы именно Шекспиру: антагонизм двух групп драматургов по отношению друг к другу вытекает не только из содержания трактата Грина. Есть и другие свидетельства неприятия «Университетских умов» драматургов нового времени. Да и образ троицы Фризер – Поли – Скерес вовсе не представляется святым и плохо вписывается в последнюю «благородную» теорию. В действительности Марло, скорее всего, все-таки был убит преднамеренно, так как стал тем или иным образом мешать Уолсингему и его подопечным. На исторические пьесы Уильяма Шекспира Марло оказал влияние, но в 1593 году умер и писать их за Шекспира никак не мог.

### Глава 4. «Чума на оба ваших дома»

Нельзя не отметить, что описываемые выше годы характеризовались не только активной деятельностью драматургов и актеров на благо развития театрального искусства. В Англию в очередной раз нагрянула чума, вмешавшись в нормальное течение жизни.

Альберт Камю неоднократно «призывал» не обращать на подобное недоразумение внимания: «А что такое, в сущности, чума? Тоже жизнь, вот и все», «В мире всегда была чума, всегда была война», «В памяти беспорядочно всплывали цифры, и он твердил про себя, что истории известно примерно три десятка больших эпидемий чумы, унесших сто миллионов человек. Но что такое сто миллионов мертвецов? Пройдя войну, с трудом представляешь себе даже, что такое один мертвец. И поскольку мертвый человек приобретает в твоих глазах весомость только если ты видел его мертвым, то сто миллионов трупов, рассеянных по всей истории человечества, в сущности, дымка, застилающая воображение». Что самое интересное, люди действительно привыкали к то здесь, то там возникающим вспышкам чумы, продолжая жить как прежде, не покидая насиженных мест, не прекращая рожать детей и не переставая ходить на спектакли.

Чума, настигшая Лондон в 1592–93 годы, являлась одной из «промежуточных» эпидемий. Во времена Шекспира можно отдельно выделить несколько нашествий «черной смерти»: 1563 год (год смерти Маргарет – второй дочери Джона и Мэри, умершей примерно через год после рождения), 1578–79 (в 1579 году умерла четвертая дочь Джона и Мэри в возрасте всего семи лет), 1582, 1592–93 и 1603 годы. Семья Шекспира пострадала от чумы несколько раз: скорее всего, из-за страшной болезни умерли три сестры Уильяма, брат Эдмунд и сын Гамнет. Эпидемии 1563 и 1603 годов считаются более сильными, чем остальные – они уносили жизни четверти населения Лондона: например, в 1563 году умерло около двадцати тысяч человек. Учитывая, что сам Уильям родился в 1564 году, не удивительно ли, как он сумел выжить, – чума продолжала гулять не только по столице, а по всей стране.

Впрочем, Шекспир не только родился в год, когда «черная смерть» лютовала особенно сильно, он и в дальнейшем постоянно подвергался опасности заразиться, особенно после переезда в Лондон. Столица являлась «великолепным» источником заразы, будучи, попросту говоря, одной сплошной смердящей помойкой. Толпы людей приходили в театры на спектакли, и кто только среди публики не находился! Так, известно, что неподалеку от «Театра» располагалась бойня. А животные (точнее, жившие на них блохи) считались одним из самых верных путей распространения чумы.

Театры недаром закрывали во время эпидемий первыми: три тысячи человек, толпящихся в закрытом душном помещении на протяжении трех часов, подвергались огромной опасности. Именно в 1592 году, когда Шекспир начал свое восхождение на лондонской сцене, Елизавета велела закрыть все театры – смертность среди населения достигла той черты, когда вводился запрет на любые большие скопления людей. Естественно, театры закрывали и в 1603 году, и позже, в 1608. С декабря 1592 года по декабрь 1593 года в Лондоне ушло из жизни более десяти тысяч столичных жителей (отдельные источники указывают цифру в семнадцать тысяч жителей).

Кроме места скопления людей, театры представляли собой и другую угрозу: они располагались за чертой города, где контроль столичных властей отсутствовал. Рядом находились публичные дома, скотобойни, трущобы, в которых жили безработные и приезжие. Не самое лучшее соседство, а для распространения чумы, напротив, – прекрасные условия.

Для Уильяма Шекспира закрытие театров не могло не стать ощутимым ударом судьбы: ведь театр как раз только приступил к постановке первых спектаклей по его пьесе «Генрих VI» (в двух частях), и предположительно в это же время репетировали «Ричарда III». А 4 декабря 1592 года чума уже основательно обосновалась в столице. Но началось все чуть раньше. 7 сентября солдаты, которые шли с севера в южные порты, вынужденно обошли Лондон, чтобы избежать инфекции, начавшей свое распространение в городе. Зловещим знаком стало и то, что заметно сократилась торговля: товары не доходили до столицы, а из столицы мало кто пускался в путешествие к портовым городам. Чума сумела пережить зиму: несмотря на сложности зимнего путешествия по ужасным английским дорогам, даже посреди зимы люди продолжали покидать Лондон. Пик эпидемии пришелся на лето 1593 года.

Продолжали издаваться законы, направленные против распространения смертоносной болезни. В 1592 году самый жесткий гласил: обитатели дома, в котором есть заболевшие и который расположен в непосредственной близости от других домов, должны быть заперты в течение пяти недель после последней смерти от чумы в этом доме. Правда, указ милосердно предусматривал обеспечение запертых жителей едой и питьем. Кроме того, предлагалось регулярно проветривать дома, использовать благовония и принимать в пищу полезные для здоровья «бутерброды»: хлеб, вымоченный в уксусе, с маслом и корицей (вкусно, но насколько полезно в борьбе с чумой, сказать сложно).

В 1604 году указы стали еще жестче: если на улице обнаруживался зараженный чумой человек, его приговаривали к ударам плетью, так же как мошенников и бродяг. А если зараженный шел в компании с другими людьми, его могли приговорить к повешению. Бродяги, наводнявшие город, выуживались из толпы и высылались из Лондона. Но, несмотря на попытки изгнать таким образом чуму из столицы, она не отступала. Процент заболевших в городе не был ниже, чем за его пределами – в бедных, погрязших в сомнительных развлечениях районах. «Густонаселенные трущобы окраины города, согласно статистике, действительно становятся средоточением инфекции: бедность, идущая рука об руку с перенаселением, редкой сменой одежды, возможно, и на самом деле провоцировала большую восприимчивость к инфекции. Но кроме того, провоцировала ненависть к городским властям, к богатым и их неадекватным попыткам помочь. Однако существует доказательство того, что связь между грязью, людьми, живущими в ней, и чумой преувеличивалась в прошлом, но имела огромное влияние на способы борьбы с заболеванием»[34].

Люди часто избегали исполнения вводимых законов: богатые старались тайно хоронить своих умерших от чумы слуг без священника, а соответственно, и лишней огласки. Они сбегали из зараженных домов в замки, удаленные от столицы, пытаясь там переждать вспышку эпидемии. Многие боялись за свое имущество, так как в оставленных домах бесстрашно орудовали воры…

Конечно, продолжались разговоры о чуме как о каре Божьей: некоторые люди легко заражались и умирали, а другие без проблем переживали опасные времена. Налет таинственности и неотвратимости мешал увидеть истинные причины заболевания. Появлялись философские трактаты, объяснявшие причины появления чумы по-своему: борьба отдельных частей тела, не имеющих возможность прийти к гармонии, борьба временного против духовного. Церковнослужители также старались представить заражение чумой в выгодном им свете: еретики являются причиной зла – они вызывают заражение, загрязняя своими взглядами воздух так же, как загрязняют Темзу отходы.

Повлияла ли чума на развитие театрального искусства? Тормозила она его или ускоряла? Пожалуй, посещение спектаклей в ту пору было неотъемлемой частью «пира во время чумы». Ни актеров, ни зрителей, ни тем более драматургов болезнь не останавливала и не пугала до такой степени, чтобы по собственной воле останавливать театральную жизнь. Чума становилась героиней пьес, второстепенным, а то и главным актером, движущей силой для воображения, своеобразной смертельной музой, одновременно отталкивавшей и притягивавшей. Страх, в котором якобы постоянно жил Шекспир из-за непрекращающихся эпидемий, пожалуй, является преувеличением. Но наблюдения за поведением людей в тяжелых, трагических ситуациях, их реакция на смерть, предательство, их благородство и отчаяние, муки и радости, слезы и смех, конечно, предоставляли драматургу неисчерпаемый источник вдохновения, постоянный материал для творческих изысканий…

* * *

Естественно, Уильям Шекспир упоминал чуму практически во всех своих пьесах, включая «Ромео и Джульетту», где болезнь даже послужила косвенной причиной смерти двух влюбленных: монах не сумел доставить письмо, в котором Ромео извещают о том, что Джульетта спит, а не умерла. Джованни задержала стража, наложив на него «чумной карантин» и не позволив идти дальше к цели своего путешествия. Даже в тех пьесах, где речь идет о временах, когда о чуме не ведали, герои, ругаясь, проклинают собеседников, посылая на них страшное заболевание.

Существует несколько версий, чем мог заниматься Шекспир, когда играть в театре стало невозможно. Во-первых, есть вероятность, что он вернулся в Стратфорд. Но в следующей главе мы увидим: если Уильям и приезжал в это время в родной город, то ненадолго, не на целый год. Во-вторых, он мог гастролировать с театром по Англии – обычно в такую пору театральные труппы именно так и поступали: ехали в те города, где их принимали и которых еще не достигла эпидемия. В-третьих, Шекспир вполне мог остаться в Лондоне и продолжать писать – этого ему никто не запрещал.

Годы, ставшие трагическими для одних, предоставляли другим шанс преуспеть, выдвинуться, блеснуть. Может, отчасти и правы те, кто считал смерть от чумы перстом Божьим? Кого-то забивала своей косой насмерть, а иного миловала, обходила стороной…

### Глава 5. Венера и Адонис, или. Чем можно заняться во время чумы

Книга I

Напечатанных при жизни Уильяма Шекспира произведений немного, а точнее, крайне мало, наперечет. Среди них – «Венера и Адонис» (Venus and Adonis) – эротическая поэма, посвященная графу Саутгемптону. Поэму опубликовали в 1593 году, и она тут же стала популярной. Но и в данном случае существует несколько версий, как, где, для кого писал Шекспир знаменитую поэму, выдержавшую несколько переизданий.

Первой версии придерживаются те, для кого образ драматурга свят, чист и неприкасаем. Они считают, что во время эпидемии Шекспир вернулся в Стратфорд и там долгими темными вечерами (на дворе стояла зима) писал от нечего делать поэму, зачитывая любимой жене Анне оттуда отдельные куски. Анну в творении мужа ничего не смутило. Напротив, она посчитала поэму вполне достойной публикации. Вернувшись в Лондон, Шекспир предложил своему другу, также выходцу из Стратфорда, издателю Ричарду Филду напечатать произведение. Анне он посвящать ее не стал, найдя более выгодного адресата. Им оказался граф Саутгемптон, который, несмотря на свое не совсем устойчивое финансовое состояние, поэму в дар принял и заплатил Шекспиру за посвящение.

Анна, как полагают приверженцы этой теории, в одночасье стала знаменитостью в родном городе (а за его пределы она и не выезжала). Многократно переиздаваемую поэму читали везде, включая Стратфорд. Тогда никаких денег от продаж книг автору не платили, но известность Шекспира росла, да и средств, выделенных графом, вполне хватило, чтобы семье продержаться до окончания эпидемии чумы и открытия театров.

Вторая популярная версия немногим отличается от первой, только в ней отсутствует главная героиня: Шекспир написал поэму в Лондоне, не отъезжая ради этого в Стратфорд. А соответственно, порадовать жену ежевечерними читками эротических пассажей из нового произведения не мог. Далее Шекспир действовал по знакомой схеме: отдал поэму Филду, предложил графу посвящение, получил деньги и спокойно дождался окончания эпидемии.

Третья версия звучит следующим образом: Шекспир к моменту написания поэмы уже был вхож в круг артистов и поэтов, которым оказывал покровительство Саутгемптон. В то время мода на посвящения королеве и ее окружению достигла невиданного доселе размаха. На смену погибшему в 1586 году в Нидерландах Филиппу Сидни пришла целая плеяда поэтов, которые являлись как представителями знати – многие «баловались» написанием стихотворений и сонетов, – так и людьми более низкого происхождения. Граф Саутгемптон попросил Уильяма Шекспира написать какое-нибудь произведение и посвятить ему. Естественно, за подобные творческие усилия было принято платить.

Несмотря на иную трактовку того, как история начиналась, третья версия в какое-то мгновение неминуемо ведет в типографию Филда – на первых изданиях стоит его имя. Воодушевившись успехом первой поэмы, Шекспир написал вторую под названием «Лукреция» (или «Изнасилование Лукреции»). Она имела меньший успех, и, возможно, поэтому в дальнейшем Шекспир отказался от написания подобных произведений, сконцентрировавшись на пьесах для родного театра.

Сотрудничество с графом Саутгемптоном, судя по всему, продолжалось некоторое время – возможно, до заключения его в Тауэр в 1601 году за участие в восстании Эссекса. Относительно некоторых сонетов, которые Шекспир напишет чуть позже, существует теория о том, что они посвящены именно графу. К 1600 году сонеты уже были написаны, а значит, покровительствовал граф Уильяму Шекспиру действительно до заточения в темницу. Однако этой части истории мы коснемся чуть позже. Пока, какой бы ни была история создания поэмы, посмотрим на то, откуда Шекспир взял для нее сюжет. А сюжеты у его поэм и пьес все заимствованы из различных произведений, написанных ранее.

* * *

История Венеры и Адониса в первую очередь отражена, в прямом смысле этого слова, в картинах известных художников. Примерно в 1553 году одноименное произведение создал Тициан по заказу испанского короля Филиппа II. Для короля художник написал серию картин, которую объединяют мифологические сюжеты – «поэмы». У картины есть как минимум три версии. Первую Тициан написал для семьи Фарнезе в 1546 году, третью – для Филиппа, так как предназначавшаяся ему вторая картина испортилась по дороге из Италии в Испанию. Существуют и другие версии полюбившегося сюжета: на ту же тему рисовали ученики Тициана, точное авторство этих картин определить сложно.

На своих полотнах художник практически везде одинаково изображает Венеру. Обнаженная женщина сидит спиной к зрителю. Она пытается удержать Адониса, который показан в движении: он стремится уйти, убежать, его ждет охота. Рядом с Адонисом резвятся собаки – они тоже в нетерпении ждут начала погони за животным. Адонис у Тициана на картинах разный. То он совсем юн, то выглядит довольно-таки мужественно. Но его поза везде однозначно говорит о нежелании остаться с Венерой.

Картину Тициана считали достаточно откровенной и эротичной, чтобы спрятать от посторонних глаз: Филипп хранил ее в помещении, где мог любоваться полотном только он и приближенные к нему люди.

Позднее, ближе к середине семнадцатого века знакомый сюжет появился на картине французского художника Симона Вуэ. Художник более десяти лет прожил в Италии, что не могло не наложить отпечаток на его творения. Знаменитая сцена прощания Венеры с Адонисом, скорее всего, возникла на полотне Вуэ под влиянием итальянской живописи. На картине мы так же, как у Тициана, видим Венеру со спины. Ее фигура менее обнажена, чем у итальянского художника, а Адонис вообще ничего не имеет общего с более известным изображением Тициана. Молодой охотник имеет весьма женоподобный вид, он нежно смотрит на Венеру и явно не так жестко настроен покинуть прекрасную богиню.

Ну и наконец – картина Питера Пауля Рубенса, созданная в 1614 году. Стиль барокко и здесь проявляет себя в полной мере, но фигуры на полотне расположены иначе, чем на картинах Тициана и Вуэ: Венера стоит лицом к публике, ее фигура не статична – она словно бежит рядом с Адонисом, пытаясь остановить его силой своих объятий. Богине старается помочь маленький амур, повисший на ноге Адониса. Фигура мужчины представляет великолепный образец обнаженной натуры: мускулы играют на его теле, он, как и на картине Тициана, решительно настроен идти на охоту.

Все три художника позаимствовали сюжет для своих картин у мифа, излагающего трагическую историю любви богини Венеры к охотнику Адонису. Начало рассказа не менее трагично, чем его конец. Дочь короля Кинира Мирра влюбляется в собственного отца. Она долго переживает по этому поводу, но в конце концов, на ее несчастье, служанка (или няня) помогает девушке попасть в постель к Киниру. Отец несколько дней не замечает, с кем на самом деле спит. Причиной служит ночная мгла и перманентно нетрезвое состояние короля. Но в один далеко не прекрасный момент у Кинира наконец-то появляется закономерное желание посмотреть, с кем он проводит очередную ночь. Тут-то он обнаруживает в своей постели дочь.

Король в ужасе пытается убить Мирру. По некоторым версиям, он пытается убить и себя, в чем преуспевает. А вот Мирра остается в живых, да к тому же обнаруживает, что беременна. Пропуская многочисленные психологические и физические муки, через которые пришлось пройти дочери Кинира, скажем главное: у нее родился главный герой вышеупомянутых картин, Адонис. Мирру за ее безнравственное поведение превращают в дерево, а Адониса по очереди воспитывают богини, в числе которых богиня любви Венера. Как-то раз Купидон нечаянно ранит своей стрелой Венеру, отчего она тут же влюбляется в прекрасного Адониса. Именно в этот момент богиня пытается всеми сподручными ей средствами отговорить Адониса идти на охоту: ей накануне снится сон, предвещающий смерть молодого человека. Но Адонис – самоуверенный человек. Он уверен в своих силах, отталкивает Венеру и уходит в лес. Там на него нападает вепрь (или другое не менее опасное дикое животное). Раны, нанесенные Адонису, смертельны. Венера, пребывая в печали, превращает кровь молодого человека в цветок под названием «анемон»[35].

Наиболее известным литературным произведением, предшествовавшим поэме Уильяма Шекспира, является десятая книга «Метаморфоз» Овидия. И если с картинами художников на обыгрываемую тему Шекспир был вряд ли знаком (не только потому, что некоторые были написаны позднее – сюжет обыгрывался многими живописцами и до появления поэмы Шекспира, а по другой совершенно прозаической причине: картины хранились в частных коллекциях, и увидеть их было дано весьма ограниченному количеству людей), то произведения древнеримского поэта драматург явно читал. Например, в тех же «Метаморфозах» есть сюжет, очень сильно похожий на сюжет пьесы «Ромео и Джульетта». В пятой книге «Метаморфоз» речь идет о Пираме и Фисбе. Влюбленные жили по соседству, влюбились друг в друга, однако родители не позволяли им жениться. Пирам и Фисба договариваются тайно встретиться в пещере. Пирам, который приходит позже, считает, что любимую по дороге растерзал лев, и пронзает себя мечом. Девушка, обнаружив погибшего возлюбленного, берет его меч и тоже лишает себя жизни…

Овидий написал много произведений, посвященных любовным отношениям. Среди самых знаменитых – «Метаморфозы» и «Искусство любви». Прославился Овидий сразу, с первыми же любовными элегиями, в которых, по слухам, описывал собственные любовные приключения. Но самую большую популярность ему все же принесло «Искусство любви» и позже «Метаморфозы». В первой поэме, состоящей из трех книг, Овидий сначала рассказывает о том, как мужчинам приобрести и сохранить женскую любовь, а затем, соответственно, как женщинам привлечь мужчин. Данное произведение отличалось откровенностью изложения в сочетании с великолепным талантом автора. В качестве своеобразного дополнения к советам, данным в «Искусстве любви», Овидий пишет поэтическое «пособие» по уходу за лицом – «Средства для красоты» и «лекарство от любви». В последнем давались советы тем, кому любовь причиняла страдания, а соответственно, и хотел от нее избавиться.

Написав вышеуказанные трактаты, Овидий оказался в ссылке у берегов Черного моря. Он пытался вымолить у императора прощение при помощи своего поэтического таланта, но безуспешно. Позднее появляются на свет пятнадцать книг, составлявших «Метаморфозы». Талант Овидия и здесь проявился в полную силу: он сумел обработать и переложить в стихотворную форму известные греческие и римские мифы, среди которых – миф о Венере и Адонисе. После «Метаморфоз» Овидий продолжал писать, но изгнание отрицательно подействовало на его талант, и другие произведения не ставятся в один ряд с написанными ранее. Тем не менее все сочинения Овидия являются великолепным образцом латинского стихосложения. Их в обязательном порядке изучали в английских школах латинской грамматики, и не просто изучали, а заучивали наизусть. В связи с этим знакомство Шекспира с «Метаморфозами» не представляется удивительным, а заимствование мифологического сюжета видится вполне логичным, так как стало для людей искусства нормальным явлением и продолжает таковым быть в наши дни.

Миф о Венере и Адонисе составляет лишь небольшую часть десятой книги «Метаморфоз». Свое повествование в этой части Овидий начинает даже не с короля Кинира, а с приключений Гименея и Орфея – поэт и певец Орфей умоляет Гименея помочь в устройстве его брака. Но во время свадьбы Гименей видит дурное предзнаменование, которое вскоре сбывается: невеста Орфея погибает от укуса змеи. Орфей спускается в царство мертвых и начинает там петь песню о своей несчастной любви, умоляя богов вернуть ему любимую по имени Эвридика.

Обитатели загробного царства тронуты песней Орфея. Они зовут Эвридику и позволяют Орфею забрать ее с собой. Но боги ставят Орфею условие: если он обернется, чтобы посмотреть на любимую, она будет потеряна для него навсегда. Практически добравшись до дома, Орфей все-таки оборачивается, дабы убедиться, что Эвридика следует за ним. Женщина вновь исчезает, умерев во второй раз. Орфей безутешен: он не может попасть снова в царство мертвых, а потому начинает петь такие грустные песни, что даже деревья собираются вместе послушать несчастного влюбленного. Одной из песен Орфея и стала песня о Венере и Адонисе.

Заканчивая рассказ о создателе «Метаморфоз», нельзя не процитировать самого Овидия, который в конце произведения провидчески пишет:

Вот завершился мой труд, и его ни Юпитера злоба
Не уничтожит, ни меч, ни огонь, ни алчная старость.
Пусть же тот день прилетит, что над плотью одной возымеет
Власть, для меня завершить неверной течение жизни.
Лучшею частью своей, вековечен, к светилам высоким
Я вознесусь, и мое нерушимо останется имя.
Всюду меня на земле, где б власть ни раскинулась Рима,
Будут народы читать, и на вечные веки, во славе —
Ежели только певцов предчувствиям верить – пребуду[36].

Действительно, сколько творческих людей после написания этих строк Овидием вдохновлялись именно его интерпретацией мифов, его слогом, манерой изложения! И кто знает, не напиши он «Метаморфозы», не были бы забыты некоторые из известных сегодня сюжетов? И написал бы свою поэму Уильям Шекспир – поэму, ставшую одним из редчайших документов, доказывающим как минимум тот факт, что Шекспир на самом деле существовал, поэму, опубликованную при его жизни именно в том виде, в котором он ее создавал?

* * *

Итак, судя по всему, Шекспир заимствовал сюжет у Овидия. В качестве эпиграфа выбраны лишь две строчки из знаменитых «любовных элегий» римского поэта. Но приведем здесь несколько строк – предшествовавших эпиграфу и следовавших после (строки, использованные Шекспиром, выделены):

… меж тем как скала или зуб терпеливого плуга
Гибнут с течением лет, – смерти не знают стихи.
Пусть не уступят стихам и цари, и все их триумфы,
Пусть уступит им Таг в золотоносных брегах!
Манит пусть низкое чернь! А мне Аполлон белокурый
Пусть наливает полней чашу Кастальской струей!
Голову лишь бы венчать боящимся холода миртом,
Лишь бы почаще меня пылкий любовник читал!
Зависть жадна до живых. Умрем – и она присмиреет.
Каждый в меру заслуг будет по смерти почтен.
Так, и сгорев на костре погребальном, навек я останусь
Жить – сохранна моя будет немалая часть[37].

Думается, недаром Шекспир взял в качестве эпиграфа именно эти строки – здесь и слова Овидия о бессмертности творений поэта, и намек на то, что имя самого графа, которому автор посвящает свое произведение, останется в веках. Эпиграф также указывает и на прекрасное знание Шекспиром творчества Овидия – отрывок взят не из «Метаморфоз», которыми драматург мог пользоваться во время написания поэмы, а из «любовных элегий». Все-таки образование Шекспира опять представляется не таким уж плохим…

После эпиграфа следует посвящение графу

> Достопочтенному Генри Ризли,

> Графу Саутгемптону и барону Тичфилд.

> Ваша милость,

> Я не желаю нанести оскорбление, посвятив мои несовершенные строчки Вашей Светлости, и весь мир меня осудит за то, что я использую такой сильный предлог, дабы поддержать такой слабый стих: только если Ваша милость сочтет это приятным, я буду считать себя польщенным и клянусь с пользой провести часы досуга, чтобы посвятить Вам еще более достойные плоды моего труда. Но если это первое мое намерение окажется уродливым, я буду сожалеть о том, что у этого стиха такой благородный крестный отец, и никогда после не буду возделывать эту бесплодную почву в страхе получить такой плохой урожай. Я оставляю это на рассмотрение Вашей милости, уповая на милость Вашего сердца; я хотел бы, чтобы все Ваши желания исполнялись и отвечали ожиданиям всего мира.

> Всегда к услугам Вашей милости,

> Уильям Шекспир.

Стиль посвящения однозначно указывает на высокий уровень владения языком его автора. Шекспир, с одной стороны, уверенный в своем таланте и успехе поэмы у того, кому она посвящена, с другой стороны, полностью уповающий на милость графа в ее оценке, показывает прекрасное знание куртуазных манер. Молодой человек явно быстро сумел сориентироваться в окружавшей его обстановке. В Лондоне он чувствует себя как рыба в воде: сначала находит работу в театре, затем, как положено многообещающему таланту, находит знатного покровителя.

Конечно, стиль Шекспира сильно отличается от первоисточника, и не только потому что латынь отличается от английского языка. К середине 16 века английский литературный язык меняется, становясь ближе к современной форме, ближе к разговорной речи обыкновенного англичанина, теряет вычурность, присущую стихотворным произведениям предыдущих эпох. Шекспир, имевший опыт игры на сцене и написания пьес, и поэму слагает по похожим принципам: герои говорят и действуют так, словно играют на сцене. Они изъясняются понятным простым языком, впрочем, совсем не лишенным изысканности.

Начинает повествование Шекспир тоже иначе: «с места в карьер» он знакомит читателя с главными персонажами поэмы. Не без юмора он описывает, как Адонис, проведя ночь с Венерой, собирается с утра на охоту. Венера пытается удерживать его с помощью лести и ласки. Она осыпает Адониса комплиментами:

О цвет полей! Ты алых роз румяней, —
Она твердит. – Прекраснее трикрат
Меня…[38]

На этом страстная Венера не останавливается и, видя, что Адонис настроен решительно, «с лошади она его стащила». Красотка-богиня понимает, что молодой человек остается равнодушным к ее чарам, и это распаляет ее страсть еще сильнее. В данной сцене Венера ведет себя так, как ей хотелось бы, чтобы вел себя Адонис. Но юноша «подвластен, хоть и не влюбленный» и «тягостно дышит», смущен. По ходу дела Венера быстро рассказывает Адонису, как к ее ногам пал сам Бог войны. Затем она приводит другой довод: Адонис так красив, что обязан после себя оставить на земле потомство. Однако Адонис не просто отвергает богиню любви, он грубо ее отталкивает: «Фу, о любви довольно уж покуда! Мне солнце жжет лицо. Бегу отсюда!» Венера в ответ обещает закрыть его от солнца своими волосами, своим телом. Шекспир и в этой страстной сцене не боится иронизировать: «Будь мать твоя, как ты, о неприветный! Она бы умерла совсем бездетной», – упрекает Венера Адониса, хотя если вспомнить легенду о его рождении, фраза становится двусмысленной.

Несмотря ни на какие ухищрения Венеры, Адонис в итоге вырывается из ее объятий и бежит к коню. В этот момент откуда ни возьмись появляется кобылица, и конь рвется к ней навстречу, красуясь перед прекрасной лошадкой. Конь и кобылица убегают куда-то вместе, объятые жаркой страстью. Адонис вновь остается во власти Венеры, у которой появился второй шанс его соблазнить. Попытки богини опять безуспешны. Адонис злится и высказывает Венере свое негативное отношение к любовным утехам.

Венера падает на землю в расстроенных чувствах, инсценируя обморок. Адонис верит, что ей плохо, что она умирает от его недобрых слов. «Ее он за нос тянет, губы греет. То схватит пульс, то пальцы ей согнет. То щеки треплет. Словом, как умеет беду отвлечь старается…» – Шекспир в очередной раз заставляет читателя улыбнуться. Сцена точно не мифического происхождения и ничего общего с высоким стилем Овидия не имеет.

Кое-как склонив Адониса к поцелую, Венера так и не получает желаемого: ее любовь остается безответной, Адонис равнодушен к чарам богини. Уже ночь, и он сообщает, что утром идет с друзьями на вепря. Венера пытается его отговорить, то ли придумывая, то ли действительно чувствуя дурное предзнаменование. Она советует Адонису охотиться на не представляющих опасности животных. Здесь Венера упоминает чуму:

Горячка, немочь, злые лихорадки,
Слепое помешательство, чума,
Болезнь в костях, чьи злобные припадки
Бунтуют кровь, а мозг скрывает тьма.

Образы, возникающие при прочтении этих строк, близки современному Шекспиру читателю. Они вызывают желаемые ассоциации, понятные каждому – не только тому, кто сумел окончить Кембридж. Итак, Шекспир ведет повествование, в какой-то момент вкладывая в уста Адониса довольно-таки зрелые мысли о любви, похоти, сладострастии. Здесь, скорее всего, сам автор пытается говорить вместо своего героя. Но бесполезно – спор с Венерой кажется бесконечным и прерывается лишь когда Адонис умудряется ускользнуть от нее на охоту, несмотря на опустившуюся на землю тьму.

Венера всю ночь мучается и страдает от неразделенной любви, а утром пускается на поиски Адониса. Как и в других произведениях, здесь Шекспир гениально показывает контраст между несколькими сценами: сначала Венера полна страсти, Адонис отвергает ее, но в тексте присутствует легкость, юмор – позже в первой части «Ромео и Джульетты» молодые люди будут так же бездумно радоваться жизни. После Венера страдает одна и терзается дурными предчувствиями – страницы поэмы заполнились грустью и тоской брошенной женщины. А в конце – трагедия с присущим Шекспиру размахом обрушивается на читателя, с безудержной силой сметая всю легкость и беспечность, что до этого присутствовала в тексте. Смерть Адониса и искреннее горе Венеры заставляют проливать слезы и печалиться ничуть не меньше, чем нелепая смерть двух влюбленных из Вероны. Стиль Шекспира вполне узнаваем: внешняя легкость, искрометность, юмор резко меняются местами с собственными «антиподами»…

Венера, обнаружив мертвого Адониса, посылает людям проклятия: отныне любовь будет всегда омрачена печалью, ревностью, ложью:

Пусть явится причиной войн и смут,
Отца и сына перессорив в доме…
Раздоры в ней рожденье обретут:
Так пламени источник скрыт в соломе.
Раз губит смерть моей любви расцвет,
Пускай любви не ведает весь свет!

В финале, согласно мифу, Адонис и у Шекспира превращается в цветок, который прижимает к груди безутешная Венера: «Я сердца теплотой тебя согрею и каждый миг и каждый час опять цветок любимый буду целовать». Таким образом, Шекспир одну сцену, запечатленную великими художниками, творившими примерно в одно время с ним, превратил в чудесную поэму, которую эротической можно назвать лишь отчасти, имея в виду первую треть повествования. Популярность поэмы вполне объяснима: ее раскупали, потому что она была понятна людям из всех сословий общества, она написана просто и ясно, притом сильно и талантливо. Чувства, обуревающие главных героев, понятны большинству. В отличие от «Метаморфоз», «Венера и Адонис» Шекспира – не миф и не легенда, а реальная история трагической любви простой богини, так и не нашедшей обычного женского счастья…

Многие годы спустя критика, отмечая успех поэмы среди современников Шекспира, тем не менее писала о «сыроватости» произведения, списывая этот недостаток на относительную неопытность автора. Но стоит отметить, что поэма прекрасно отражает стиль и более позднего Шекспира. По большому счету, «Венера и Адонис» – небольшая повесть о любви в стихотворной форме. Как и в его исторических пьесах, которым часто ставят в вину несоответствие реальным историческим фактам, в поэме нет полного «соответствия» мифу. Драматург, не изменяя себе, пишет о людях, а не о богах, королях или неких непонятных «итальянских» персонажах, далеких, казалось бы, от жизни обычного англичанина. Он превращает высокие страсти не в низкие, но вполне объяснимые и вызывающие сочувствие эмоции своего современника. Человека, который пришел в театр из соседнего трактира, после травли медведей, после тяжелых трудовых будней, но и в равной степени после бала во дворце или раннего обеда у королевы…

«Шекспир – тот же Тициан или Корреджио в стихах, его палитра неистощима, все новыми и новыми красками расписывает он подробности своей картины, нанизывая метафоры, сравнения, гиперболы», – пишет Ф. Зелинский, 1903 год. Автор в то же время считал, что поэма Шекспира больше не интересна, и приводит определенные доводы: «Современному читателю вряд ли понравится этот ароматный до удушливости стиль, приправленный всеми снадобьями тогдашней поэтической косметики – из коих многие, к слову сказать, не отличались благовонием: у Шекспира Венера то восхищается потной рукой Адониса и сама потеет, а Адонис жмет ей нос, не говоря уж о том месте, где Адонис падает Венере на живот. И не следует приписывать все эти излишества духу времени: кое в чем сказалась молодость самого поэта, как мы это увидим ниже».

Мы же, напротив, советуем современному читателю обратить свой взор на «Венеру и Адониса» Шекспира, пусть главные герои и потеют без удержу, но наш современник, скорее всего, прочтет эти строки с пониманием…

Книга II

Вслед за «Венерой и Адонисом» Шекспир выпустил в свет «Лукрецию» или «Изнасилованную Лукрецию» (The Rape of Lucretia). Если и пытается дотошный критик найти противоречия в поступках Шекспира, то мы их точно не находим: драматург, преуспев в одном из жанров, пытается его повторить. Осознав, что вторично сумасшедший среди читательской публики успех не приходит, легко бросает эротический жанр, вновь переходя к сочинению пьес. Да и чума уж вроде отступила…

В общем-то, в «Лукреции» Шекспир идет по проторенной им же самим дорожке: он использует сюжет, описанный Овидием, вновь посвящает поэму графу Саутгемптону и издает книгу у Ричарда Филда. Не то чтобы ее вовсе не покупали, но повторить количество переизданий, которое обрушилось на «Венеру и Адониса», в этом случае не удалось, хотя история Лукреции не менее занимательна.

* * *

В искусстве к легенде о Лукреции обращались, может, чуть реже, чем к истории «Венеры и Адониса», но, тем не менее, достаточно часто. Кроме Овидия, легенду пересказывал в «Истории Рима» Тит Ливий, известный римский историк, родившийся примерно в 59 году до нашей эры и, естественно, писавший на латыни. Шекспир вполне мог быть знаком с его творчеством благодаря все той же школе латинской грамматики. Труд Ливия состоял ни много ни мало из ста сорока двух книг, из которых сохранилось всего тридцать пять. У важнейшего труда римского историка существует несколько вариантов названия: «летопись», «История от основания города», «Книга от основания города».

Ливий подробно описывает события каждого года, перечисляет должности магистратов и «разбавляет» повествование историями, схожими по содержанию с историей Лукреции. Повествование у Ливия в целом монотонное, изобилующее повторами и противоречиями. По версии автора, беда с Лукрецией приключилась в 509 году до нашей эры. Она была дочерью Спурия Лукреция Триципитина, сестрой Публия Лукреция и женой Люция Тарквиния Коллатина. Женщина прославилась своей необыкновенной красотой.

Легенда начинается с того, что уехав из Рима, молодые люди в доме Секста Тарквиния, сына царя, выпив немало, спорят, как ведут себя жены в их отсутствие. Мужчины седлают коней и тайно возвращаются в Рим. Там они видят, как веселятся женщины – все, кроме одной. Лукреция, в отличие от остальных жен, ведет себя целомудренно, занимаясь домашними делами. Секст восхищен ее красотой, его страсть распаляет целомудренность Лукреции. Несколько дней спустя Секст приходит в дом Коллатина и, когда все засыпают, проникает в спальню Лукреции, где, угрожая мечом, пытается заставить ее уступить его настойчивым ухаживаниям. Лукреция не боится смерти, но тут Секст придумывает другой способ склонить женщину к измене мужу. Он говорит, что убьет ее и слугу, положит их обнаженные тела рядом и таким образом не просто обесчестит Лукрецию, но и докажет, что она изменяла мужу с человеком низкого социального статуса.

Лукреция вынуждена подчиниться, но поутру она отправляет послания мужу и отцу, призывая их вернуться домой, так как случилось ужасное. Когда они приезжают, Лукреция рассказывает им всю правду, умоляя отомстить за ее поруганную честь. Несмотря на то, что родственники не считают Лукрецию виновной в случившемся, она на их глазах кончает жизнь самоубийством. Дядя несчастной, Луций Юний Брут, объявляет, что собирается свергнуть царя в Риме и отныне там никогда больше не будет его власти. Тело Лукреции выставляется на всеобщее обозрение. Это напоминает жителям о жестокости царской семьи. Муж и дядя Лукреции возглавляют восстание и устанавливают в Риме республику. Царь пытается вернуться в Рим, но ворота города для него закрыты. В итоге он скрывается в Цере (город на территории современной Италии), а его сына Секста убивает старинный враг.

Одной из самых знаменитых картин, изображающих смерть Лукреции, является картина Боттичелли, написанная в конце пятнадцатого – начале шестнадцатого века. В центре картины – тело Лукреции, а над ней – Брут, призывающий народ к восстанию против царя. На полотне художник скорее изображает театральные декорации, чем римский форум, а люди так же театрально жестикулируют. Картина состоит из трех частей: слева Секст угрожает Лукреции мечом, справа – на глазах у дорогих ей мужчин Лукреция вонзает нож в свое сердце, в середине – центральная сцена, в которой Брут призывает народ к восстанию.

Картину, посвященную печальной сцене насилия над Лукрецией, писал и Тициан. Она, как «Венера и Адонис», была создана для испанского короля Филиппа Второго в 1571 году. Художник уже был стар, когда рисовал «Тарквиния и Лукрецию». Он писал Филиппу в письме об этой картине: «Так как я желаю окончить предсмертные дни моей старости, служа королю-католику, Ваше Величество, я клянусь, что создаю еще одну картину, которая требует гораздо большего труда и мастерства, чем все то, что я создал в течение многих лет до этого». Данное произведение искусства на самом деле стало последним даром великого художника великому королю. Тициан, в отличие от Боттичелли, изображает саму сцену насилия: Секст держит над Лукрецией нож, а женщина отчаянно пытается защищаться.

Еще две неподражаемые работы, изображающие печально известный сюжет, – картины Рембрандта. На первой (1664 год) – Лукреция непосредственно перед совершением самоубийства. Описать эту картину сложно: на прекрасном лице женщины уже лежит печать смерти, она все решила для себя и очевидно, что мольбы ее близких не смогут повлиять на принятое решение. Вторая картина (1666 год) является продолжением первой – Лукреция вонзила нож в сердце, по ее рубашке течет кровь. Опять-таки неизбежность смерти, готовность умереть ради спасения собственной чести и чести семьи, покорность судьбе показаны Рембрандтом со всем присущим ему талантом. В отличие от иных изображений, здесь Лукреция не обнажена, что позволяет зрителю сконцентрироваться не на эротической, а на психологической стороне истории. Рембрандт написал первую картину через год после смерти своей любимой женщины, на которой не был женат. Церковь и общество осуждали ее за то, что она жила с художником «в грехе». Рембрандт чувствовал себя отчасти виновным в смерти любимой, и его настроение отражено в картинах, изображающих муки обесчещенной Лукреции…

Критики считают, что слегка приоткрытый рот Лукреции на первой картине означает ее диалог не с мужем и отцом, а монолог[39]: точно так же, как в шекспировской поэме, где обесчещенная женщина разговаривает сама с собой:

Зачем дрожишь, рука?
Ведь это честь – избавить от позора![40]

Рембрандт, как и Тициан, написал картины, посвященные Лукреции, в конце жизни. Голландский художник умер в 1669 году в бедности. По чьему заказу писались картины, неизвестно…

* * *

Обойтись без упоминания Овидия, пожалуй, не удастся. В менее знаменитом и неоконченном произведении «Фасты» («Календарь») Овидий рассказывает о происхождении римских обрядов, праздников и церемоний. Он планировал написать двенадцать книг, согласно количеству месяцев в году, но успел написать лишь шесть. Праздники и обряды, привязанные к каждому месяцу, сопровождаются изложением связанных с ними мифов и легенд. Месяц февраль, кроме прочих, посвящен легенде о Тарквинии и Лукреции.

24 февраля, как полагал Овидий, – день, названный в честь царя Тарквиния, который хоть и славился своей жестокостью и несправедливостью, в боях брал город за городом. Так, в какой-то момент царь начинает осаду Ардеи. Вот тут сын Тарквиния и задает друзьям вопрос: а верны ли им жены в то время как они воюют вдали от Рима? Все начинают восхвалять своих жен. Проверить слова мужей легко – надо только оседлать коней и неожиданно вернуться в Рим. Невестку царя застают за столом, пьющую вино. А вот Лукреция вместе со служанками шьет плащ для мужа. Она говорит, что скучает по нему и беспокоится за его жизнь. В этот момент муж входит в комнату, Лукреция бросается ему на шею, а сын царя влюбляется в чужую жену.

К утру воины возвращаются обратно на поле битвы. Но черные мысли не отпускают Секста, и он едет обратно в дом Лукреции, где его принимают как друга. Ночью он заходит в спальню к женщине и, угрожая ей мечом, добивается своего.

Что ж, победитель, ты рад? Тебя победа погубит:
Ведь за одну только ночь царство погибло твое![41]

На следующий день, «волоса распустивши», Лукреция сидит словно над могилой. Потом призывает отца и мужа, которые тут же приезжают домой. Согласно Овидию, женщина была одета, а вовсе не обнажена, как изображают многие художники и скульпторы:

Долго она молчит, от стыда закрывая одеждой
Очи; слезы ручьем, не иссякая, бегут.

С трудом подбирая слова, Лукреция все же рассказывает о случившемся грехопадении. Ее извиняют, «несмотря на все предрассудки», но женщина чувствует настолько себя виноватой, что вонзает кинжал себе в сердце.

Но и в последний свой миг заботилась, чтобы пристойно
Рухнуть; и к чести была ей и кончина ее.

Здесь мы видим, до какой степени считала себя однозначно виновной в произошедшем Лукреция. Недаром картины Рембрандта показывают женщину, готовую принять смерть как единственный выход из создавшейся ситуации. Фактически на этом Овидий и заканчивает свое изложение данной истории: буквально несколько последних строк кратко описывают свержение царя. 24 февраля стал последним днем его царствования, а последней каплей для людей стала смерть Лукреции.

* * *

Похоже, Шекспир при написании второй поэмы был опять воодушевлен изложением Овидия: то ли со школы хорошо запомнил тексты римского поэта, то ли книги его под рукой были, но так или иначе, второе посвящение графу Саутгемптону вновь имело вид поэмы, чей сюжет основан на известном мифе, вдохновлявшем многих. В начале поэмы Шекспир, естественно, написал посвящение, и приводить здесь его не имеет смысла, так как в целом оно повторяет и по манере изложения, и по сути то первое, что предваряет «Венеру и Адониса».

Не изменяет себе Уильям Шекспир и дальше: начинается описание, без ненужных прелюдий, с охваченного страстью Секста Тарквиния, мчащегося к Лукреции. Чтобы читатель долго не мучился, задаваясь вопросом, почему Тарквиний так уж воспылал чувствами к Лукреции, Шекспир сразу же дает простое объяснение:

Верна супругу! – Вот что в нем зажгло
Настойчивое, острое желанье…
Ведь Коллатину вдруг на ум пришло
Расписывать супруги обаянье,
Румянец щек и белизны сиянье…

Да, в поэме мы видим несколько иную трактовку развивающихся событий: муж Лукреции хвастается своей женой, чем распаляет воображение Тарквиния. Шекспир даже ставит мужу в вину подобное неразумное поведение, замечая мудро:

Ужель необходимость возникает
То восхвалять, что нам всего ценней?
Зачем же Коллатин в пылу речей
Обмолвился о камне драгоценном?
Иной раз быть не стоит откровенным!

Быть может, хвастовство красой жены
Тарквиния порыв воспламенило…
Порой сердца ушами смущены!
А может быть, ему завидно было,
Иль вот какая колкость уязвила,
Что, скажем, он владеет, Коллатин,
Тем, чем владеть не может властелин.

Итак, Секст приезжает в дом к Лукреции, где она его любезно принимает. Не зная предыстории, наивный читатель, возможно, задастся рядом вопросов: почему впустила незнакомца, почему любезничала с ним? Тем более что Шекспир неоднозначно описывает прелести Лукреции:

Он схватку видит на лице у ней
Меж добродетелью и красотою.
То прелесть побеждалась чистотою,
То красота выигрывала бой,
Весь блеск невинности затмив собой.

Тарквиний влюбляется окончательно и бесповоротно. Если бы женщина была более искушенной, то наверняка бы заметила опасный блеск в его глазах, но «не привыкшая с людьми встречаться, она мерцанья глаз не поняла». К тому же Тарквиний расточает любезности в адрес мужа Лукреции, расписывая его военные подвиги. Лукреция счастлива слышать лживые слова затаившего до поры свои грязные намерения Тарквиния.

Когда наступает ночь, Секст отправляется в предоставленную ему комнату, но не может успокоиться. В этом месте Шекспир начинает рассуждать о борьбе, которая происходит внутри человека, готового рисковать всем ради денег и наслаждений. Тарквиний «себе изменяет, ослепленный» – то есть не так уж он в принципе плох, просто как и многие люди, «мы презираем все, что есть у нас». Терзания Тарквиния описываются подробно: он не готов однозначно совершить задуманную подлость, но «вожделенье все же побеждает».

Однако даже после этих строк Шекспир заставляет своего героя продолжать размышления: идет безумная внутренняя борьба совести и вспыхнувшей страсти, Тарквиний рисует перед своим взором картины бесчестья и позора, которые обрушатся на него, если он претворит грязный замысел в жизнь. Он даже призывает мужа Лукреции услышать некий зов, узреть, что грозит жене, и примчаться домой, «чтоб встать преградой мне». Перед глазами Секста то появляется красавица Лукреция, то Коллатин, который, по версии Шекспира, является ко всему прочему еще и другом Тарквиния.

Путь к спальне Лукреции тоже оказывается нелегким: Тарквиний всюду натыкается на препятствия, но просит в молитвах помочь ему в свершении греха. Проникнув в комнату, он видит, что Лукреция спит. Несмотря на темноту, Тарквиний снова оказывается очарованным ее красотой. Когда Лукреция просыпается, она в ужасе видит перед собой Секста. Он пытается оправдываться:

Я в глубине души уже постиг
То зло, тот стыд, ту скорбь, где я виною,
Но зов любви всевластен и велик,
Желанье к цели ринулось стрелою…
Пусть слезы взор мне застилают мглою.
Пусть ждут меня презренье и вражда —
Я сам стремлюсь туда, где ждет беда!

Далее, как и в легенде, Тарквиний угрожает убить Лукрецию и раба, распустив слух о ее прелюбодеянии, что навлечет позор на мужа и всю семью. Он обещает, если Лукреция уступит его желанию, хранить тайну и не выдавать ее никому. Однако Лукреция, несмотря на слезы и страх, пытается образумить мужчину. Она апеллирует и к дружбе Тарквиния с мужем, и к его положению в обществе (для царя так вести себя недостойно). Сломив сопротивление несчастной, Тарквиний не рад, он не чувствует удовлетворения и понуро бредет прочь. Оба мучаются: Секст, потому что понимает, насколько был неправ, и Лукреция, осознавая всю глубину своего позора.

Лукреция ищет нож, чтобы умереть, но не находит. Она погружается в размышления и понимает: ей следует вначале объясниться с мужем и только потом лишить себя жизни. Коллатин не просто должен знать правду, он должен поклясться отомстить за жену. Пока Лукреция ждет мужа, она обращает внимание на картину, которая висит в комнате. На ней – изображение падения Трои. Оставшееся время женщина посвящает анализу нарисованного на холсте, размышляя о добре и зле.

Вернулся муж, и Лукреция с трудом рассказывает о случившемся. И тут Шекспир отступает от классической трактовки сцены: молчит Коллатин, не в силах вымолвить ни слова, не так уж он и готов простить жену, в ужасе внемля ее словам. Когда, наконец, люди начинают говорить, Лукреция слышит следующее: «пусть в теле червь, но дух не осквернен». Тут-то она и выхватывает нож.

Немного иначе расставлены акценты и в конце поэмы: фактически Брут воспользовался смертью Лукреции, дабы свергнуть царя и установить новую власть в Риме.

В поэме Шекспир, таким образом, во второй раз берет лишь часть истории, небольшой эпизод, посвящая львиную долю повествования не поступкам людей, а их размышлениям, мучительным раздумьям на тему добра и зла. Характеры героев неоднозначны, их нельзя «раскрасить» белыми и черными красками, как это делалось в самих мифах и трактовках Ливия и Овидия. Опять мы видим, что читателю понятны обстановка, мотивы, согласно которым действуют герои, просты их слова, не изобилующие красивыми, высокопарными эпитетами. Вторая поэма переиздавалась, но не имела успеха, подобного «Венере и Адонису». Что стало тому виной? Возможно, чуть более замысловатый сюжет, более глубокие размышления, которым предаются герои, неоднозначность выводов, которые приходят в голову после прочтения поэмы…

После? Будет что-то после: «Гамлет», например. Перечитай, читатель, поэмы, незаслуженно забытые или попросту отнесенные к «раннему» и «сырому». Образ Офелии – образ Лукреции, нет ли явного сходства портретов?

* * *

Что интересного можно извлечь из второй части? В первую очередь, конечно, мы видим, что Шекспир не изменял себе: его почерк, его стиль с ним повсюду. Как ни анализируй его творчество, но несколько только ему присущих черт сразу же бросаются в глаза:

– Шекспир никогда не ставил на первое место историческую правду. Его произведения, все от первого до последнего, в первую очередь выносят на суд зрителя (читателя) отношения межличностные, конфликт внутренний, нежели внешние его проявления;

– Шекспир с самого начала своего творчества апеллирует к обычному зрителю, для которого нагромождение деталей, призванных, казалось бы, усилить достоверность повествования, напротив, мешают восприятию текста. Драматург изначально ориентировался на простую публику, впрочем, не брезгуя экивоками в сторону знати, платившей ему деньги;

– эмоции – всё, поступки – ничто: это кредо будет работать во всех произведениях Шекспира. Мучения, размышления… В основном, по сути, монологи, а не диалоги: герой словно бы говорит сам с собой, а не с собеседником. Последний – сам по себе, никак не влияющий на ход мыслей героя.

Театр, чума (упоминавшаяся Шекспиром из произведения в произведение), «Университетские умы» – все говорит о том, что Уильям не есть выдумка прозорливого английского народа в целом и желавших подзаработать жителей Стратфорда в частности. Человек, реально существовавший в данных обстоятельствах, в реалиях своего времени, умудрился заставить размышлять над собственными творениями людей, живших в разные эпохи, в разное время. Его герои, в отличие от героев мифов Овидия, остаются понятными по сей день. Ведь страдания Лукреции не сводятся к простому: «тогда жена являлась собственностью мужа». Нет! Шекспир идет куда дальше в своих размышлениях: непонимание со стороны окружающих, неприятие насилия по отношению к личности, неприятие лжи, муки совести и многое другое всплывают вдруг в 21 веке после прочтения великих строк, написанных кровью пронзенного кинжалом сердца…

Лицо ее с улыбкою бессилья
Как карта грозных судеб и времен,
Где каждый знак слезами окаймлен.
«Пусть бед таких, – она им отвечает, —
В грядущем ни одна из нас не знает!»

И картины Рембрандта вновь встают перед глазами: не нашедшая у близких людей поддержки женщина обречена. Она говорит сама с собой, понимая всю бесполезность сказанных слов. Два художника увидели одну картину, одну трагедию, одну причину…

## Часть третья. Лондон. Дворцы и замки

> Пожалуйста, какой-нибудь монолог.

> Дайте нам образчик вашего искусства.

> Ну! Какой-нибудь страстный монолог.

> «Гамлет, принц датский». У. Шекспир

Отчего же рассказ о графе Саутгемптоне мы перенесли в третью часть, если о двух посвященных ему поэмах речь шла во второй? Подчиняясь законам театра, на сцене сейчас надо поменять декорации. В первом акте зритель видел маленький английский городок, во втором оказался в столице, на окраине и за чертой города, где строились театры и жили небогатые люди, а когда Шекспир писал поэмы, то действие переносилось недалеко – в его квартиру, располагавшуюся возле театра, в котором он служил.

В третьем акте мы переносимся туда, где царит богатство и власть. Сейчас на сцене появятся красивые декорации дворцов и замков знатных вельмож, и даже покои самой королевы. Актерам придется сменить костюмы: зашуршат кринолины, послышится шелест веера, зазвенят шпаги, заблестят золотом и драгоценными камнями украшения. Позволим рабочим сцены произвести необходимые перестановки…

### Глава 1. Граф Саутгемптон

О графе Саутгемптоне известно намного больше, чем о Шекспире. Биографию графа нельзя назвать яркой, но он умудрялся находиться возле других незаурядных личностей, за счет чего и получил свое место в истории. Его даже казнить как следует не смогли, хоть и приговорили к смертной казни вместе с другом – графом Эссексом. Эссексу отрубили голову, представив его в анналах истории то ли героем, пострадавшим от сумасбродств королевы, то ли самонадеянным болваном, поднявшим тут же разгромленное восстание против Елизаветы. А Саутгемптона в последний момент помиловали. Но его имя чаще и чаще возникает совсем в другом контексте. Про участие в восстании Эссекса говорят вскользь – волнует всех иная тема. И тема эта напрямую связана с Уильямом Шекспиром.

Как всегда, основных теорий, касающихся отношений драматурга и графа, две. Первая имеет некоторые ответвления, но в целом сводится к следующему. Шекспир искренне посвящал поэмы молодому Саутгемптону, испытывая к нему сильную привязанность. Позднее свои сонеты он также посвятит графу: половину самому молодому человеку, половину некоей женщине, в которую оба были влюблены. Ответвлением является сексуальная ориентация мужчин. Чтобы еще больше запутать публику, сторонники теплых (и тесных) взаимоотношений Шекспира и графа объявили их приверженцами однополой любви. Мол, в те времена сие было делом не менее распространенным, чем сейчас. Мужчины охотно рядились в женские платья и флиртовали друг с другом.

Вторая теория опять проста и незамысловата. Саутгемптон покровительствовал некоторым поэтам, среди которых был и Шекспир. Зарабатывая на жизнь, драматург написал графу несколько посвящений, возможно, включавших в себя отдельные сонеты. Скорее всего, Шекспир в самом деле не без симпатии относился к молодому знатному другу – Саутгемптон был на девять лет младше Уильяма. Когда последний писал графу поэмы, тому исполнилось двадцать лет. Шекспиру, соответственно, двадцать девять. Некие наставления молодому человеку, которые проскальзывают в сонетах, и впрямь могли быть обращены к графу, но есть ли тут связь с гомосексуальной любовью?

Начнем с серьезного источника. Солидная британская газета «Гардиан», вовсе не желтая пресса, апеллирующая «жареными» фактами, а вполне уважаемое издание, в 2002 году опубликовала статью «That’s no lady, that’s…»[42] («Это не женщина, это…»). В статье приводится информация о том, что некий англичанин, имеющий аристократическое происхождение, выудил на свет божий картину, хранившуюся у него в чулане. Сначала все полагали, что на ней – леди Нортон. А вот, оказалось, нет! Англичанин неожиданно обнаружил сходство лица на портрете с более поздними изображениями графа Саутгемптона. Что потрясло публику? Наряд и женоподобный вид молодого человека. О, ужас – его губы накрашены (может, художник просто их нарисовал такими яркими?), в ухе серьга (но этот атрибут не являлся признаком определенной сексуальной ориентации), платье явно женское (не вполне), а прическа тоже больше подошла бы девушке (длинные волосы в то время мужчины носили совершенно безотносительно к своим предпочтениям в делах альковных).

Однозначно делается вывод: «Эксперты, которые исследовали эти факты, сейчас пришли к согласию, что портрет, без сомнения, является самым ранним из всех известных изображений третьего графа Саутгемптона, покровителя Шекспира, того самого «светловолосого молодого человека»[43], к которому он обращается в своих сонетах, – приблизительно в возрасте от 17 до 20 лет и написанный именно в то время, когда были написаны первые сонеты». И далее: «В отличие от всех других портретов Саутгемптона, позже предпочитавшего быть изображенным в качестве эдакого «мачо» – придворного и военного, здесь – лицо бисексуальной личности, двусмысленно названное поэтом «хозяином – хозяйкой моей страсти»[44] в двадцатом из 154 сонетов».

Перед тем как привести последнюю цитату из вышеупомянутой статьи, приведем пресловутый двадцатый сонет, на первый взгляд изобилующий двусмысленностями. Впрочем, здесь – перевод С. Я. Маршака, приложившего максимум усилий, чтобы двусмысленность в переводе снять. А с другой стороны, почему не принять этот вариант как вполне отражающий совершенно недвусмысленную идею Шекспира, который, только предположим, просто-напросто ни на что не намекал…

Лик женщины, но строже, совершенней
Природы изваяло мастерство.
По-женски ты красив, но чужд измене,
Царь и царица сердца моего.
Твой нежный взор лишен игры лукавой,
Но золотит сияньем все вокруг.
Он мужествен и властью величавой
Друзей пленяет и разит подруг.
Тебя природа женщиною милой
Задумала, но, страстью пленена,
Она меня с тобою разлучила,
А женщин осчастливила она.
Пусть будет так. Но вот мое условье:
Люби меня, а их дари любовью.

Если кратко пересказать содержание сонета, попытавшись дословно его перевести с английского, то получится следующее: природа действительно нарисовала женское лицо «хозяина – хозяйки моей страсти». У «нарисованного» природой человека доброе женское сердце, но не склонное к переменам настроения, свойственным женщинам. Глаза также более яркие и не бросающие ложные кокетливые взгляды, но зато покрывающие золотом все, на что смотрят. Мужчина во всех отношениях, все у него под контролем. Мужчины, конечно, на него глазеют, но женщины отдают ему душу. Для женщин был создан наш герой, пленивший сердце поэта. Ну и в конце поэт просит: пусть моей будет твоя любовь, но использовать ее будут женщины – будь их сокровищем.

Следует, конечно, просить прощения за вольность изложения. Но очевидно, что сонет, восхваляя красоту мужчины, однако все время подчеркивает мужские черты ее обладателя. К тому же высокопарный стиль, присущий стихотворным посвящениям того времени, не может и не должен трактоваться прямолинейно и однозначно. Стоит почитать другие посвящения 16 века, как становится понятно, что поэты частенько ничего «такого» не имели в виду. Красивая вязь слов, внешняя красота пышных фраз ставились куда выше философского наполнения текста. Не надо забывать также и о рифме, ритме, других законах стихосложения, которые нередко диктовали выбор выражений.

Вот, например, отрывок из сонета Филиппа Сидни, творившего чуть ранее Шекспира, погибшего во время битвы в Нидерландах, но успевшего снискать себе славу прекрасного поэта:

Ты, как нектар, в пищу душе дана.
Волю неба вижу в твоей победе.
Нимфа, к чести женщин ты рождена, —
Светлая леди[45].

В чем-то похожи некоторые строчки: светлая леди могла быть светлокожей или светловолосой, а у Шекспира будет темная леди и светлый юноша. В двадцатом сонете рожден природой красивый мужчина, который, казалось, должен был быть рожден «к чести женщин», но внешне, – внутренние его качества, Шекспир подчеркивает, вполне мужские. Таким образом, поэт всего-навсего использует существовавшие художественные приемы, кочевавшие из произведения в произведение. Являлись ли они намеком на сексуальную ориентацию того, кому они посвящались? Необязательно, и даже скорее всего нет.

Возвращаясь к статье из «Гардиан», скажем лишь: автор ничего не утверждает наверняка, но упорно цитирует двадцатый сонет, как доказывающий чувства определенного толка, которые испытывал Шекспир к молодому графу. Наличие жены и троих детей автор статьи приписывает тому факту, что «какова бы ни была сексуальная ориентация Шекспира, скорее всего она, как и в те времена, так и сейчас в театре, являлась нестрогой/гибкой». То есть Шекспир на пару с графом были бисексуальны.

Теория интересная, а главное, все объясняющая: и связь Шекспира с Саутгемптоном, и наличие у обоих жен и детей. Интересно, но требует все-таки более близкого знакомства с биографией графа: как он жил до знакомства с драматургом, как протекала его жизнь после.

Родился граф в октябре 1573 года в Сассексе в одном из самых примечательных замков того времени, Каудрей Хаус, принадлежавшем брату его матери. Полное имя Саутгемптона – Генри Ризли, третий граф Саутгемптон (Henry Wriothesley, 3d Earl of Southampton). Мать Генри, Мэри Браун, вышла замуж за его отца в тринадцать лет. Первые две дочери, родившиеся в этом браке, умерли еще до рождения Генри. На портрете графини явно прослеживается внешнее сходство с сыном – он пошел в мать, унаследовав от нее узкое лицо с тонкими чертами. У Мэри был брат-близнец, который после смерти их отца получил Каудрей Хаус.

Брак Мэри и 2-го графа Саутгемптона до поры до времени был счастливым, несмотря на некоторые передряги, связанные с твердыми прокатолическими взглядами графа. Но позже, в 1580 году, Мэри оклеветали, и муж отправил ее жить в одно из своих поместий под жестким контролем. Мэри не могла даже видеться с собственным сыном, однако длилось это недолго, так как буквально на следующий год муж умер, оставив ей неплохое состояние.

Отец Генри происходил из весьма знатной семьи. Стоит только упомянуть, что его крестным был сам король Генрих VIII, а крестной – дочь короля принцесса Мария. 2-го графа Саутгемптона воспитывали в строгой католической вере, и позже это привнесло много неприятностей в его жизнь. После восхождения королевы Елизаветы на престол, несмотря на ее расположение, граф продолжал секретные встречи и переписку со своими единомышленниками. В 1569 году он даже пытался переправиться во Фландрию к герцогу Альбе, но был вынужден вернуться домой из-за сильных встречных ветров. В Англии его допросили, но великодушно простили. Тем не менее, когда в следующем году Елизавету отлучил от церкви римский папа, королева потребовала, чтобы все католики сделали выбор между преданностью вере и преданностью королеве. Граф в то же время отправился на очередную тайную встречу с друзьями. За ними следили и потому застали «на месте преступления».

С этого момента свобода графа Саутгемптона-«старшего» была ограничена. Он даже провел 18 месяцев в Тауэре. Но после рождения сына в 1573 году начался шестилетний период стабильности, который прервался в 1580 году, когда граф уличил жену в измене и велел ей более не появляться перед его очами. Графиня пыталась защитить свою честь, отрицая все обвинения, но безрезультатно. Мэри пережила графа на несколько лет: она умерла в 1607 году, еще два раза побывав замужем. В завещании она просила похоронить ее возле любимого мужа – графа Саутгемптона.

Мать Генри оказывала помощь католическим священникам и после смерти графа. Дабы ее сын не попал под дурное влияние, ему подобрали высокопоставленного опекуна. В любом случае, было принято после смерти отца мальчиков отправлять на воспитание в дом, где за них отвечал мужчина знатного рода, а за девочек обычно несла ответственность бездетная родственница. За воспитание 3-го графа Саутгемптона, будущего покровителя Уильяма Шекспира, стал отвечать лорд Говард Эффингемский, передавший права на опекунство лорду Берли. Лорд Берли был и правой, и левой рукой Елизаветы, ее главным советником. В восьмилетнем возрасте юный граф попал в дом лорда, располагавшийся в Лондоне на уже упоминавшейся улице Стрэнд.

Переехал лорд Берли в лондонский дом в 1560 году и начал перестройку существовавшего на этом месте здания. В результате перестройки ближайший помощник королевы получил кирпичный дом в три этажа с четырехэтажными башнями по бокам. Центральный вход вел со Стрэнда прямо во внутренний двор. Там же у лорда Берли в течение года, с 1576 по 1577 год, жил будущий друг Саутгемптона, граф Эссекс. Оба поступили в Кембридж. Саутгемптон – в 1585 году, когда ему исполнилось двенадцать лет. Окончил университет Генри через четыре года и стал студентом уже упоминавшегося заведения для взращивания будущих барристеров (высшее звание адвокатов в Англии) «Судебные Инны». Саутгемптон поступил в «Грей Инн» – один из четырех иннов и притом самый выдающийся, так как ему оказывали покровительство королева Елизавета и лорд Берли.

Инны были известны своими театральными постановками. Не исключено, что именно там Саутгемптон познакомился с Шекспиром, чей театр время от времени приглашали выступать в Грей Инн. Так как практически все фавориты королевы оказывали ту или иную поддержку представителям искусства (которыми по большей части являлись поэты и актеры), Саутгемптон логично оказался в их числе. Графу посвящали стихотворения многие, не только Шекспир. Он был хорош собой и привлекал восхищенные взгляды окружающих. Тем не менее, некоторые обвиняли Саутгемптона в нарциссизме – слишком он любил себя, что подкреплялось комплиментами, которые он бесконечно получал при дворе королевы.

Если принять во внимание, что Саутгемптон поступил в Грей Инн в 1589 году, то к 1593 Шекспир в самом деле мог быть вхож в круг тех, кто посещал дом графа в Лондоне, куда он переехал от лорда Берли. Кристофер Марло, также пользовавшийся покровительством графа, умер в том же 1593 году. Шекспир попытался испытать судьбу и занять место Марло. Он написал первую поэму. Она имела успех, граф остался доволен…

К 1590 году лорд Берли начал переговоры с дедушкой Генри – поводом для переговоров явилось желание лорда выдать за Саутгемптона свою внучку.

Буквально несколько слов о внучке. Элизабет де Вер была дочерью Анны Сесил и Эдварда де Вера, графа Оксфорда. Последний, как, скорее всего, догадывается читатель, всплывет в этой книге обязательно. Ведь это – лидер из всех претендентов на авторство шекспировских произведений. О нем писали, даже сняли фильм «Аноним», после выхода которого на экраны в Стратфорде закрыли памятник Шекспиру черной тряпкой, чтобы показать свое сугубо отрицательное отношение к этой версии. Так, не в первый раз, переплетаются имена, связанные с Шекспиром. Впрочем, переплести их до конца сейчас не получится: граф Саутгемптон нагло отказался жениться на внучке своего покровителя! Скорее всего, после отказа Саутгемптон перестал пользоваться благосклонностью лорда…

Нельзя сказать, что жизнь при дворе была для Саутгемптона безоблачной. Он ссорился со многими фаворитами Елизаветы. Хотя трудно сказать, насколько здесь однозначно можно обвинять дурной, вспыльчивый характер графа, избалованного вниманием представителей обоих полов. Двор изобиловал интригами разного толка, большую часть которых плела сама королева. Как бы то ни было, но жизнь до поры до времени текла довольно-таки спокойно. Саутгемптон взрослел, завел дружбу с Эссексом и возжелал успехов на поле брани.

Портреты показывают изменения, происходившие с Саутгемптоном. Мы больше не видим эдакую девушку в мужском обличии (или мужчину в женском?). Остались длинные волосы, узкое лицо и тонкие черты, длинные пальцы. Но изменился взгляд, жестче стала линия рта, исчезли испорченность и капризность, заметные на ранних изображениях. Графу, какими бы ни были его альковные пристрастия, приходилось бороться за место при дворе, «под солнцем» Елизаветы. Близкий друг графа Роберт Эссекс также обладал вспыльчивым характером и вечно рвался на войну, прочь от интриг и сплетен. Наверное, Саутгемптон волей-неволей перенимал какие-то черты друга, умудрявшегося волочиться за юбками фрейлин, ссориться со всеми подряд, включая королеву, одновременно писать стихотворения в ее честь и воевать.

Результатом дружбы явились несколько совместных военных походов и злосчастное восстание Эссекса. Королева всегда с неохотой отпускала со двора и Саутгемптона, и Эссекса. Оба фаворита пытались против ее воли сбегать на поля сражений, но когда Елизавете становилось об этом известно, она повелевала беглецам срочно возвращаться в Англию. Так, первое «бегство» Саутгемптона случилось во Францию в 1596 году, но его вернули обратно. Затем он пробовал вместе с Эссексом отплыть в Кадис, но ему опять запретили. Однако в 1597 году ему удалось отправиться в следующий поход вместе с другом. К сожалению, в отличие от знаменитого победоносного первого похода Эссекса на Кадис, второй (более известный как «поход к Азорским островам») провалился. В 1599 году Саутгемптон отправился с Эссексом в Ирландию. Этот поход также оказался неудачным, и даже хуже – именно его результаты привели Эссекса в суд, на заседания Тайного Совета, а затем и к изоляции в собственном доме в Лондоне, что закончилось восстанием и казнью.

Личная жизнь графа, конечно, в то время не стояла на месте. В 1594 году при дворе появилась кузина Роберта Эссекса – Элизабет Вернон. Она стала очередной фрейлиной королевы. Со стороны матери Вернон являлась потомком короля Эдуарда III. Елизавета родилась на год раньше Саутгемптона, училась во Франции, а в возрасте двадцати одного года вернулась в Англию. Возникла ли симпатия между молодыми людьми сразу? Сказать сложно, но определенно они обратили друг на друга внимание. Ведь именно в 1594 году граф откупается от брака с Елизаветой де Вер, внучкой лорда Берли, окончательно разрывая помолвку. Не послужила ли влюбленность в Вернон причиной? Их свадьба произошла в 1598 году, тайно, когда Елизавете до родов оставалось всего два месяца. В любом случае получается, в конце 1597 – начале 1598 года пара уже встречалась.

Некоторые биографы Шекспира, приверженцы интересной теории, которая ведет не куда-нибудь, а к леди Диане Спенсер, бывшей жене принца Чарльза, считают, что ребенка Вернон родила от драматурга. Главный довод – отсутствие в Лондоне на момент зачатия другого претендента на отцовство, будущего мужа фрейлины графа Саутгемптона. Кратко история звучит следующим образом: граф отбыл с Эссексом к Азорским островам, а друг графа, Уильям Шекспир, утешал его возлюбленную Елизавету Вернон. Ну и доутешался… А так как Диана Спенсер является потомком Вернон (линия идет от Елизаветы к ее старшей дочери, которая вышла замуж за барона Спенсера, и далее), то соответственно, является и потомком Шекспира.

Интересно, но у теории есть один явный недостаток: Азорская кампания длилась с лета по осень. Конечно, когда точно вернулся корабль, который находился под командованием Саутгемптона, сказать трудно, но одним из последних возвращался сам Эссекс – в октябре. Так как Саутгемптон знал Елизавету и мог влюбиться в нее задолго до похода к Азорам, то встреча молодых людей могла быть бурной и страстной. Учитывая нравы двора, сдерживаемые, конечно, пуританским (по сравнению с нравами других королевских дворов, например, французского) поведением королевы-девственницы, но этим же и подогреваемые (чего только не творили за ее спиной приближенные), учитывая возраст влюбленных (двадцать пять – двадцать шесть лет) – Генри и Елизавета вряд ли сохраняли невинность и лишь касались друг друга рукавом платья. Вследствие чего в ноябре следующего года и родилось их первое дитя.

Красивая теория про ребенка, рожденного от Шекспира, безусловно, хороша. Например, она сразу решает проблему сонетов: половину Уильям честно посвятил «fair youth» – светловолосому, симпатичному молодому человеку, вторую половину отдал «dark lady» – темноволосой возлюбленной графа, в которую и сам оказался влюблен. Великолепная история, пробуждающая воображение писателей и сценаристов. Не совсем правдоподобная, но оттого не менее привлекательная.

Отвлекаясь от внешней красоты, посмотрим, вписывается ли она в структуру нашего повествования, подходят ли описанные характеры к тем поступкам, которые им приписывают? Ведь коли писать пьесу о пяти актах, то героев надо стараться выписывать насколько возможно правдоподобно. Самое простое, что приходит на ум: граф вряд ли бы помчался из Франции, где находился в составе английского посольства, чтобы тайно жениться на беременной женщине, с которой он не имел близких отношений. Саутгемптон оставался уверенным в себе, самовлюбленным мужчиной. Судя по сохранившимся документам, он не раз пытался драться на дуэли, не особенно чтил законы двора, делая, по сути, все, что ему заблагорассудится. Даже учитывая сумасшедшую влюбленность (хотя крайне сложно представить себе графа в такой роли), он не женился бы на женщине, забеременевшей от другого.

«Саутгемптон, при всех его недостатках, вспыльчивом, импульсивном характере, по большей части упрямом, был дворянином огромного мужества, чести и искренности»[46]. То есть как раз жениться на обесчещенной им самим даме стало бы для него поступком само собой разумеющимся.

Теоретически Шекспир мог влюбиться в Вернон и посвящать ей пылкие строки. Она также могла уступить его ухаживаниям. Но драматург, скорее всего, отличался характером рассудительным, если не сказать – расчетливым. Портить отношения с покровителем из-за женщины он бы не стал. Впрочем, идея посвящения ей части сонетов не лишена смысла. Почему не угодить человеку, оказывающему тебе честь поставить его имя в посвящениях, восславив в стихотворной форме его возлюбленную?

«После слишком страстного романа с фрейлиной королевы прекрасной Вернон, которую он (граф Саутгемптон), как мы можем предположить, действительно любил, 17 марта 1598 года он отправился во Францию и предложил свои услуги Генриху IV, но эта кампания закончилась заключением Версальского мира. Благородный граф после нескольких месяцев, проведенных в Париже, по возвращении тайно женится на своей любовнице Вернон. Положение заставило ее удалиться со двора в дом графа Эссекса в Уонстеде, куда Эссекс уехал, потеряв благосклонность королевы. Некоторые свидетели происходившего смеялись над очевидной беременностью леди; она была в большой печали, вытирая слезы, тем не менее высказывала безоговорочную веру в то, что граф Саутгемптон оправдает ее»[47].

Личные обстоятельства, трагическим образом складывавшиеся в жизни Шекспира, тоже не дают оснований верить в его связь с Вернон. В 1596 году умер сын Гамнет, а в 1597 году драматург покупает самый большой на тот момент дом в Стратфорде. Подробнее мы остановимся на этих событиях в следующей части книги, но уже сейчас понятно, что надо обладать равнодушной и двуликой натурой, одновременно страдая по рано ушедшему из жизни сыну, думая о благополучии семьи и разыгрывая интрижку с возлюбленной покровителя. Теоретически, опять-таки, все возможно. На деле такого рода человек должен либо обладать хладнокровным, равнодушным, бессердечным характером, либо… либо он должен был предложить Вернон руку и сердце, попытавшись развестись с женой, что для Англии хоть и не было обычным явлением, но практиковалось время от времени.

Не углубляясь в инсинуации на тему, которые приведут бог знает к каким еще теориям, опишем дальнейшую судьбу Саутгемптона. В 1599 году он бесславно завершил кампанию в Ирландии, куда отправился с Эссексом. Ирландия никогда не благоволила к англичанам. Друзья вернулись домой без славы и почестей. Саутгемптон вместе с графом Рэтлендом теперь редко посещали двор, опустевший после попавшего в опалу Эссекса. Вместо этого они ходили на театральные представления.

Трагедия 1601 года привела на эшафот двоих участников заговора против королевы – Эссекса, зачинщика восстания, и Саутгемптона, его ближайшего сподвижника. Сигналом к началу злосчастного восстания послужил спектакль «Ричард II»; автором последней версии являлся Шекспир. В пьесе идет речь о свержении и убийстве короля. Свидетелем, вызванным после восстания в суд, был актер Огастин Филипс. Он показал, что труппа театра «Глобус» получила за постановку пьесы неприлично большой гонорар. Актеры, не ведая подвоха, согласились: ведь деньги платили за старую версию пьесы, а не ту, которую написал Шекспир. «Филипс, судя по всему, являлся единственным представителем театра, который решил все дело. Шекспир и другие члены труппы не принимали в переговорах с мятежниками никакого участия. Театральная компания «Глобус» была полностью оправдана. Возможно, по единственной причине – потому что актеры использовали не собственную пьесу «Ричард II», написанную Шекспиром, а старую, давно не ставившуюся пьесу на ту же тему, давно позабытую (по крайней мере, что касалось «Глобуса»), пьесу, на которую никак не повлияла цензура…»[48].

Шекспировскую пьесу «Ричард II» опубликовали в 1597 году, но из нее вырезали существенное количество строк – именно тех, где говорится о суде и низвержении короля. Другая версия того же события имеет несколько иную трактовку. Саутгемптон просил поставить именно новую пьесу популярного драматурга, которому он покровительствовал, но включить в нее вырезанные цензурой строки. Известно, что по Лондону «гуляли» полные версии. Сторонники Эссекса не в первый раз платили актерам за постановки «Ричарда», включавшие в себя запрещенные сцены. Конечно, спектакли ставились частным образом, «подпольно». В такой ситуации «Глобус» самостоятельно принял решение ставить старую версию, сделав вид, что актеры не поняли просьбы графа. Якобы даже Саутгемптон был потом обижен на актеров: старая версия, на самом деле, в отличие от шекспировской, не привлекала толпы зрителей и, судя по всему, роли своей сыграть не могла. Ведь актерам переплатили вовсе не за то, что они сыграют забытый спектакль, не собрав ни пенни, а за риск, на который они пошли бы, собрав полный зал на Шекспира без купюр. В любом случае, «Глобус» и после восстания пользовался благосклонностью королевы, продолжавшей приглашать труппу со своими спектаклями к себе в замки.

Да, актеры никакого наказания не понесли, а вот знатные участники заговора попали в Тауэр. Двоих приговорили к смертной казни – Эссекса и Саутгемптона. В последний момент, после казни Эссекса, неожиданно (но то было ей свойственно) королева помиловала Саутгемптона. Он оставался в Тауэре до восхождения на престол в 1603 году короля Якова. Сын Марии Стюарт, крестник королевы Елизаветы, принялся реабилитировать тех, кого упекла в тюрьму его предшественница. Причем Саутгемптона освободили одним из первых – в марте 1603 года. Это вполне объяснимо: граф Эссекс и граф Саутгемптон до смерти королевы состояли в тайной переписке с Яковом, которому щедро предлагали трон в случае победы их восстания. Шотландский король мудро воздержался от открытой поддержки восстания, но своих сторонников не забыл.

Саутгемптон вновь вернулся к друзьям-актерам, возобновив свое покровительство, в том числе шекспировскому театру «Глобус». Известно, что театр давал в 1605 году спектакль для жены короля, королевы Анны. Представление организовывал не кто иной, как Саутгемптон.

Как бы ни повел себя Шекспир во время восстания, после заточения графа в Тауэр он опубликовал пьесу, в которой, по мнению части биографов, он описывает Эссекса и Саутгемптона. Эта пьеса – «Юлий Цезарь». Однако при всей изысканности очередной теории, скорее всего, она является легендой, призванной неким образом оправдать не сильно рвавшегося поддерживать своего покровителя драматурга. Есть свидетельства того, что «Юлий Цезарь» шел в «Глобусе» уже в 1599 году. В любом случае, сложновато было бы Шекспиру, при всей его скорости письма, быстро сочинить пьесу на злобу дня: опубликовали «Юлия Цезаря» в 1601 году – в том же году, когда казнили Эссекса.

В пьесе Шекспир не изменяет себе. В ней историческая правда уступает перу драматурга, взамен представляя сильные характеры, эмоциональное напряжение и глубокие философские размышления. Как и в поэмах, в других пьесах, Шекспир спокойно использует реалии своего времени, предметы, не существовавшие в описываемую им эпоху. Драматург, как всегда, близок и понятен зрителям, многие из которых (и по сей день) не очень близко знакомы с историческими деталями. А даже замечая некоторые нестыковки, не обращают на них внимания, будучи увлеченными действием, разворачивающимся на сцене.

Заканчивая рассказ о восстании, хочется процитировать Шекспира. Этот отрывок посвящен Бруту, но ведь на самом деле так и хочется поверить – может, и впрямь Шекспир посвящал эти строки Эссексу?

Брут лучший был, достойнейший из тех,
Что Цезаря убили. Все они
Из зависти убийство совершили;
Лишь он один из честных побуждений —
Из ревности к общественному благу.
Так жизнь его промчалась безупречно,
Так лучшие начала в нем слились,
Что миру возвестить сама природа
Могла бы: «То был – человек!»[49]

Впоследствии граф Саутгемптон словно бы заменил при дворе ушедшего в мир иной Эссекса: он ссорился со всеми подряд, выступая на стороне нового короля, против которого некоторые пытались затевать заговоры. Причем противники Якова, в свою очередь, когда-то находились в лагере противников графа Эссекса. Таким образом, Саутгемптон сохранял «верность» врагам своего друга, выступая за тех, против кого выступали они.

Кроме того, граф модернизировал свои поместья, вкладывал деньги в заморские экспедиции. Первым в Англии он основал предприятие в Тичфилде по производству олова, участвовал в Ост-Индской компании. Последняя была создана в качестве акционерного общества еще при Елизавете в 1600 году. Общество имело большие привилегии в торговле с Индией. С приходом к власти Якова компания расширила спектр своих действий, вследствие чего имела поддержку со стороны короля. Саутгемптон продолжал помогать драматургам и другим представителям мира искусств.

Кроме участия в Ост-Индской компании, Саутгемптон активно работал на благо Вирджинской компании, ставившей себе целью колонизацию Северной Америки. Ее основали в 1606 году и даровали для колонизации территорию от 34 до 41 параллели. В 1609 году земли компании передали лондонской компании, так что сегодня они воспринимаются как единое предприятие. Есть мнение, что по имени Саутгемптона названы река, город, графство в соответствующей местности: Hampton River, например. Этот факт доказать сложно, так как фамилия графа весьма распространена в Англии. Тем не менее, возможно, Саутгемптон оставил след, который можно найти даже в Северной Америке.

В 1624 году граф вместе с сыном отправился в Нидерланды воевать с испанцами. Оба заболели чумой и умерли с разницей в пять дней.

Елизавета Вернон родила Саутгемптону четверых детей. Четвертым графом Саутгемптоном стал младший сын Томас. Он умер в один год с младшей сестрой Анной – в 1667 году. Вернон умерла в 1655 году. Сведений о том, выходила ли она еще раз замуж, не сохранилось. Также практически ничего не известно о судьбе старшей дочери графа и Елизаветы, Пенелопы. Она вышла замуж в 1615 году в возрасте семнадцати лет за барона Спенсера. У них родилось шестеро детей (трое сыновей и три дочери). Барон умер в 1636 году, а Пенелопа – в 1667. После смерти мужа Пенелопа в течение тридцати одного года оставалась в одиночестве, несмотря на многочисленные предложения о браке. Как и отец, она вносила изменения в управление поместьем, в котором жила. Все домашнее хозяйство лежало на ее плечах. Однако сведения о Пенелопе неточны. Как ее рождение, так ее жизнь и смерть остаются окутанными тайной…

Историческая справка

Альковные пристрастия графа Саутгемптона останутся для потомков энигмой, загадкой, которую им действительно не под силу разгадать. Тем не менее, один интересный момент, связанный с его странными нарядами, можно прокомментировать. В эпоху Елизаветы, а позже Якова, cross-dressing было распространенным явлением, имевшим тесную связь с театральным искусством. Несмотря на то, что словарь переводит cross-dressing как переодевание мужчин в женские платья, явление это не являлось чисто мужской прерогативой. На улицах Лондона встречались женщины, переодетые в мужские одежды, причем подобная тенденция затрагивала в основном, как считалось, женщин легкого поведения. Их вылавливали и наказывали. Однако далеко не всегда женщины, переодевавшиеся в мужской костюм, оказывались проститутками. Ими могли быть жены солдат, желавшие отправиться за любимыми в армию, другие переодевались, чтобы защитить себя на небезопасных столичных улицах. Представительницы аристократических кругов также занимались cross-dressing, переодеванием. Для них это являлось знаком богатства и независимости.

Одежда в принципе играла огромную роль в эпоху Шекспира: «Хорошо известно, что государство регулировало (кто и какую мог носить) одежду, особенно в городах, для того чтобы по внешнему виду людей можно было четко определить их место на социальной лестнице. В елизаветинских законах о социальных сословиях перечислялось, кто мог носить определенные цвета (например, пурпурный), ткани (например, шелк) и определенные украшения (например, гребни, кинжалы, драгоценности)»[50].

Осуждались люди, которые, не в пример своему социальному классу, носили золото или шелка: становилось неясно, кто знатен, а кто нет. Cross-dressing приравнивалось к такому же греху: стиралась грань между мужчиной и женщиной, проведенная самим Богом. Одежда, присущая определенному полу, считалась не просто неподходящей для другого. Она определяла устои в обществе, которые государство пыталось строго охранять и жестко критиковало отступавших от нормы. Антитеатральные законы, принимавшиеся во времена Елизаветы, осуждали мужчин (чаще мальчиков и юношей), переодевавшихся в женские одежды для определенных ролей. Принадлежность к женскому или мужскому полу должна была отражаться во внешнем, а именно в одежде. Любые отступления общество порицало.

Не одобряли не только актеров, игравших женские роли. В некоторых работах того времени осуждалась даже одежда католических священников, имевшая явное внешнее сходство с женской. Знатные мужчины, позволявшие себе подобные шалости, считались «неженками», слабыми, неспособными к разрешению военных и иных конфликтов. Таким образом, мужчин cross-dressing унижало, а женщин ставило на один уровень с проститутками. В одном из трактатов указывалось: если мужчины будут вести себя менее женоподобно, то и женщины вернутся к своей привычной роли.

Законы, касавшиеся морали, при Елизавете и Якове ужесточались. Кроме порицания cross-dressing во всех его формах, включая театральные представления, стали сильнее, чем ранее, осуждаться внебрачные беременности и женщины, рожавшие внебрачных детей. Поэтому мучения и слезы беременной Елизаветы Вернон, ожидавшей Саутгемптона из Франции, скорее всего, не выдумка авторов, желавших разжалобить читателя. Времена менялись в сторону более строгих нравов, чему, видимо, способствовало поведение королевы, остававшейся до конца жизни верной своему обещанию не выходить замуж.

В пьесах переодевания служили иной роли: мужчины рядились в женские платья, так как в театрах не играли женщины, а переодевания в рамках сюжета имели такую долгую историю, что превратились в итоге чуть ли не в обязательную часть постановки, особенно комедийной. Зритель никогда не сомневался, что под мужским платьем скрывается женщина, у которой нет иного способа разрешить конфликт, как переодеться (комедия Шекспира «Двенадцатая ночь»). В пьесе «Как вам это понравится» женщина, выдающая себя за мужчину, в итоге выдает себя, упав в обморок при виде крови. Иногда театральным переодеваниям приписывают некий смысл, который авторы в них не вкладывали: естественным считалось такое положение, при котором юноши играли женские роли, а переодевание по сюжету лишь придавало ему нужный колорит, не имея никакого иного подтекста. Особую пикантность ситуации добавляло именно то, что переодетую в мужчину женщину на самом деле играл мужчина, о чем знала вся присутствовавшая на спектакле публика. Поэтому подобные приемы так успешно применялись в комедиях: зрителя смешила нелепость ситуации, возведенная в квадрат.

Женщины не играли в театре, но женщины посещали спектакли, что делало всю затею с переодеваниями еще забавнее. Впрочем, те же пуританские законы пытались ограничить данную женщинам свободу. Сделать им это не удалось, опять-таки, судя по всему, благодаря личным пристрастиям Елизаветы, любившей театральные представления. С другой стороны, знатные дамы обычно сидели в закрытых ложах, не выставляя себя на обозрение. А вот жены купцов, торговцев чаще находились в открытом партере, что осуждалось пуританами. «Посещение женщинами театра, особенно представительницами среднего класса, можно расценивать как некий вызов, культурное изменение в обществе, как противоречие, ставившее вопрос о месте женщины, пожалуй, более радикально, чем это делали произведения Шекспира, в которых использовался прием cross-dressing»[51].

> «Мы не привыкли видеть женщину в эпилоге; но это нисколько не неприличней выхода мужчины в прологе. Если справедлива поговорка, что хорошее вино не нуждается в ярлыке, то точно так же несомненно, что для хорошей пьесы не нужен никакой эпилог. Однако ж к хорошему вину обыкновенно привешивают хорошие ярлыки, а хорошие пьесы кажутся еще лучше при помощи хороших эпилогов. Каково же мое положение, когда я – не хороший эпилог и не могу похлопотать у вас в пользу хорошей пьесы? Я не одета как нищий, и поэтому мне не идет нищенствовать. Единственный способ, остающийся мне, – умолять вас, и я начну с женщин. О женщины! любовью, которую вы питаете к мужчинам, заклинаю вас одобрить в этой пьесе то, что им понравится. Вас же, о мужчины, заклинаю любовью, которую вы питаете к женщинам, – а по вашим улыбкам я замечаю, что ни один из вас не питает к ним ненависти, – сделать так, чтобы пьеса понравилась вам и женщинам. Будь я женщина, я расцеловала бы всех, чьи бороды мне понравятся, чей цвет лица приходится мне по вкусу и чье дыхание мне не противно; и я остаюсь в убеждении, что все, обладающие красивыми бородами, или прекрасным лицом, или приятным дыханием, не откажутся, в награду за мое милое предложение, ответить на мой поклон прощальным приветом»[52].

Процитированные слова вложены в уста Розалинды – той самой облачавшейся в мужской костюм героини. Судя по произнесенному «ею» эпилогу, Шекспир прекрасно видел весь юмор ситуации: «будь я женщина, я бы расцеловала всех», – говорит актер, играющий Розалинду… Да и некоторые другие фразы не лишены двусмысленностей, призванных напоследок еще раз вызвать смех в зале.

* * *

Выводы после исследования биографии графа Саутгемптона можно сделать следующие. Явно прослеживается некая «католическая» связь между знатными предками Шекспира и ближайшими родственниками Саутгемптона. Высказанная вначале теория, согласно которой Шекспир мог воспользоваться связями, предоставленными матерью, выглядит вполне правдоподобно. Драматург и граф, конечно, испытывали друг к другу симпатию, но вряд ли эта симпатия имела сексуальную окраску или, скажем уклончиво, только сексуальную. В молодости граф экспериментировал с образами, был избалован вниманием со стороны обоих полов, был капризен и самовлюблен. Ему посвящали стихотворения многие, не только Шекспир. Обвинять всех поэтов во влюбленности в красавца-графа не совсем было бы правильно.

Что касается «переодеваний» графа, то однозначно судить о его пристрастиях по портрету, предъявленному публике, сложно. Если юный Саутгемптон и баловался cross-dressing, то этому придается слишком большое значение и выводы делаются слишком далеко идущие. Путать шестнадцатый век с двадцать первым все же не стоит.

В любом случае, с годами граф становился более мужественным, искал славы на поле брани, да и влияние Эссекса сказывалось. Плюс ко всему, Саутгемптон влюбился во фрейлину королевы и позже на ней женился. Шекспир тоже не сидел сложа руки: в его семье происходили различные события, требовавшие его внимания и присутствия в Стратфорде. Граф и драматург общались время от времени, но их отношения носили скорее деловой характер, нежели романтический.

Связь между графом и Шекспиром становилась слабее и слабее после того, как первый побывал в Тауэре и вышел на волю. Их судьбы пошли в разные стороны. Тюрьма закалила характер Саутгемптона, не сделав его мягче и женственнее, напротив, на волю вышел человек, переживший смерть друга, разочарование и ставший благодаря невзгодам сильнее. Шекспир не сидел в Тауэре, но на его долю выпали не менее тяжкие испытания: смерть сына, младшего брата, тюремное заключение покровителя и неспокойное состояние общества, в котором на сломе веков поменялись правители.

Несмотря на неяркий след, оставленный графом Саутгемптоном в истории, личности, постоянно остававшейся в тени более известных персонажей, отдадим ему должное. По всей видимости, его финансовая и, возможно, моральная поддержка Шекспира сыграла далеко не последнюю роль в становлении драматурга. Как не последнюю сыграл он роль в трагическом «спектакле», поставленном графом Эссексом.

Хочется, чтобы граф Саутгемптон – длинноволосый красавец с твердым характером и сильной воле к жизни – занял подобающее место в истории, без лишних спекуляций по поводу его личной жизни и отношений с Шекспиром. Разве можно объяснить простой случайностью тот факт, что королева решила помиловать именно его, а не любимого Эссекса? Значит, нужно было ему пройти испытания до конца и остаться навсегда таинственным WH, fair youth, прекрасным символом молодости и красоты, воспетым великим бардом…

### Глава 2. «Анонимный» граф Оксфорд

Пока «на сцене» побывал лишь один из основных претендентов «на перо» Шекспира – Кристофер Марло, якобы не умерший, а удалившийся в изгнание, где и писал за драматурга. Позже, видимо, он все-таки умер, причем раньше Шекспира, а потому последний удалился в Стратфорд, заработав на достойную старость чужими пьесами, которые теперь некому было ему поставлять.

А вот сейчас мы увидим героя, известного современной публике более, чем Марло. Итак, Эдвард де Вер, граф Оксфорд собственной персоной. Он упоминался выше в связи с предложенной Саутгемптону женитьбой на его дочери. Граф Оксфорд, таким образом, являлся зятем лорда Берли, а оскорбление отказом жениться Саутгемптон нанес не только правой – левой руке королевы, но и де Веру.

Де Вер родился в 1550 году в старинной и знатной семье – недаром он стал, ни много ни мало, семнадцатым графом Оксфордом (сравните с всего лишь третьим графом Саутгемптоном или вторым графом Эссексом – семнадцатый звучит куда солиднее). Его отец, подобно многим знатным людям, имел собственную театральную труппу, историю которой мы описывали ранее. Он умер, когда мальчику было двенадцать лет, и его отправили проживать в дом опекуна. А опекуном являлся не кто иной, как лорд Берли – советник королевы. Таким образом, можно сказать, что он «специализировался» на опекунстве, постоянно воспитывая, кроме собственных детей (которым, впрочем, и достались после смерти лорда отцовские привилегии, включая титулы и высокопоставленную должность при королеве), еще нескольких мальчиков.

Как большинство молодых людей его уровня, Эдвард де Вер получил прекрасное образование в колледже Кембриджа и в доме лорда Берли. Не осталось никаких свидетельств получения де Вером степени бакалавра. Но в 1564 году, проявив, судя по сохранившимся воспоминаниям, отличные способности, де Вер сразу получил степень магистра в Кембридже, а через два года такой же его наградил Оксфорд. В 1567 году Эдвард поступает в Грей Инн изучать юриспруденцию. Перед поступлением граф успел попутешествовать по Италии, откуда в подарок королеве привез знаменитые ароматизированные перчатки, украшенные вышивкой и пахнущие духами. Долгое время приятно пахнувшие перчатки так и называли: «аромат графа Оксфорда».

«В Англии и континентальной Европе амбра[53] изменила парфюмерную индустрию; ее сильный аромат и воскообразная форма идеально подходили для отделки кожи. Хотя связь между амброй и кожей была неразделимой в плане всеобщего увлечения источающими запах перчатками, большинство ученых считают, что на распространение этой моды при дворах Екатерины Медичи и Елизаветы повлияли итальянские придворные.

Обсуждая континентальную моду, следует отметить, что ароматические перчатки стали одной из новинок, внедренных Катериной Медичи. Она потрясла французский двор шестнадцатого века источавшими сильнейший аромат перчатками, которые были в тот момент популярной модой среди флорентийских придворных. Говорят, она так любила свои ароматические перчатки, что привезла личного парфюмера мэтра Рене (Ренато Бьянко) во Францию, когда вышла замуж за Генриха Орлеанского, будущего французского короля Генриха II. В середине шестнадцатого века Бьянко открыл процветающий магазин в Париже возле Собора Парижской Богоматери, где продавал духи, косметику и яды. Мода на ароматические перчатки в Париже только возрастала во второй половине шестнадцатого века. К 1676 году Парижская гильдия перчаточников официально стала называться гильдией перчаточников и парфюмеров…

Согласно английским источникам, королева Елизавета I стимулировала распространение этой моды. Первые ароматизированные перчатки в Англию привез Эдвард де Вер, граф Оксфорд, который в 1566 преподнес их королеве в качестве знака своей любви. Сэр Эдвард недавно вернулся из Италии с кучей шикарных безделушек, включая пару ароматизированных перчаток. Именно эта пара, подаренная королеве в 1566 году, выставлена в музее Ашмола, Оксфорд; длиной 16,5 дюйма, перчатки сделаны из белой лайковой кожи, по краям расположена вышивка золотой нитью… По сохранившимся воспоминаниям, королева, известная тем, что постоянно любовалась своими длинными тонкими руками, очень полюбила перчатки и носила их непрестанно, вдохновляя моду на перчатки, пахнувшие «духами графа Оксфорда». К 1590-м мода на перчатки Оксфорда установилась прочно»[54].

Несмотря на незаурядный ум, де Вер обладал весьма вспыльчивым характером. Позже это приведет к невозможности продвигаться вперед, получать должности и назначения. Одним из первых проявлений характера стало убийство Эдвардом в 1567 году помощника повара, служившего в доме лорда Берли. Естественно, на суде будет выдвигаться версия самозащиты, но что произошло на самом деле, останется тайной. Молодые люди будто бы фехтовали во дворе, когда Эдвард нанес слуге смертельную рану. На суде ближайшее окружение лорда покажет: слуга был пьян, а де Вер защищался…

В 1571 году Оксфорд получает место в палате лордов и одновременно обретает определенную свободу от лорда Берли. Но, несмотря на имевшийся теперь в его распоряжении доход, у де Вера оказались и долги отца, которые требовала погасить королева. Граф активно добивался расположения Елизаветы различными методами: он успешно участвовал в турнирах, проводившихся при дворе и начал писать стихотворения на английском языке, а не на латыни, посвящая их коронованной особе. Но долги королева прощать не торопилась.

Не стояла на месте и личная жизнь Оксфорда. Пока был жив отец Эдварда де Вера, шли переговоры о женитьбе мальчика на одной из дочерей графа Хантингтона. После смерти 16-го графа Оксфорда договор не считался расторгнутым, но исполнение его отложили на неопределенный срок. Эдвард времени не терял и в 1571 году испросил у королевы разрешение свататься к четырнадцатилетней дочери лорда Берли – Анне. Елизавета дала согласие, хотя буквально за два года до этого Анну прочили Филиппу Сидни. Знаменитый сонетист Елизаветинской эпохи родился на четыре года позже, чем Эдвард де Вер. Он был возлюбленным сестры графа Эссекса. Познакомились молодые люди, однако, куда позже, в 1575 году. А каковы бы ни были причины прохладных отношений между графом Оксфордом и Филиппом Сидни, но они существовали и продлились вплоть до смерти последнего в 1586 году.

Вернемся же к браку с дочкой лорда Берли. В означенном 1571 году им как раз и был получен титул лорда. До того Берли звался «попросту» Уильямом Сесилом, а тут – лорд. Некоторое несоответствие, возникшее в статусах, подвигло лорда на поиски более подходящей партии для дочери – в списке женихов стоял граф Рэтлер. Тем не менее, в декабре 1571 года свадьба между дочерью новоявленного лорда и графом Оксфордом состоялась. Дочь лорда Берли считалась девушкой начитанной, знала французский, итальянский и латынь. Скорее всего, Анна выходила замуж по любви, чего нельзя сказать об Оксфорде. Свадьбу играли пышную, в присутствии королевы. Лорд дал в качестве приданого приличную сумму – как раз, чтобы хватило оплатить долги короне. Деньги так и не были использованы де Вером по назначению.

Несмотря на выгодную женитьбу, неприятности поджидали Оксфорда на каждом шагу. Как и его противников, конкурентов в борьбе за королевские милости, графа настигали злосчастья, связанные с вероисповеданием, и масла в огонь он волей или неволей подливал сам. Например, в 1572 году ближайший родственник графа герцог Норфолкский был обвинен в заговоре католиков против королевы. Оксфорд пытался заступиться за кузена, но попал в еще большую немилость. Долги казне тоже не уменьшались, а напротив, росли. В итоге в 1574 году граф отправился на континент. Так как в тот момент ждали всяческих пакостей со стороны Марии Стюарт, шотландской королевы, то Оксфорда тут же обвинили в пособничестве и велели вернуться обратно. Де Вер повиновался, но, несмотря на полученное от королевы прощение, места в Тайном Совете не получил.

В начале следующего года де Вер отправился все-таки путешествовать по Европе. Кое-как уговорив Елизавету позволить ему уехать, граф получил не только разрешение, но даже сопроводительные бумаги. Во Франции Эдварда настигла новость о беременности его жены Анны. То ли непростой характер сыграл роль, то ли плохое настроение, но граф, начавший было отправлять жене подарки, быстро переменил свое мнение. Он решил, что ребенок не от него. В итоге, несмотря на гнев лорда Берли, Оксфорд отсутствовал в Англии до апреля 1576 года. Ребенок родился в его отсутствие в июле 1575 года, а узнал он об этом лишь в сентябре. Возвращение в Англию не стало для графа меньшим испытанием: его корабль попал в руки пиратам, обчистившим Оксфорда до нитки, а ведь долги короне никуда не делись. Впрочем, из путешествий, особенно по Италии, де Вер привез много, и в первую очередь то, что нельзя измерить деньгами – влияние культуры, искусства, моды… При дворе его называли «Итальянский граф».

Прибыв в родные края, Оксфорд продолжал настаивать на своем: он не вернулся к жене, а поселился в одном из зданий на Стрэнде. Де Вер не признавал дочь и осыпал семью лорда Берли проклятиями. При дворе его жена появлялась только в отсутствие графа, а если и виделась с ним, то не имела права начинать беседу. Подобное положение длилось пять лет.

К 1577 году граф продал несколько своих земельных владений, чтобы расплатиться с частью долгов короне. Однако кроме выплаты долгов, он потратил деньги и на иное предприятие. Оксфорд вложил средства во второе и третье путешествия Фробишера в поисках золота в Новый Свет. Важно отметить, что даже сама королева за казенный счет снарядила один из кораблей. Привезенная из первой поездки «золотая руда», считалось, действительно содержит крупицы золота, поэтому вторая и третья экспедиции проводились по благословению Елизаветы. Но когда Фробишер вернулся в Англию осенью 1578 года, окончательные исследования установили, что никакого золота в привезенных камнях нет. А граф Оксфорд потерял все вложенные в кампанию деньги.

В 1579 году продолжались переговоры по поводу женитьбы брата французского короля на английской королеве. При дворе сформировалось два лагеря: первый выступал за данный альянс, второй, соответственно, против. Среди тех, кто выступал «за», был граф Оксфорд. Среди противников – лорд Берли, граф Лейстер, Филипп Сидни. Оксфорд, не становившийся с годами спокойнее и рассудительнее, летом 1579 года обменялся с Сидни резкостями, заставив Филиппа вызвать его на дуэль. Дело попытались замять с помощью самых высокопоставленных особ, включая королеву. Тем не менее, граф Оксфорд не оставлял попыток подраться с Сидни. В итоге с января по февраль 1580 года ему было велено не покидать своих покоев. Не наученный горьким опытом, позже в том же году граф поссорился с Робертом Дадли, графом Лейстером, главным фаворитом ее величества. Пришлось ему провести еще некоторое время взаперти…

Последняя поездка по Европе и по Италии в частности (где ему, по слухам, выделили огромную сумму для продолжения путешествия) повлияла на графа не только в плане моды и искусства, но и в плане религии. Его неприятности при дворе были связаны и с религиозными взглядами тоже. Партия тайных приверженцев католицизма пополнилась еще одним членом, пусть и весьма неблагонадежным. Граф Лейстер сделал все возможное, чтобы заставить Оксфорда уйти из лагеря сторонников французского брака. Де Вер был напуган и с готовностью «сдал» Тайному Совету двоих своих друзей, обвиняя их в приверженности католической вере и соответствующей тайной деятельности. Этот поступок обернулся против самого Оксфорда – друзья обладали такой информацией о графе, что при ее раскрытии он бы точно попал в Тауэр сам. Среди обвинений, в том числе, перечислялось следующее: атеизм (что приравнивалось к измене королеве как главе церкви), ересь, убийства, беспробудное пьянство. И, о Боже, он смел даже говорить о том, что королева плохо поет! Позже Оксфорд не раз обвинял бывших друзей в предательстве и сумел все-таки одному из них отомстить, свидетельствуя против него в Тайном Совете.

В 1581 году Оксфорд сам попал ненадолго в Тауэр, так как фрейлина королевы родила от него внебрачного сына. Фрейлину и ребенка тоже поместили в темницу. Женщину звали Анна Вавасор. Ей приписывается две поэмы. Одна из них – «Эхо Анны Вавазур». Считается, обе поэмы написаны либо графом Оксфордом, либо совместно обоими любовниками.

О небеса, и кто ж был первым, кто в огонь меня поверг?
Де Вер
Кто первым мне нанес ту рану, что не заживет, поверь?
Де Вер

Неизвестно точно, вышла ли поэма из-под пера графа, но она явно слабее других приписываемых ему произведений.

К концу 1581 года, несмотря на родившегося у него внебрачного сына, граф воссоединился с женой. Но последствия связи с Вавасор позже давали о себе знать. Дядя любовницы несколько раз нападал на Оксфорда на улицах города, нанося ему серьезные ранения. А в 1585 году ее брат отправил графу официальное письмо, вызывая его на дуэль. Правда, граф письмо проигнорировал.

С 1581 по 1583 год де Вер не имел права появляться при дворе. Эти годы нельзя назвать счастливыми для графа не только из-за нападений на него со стороны родственников бывшей любовницы. В 1583 году жена родила Эдварду сына, который умер в день своего рождения. Лорд Берли попытался восстановить положение зятя при дворе. Королева согласилась позволить графу Оксфорду появляться пред ее очами. Однако его положение уже никогда не будет сколько-нибудь выдающимся…

У графа в 1584 году родилась дочь, но финансовые дела Оксфорда лишь ухудшались, и к этому моменту он распродал практически все, что унаследовал от отца, лишившись стабильного дохода. В связи с бедственным положением зятя лорд Берли продолжал одалживать де Веру большие суммы денег, а королева согласилась выделить ему ежегодное обеспечение, которое в дальнейшем выплачивалось и королем Яковом. В 1587 году рождается третья дочка, фактически являвшаяся четвертой (третья дочь была похоронена в раннем возрасте, сведений о дате ее рождения не сохранилось).

Летом 1588 года Анна умерла, оставив после себя трех дочерей, которые поселились в доме ее отца, где получили прекрасное образование, а позже удачно вышли замуж. Граф после смерти жены продолжал бороться с долгами, которые никак не желали исчезать из его жизни. От участия в защите порта Гарвич во время противостояния Англии испанской Армаде де Вер отказался и в других сражениях никак не участвовал.

В конце 1591 года Оксфорд женился вторично, пытаясь упрочить свое материальное положение. Его женой стала фрейлина королевы Элизабет Трентам. Отец девушки пользовался огромным доверием со стороны королевы. Он являлся ярым протестантом, человеком, которому в 1586 году доверили сопровождать опальную Марию Стюарт в замок Фотерингей, где над ней состоялся суд, а затем и казнь. Отец Елизаветы умер в 1587 году, оставив ей приличное наследство. В течение десяти лет девушка являлась фрейлиной королевы, видимо, находясь с ней в весьма неплохих отношениях. При дворе Елизавета считалась красавицей. Впрочем, дурнушек возле себя королева предпочитала не держать. Она сделала своей фрейлине свадебный подарок, благословив, таким образом, ее брак. В 1593 году в этом браке у пары родился сын Генри, ставший впоследствии восемнадцатым графом Оксфордом.

Жизнь для графа в какой-то момент превратилась в сплошную войну с долгами: он продавал земли и замки, которыми владел, причем часто по низкой стоимости. Его обманывали доверенные лица, а судебные иски ни к чему не приводили. В начале девяностых произошел случай, уже упоминавшийся в связи с графом Саутгемптоном. Начались переговоры о женитьбе юного графа на дочери Оксфорда, Елизавете де Вер. В 1594 году, когда Саутгемптону исполнился двадцать один год, он откупился от неугодного ему брака, выплатив крупную сумму отступных. Елизавета долго в одиночестве не страдала – ее выдали замуж в январе следующего года.

В 1598 году умер лорд Берли. Он оставил двум своим незамужним внучкам приличное состояние, причем оформил наследство таким образом, чтобы его не смог промотать финансово несостоятельный граф Оксфорд. На следующий же год обе девушки вышли замуж. В это время граф не переставая жаловался не только на финансовые проблемы, но и на ухудшающееся состояние здоровья. Некоторые придворные распускали слухи, что он умирает. Постоянные передряги и впрямь вымотали де Вера, а потому последние годы он редко имел возможность появляться при дворе. Тем не менее, в 1601 году он был одним из двадцати пяти знатных особ, выносивших приговор графам Эссексу и Саутгемптону. Эссекс прежде сталкивался с Оксфордом в суде по поводу спорных дел вокруг недвижимости, и де Вер имел прекрасную возможность излить в приговоре свою желчь, отыгравшись за былые неудачи.

Когда после смерти королевы в 1603 году на престол взошел Яков, Оксфорду продлили ежегодное финансовое обеспечение, а на следующий год вернули небольшую часть недвижимости, которую он безуспешно пытался отсудить при Елизавете. Но граф не смог долго радоваться повернувшейся было к нему удаче – он умер летом 1604 года, не оставив завещания, что удивительно, принимая во внимание его длительные болезни последних лет. Сын графа от второй жены унаследовал титул, но прожил недолго: он умер в возрасте тридцати одного года, не оставив наследников. Его женой была дочь старшего сына лорда Берли, Уильяма Сесила. Таким образом, кровного родства между ними не существовало, но судьба вновь переплела жизни двух семейств, Берли и Оксфорда…

Искусство в жизни графа Оксфорда

Мы видим портрет красивого мужчины, так и не сделавшего яркой карьеры, не сумевшего сделать положение своей семьи устойчивым, обладавшего взрывным характером, меркантильного, но одновременно неудачливого в финансовых сделках. Граф находился в лагере тех, кто противостоял Эссексу и Саутгемптону. Он был талантлив и имел все возможности выделиться, но ему словно бы очертили круг, за пределы которого у де Вера никак не получалось вырваться. Многие известные поэты посвящали ему свои строки, искали с ним близкого знакомства, так как, несмотря на отрицательные черты характера, граф покровительствовал театрам, поэтам и музыкантам.

Сам Оксфорд тоже явно не был обделен талантами. Правда, его ставили ниже Филиппа Сидни и Рэли – выдающихся придворных поэтов, но произведения де Вера, а среди них поэмы и пьесы, заслужили внимание современников. Кроме того, секретарем у графа Оксфорда долгое время служил Джон Лили, а посвящения ему писал в числе прочих Роберт Грин – оба представители группы «Университетских умов». Таким образом, вся биография де Вера вращается вокруг персон, состоявших в лагере, которому Уильям Шекспир не принадлежал: ни его покровитель Саутгемптон, ни собратья по перу никак с Оксфордом не сотрудничали. Конечно, можно предположить, что писавший под псевдонимом «Шекспир» де Вер не знал о существовании актера под такой же фамилией, но вряд ли. Театральный мир был не так уж велик, чтобы не знать одного из совладельцев театра «Глобус», автора поэм, посвященных Саутгемптону. А если Оксфорд имел некое представление об Уильяме Шекспире, то зачем ему придумывать себе точно такой же псевдоним? Псевдоним, еще при жизни обоих ведущий к путанице и непониманию.

Можно предположить, что Шекспир сознательно бегал от Саутгемптона к Оксфорду и обратно, сознательно подписывал произведения де Вера своей фамилией. Непонятно остается одно – зачем это нужно графу? Зачем нужно неизвестному актеру Шекспиру, вполне ясно – он, как мы видим, в любом случае остался в истории автором знаменитых пьес. А вот зачем граф пользовался подобными услугами? Он официально, без утайки, писал поэмы и пьесы, но почему-то отдельные пьесы решил подписывать именем Шекспира. Мотивы графа непонятны. Его собственные пьесы для потомков не сохранились, однако сохранились свидетельства современников, которые точно указывают на то, что граф их писал. Зачем же ему нужен был Шекспир, выскочка, которого критиковали те, кому он же и покровительствовал, совладелец театральной компании, являвшейся конкурентом его театральной труппы, человек из круга графа Саутгемптона?

Этим вопросом авторы теории интересуются куда меньше, сваливая все, как обычно, на Шекспира, родившегося в Стратфорде «в семье низкого статуса, а огромные куски его жизни не задокументированы», «он был ничем не примечательным актером», «он едва умел писать собственное имя», «он владел 10 % дохода от «Глобуса», одалживал деньги, держал нелегальную пивнушку, подавал в суд на соседей и оставил вторую лучшую кровать в доме жене»[55]. Обвинения либо бездоказательные, либо ни о чем не говорящие.

Не умаляя способностей графа Оксфорда, следует отметить: степени магистра в университетах Оксфорда и Кембриджа граф получал не обычным путем, окончив соответствующие заведения, а в качестве почести, оказанной подданному ее величества. Конечно, граф получил великолепное образование в доме лорда Берли и расширил кругозор, путешествуя по Европе. Следует ли из этого, что способностей к написанию пьес у него было куда больше, чем у Шекспира, запросто переписывавшего известные сюжеты на свой лад? Скорее, на самом деле более образованный граф, куда трепетнее относился бы к классическим текстам. Ведь из-под пера Шекспира выходили строчки, понятные простому люду, а граф не настолько «близок был к народу».

Сторонники авторства Оксфорда не останавливаются на уничижительных характеристиках Шекспира, они приводят в пример путешествия графа Оксфорда по Италии и утверждают, что действие шекспировских пьес происходит именно в тех городах, которые посетил на своем пути де Вер. Как-то: Венеция, Милан, Флоренция, Падуя, Верона. Однако «отличный» довод! И поныне – эти города, жемчужины Италии, в планах любого, кто хотел бы ее посетить.

«Доктор Иган[56] добавляет: «существуют детали, которые требуют информации, полученной из первоисточника, например, знание картин Джулио Романо, известного сегодня как скульптора, но в его дни известного своими картинами, а Шекспир показывает знание этого факта»[57].

Не претендуя на истину в последней инстанции, автор данной книги, тем не менее, осмелится поспорить с уважаемым ученым. Джулио Романо и по сей день считается выдающимся художником, учеником Рафаэля, и архитектором, но никак не скульптором. И далее, про упоминание этого имени Шекспиром в пьесе «Зимняя сказка». Сначала процитируем крохотный пассаж, посвященный итальянскому мастеру:

«Принцесса узнала, что у Паулины есть статуя ее матери, над которой много лет трудился великий итальянский мастер Джулио Романо: когда бы он имел возможность оживлять свои статуи, он мог бы соперничать с природой и ее мастерством, – до того он близок к натуре. Его Гермиона так схожа с настоящей Гермионой, что, по словам тех, кто видел статую, хочется с ней заговорить и ждать ответа»[58].

Трудности перевода? Нет, в английском варианте тоже упоминается статуя. «Героиня, Гермиона, пусть будет дочерью русского царя. Когда же понадобится сказать о том, что скульптор изваял ее статую, то этим скульптором будет итальянец Джулио Романо. Так нужно тоже для большей красочности рассказа. Какая смесь имен, названий и понятий!» – пишет в своей статье известный шекспировед А. Аникст, оправдывая вольности Шекспира.

Вернемся к словам редактора журнала «The Oxfordian», журнала, который с 1998 года издается в Америке и призван освещать вопросы, связанные с творчеством Шекспира. Заметим, словам цитируемым, словам, не оставшимся незамеченными. Во-первых, Шекспир упоминает именно скульптуру, а не картины. Во-вторых, в этом-то и суть проблемы: драматург, оставаясь верным себе, с легкостью нанизывает фразу за фразой, не смущаясь ни на секунду. Да, если бы у него были глубокие знания графа Оксфорда, он бы подобную ошибку никогда не допустил. Граф упомянул бы другого итальянского скульптора, который действительно скульптором и являлся. Шекспир, видимо, где-то услышал имя умершего в 1546 году, как минимум за пятьдесят лет до написания «Зимней сказки», художника. Он точно не знал, в какой области творил Джулио Романо, решил, что тот скульптурой мог «баловаться» вполне, и без зазрения совести вставил имя в пьесу.

Обычной публике, стоявшей в партере, тем более не было известно имя итальянца. Да и не несет оно в пьесе никакой нагрузки, кроме упоминания на итальянский манер звучащей фамилии. Почему же перевираются так очевидно факты? Наверное, редактор американского журнала, как в свое время Шекспир, рассчитывает на незнание читателями итальянского художника и на то, что не самую известную пьесу драматурга они просто-напросто не читали и не видели в театре.

Редактор журнала засыпает журналиста BBC все большим количеством «фактов»: в «Гамлете» упоминаются пираты, а Оксфорд в свое время попал в их лапы; характер Гертруды (матери принца датского) писан не с кого-нибудь, а с королевы Елизаветы. И далее журналист приводит высказывание другого исследователя вопроса Марка Андерсена, представителя американской прессы, также не поленившегося написать книгу о Шекспире: «25 % отметок в библии де Вера – это те же места, на которые ссылается Шекспир», и добавляет, что если смотреть на работы драматурга, сфокусировавшись на биографии де Вера, то мы четко там ее проследим[59].

Интересное замечание. На одни и те же места в Библии ссылаются люди на протяжении тысячелетий, а некоторые детали своей биографии многие находят в произведениях гениальных авторов, которые потому гениями и считаются, что пишут словно о каждом из нас. Еще следует учитывать аллегоричность стиля Шекспира, его манеру отрывать повествование от исторических реалий, придавать ему смысл, понятный не только королям и знати, а обычным людям, причем давно уже не бьющимся на шпагах и не шелестящим длинными юбками по коридорам дворцов…

Шекспира американские исследователи называют «темным», «невежественным» человеком, не имевшим возможности получить необходимые знания для своих пьес. Странно, но школу латинской грамматики не принимают во внимание, а ее одной было достаточно, чтобы писать пьесы «по мотивам» иных давно написанных книг. Никаких особенных знаний не нужно – стоит лишь прочесть пьесы, и это становится понятным. Никаких, кроме знания человеческой природы, тонкого понимания характеров героев, мотивов их поступков, эмоций и чувств окружающих тебя людей. Для этого не надо ехать в Италию, достаточно видеть боль утраты, испытываемую другими, ощущать ее самому. Недаром мы говорили о чуме – смерть была повсюду, она преследовала людей по пятам. Материала для трагедий было более чем достаточно, а личные трагедии в жизни Шекспира лишь добавляли к грустному опыту чужих людей огромную долю собственной боли. Да и комедия не пряталась, и найти ее мог Шекспир везде: в трактирах, на улицах, в театре царили не только слезы и печаль.

Вольности интерпретации исторических событий граф Оксфорд не позволил бы себе в той степени, в которой позволял себе «невежда» Шекспир. Никогда в пьесах драматурга не искали исторической достоверности. Владимир Высоцкий в трагедии «Гамлет» выходил на сцену театра на Таганке в джинсах – и ему это прощали, потому что слова, написанные Шекспиром, имеет полное право произносить великий актер хоть в рубище, хоть в джинсах, хоть в старинном костюме.

О, если б только время я имел!
Но смерть – тупой конвойный и не любит,
Чтоб медлили, – я столько бы сказал…
Но пусть и так. Все кончено, Гораций.
Ты жив. Расскажешь правду обо мне
Непосвященным[60].

### Глава 3. Сонеты: нумерология и странные инициалы

Граф Оксфорд умер в 1604 году, но американских исследователей этот факт не смущает. Да, Шекспир удалился на покой в Стратфорд в 1613 году, успев после смерти Оксфорда написать около десяти пьес (точные даты написания всех произведений неизвестны, но некоторые были опубликованы или остались свидетельства их постановки в театре). Но и этому находится объяснение: вдова графа продавала дом, в котором они жили, напоследок переворошила там вещи и нашла еще пару пьес, сдала их привычно Уильяму: на, дорогой друг, напоследок… Оставим, впрочем, прах несчастного графа Оксфорда покоиться с миром. Детали его биографии недаром здесь были приведены: пусть читатель судит сам, мог ли этот человек зачем-то писать за Шекспира.

* * *

Сонеты в количестве сто пятьдесят четыре штуки тщательно нумеровал и тематически озаглавливал не Шекспир. Даже точная дата их написания неизвестна. Предполагают, что писать сонеты Шекспир начал в то же время, когда писал поэмы, посвященные графу Саутгемптону. Именно по этой причине считается: те сонеты, в которых автор обращается к молодому человеку, созданы в честь графа. Таинственные инициалы, поставленные автором, лишь добавляют сумятицу в головы читателей и исследователей его биографии. WH, однако, как ни верти, возвращают к Саутгемптону. Его полное имя звучит как Henry Wriothesley, 3d Earl of Southampton. Не исключено, что Шекспир использовал инициалы графа, именно в такой последовательности указав их в посвящении.

Вторым претендентом на инициалы является еще один покровитель Шекспира, правда, более позднего времени, времени, когда Саутгемптон попал в Тауэр и не мог помогать своим подопечным из мира искусства. Следующего графа звали William Herbert, The Earl of Pembroke. Его инициалы точно повторяют буквы, выведенные автором сонетов, да и первое фолио с пьесами Шекспира, опубликованное после смерти драматурга, его друзья посвятили Уильяму Герберту. Сей факт позволяет предполагать, что посвящение появилось не случайно – Герберт еще был жив в момент публикации фолио и мог сполна его оценить. Тем не менее, не все так однозначно. Друзья драматурга имели основания посвятить фолио тому, кто оказывал покровительство им в большей степени, нежели Шекспиру. А инициалы в той же степени подходят графу Саутгемптону, как и графу Пембруку. Но на последнем все-таки следует остановить наше внимание.

Граф родился в 1580 году и считался весьма образованным человеком. Он являлся почетным ректором Оксфордского университета, где основал собственный колледж. Но личная жизнь графа изобиловала интересными поворотами. Сначала он отказался жениться на дочери пресловутого графа Оксфорда, Бриджит де Вер, не получив причитающиеся ему деньги, которые давали за девушкой, сразу же в полном объеме. Когда ему исполнилось двадцать, на сцене появилась вторая претендентка на звание Dark Lady шекспировских сонетов. Первой, как мы помним, была возлюбленная графа Саутгемптона, Элизабет Вернон. Итак, второй стала возлюбленная графа Пембрука, Мэри Фиттон.

Мэри, как и большинство героинь нашего повествования, служила фрейлиной у королевы: эта почетная должность открывала девушкам путь к знакомству со знатными мужчинами. В худшем случае они становились любовницами фаворитов, в лучшем – выходили замуж. При дворе Мэри сразу была уготована судьба любовницы. Когда она попала в королевский дворец в 1595 году, то попала под покровительство пятидесятилетнего сэра Уильяма Ноллиса. Ноллис влюбился в шестнадцатилетнюю красотку, повторяя, что женится на ней после смерти жены. Мэри ему отказывала несколько раз, завязывая все новые и новые романы с придворными королевы.

Сохранились сведения, которые немного противоречат выдвинутой теории. Мэри родила от графа Пембрука сына примерно в 1601 году. Считается, что их связь началась годом ранее. И правда, в 1595 году ему исполнилось всего пятнадцать, и скорее всего он познакомился с фрейлиной позже. К этому моменту, уверены исследователи биографии Шекспира, драматург сонеты писать перестал. Таким образом, теория захлебывается из-за простой нестыковки дат.

Первое фолио, изданное в 1623 году, друзья Шекспира посвятили не только Уильяму Герберту, но и его младшему брату Филиппу Герберту. Он также связан с семьей графа Оксфорда, так как в 1604 году, не став отказываться, в возрасте двадцати лет женился согласно настойчивым просьбам короля на Сюзанне де Вер, дочери графа. Филипп был фаворитом короля, который осыпал его нескончаемыми милостями, и с годами становился все более заметной фигурой при дворе. Он оказывал покровительство представителям мира искусства, но скорее художникам, чем артистам.

Таким образом, фигура младшего брата в посвящении фолио могла появиться скорее в связи с некоей его помощью не Шекспиру, а составителям книги. А вот старший брат искал дружбы с Шекспиром, преподнося ему подарки и оказывая некоторую финансовую помощь.

«Возможно, новый покровитель – мы имеем в виду молодого лорда Герберта – отчетливо это понимал (что Шекспир остался без покровителя – Саутгемптон попал в 1601 году в тюрьму), и мы знаем, что поэту не пришлось обращаться к нему за покровительством и выпрашивать милости. Он сам искал расположения поэта и осыпал его милостями. Сведения об этом сохранились в записях того времени, и это прослеживается в сонетах. Поэт, в свою очередь, хорошенько подумал, прежде чем принять молодого лорда в качестве нового покровителя. Он рассматривал альянс с лордом, обладавшим прекрасными качествами характера, талантами, красотой и положением в обществе… искренне и в прекрасном расположении духа»[61].

Автор цитаты немного приукрашивает действительность, но в целом картина вырисовывается понятная: к 1601 году Шекспир успел заявить о себе как о талантливом драматурге, он также написал весьма успешные поэмы, посвященные графу Саутгемптону. Молодой лорд Пембрук вполне мог увлечься творчеством тридцатисемилетнего Шекспира, который смотрел на знатных покровителей уже иначе, чем когда двадцатипятилетним, никому не известным молодым человеком приехал впервые в Лондон. Сказывался и возраст, и жизненный опыт, и устоявшаяся творческая репутация. Кроме того, Уильям Герберт был на шестнадцать лет младше Шекспира, в то время как Саутгемптон на девять. С последним подобие дружеских отношений кажется возможным, а с лордом Гербертом вряд ли.

Так кому же посвящал свои сонеты Уильям Шекспир? Вместе с этим вопросом одновременно встает еще один: когда на самом деле Шекспир перестал писать сонеты? Ведь точного доказательства того, что последний вышел из-под пера драматурга в 1599 году, нет. В связи с этим возникает несколько предположений.

Первое предположение базируется на распространенной теории, которая ставит временные рамки для написания сонетов с 1594 года по 1599. В таком случае сонеты Шекспир писал для графа Саутгемптона. Фамилия и имя в инициалах стоят в непривычном для современного англичанина порядке, но раньше строго порядок не выдерживался. Граф постоянно устраивал у себя в доме соревнования сонетистов, поэтов – специально для подобных мероприятий Шекспир мог писать сонет за сонетом. В то же время он написал две поэмы, посвятив их графу, а значит, сонеты преподнесены ему же. После заключения Саутгемптона под стражу Шекспир то ли в знак солидарности с другом, то ли просто оттого, что причины для сочинения сонетов исчезли, на этой стороне своего творчества поставил точку.

Второе предположение основывается на факте публикации сонетов в 1609 году, когда выходит кварто, куда издатель включил сонеты и поэму «Жалобы влюбленной», авторство которой не доказано. Перед сонетами в этом издании стоят инициалы WH, а сама книга, как утверждается, издана без согласия автора. Конечно, никакого авторского права в 16–17 веках не существовало, а «пираты» действовали не только на море, но и в издательском деле. При всем том, однозначно утверждать, что Шекспир не давал своего благословения на публикацию, нельзя. Как нельзя точно утверждать, что он не писал сонетов после 1599 года.

Таким образом, сонеты, никогда ранее 1609 года в полном составе не видевшие свет (их регистрация для публикации в 1600 году не говорит о том, что регистрировали все сто пятьдесят четыре сонета), могли выходить из-под пера Шекспира и после 1599 года. Перед публикацией он поставил инициалы лорда Герберта, ставшего к тому моменту его покровителем. Наверное, несколько сонетов, написанных до попадания Саутгемптона в Тауэр, сочинялись именно для него, а поздние – в честь Уильяма Герберта. И против обоих знатных покровителей говорит только префикс Mr, никогда не использовавшийся перед именами высокородных графов.

Здесь, дабы полностью смешать все карты, в повествование вмешивается «пиратская» фигура издателя Томаса Торпа. Именно инициалы Т. Т. стоят под посвящением. Идеи у исследователей появились следующие: Торп поставил свои инициалы, так как разрешения Шекспир на публикацию не давал. Странно, но это не помешало Торпу поставить фамилию автора на обложку. Почему бы не поставить под посвящение? Интересная теория касается очень простого объяснения: Торп посвятил кварто самому Уильяму Шекспиру, просто буковка S выпала случайно и осталось имя и вторая буква фамилии… Странно, однако.

Логичное объяснение вышеизложенному пытаются искать не одно столетие. Ведь и содержание сонетов ставится в прямую зависимость от таинственной фигуры того, кому сонеты посвящены. А далее фигура «Темной леди» уже сама собой всплывет в связи с личностью мужчины. Делая выводы по поводу содержания сонетов, другие биографы, напротив, пытаются из них «вытянуть» на свет божий искомую персону. А содержание, в основном, ставится еще и в зависимость от нумерации, которую проставил Томас Торп, и не исключено, что в произвольном порядке. Кстати, первое кварто с сонетами Шекспира успеха не имело. Торп, так или иначе, но заработать на них толком не сумел.

Мы, как всегда, выскажем версию простую, неромантичную и, к сожалению, не расставляющую точки над i. Исходя из анализа творчества драматурга, отдельных, разрозненных фактов его биографии, нет никаких оснований полагать, что в сонетах Шекспир отошел от присущего ему подхода. Он писал сонеты время от времени, не нумеруя, не проставляя дат. Ни один из сонетов не имеет собственного посвящения отдельному лицу – посвящение появляется впервые только в издании 1609 года, и под ним стоят инициалы издателя. Обращение Mr, поставленное перед инициалами WH, позволяет предположить, что человек, чье имя и фамилия с них начинаются, не знатного статуса. А значит, вполне вероятно, Шекспир в действительности сонеты никому и не посвящал.

Высокопарность слога в посвящениях Саутгемптону, написанных Шекспиром к поэмам, не соответствует сравнительно простому стилю посвящения сонетов. Кроме того, Шекспир не скрывал, кому он адресует поэмы. К 1609 году Саутгемптон давно вышел из Тауэра – если сонеты преподнесены ему, то зачем утаивать его полную фамилию? И уж тем более незачем скрывать фамилию Пембрука, которую позже друзья смело поставили в посмертном фолио Шекспира. Остается предположить одно: сонеты драматург писал разрозненно и бессистемно, возможно, читал их во время поэтических турниров. По большому счету, когда он прекратил их сочинять, не так уж важно, но к 1609 году Шекспир их собрал воедино и отнес в издательство. Там Торп или его помощники пронумеровали, как им взбрело в голову, сонеты и издали. Торп написал некоей личности посвящение. Личность та была ему чем-то дорога, высокого социального статуса не имела.

«… (кварто), кажется, было напечатано по рукописи, переданной самим автором, но издание содержит столько искажений и опечаток, что невозможно предположить, что Шекспир, даже если разрешал публикацию, потрудился вычитать гранки… Трудно понять не только как всю коллекцию (сонетов) мог кто-то собрать вместе, но даже как ее мог кто-то иной, кроме Шекспира, просто хранить всю целиком»[62].

Конечно, в сонетах Шекспира присутствуют автобиографические нотки, но имеют ли они отношение к графам и фрейлинам – «вот в чем вопрос». Когда в сонете уговаривают молодого человека жениться, не себя ли Шекспир имеет в виду, вспоминая раннюю женитьбу на Анне? Слова, которые должны указывать на внешность героев сонетов, «fair» и «dark» вообще далеко не всегда обозначают цвет волос или оттенок кожи. «Fair» имеет значения «справедливый», «чистый, незапятнанный», «порядочный» и так далее. «Dark» – это и «печальный», и «таинственный», и «порочный»…

Поиски темноволосой красотки часто заходят в тупик по двум причинам: образ мог быть собирательным, а женщина могла быть светловолосой. Если читатель хочет провести собственное расследование, к его услугам благодатный материал. «Танцующие человечки», значение которых разгадывал Шерлок Холмс, ничто в сравнении с тайнами сонетов. Нужно принять во внимание всего один фактор: читать лучше по-английски, и в этом случае вы вдруг столкнетесь с интересным феноменом: в большинстве случаев нельзя точно определить, обращается автор к мужчине или к женщине. «Ищите женщину», – считали шекспироведы до 18 века, когда вдруг появилась теория, разделившая сонеты на «мужские» и «женские» и внесшая сумятицу в умы. Но стоит ли заниматься поисками мужчины, непонятно по сей день…

* * *

Кто бы ни создал сонеты, кому бы их ни посвятил, они представляют собой прекрасный образец поэтического мастерства, высокого искусства, а порой и глубокой философии. Практически все сонеты, кроме нескольких, написаны в одном стиле и имеют стандартную структуру. Одним из первых английских сонетистов, прославившимся на континенте, стал Филипп Сидни. Он и считается основоположником данного стиля стихосложения в стране. Сонеты к середине 16 века стали распространенной формой выражения признательности, любви, преданности по отношению к королеве. Ее фаворитам посвящения писали поэты и тоже нередко в форме сонета. Шекспир внес в этот процесс свою лепту.

Сонеты драматурга обычно группируют следующим образом: первые сто двадцать шесть адресованы мужчине, остальные женщине. Посмотрим на некоторые из них.

Самый первый сонет (нумерация согласно изданию Томаса Торпа от 1609 года) с легкостью можно считать обращенным к женщине. Но С. Маршак в своем переводе исходит из устоявшейся к двадцатому веку классификации: первая сотня сонетов «мужская». Всего одну строку в сонете он адресует мужчине:

А ты, в свою влюбленный красоту…

But thou, contacted thine own bright eyes («Но ты, заключивший сделку со своими собственными глазами», – дословный перевод, намека ни здесь, ни в иных местах в данном сонете в первоисточнике на мужчину нет).

А вот во втором сонете, напротив, у Шекспира есть местоимение his – «его», а Маршак никак не отражает в переводе (который, осмелимся сказать, ничуть не уступает оригиналу) мужской род местоимения. Знаменитый сонет номер 90, который благодаря песне знаком чуть не каждому россиянину, входит в состав «мужской группы». То, что его спела женщина, получается, вполне логично: не важно, какого пола был автор, важно, что писал он мужчине. Непревзойденный по силе сонет одинаково хорошо звучит и по-английски, и по-русски, поэтому приведем его здесь полностью:

Then hate me when thou wilt; if ever, now
Уж если ты разлюбишь – так теперь,
Now, when the world if bent my deeds to cross
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Join with the spite of fortune, make me bow,
Будь самой горькой из моих потерь,
And do not drop in for an after-loss:
Но только не последней каплей горя!
Ah, do not, when my heart hath scoped this sorrow,
И если скорбь дано мне превозмочь,
Come in the rearward of a conquer’d woe;
Не наноси удара из засады.
Give not a windy night a rainy morrow,
Пусть бурная не разрешится ночь
To linger out a proposed overthrow.
Дождливым утром – утром без отрады.
If you wilt leave me, do not leave me last,
Оставь меня, но не в последний миг,
When other petty griefs have done their spite
Когда от мелких бед я ослабею.
But in the onset come; so shall I taste
Оставь меня, чтоб сразу я постиг,
At frst the very worst of fortune’s might,
Что это горе всех невзгод больнее.
And other strains of woe, which now seem woe,
Что нет невзгод, а есть одна беда —
Compared with loss of thee will not seem so.
Твоей любви лишиться навсегда.

И вновь никакого указания на мужчину или женщину ни у Шекспира, ни в переводе у Маршака. Как всегда, у Шекспира чувства и эмоции универсальны, понятны любому, кто хоть раз терял любимого человека. Словно звенящая струна, каждая строка отдается в сердце безумной болью, поднимающейся откуда-то из самых глубин израненной души. Любому современному человеку понятно то, что испытывает автор сонета. Женщина ли страдает по ушедшему мужчине, мужчина ли по женщине – язык сонета настолько оторван от конкретной действительности 16 века, что становится совершенно безразлично, кому писал его Шекспир… А ведь, думается, все-таки женщине.

Сомнительно, что сонет за номером 90 писался с целью посвятить его тому или иному графу. Шекспир, видимо, писал многие сонеты «в стол», и за несколько лет там их скопилось более сотни. Наверное, что-то читалось знатным особам, друзьям. В итоге Шекспир, склонный пристраивать так или иначе свое творчество, отдал все сонеты издателю. Почему он не публиковал все свои пьесы, легко объяснимо. За пьесами охотились конкуренты – театральные труппы лихорадочно искали новый репертуар, не брезгуя никакими средствами. Поэтому Шекспир, как то было принято, отдавал их в свой театр, интересуясь только реакцией цензуры и успехом постановки у публики. Не исключено, что тексты хранились в здании «Глобуса», но сгорели при пожаре.

Снова обратим взор к сонетам. Прежде чем перейти к номерам со сто двадцать седьмого по сто пятьдесят четвертый, прочтем сонет номер 126. Казалось бы, ясно обращается Шекспир к «lovely boy» – привлекательному/очаровательному/милому мальчику. Но почитав первый сонет и некоторое количество других, мы находим между ними сходные черты: да, автор восхваляет молодость и красоту (где-то понятно, что он обращается к юноше, где-то нет), однако, предупреждает: они не вечны, тускнеют с годами. Причем, выражает свои мысли Шекспир в достаточно жесткой и даже жестокой форме.

Сомнительно, что и в 126-м сонете Шекспир под «милым мальчиком» имел в виду одного из молодых графов. Не так было принято восхвалять их красоту и ум! На подобное и обидеться можно. Опять-таки, скорее это рассуждения автора о быстротечности бытия, связанные с его восприятием мира вообще, а не какой-то отдельно взятой персоны в частности. «Шекспир бесконечно изобретателен в создании все новых сравнений и метафор. Многие из них принадлежат к возвышенному поэтическому стилю, тогда как другие удивляют своим прозаизмом и «низменностью», – пишет А. Аникст во вступительной статье к сборнику сонетов. И далее: «… факты, послужившие толчком для возникновения «Сонетов», почти полностью скрыты от нас».

В некоторых сонетах, отправленных «на женскую половину», Шекспир использует слова «моя возлюбленная». Поэт, описывая возлюбленную, упоминает темный цвет ее волос и глаз, и внешность, которая в то время не являлась эталонной. Впрочем, опять оснований полагать, что он обращался к конкретной женщине, нет. Он мог описывать удививший его портрет туземки или увиденную мельком женщину экзотической красоты (так как тогда англичане активно бороздили океан, то часто привозили с собой из заморских стран захваченных там людей).

Темноволосую леди Шекспир упоминает в сонетах номер 127, 130, 131 (причем в 130 говорит, что темноволосая дива превзойдет красотой даже богинь, а в 131 уже утверждает: «Беда не в том, что ты лицом смугла, – не ты черна, черны твои дела»), 132. Потом в 133 и 134 номерах Шекспир переключается на женщину, в которую он влюблен вместе с другом, в 135 и 136 умоляет красотку его полюбить и не отказывать во взаимности… Опять возвращается Шекспир к темноокой женщине в сонете номер 144. Далее – размышления о любви вообще, страдания о неразделенных чувствах, обращение к женщине, но уже без упоминания ее экзотической внешности.

Таким образом, Dark Lady фигурирует всего в четырех сонетах, в двух идет речь о соперничестве с другим мужчиной, а в остальных автор рассуждает о любви, и понять, кого он имеет в виду, в принципе невозможно. Похоже, что последние сонеты написаны в самом деле позже: их Шекспир положил сверху той стопки, которую принес издателю, что логично. Тем не менее, строгого порядка в них не наблюдается, так же, как и в первой сотне: драматург не придерживался какой-то определенной темы, и это станет очевидно для тех, кто удосужится прочесть все сонеты подряд.

Пожалуй, не следует искать то, что найти невозможно, подобно поискам черной кошки в темной комнате. Лучше насладиться прекрасными сонетами, и хотя бы несколько из них точно поразят вас в самое сердце, заставив его сжаться от боли и грусти. «Читателю, который подойдет к «Сонетам» Шекспира с чувством искателя, будет вдумываться в каждое маленькое стихотворение, насыщенные образностью строки, откроется очень многое…»[63]

### Глава 4. Рэтленд. Последний «уцелевший» претендент

Есть известная считалочка про десять негритят, использованная в одном из детективов Агатой Кристи. Мы сумели бы набрать десяток претендентов на «перо» Шекспира. Ведь фантазии порой заводят так далеко, что завидуешь их авторам. Самая «массовая» теория утверждает: произведения Шекспира написаны целой группой людей, куда входят все возможные претенденты, видимо, с целью не обидеть ни одного из них. Большинство теорий не выдерживают критики и лопаются как мыльные пузыри. То есть, примерно семь «негритят» умирают сразу. Остается трое: первый, Кристофер Марло, хулиганил во время дружеского застолья и был убит «случайно и исключительно с целью самообороны». На самом деле, считают сторонники теории, отбыл в неизвестном направлении и оттуда почему-то именно Шекспиру посылал все новые и новые пьесы (а заодно, видимо, сонеты). Потом в самом деле умер, а Шекспир удалился с горя в Стратфорд, доживая свои дни под боком у тронувшейся умом жены, а потому из мести завещал ей «вторую кровать».

Второй, граф Оксфорд, человек, обладавший препоганым характером, всю жизнь пытавшийся проматывать состояние, но тому противился его тесть, постоянно одалживавший графу деньги на погашение долгов. Граф упорствовал, продавал земли, терял на этом еще больше, вкладывал остатки в не приносившие прибыль предприятия. Заодно отказывался жить с женой, дочерью своего благодетеля, обвиняя ее в измене. Как и другие придворные, слагал в свободное время стихотворения и пьесы, участвовал в заговорах католиков, затем легко отрекался от товарищей, между делом выносил громкие приговоры, постоянно просил у королевы денег. Сильно ничем не выделялся, мелькал тут и там, но по прошествии многих лет после смерти вдруг выделился тем, что, оказывается, писал за Шекспира. Зачем – непонятно, но разве кто-то ищет причины? Американцы создали общество, защищающее права графа Оксфорда. Зачем он им дался, тоже неясно. Однако теория распространилась и довольно живуча. Смерть графа в 1604 году никого не смущает, так как до 1613 года Шекспиру пару пьес подкинула жена Оксфорда, найдя завалявшиеся рукописи на пыльном чердаке (там же, видимо, где нашелся скандальный «гомосексуальный» портрет графа Саутгемптона).

Третьим кандидатом в «претендентской» гонке стал Роджер Мэннерз, пятый граф Рэтленд. В пользу графа говорит дата его смерти: 26 июня 1612 года. Таким образом, Шекспир мог спокойно уходить на покой, не беспокоясь о дальнейшей творческой деятельности. Умер граф – за неимением лучшего уехал в Стратфорд драматург. Нет тайного бегства в далекие края под прикрытием собственной смерти, нет неподходящей по дате смерти, чуть-чуть смешивающей карты биографам.

Граф Рэтленд родился в 1576 году. Теоретически в 1594 году в восемнадцать лет мог написать вместо Шекспира поэмы и первые пьесы. Почему не под своим именем, а под именем Шекспира? Это место является слабым у всех сторонников антишекспировских версий. Делаются, конечно, попытки ссылаться на негативное отношение общества, которое проявлялось по отношению к знатным людям, увлеченным «низкосортным» искусством. Мол, негоже им слагать сонеты, писать пьесы, организовывать представления. Но пуританская часть населения, хоть и играла определенную роль в стране, не влияла принципиально на развитие искусств в елизаветинскую эпоху. Сама королева не брезговала стихосложением, с удовольствием читала произведения придворных, посещала спектакли. Напротив, поощряла подобные занятия, не забывая, правда, контролировать процесс: цензура была строгой. А при короле Якове не только придворные принимали участие в спектаклях, но и жена короля: в представлениях, разыгрываемых во дворце, принимали участие даже женщины…

Биография графа Рэтленда не изобилует большим количеством событий только потому, что он прожил недолго, тридцать пять лет. Но определенный интерес жизнь графа представляет. Его отец умер, когда Рэтленду исполнилось одиннадцать лет. В опекуны ему прочили не кого-нибудь, а самого Роберта Дадли, графа Лейстера, являвшегося ближайшим другом королевы. Однако в тот же год Лейстер умер, и опекунство перешло к не раз уже упоминавшемуся лорду Берли. Учиться в Кембридже юный граф Рэтленд начал еще в 1587 году. В связи со смертью отца он прервал обучение, но лорд Берли посоветовал ему вернуться в колледж. В это же время в Кембридже учился граф Саутгемптон, с которым Рэтленд, скорее всего, там и познакомился.

В 1595 году Рэтленд получил степень магистра. Восхитительную церемонию вручения Роджеру диплома организовывал граф Эссекс. Он был пасынком Лейстера и, видимо, считал своим долгом оказывать покровительство молодому человеку вместо Роберта Дадли. Дружба с графом Эссексом и графом Саутгемптоном не принесла Роджеру Рэтленду удачи. После участия в восстании он также попал в Тауэр, где провел несколько месяцев, раскаялся в содеянном и был выпущен под огромный залог. Графу пришлось продавать земли и дома, принадлежавшие его семье. Король Яков реабилитировал всех, кто принимал участие в восстании Эссекса, но финансовое положение Рэтленда так существенно и не поправилось.

После окончания Кембриджа, известно, что Рэтленд учился в Италии (разрешение на поездку ему выдали в 1595 году). Кроме Италии, он посетил Францию и Швейцарию. Вернувшись обратно, Роджер поступил в Грей Инн, а какое-то время его обучением занимался известный английский философ и политик Френсис Бэкон. Женился граф в 1599 году на дочери Филиппа Сидни прямо перед отъездом в Ирландию, куда он отправлялся вместе с Эссексом и Саутгемптоном. Выбор жены не был случайным: Эссекс после гибели Сидни женился на его вдове, а соответственно, девушка являлась Эссексу падчерицей. Наследников у Рэтленда не осталось, так как брак оказался бездетным. Граф, подобно многим его друзьям, писал сонеты, пьесы и, говорят, не без помощи жены, унаследовавшей литературный талант от отца. Рэтленд ничего не публиковал. Данный факт дает основание приверженцам «рэтлендовской» теории утверждать, что он публиковался, но под псевдонимом.

Сложности, связанные с дружбой графа Рэтленда с Эссексом, начались до восстания, еще в 1599 году, когда Эссекс в Ирландии своей волей посвятил друга в рыцари. Тогда Эссекс рыцарские звания раздал нескольким близким друзьям, чем вызвал справедливый гнев королевы. По возвращении из Ирландии над эссексовскими рыцарями смеялись при дворе, зная, что королева посвящение не признала. Гнев королевы Рэтленд навлек не только получив рыцарское звание из рук Эссекса. В Ирландию он уехал тайно, вопреки запрету Елизаветы. Обратно вернулся согласно ее приказу, что, впрочем, не помешало ему тут же получить степень магистра в Оксфорде…

И вновь мы сталкиваемся с тем, что сторонники рэтлендовской теории превозносят таланты графа, его великолепное образование, перечисляя следующее: он получил степени магистра в Кембридже и Оксфорде, учился в Грей Инн. Не умаляя способностей графа, хотелось бы напомнить – многие персоны получали степени в уважаемых университетах, причем не прилагая каких-то титанических усилий в учебе. Эти степени можно назвать почетными, выдаваемыми всем приближенным королевы. Очевидно, что Рэтленд не учился в Оксфорде: ведь дистанционного обучения в те времена не существовало. Шутки шутками, но на самом деле уровень получаемого знатными людьми образования был примерно одинаковым. Многие сочиняли стихотворения, говорили на нескольких языках (пример королевы вдохновлял – она считалась одним из самых образованных монархов Европы), путешествовали, оказывали покровительство представителям богемы. Граф Рэтленд не являлся исключением, а скорее лишь подтверждал правило.

Впервые идея о том, что граф Рэтленд и есть «Шекспир», появилась в начале двадцатого века. Подхватившие ее люди разделились, в свою очередь, на два лагеря: те, кто считает, что Рэтленд творил вместе с Саутгемптоном, и те, кто фигуру последнего в расчет не принимает, передавая права соавтора в руки его жены, Елизаветы Сидни. Опять в качестве аргументов фигурируют поездки графа по Италии, чьи маршруты «точно» совпадают с местом действия пьес. Как мы видим, оба графа, Оксфорд и Рэтленд, ездили по одним и тем же городам и весям. Судя по всему, не они одни…

Умерли граф и графиня Рэтленд практически одновременно, один за другим, в 1612 году. Мало того, что Шекспир имел неосторожность уехать на следующий же год из Лондона в Стратфорд и прекратить свою творческую деятельность, так еще и фолио с его произведениями выходили аккурат в годовщины смерти Рэтлендов. Тут, правда, вкрадывается небольшое недоразумение – первое фолио друзья Шекспира выпустили в 1623, а не в 1622 году, но этот факт сторонников теории не смущает. Они утверждают, что выход планировался на 1622 год, а так уж получилось – книга вышла на год позже. Зато второе фолио вышло четко в срок, подходящий рэтлендовцам – в 1632 году. Приятное для них совпадение. Почему потом традицию публиковать фолио на годовщину смерти графа Рэтленда прервали, не ясно: ведь третья и четвертая книги выходили соответственно в 1664 и 1685 годах. Как-то все не очень хорошо сходится, но авторы антишекспировских теорий говорят лишь о тех фактах, которые не противоречат их умозаключениям. Они их ничем и не подтверждают, что не мешает им предаваться дальнейшим размышлениям на тему.

Интересно, что причиной ранней смерти графа Рэтленда некоторые называют яд, подсыпанный ему женой. Сама она умерла вскоре после мужа, якобы также приняв яд. Вследствие чего женщина решилась на подобные поступки, точно неизвестно. Предположительно, с целью облегчить мучения Рэтленда, связанные с тяжелой болезнью, которой он страдал после путешествия по континенту.

«После возвращения (из Дании) Рэтленд редко появлялся при дворе. Длительная выматывающая болезнь часто не позволяла ему подняться с постели и в конце концов отняла его жизнь, когда он был еще молодым мужчиной. Из сохранившейся переписки между его знакомыми можно понять, что он страдал от тяжелейшей болезни ног и что в последние годы жизни он жаловался на ужасные головные боли»[64].

Но существует другая версия: Елизавета влюбилась и хотела вторично выйти замуж, потому отравила мужа, а ее отравили члены его семьи из мести. Трудно сказать уверенно, где тут правда, а где ложь. Ведь даже дата смерти Елизаветы известна неточно. Проблема в том, что ее могила была уничтожена во время лондонского пожара 1666 года. В некоторых источниках, например, как год смерти графини указывается 1615. В таком случае теория Рэтленда-Шекспира тем более терпит крах: если Елизавета унаследовала дар отца и являлась соавтором мужа, то после 1612 года продолжала писать сама.

Конечно, принимая во внимание круг друзей графа Рэтленда, можно с уверенностью утверждать, что он был знаком с Шекспиром. Кроме того, Елизавете Рэтленд три поэмы посвятил Бен Джонсон, друживший и работавший с Шекспиром. У Елизаветы при правлении короля Якова образовался собственный литературный салон, в который входил кроме Бена Джонсона Френсис Бомонт, молодой драматург, работавший с Шекспиром в одном театре. О вхождении в этот круг Шекспира сведений не сохранилось. Получается, даже более, чем фигура графа, интересна фигура его жены.

«Даже факт ее рождения был воспет поэтами, а ее крестной матерью стала королева Елизавета, присутствовавшая на крестинах. Только после того, как она связала свою судьбу с Рэтлендом, ее имя исчезло из поля зрения. Но, возможно, она не унаследовала у своего выдающегося отца или у тети, графини Пембрук (которая ее воспитывала), их глубокие интеллектуальные наклонности и литературные таланты? Возможно, она была так обычна, что даже имена Филиппа Сидни и отчима Эссекса не могли привлечь к ней внимания поэтов и писателей?

Не совсем. Спустя семь лет после ее смерти Бен Джонсон, посещавший ее много раз, сказал: «Графиня Рэтленд ни в чем не уступала в поэтическом таланте своему отцу, сэру Филиппу Сидни». Это крайне важное заявление: выше подобной похвалы в то время не существовало; Джонсон хорошо знал о ее поэтическом таланте и высоко его ценил. Его оценка не могла быть вызвана желанием польстить; Джонсон сказал эту фразу, навещая провинциального поэта Драммонда в его доме в 1619 году, и он не знал, что любопытствующий хозяин запишет все сказанное гостем из столицы. Елизавета и ее муж давно были похоронены, поэтому Джонсон не имел причин лгать, тем более придумывать вещи подобного рода. Кроме того, слова, сказанные Драммонду, подтверждаются двумя поэтическими посланиями Джонсона Елизавете Сидни-Рэтленд, которые впервые были напечатаны в его фолио в 1616 году, то есть четыре года спустя после ее смерти. В эпиграмме номер 79 Джонсон восклицает: если бы только Филипп Сидни был жив, он бы увидел, как его талант возродился и был превзойден его дочерью! Современные исследователи биографии Джонсона поражены его почитанием таланта Елизаветы, так как ни единой поэтической строчки, подписанной дочерью Филиппа Сидни, до нас не дошло»[65].

Джонсон в своих посвящениях изредка упоминает и самого графа, перечисляя его достоинства, но исследователи считают, что поэт в действительности был влюблен в графиню, которая оставалась в его сердце до последней минуты жизни.

А с Шекспиром скорее был связан брат Роджера Рэтленда, Френсис – 6-й граф Рэтленд. Шестым графом он стал после смерти Роджера в 1612 году. Френсис был всего на два года младше брата, поэтому сопровождал его практически во всех начинаниях. Чуть позже, чем брат, он путешествовал по тем же местам: Италия, Франция. В 1601 году Френсис принимал участие в восстании Эссекса и попал в тюрьму. Однако его выпустили за куда меньшие деньги по сравнению с теми, которые должен был выплатить Роджер. Вместе с братом уже при короле Якове он ездил в составе посольства в Данию – родину королевы.

Френсис женился дважды и имел детей от обеих жен, но двое сыновей умерли в младенчестве, как утверждалось, из-за колдовства, что и написано на их могиле. Сам Френсис умер в 1632 году.

Сохранились записи о выплате Френсисом Рэтлендом Уильяму Шекспиру некоторой суммы денег золотом за разработку девизов. Ими обычно украшали гербы, портреты, писали на флагах и штандартах. Скорее всего, Френсис общался с Шекспиром и не случайно именно ему заказал сочинение девизов. Но младший Рэтленд не претендует на авторство шекспировских пьес. Видимо, его посчитали слишком молодым и слишком поздно умершим – все, кто перечисляются в длинном списке «претендентов на перо», умерли до 1612 года включительно, так как примерно после этого года Шекспир перестал писать.

А в пользу Роджера Рэтленда говорит не только его образование, путешествия по Италии и смерть в 1612 году, но и поездка в составе посольства в Данию. Именно после этой поездки, утверждают биографы, появились дополнения в знаменитом «Гамлете», который был переиздан с некоторыми изменениями в 1604 году. Первое издание в более коротком варианте увидело свет в 1603 году. Посольство отправилось в Данию в июне и оставалось там до августа. Остается предположить, что граф зачем-то издал первую книгу, зная о грядущей поездке. Затем приехал, решил ее дополнить определенными деталями, собранными в результате путешествия по стране, и в следующем году опубликовал второе фолио. Неоспоримыми данные «факты» не назовешь. Во-первых, стоит почитать пьесу, чтобы понять: в ней не так много страноведческих деталей, и уж тем более нет таких, которые обязательно надо увидеть собственными глазами, прежде чем описывать. Во-вторых, при написании «Гамлета» Шекспир, как обычно, пользовался уже существовавшим произведением. Подробнее на истории создания пьесы мы остановимся в отдельной главе, а сейчас лишь скажем, что первая пьеса, видимо, принадлежала перу Томаса Кида. В любом случае, она шла на подмостках лондонских театров до выхода шекспировской версии. Почему же понадобилось дописывать пьесу и издавать вторую книгу? Первая считается пиратским изданием, на что указывает целый ряд деталей. А вот вторая была издана с разрешения автора (или театральной труппы, имевшей права на текст пьесы) в полном объеме.

И напоследок – несколько слов о двух героях пьесы, Розенкранце и Гильденстерне. Те, кто отстаивают права графа, сообщают об удивительном открытии: одновременно с Рэтлендом в Падуе учились два человека. Их фамилии… Розенкранц и Гильденстерн! Вот вам и очередное доказательство, всплывшее в результате кропотливой работы в архивах итальянского университета. Делается неоспоримый вывод: конечно, граф знал этих молодых людей и использовал их фамилии в «Гамлете». Для русского уха фамилии, на самом деле, звучат необычно. Но посмотрим, так ли они редки на просторах Европы. Оказывается, нет. Розенкранц – известная немецкая фамилия. Исторические документы подтверждают, например, что ее носила одна из самых знатных семей в Европе. Розенкранцы жили и в России. Карл Розенкранц является немецким философом, учеником Гегеля. Фамилия Гильденстерн (скорее, Гильденштерн) также не является редкой. Взять фамилии для своих героев Шекспир мог откуда угодно – из пьесы Кида или из каких-то иных источников. Но для этого, как видим, было совершенно не обязательно ездить в Падую. Не исключено, что Шекспир услышал их и от самого Рэтленда. Граф близко дружил с Саутгемптоном, Шекспир имел возможность присутствовать при беседах графов, в которых Рэтленд, делясь впечатлениями об учебе в Италии, упомянул в какой-либо связи фамилии студентов.

Очередная теория захлебывается в неточностях, нестыковках, фактах, которые таковыми вовсе не являются. Судьба несчастного больного графа и его жены интересна, но к Шекспиру имеет косвенное отношение. Графиня Рэтленд вообще загадочный персонаж. Ей, в отличие от Шекспира, «позволяют» не иметь ни одной сохранившейся поэтической строчки. При этом не оспаривают талант дочери великого Филиппа Сидни, полагаясь на мнение Бена Джонсона, очарованного прекрасной леди. Но почему-то тому же Бену Джонсону, опубликовавшему первое посмертное фолио Шекспира, пришло в голову преувеличивать таланты своего друга, публикуя под его именем чужие произведения.

Предположим, настоящий автор не хотел огласки. Но если и он, и Шекспир умерли, то Джонсон имел возможность поставить на титульном листе фолио реальную фамилию. Если же Джонсон дал слово автору не разглашать тайну, то почему мы считаем себя вправе ее раскрывать, высказывая теории, противоречащие друг другу, а порой и здравому смыслу?

## Часть четвертая. Трагедия

> С похорон

> На брачный стол пошел пирог поминный.

> «Гамлет, принц датский». У. Шекспир

На сцене вновь меняются декорации. Замки и дворцы остаются в прошлом. Мы попадаем в небольшую комнату, в которой за столом, склонившись над исписанными листками бумаги, сидит Шекспир. Нам придется переноситься в этой части из Лондона в Стратфорд, но декорации существенно менять не понадобится: в Стратфорде, как и в Лондоне, Шекспир редко будет выходить на улицу. На смену комедиям и историческим хроникам придет трагедия: трагедия в жизни, трагедия на сцене. Возвращение в Стратфорд началось в 1596 году, когда у драматурга умер сын, и продолжалось вплоть до его смерти. Лондон аплодировал его пьесам, но счастья Шекспиру успех не принес.

### Глава 1. The home is where your heart is

[66]

А куда же ставить декорации? Куда приходил Уильям Шекспир после спектаклей, где учил роли, писал пьесы и сонеты, вспоминал семью и прожитые в Стратфорде годы? Как ни парадоксально, но именно эти сведения довольно-таки точно известны биографам. Когда Шекспир впервые приехал в Лондон, у него определенно был один адрес в кармане, адрес, по поводу которого особенных споров не возникает – это место, где жил издатель Ричард Филд. Ричард ведь тоже родом из Стратфорда и знал Уильяма с детства.

Будущий издатель родился всего на три года раньше будущего драматурга: в 1561 году. Семейство Филдов проживало неподалеку от Шекспиров – на Бридж-стрит. К тому же отец Ричарда, Генри, работал кожевенником, и не исключено, что Джон Шекспир, производивший перчатки, пользовался его услугами. В 1592 году Генри Филд умер, а Джон, в качестве представителя местной власти, проводил оценку его имущества.

В Лондоне Филд-младший оказался примерно в 1579 году и начал работать учеником в типографии Томаса Вотроллера. Томас по происхождению являлся французом, но бежал из Франции, так как исповедовал протестантскую веру. Подданство в Англии ему предоставили в 1562 году, из чего можно сделать вывод, что Вотроллер был лет на двадцать пять – тридцать старше Ричарда Филда. В конце семидесятых – начале восьмидесятых типография Вотроллера стала широко известна в столице. В ней печатались книги классических авторов, библейские тексты и даже ноты и тексты песен: собственное вероисповедание не мешало Вотроллеру сотрудничать с известными композиторами-католиками, Уильямом Бердом, писавшим музыку как для католической, так и для англиканской церкви, а также с Томасом Теллисом. Королева Елизавета предоставила обоим композиторам исключительное право издавать ноты. Однако они не имели собственной типографии, поэтому работали с типографией Вотроллера.

Вотроллер умер в 1587 году. Права на издание нот приобрел Томас Ист, а типография перешла в руки вдовы Вотроллера. Буквально через два года Ричард Филд женился на вдове и стал полноправным владельцем типографии. Видимо, разница в возрасте с Жаклин Вотроллер была значительной, так как детей в этом браке пара не имела. Типография при Филде продолжала процветать, и первые работы Шекспира напечатали именно в ней.

О том, где поселился Шекспир сразу по приезде в Лондон, сведений не осталось. Первые записи датируются началом девяностых. Они указывают на то, что драматург жил вблизи Бишопсгейт, на окраине Лондона, где, видимо, арендная плата была ниже, чем в центральных, заселенных зажиточными людьми, районах. Неподалеку от Бишопсгейт располагался театр Блэкфрайарз, а чуть дальше – собор Святого Павла, рядом с которым, возле холма Ладгейт, жил Ричард Филд (книжные лавки по традиции находились рядом с собором). Ладгейт и Бишопсгейт расположены практически в противоположных концах города, но расстояние это по нынешним временам небольшое. Впрочем, друзьям детства и не надо было селиться поближе друг к другу: каждый выбрал место сообразно своему занятию. Тем не менее, Шекспир часто навещал друга, недаром первые поэмы, посвященные графу Саутгемптону, печатались именно в типографии Филда. Не исключено, что у Филда Шекспир читал книги, сюжеты из которых после активно использовал в своих произведениях. Не найденные в доме драматурга книги не говорят о его неумении или нежелании читать. Все гораздо проще: фолианты стоили очень дорого, а имея друга, держащего дома хотя бы по одному экземпляру издаваемых им произведений, Шекспиру незачем было их покупать. Тем более, в Лондоне драматург жил на съемных квартирах – вряд ли он планировал там обустраивать жилье. Возить же книги в Стратфорд представлялось ему, скорее всего, наиглупейшим занятием…

«Оксфордианцы»[67] иногда указывают на связь между книгами Оксфорда и некоторыми из книг, использованными Шекспиром в качестве источников, пытаясь использовать эту связь как доказательство того, что Оксфорд писал пьесы Шекспира. Например, одним из основных источников Шекспира был перевод на английский Артура Голдинга «Метаморфоз» Овидия, и оксфордианцы не устают повторять, что Голдинг являлся дядей Оксфорда и посвятил ему две книги. Несколько менее важных источников Шекспира также ведут к Оксфорду. Например, Оксфорд написал предисловие к переводу Томаса Бедингфилда «Cardanus Comforte»[68], в котором некоторые ученые видят влияние на монолог Гамлета.

Подобные связи не особенно примечательны, принимая во внимание количество использованных Шекспиром источников и относительно небольшое количество знатных людей, которым делали посвящения. Что действительно примечательно, это количество крупных и небольших источников для работ Шекспира, которые печатал и издавал сверстник Шекспира, выходец из Стратфорда, Ричард Филд. В то время как многие люди знают, что Филд напечатал первые изданные работы Шекспира «Венера и Адонис» и «Лукреция», мало кто осознает ту степень, до которой он связан с источниками, использованными Шекспиром. Два наиболее широко распространенных источника для шекспировских пьес – издание 1587 года «Хроник» Холиншеда и перевод Томаса Норта на английский «Жизнеописаний» Плутарха. Оба были напечатаны Филдом и, конечно, находились в его библиотеке. Книги, которые он издавал или печатал, имели куда большее влияние на Шекспира, чем произведения, как-то связанные (и связь эта слабая) с Оксфордом. А связь с Филдом не только протягивает ниточку между Уильямом Шекспиром из Стратфорда и пьесами, носящими его имя, но ведет дальше, объясняя, как Шекспир получил те знания, которые отражены в пьесах»[69].

Согласившись, что Шекспир все-таки учился в школе латинской грамматики, можно предположить: он знал латынь достаточно хорошо и был способен прочесть Овидия в оригинале. Ему не понадобился перевод дяди Оксфорда на английский. Учитывая жесткие методы обучения в школе, включавшие в себя сплошную зубрежку текстов на латыни, биографы делают справедливый вывод: Шекспир помнил заученные произведения, а свериться с текстом ему позволяли книги, напечатанные Филдом (он унаследовал после женитьбы на вдове Вотроллера права на издание указанных в цитате произведений на латинском языке). Также в типографии печатались книги об Италии и Франции, из которых, вероятно, драматург черпал не исторические, а культурологические сведения. Здесь становится понятно, почему он назвал Джулио Романо скульптором. Ведь книги такого рода порой не отличались высоким уровнем перевода. С другой стороны, в типографии Филда печаталось огромное количество учебников, дающих основы изучения французского, итальянского и других языков. Шекспир мог и сам пытаться с их помощью переводить тексты, тем более учитывая знание латыни, дававшее возможность без особого труда осваивать французский и итальянский.

* * *

Рассуждая о том, где Шекспир проживал до начала 90-х, вполне возможно предположить, что и до 90-х Шекспир снимал комнату где-то поблизости от Блэкфрайарз, если не в том же самом месте. Он старался не тратить много денег в Лондоне на себя, так как помогал семье, оставшейся в Стратфорде. Когда появятся средства, он в первую очередь купит отцу титул и герб, а семье дом. В столице собственность у Шекспира появится лишь в 1613 году, и жить там он не будет. Если вернуться обратно в девяностые, то мы увидим, что переехал Шекспир за реку, ближе к недавно выстроенному театру «Глобус», в 1599 году. Вполне логичный шаг: в то время путь через Темзу существовал один, по мосту с незамысловатым названием Лондонский. Мост был перегружен с утра до ночи – люди, повозки нескончаемым потоком двигались в город и из города. Кроме того, по обеим сторонам моста располагались лавки торговцев, что также не способствовало быстрому передвижению с одного берега на другой. Район, в который переехал драматург, назывался Саутварк. Там же, в Саутваркском соборе, похоронен брат Уильяма Шекспира Эдмунд…

Примерно в 1603–04 году Шекспир вернулся обратно в город и поселился в доме семьи Монтджой. Вот тут неподалеку оказался старый друг: Ричард Филд обитал на Wood Street, а Шекспир – на Silver Street. Судя по названиям, в этих местах жили торговцы, ремесленники, ювелиры. Возможно, не самые худшие улицы в Лондоне, но и не шикарный Стрэнд, где проживала знать. Почему Шекспир решил перебраться снова в город, не ясно. Вероятно, с одной стороны, он стал меньше играть в театре, а с другой – стал обеспеченным человеком и хотел переехать в район получше (все-таки расположение театров вблизи таверн, мест для травли медведей и низкосортных заведений вряд ли нравилось драматургу). Не исключено, что новую квартиру другу посоветовал Ричард Филд.

Ричард Филд поселился в районе Чипсайд не случайно: сама центральная улица Чипсайд как раз ведет к собору Святого Павла. То есть с окраины города удачливый издатель переехал в центр. Недалеко от этого района и Лондонский мост – Шекспиру тоже было удобно добираться до театра, а одновременно жить в более престижном районе, чем ранее. Случайностью соседство двух друзей детства назвать сложно: улица, на которую переехал Шекспир, прямо-таки утыкалась в улицу, где проживал Филд.

И, наконец, в 1613 году драматург покупает квартиру в доме под названием «гейтхаус». Этим словом называли дома, примыкавшие к городским воротам. Когда-то их строили для укрепления ворот, и они являлись частью фортификационных сооружений города или замка. Однако уже в Средние века многие из гейтхаусов утратили свою функцию и не использовались по прямому назначению. Они превратились в красивые здания, призванные украсить въезд в город, замок или поместье. Естественно, гейтхаусы стали более пригодными для проживания, хотя и ранее в них предусматривались жилые помещения. Интересно, что гейтхаус, в котором Шекспир приобрел в собственность жилье, находился в районе Бишопсгейт, неподалеку от того места, где он жил ранее. В завещании от 1616 года Шекспир оставляет комнаты дочери Сьюзан. Кроме того, остался документ, подтверждающий сделку купли-продажи помещения в гейтхаусе в марте 1613 года.

Отчего Шекспир не стал жить в новоприобретенной квартире? Возможны несколько версий. Самая распространенная гласит: драматург просто вкладывал деньги, жить там не собирался, а потому комнаты сдавал. Полагают, Шекспир не написал ни строчки после 1612 года, когда увидела свет его последняя пьеса «Генрих VIII». Он удалился в Стратфорд, и зачем еще ему было покупать квартиру, если не для сдачи ее внаем? Ответ, тем не менее, неоднозначен. В 1613 году Шекспир присутствовал на злополучной премьере спектакля по «Генриху VIII». Именно тогда случился пожар, полностью уничтоживший театр «Глобус». Драматург действительно к тому моменту передавал свои обязанности постоянного автора пьес «Глобуса» другому человеку и, возможно, писал последнее произведение с ним в соавторстве. Но собирался ли он покидать театр и столицу насовсем? Вероятно, если бы не пожар, ставший для Шекспира своеобразным знаком, то он бы задержался на некоторое время в Лондоне, переехав в купленную квартиру. В таком случае ее расположение близ театра не случайно. Ни строчки более не вышло из-под пера Уильяма Шекспира по той же причине: слишком силен был удар, нанесенный его сердцу пожаром.

Фактически драматургу столица так и стала родным домом. Он расценивал ее как удачное место для приложения его деловых и творческих способностей, как огромный рынок, на котором можно выгодно продать все, от хлеба и ботинок до сонетов и пьес. Но за время, что Шекспир прожил в Лондоне, он обрел друзей и, как бы то ни было, любимую работу. Тем не менее, несмотря на трезвый расчет, четкое понимание конъюнктуры театрального мира, постоянное попадание «в десятку» (ни одна пьеса Шекспира не проваливалась), легкость и немалую скорость письма, Шекспир оставался творческим человеком, страдающим, эмоциональным, тонко чувствующим человеческую природу. Путь к родному дому оказался неблизким. Но куда еще он мог удалиться после того, как мир вокруг рушился не переставая? Смерть сына, смерть брата, заключение покровителя в тюрьму, смерть королевы и, наконец, исчезновение театра заставили барда уйти за кулисы. В 1613 году сгорело не просто здание «Глобуса» – в жизни Шекспира перестал существовать Театр…

* * *

Шекспиру было куда возвратиться в Стратфорд, так как в 1597 году в родном городе он приобрел новый дом, который отремонтировал и куда переехала его семья. Не исключено, что на покупку драматурга подвигла ранняя смерть сына: он захотел улучшить условия, в которых жила семья, продолжавшая делить кров с его родителями. В настоящее время от этого дома остался лишь фундамент.

Дом, приобретенный Шекспиром, был вторым по величине в Стратфорде. В 1483 году здание возвел Хью Клоптон, выходец из местечка неподалеку от Стратфорда, сделавший прекрасную карьеру в столице: начинал он в качестве ученика торговца шелком, но примерно через тридцать лет уже стал мэром Лондона. К 1483 году Клоптон, зажиточный человек, построил в Стратфорде дом из кирпича и бревен, который назвали «Новое Место» (New Place). Постройку считали очень красивой. В доме находилось десять каминов, а на примыкающей к нему земле разбили два больших сада.

Кроме того, Клоптон отремонтировал церковь, располагавшуюся напротив дома, а также вместо старого деревянного моста построил в Стратфорде каменный. Церковь и мост по сей день считаются достопримечательностями города. Семьей Хью Клоптон не обзавелся, и потому его владения перешли к сыну племянника. В итоге наследники продали «Новое Место», и Шекспир купил дом у своего тезки Уильяма Андерхилла за шестьдесят фунтов.

После смерти Шекспира дом сначала перешел дочери, а после – внучке. Муж внучки жил по соседству. Его дом называется Нэш Хауз (Nash’s House) по фамилии хозяина. В настоящее время гости Стратфорда имеют возможность посетить Нэш Хауз. А «Новое Место» снес его последний собственник, представитель семейства Клоптонов, в 1759 году. У внучки Шекспира детей не было, поэтому дом перешел к старым владельцам. Говорят, очередной Клоптон снес «Новое Место» из-за сильнейшего раздражения, вызванного постоянным наплывом посетителей, желавших увидеть дом, в котором жил великий драматург. После того, как «Новое Место» разрушили, разгневанные жители города заставили Клоптона покинуть Стратфорд. На месте разрушенного дома в настоящее время проводятся раскопки. Таким образом, удалось выяснить, где располагались комнаты, кухни и пивоварня.

Полагают, Шекспир много времени проводил в Стратфорде после покупки дома и писал здесь свои последние пьесы. «Мы знаем, что у него была собственность в Лондоне, и знаем, что он был там просто квартирантом. Ведь после того как он купил этот прекрасный дом и разместил там свою семью, когда у него появилось место, где он мог сложить необходимые ему книги, место, где он мог спокойно работать, почему бы ему не возвращаться сюда писать? Я считаю, он начал жить и работать в Стратфорде, а в Лондон ездил только при крайней необходимости»[70].

Очередное предположение, которому нет никаких доказательств. После покупки дома в родном городе Шекспир много играл на сцене, чему остались свидетельства в виде его имени на афишах и в списках актеров, участвовавших в спектаклях, ставившихся для королевы. Он активно писал для своего театра и, наверное, имел не больше времени, чем ранее, для поездок домой. Покупка квартиры в Лондоне в 1613 году все-таки скорее говорит о его желании перестать снимать временное жилье и обосноваться в столице как следует. В покупке большого дома необходимости не существовало, так как семья жила в Стратфорде, поэтому Шекспир выбрал квартиру. Если бы не пожар в театре, то, кто знает, не осталось ли бы для потомков еще пары пьес…

Следующим приобретением Шекспира стала земля в Стратфорде – 107 акров – в 1602 году. Вместе с землей он купил жилой фермерский дом и сад. Стоило это гораздо дороже, чем «Новое Место» – 320 фунтов. Как раз в 1602 году в Стратфорд вернулся из Лондона брат Шекспира Гилберт. Он и помог Уильяму оформить сделку. А изначально драматургу предложил вложить деньги в этот участок отец, который пытался не отходить от дел. Сам Джон Шекспир, правда, так и не восстановил свое финансовое положение, но благодаря усилиям сына восстановил в городе свою репутацию. Отец умер в 1601 году, что, возможно, послужило причиной возвращения Гилберта домой.

* * *

О чем говорят покупки недвижимости Шекспиром? Конечно, о его деловой хватке, которая недолжным образом, в глазах отдельных исследователей биографии драматурга, характеризует человека искусства. Но мы видим, Шекспир, действительно, относился к своему творчеству как к работе, дававшей ему постоянный доход. Кто-то продает перчатки, а кто-то пьесы. После смерти сына Шекспир начинает внимательнее относиться к нуждам семьи. Совпадение это или нет, но именно в то время он старается выгодно вложить свои средства. Наверное, таким образом он пытался как-то компенсировать близким свое отсутствие в родном доме. Впрочем, оттого его жизнь в Лондоне не становилась счастливее. Так бывает: разрываясь между двумя городами, Шекспир не мог сделать однозначный выбор в пользу театра или семьи. И в этом как раз проявляются его душевные метания. Метания творческой личности, не признанного самим собой гения, не желавшего прозябать в Стратфорде, не нашедшего постоянного пристанища в Лондоне.

Кроме приобретения дома, земли и квартиры Шекспир также решил приобрести титул, а соответственно и собственный герб. По большому счету, титул присваивался главе семьи Джону Шекспиру, но после его смерти он наследовался старшим сыном. В октябре 1596 года просьба Уильяма о присвоении титула была удовлетворена. Понятно, что подал прошение он гораздо раньше, поэтому судить, совершил ли Шекспир этот поступок в связи со смертью сына и изменившимся отношением к семье, сложно. Учитывая честолюбивый характер Джона, вероятно, он рассказывал сыну о своей неудавшейся попытке в прошлом получить титул и просил его попробовать добиться статуса снова.

События начали развиваться еще в конце шестидесятых – начале семидесятых, когда Джон Шекспир попытался продвинуться по социальной лестнице выше. Скорее всего, он это делал не только из-за личных амбиций, но и желая сделать приятное жене, имевшей аристократическое происхождение и потерявшей определенное положение в обществе, выйдя замуж за Джона. Каковы бы ни были причины, а получить титул тогда Шекспиру не удалось в основном в связи с ухудшившимся финансовым положением.

И тут, конечно, необходимо сказать, как присваивали титул и герб в Англии. Прежде всего, существовала специальная «организация» – Геральдическая палата (College of Arms). Несколько чиновников принимали решения, руководствуясь нехитрыми принципами: достойная служба претендента и его предков во славу Англии и ее суверенов, а также внесенная плата в размере от 10 до 30 фунтов. Сумма по тем временам существенная, доступная далеко не каждому простому англичанину. Но тогда начали появляться люди, представители торговли, коммерции и, как мы видим, «творческой интеллигенции», способные заплатить требуемые деньги. Оставалось найти достойных титула предков, и герб вместе с титулом в кармане.

Джон Шекспир, по-видимому, не сумел внести необходимую плату, и дело застопорилось. Есть также версия, связывающая отказ геральдической палаты с вероисповеданием Джона и его жены. Преследования католиков носили разный характер, естественно, могли затронуть и выдачу титулов. Тем не менее, глава семьи с этой мыслью не расстался.

«Джон Шекспир, отец Уильяма, не раз пытался получить титул. Однако его первые попытки не имели успеха, и к концу жизни он вновь подал прошение в Геральдическую палату. Скорее всего, благодаря успехам его сына в Лондоне титул ему присвоили.

Таким образом, 20 октября 1596 года согласно разрешению чиновника, возглавлявшего Геральдическую палату и являвшегося помощником королевы в подобных делах, «упомянутому Джону Шекспиру, и… его детям, потомству, последующим поколениям» законным образом разрешается иметь позолоченный герб с серебряным копьем на черном фоне (изображающим фамилию «Шекспир»). Затем герб можно вывешивать на дверь и размещать на всех личных вещах. Девиз звучал как «Non sanz droict», или «По праву». В качестве причины выдачи права иметь герб указывалась верная служба прадедушки Джона королю Генриху VII, но никаких подробностей его деятельности на этой службе не указывалось. Герб Шекспира изображен на его могиле в Стратфорде»[71].

То есть формально герб получал именно Джон Шекспир, но, учитывая обстоятельства (Уильям находился в Лондоне, имел необходимые связи и деньги), понятно, что за отца прошение подавал сын. Таким образом, перед фамилией «Шекспир» появилась приставка «джентльмен» («джентри» – мелкое и среднее дворянство), представители семейства получили право носить при себе шпагу и иметь герб.

Историческая справка

В Средневековой Европе до определенного момента наличие герба не являлось привилегией определенного класса или сословия и его использование никак не регулировалось. Если находятся следы судебных разбирательств, касавшихся определенного герба, то в основном они имели дело с претензиями одного англичанина к другому, в случаях, когда изображение на гербах совпадало. Обычно требовалось доказать, кто первым начал пользоваться оспариваемым видом герба. Порой история уходила так далеко вглубь столетий, что судьи добирались до 1066 года. Однако этот метод решения споров вовсе не означал запрет на использование герба тем или иным человеком, а лишь разрешал конкретные недоразумения, возникавшие у обратившихся в суд людей. И эти решения не распространялись на других представителей того же сословия.

Некоторые историки считают, что регулирование было введено только при Генрихе VIII, а до того оно если имело место, то в конкретных случаях, как, например, во время военной кампании 1417 года. Тогда Генрих V выслал предписание в города и поселения на юге Англии, всем, кто собирался принять участие в походе во Францию, зарегистрировать оружие и герб. Кроме того, солдатам, не имевшим права по наследству иметь герб, запрещалось помещать его изображение на плащ или куда-либо еще. Никаких более ранних свидетельств наличия похожих предписаний не обнаружено. Но и данный указ, очевидно, имел разовый характер. Также он не указывал на разделение права ношения определенного оружия и герба по сословиям, что случилось в начале шестнадцатого века при Генрихе VIII.

Само по себе расслоение английского общества началось в одиннадцатом веке, когда король, владевший всей землей, за определенные заслуги наделял ею своих подданных. Напрямую получивших землю от короля называли баронами, и их количество практически не менялось до четырнадцатого века, насчитывая 200 человек. Бароны, в свою очередь, выделяли наделы рыцарям в обмен на воинскую службу. Поэтому в случае необходимости бароны имели возможность отправить на помощь королю некоторое количество солдат. В конце четырнадцатого века землей наделялись не только рыцари, но и эсквайры. К последним обычно принадлежали те, кто не закончил соответствующего обучения и не стал рыцарем. Со временем рыцарей становилось меньше, а эсквайров больше: земля передавалась по наследству, рыцарское обмундирование стоило все дороже, уменьшалась нужда в рыцарях в армии. Поэтому к началу пятнадцатого века рыцари превратились в социальный класс высокого статуса. Тяжелую военную службу мало кто хотел нести, вместо этого рыцари платили королю некую сумму денег, откупаясь от своих прямых, навязанных историей обязанностей.

Постепенно рыцари стали частью «джентри», класса, внутри которого произошло разделение на рыцарей как таковых, эсквайров и джентльменов. Доход джентльменов примерно равнялся доходу йоменов, к которым принадлежали отец и дед Уильяма Шекспира. К этой категории принадлежали юристы, торговцы, богатые йомены, что и давало Джону Шекспиру право надеяться на получение титула.

Сам термин «джентльмен» возник лишь в пятнадцатом веке. Закон 1413 года требовал в официальных бумагах указания социального статуса человека или рода его занятий. Тогда англичанин имел право самостоятельно судить о возможности проставления слова «джентльмен» перед фамилией исходя из своего происхождения, наличия земли и рода занятий. Происхождение и имущественное положение ставились превыше остального. Откуда брались джентльмены? Ими были и обедневшие рыцари, более не способные финансово поддерживать высокий статус, и младшие сыновья, и торговцы, и юристы, и разбогатевшие, удачливые йомены. Тут вкрадывалось некоторое противоречие: джентльмены не имели права по статусу торговать и заниматься физическим трудом, что логично: на то он и знатный человек – должен иметь средства, позволяющие ничего не делать.

Но английское дворянство отличалось от дворян континентальных. На континенте нельзя было просто исходя из имущественного положения и осознания самого себя дворянином получить титул. Тем не менее, представители общества, занимавшиеся торговлей, фермеры часто и в Англии сталкивались с противодействием при подаче прошения на присвоение титула. Интересно, что предрассудки влияли даже на процент «смешанных» браков: женщины-дворянки старались не выходить замуж за мужчин из низших классов (их дети теряли статус), а вот мужчины-дворяне, напротив, с удовольствием женились на дочках богатых торговцев, получая за ними хорошее приданое, но не теряя в статусе.

Гербы и оружие представляли собой иную проблему, по которой нет однозначного мнения. Первое суждение состоит в следующем: только рыцари имели право на геральдику. Эсквайры получили его лишь в 1350 году, а джентльмены еще спустя столетие. Другая точка зрения прямо противоположна первой: никаких ограничений не существовало, чему свидетельством являются оружие и гербы, которые торговцы завещали детям или повелевали положить в могилу. У некоторых были гербы с великим разнообразием изображений самого высокопарного свойства, совершенно не отражавшие род занятий их владельцев. И как сказано выше, оружие и гербы порой передавались по наследству или покупались даже теми, кто к дворянству вообще отношения не имел. Однако в какой-то момент подобная практика прекратилась и функции наделения человека титулом и гербом перешли к Геральдической палате.

В 1555 году Геральдической палате предоставили отдельное здание. А по указу 1568 года все документы, отчеты и прочие бумаги, составленные чиновниками, должны были храниться в специальной библиотеке. Возложенные на чиновников обязанности провоцировали взяточничество, их престиж падал. Обычной практикой при Елизавете стала выдача титулов за деньги людям, которые, по мнению общественности, их не заслуживали. Конец шестнадцатого – начало семнадцатого века в принципе олицетворяли эпоху, когда Геральдическую палату раздирали распри, а по принятым ими решениям затевались судебные разбирательства. Чиновники обвиняли друг друга во всех грехах, объединяясь во враждующие группировки. Кроме всего прочего, составлялся список лиц, которым герб и титул предоставили ошибочно. Поэтому в 1602 году принадлежность Шекспира к дворянству и принадлежащий ему герб оспаривались, но его достойное происхождение удалось доказать. Оригинального изображения герба Шекспира не сохранилось, поэтому те рисунки, которые можно увидеть сегодня, – это попытка восстановить образ из описаний.

* * *

Материальные приобретения Уильяма Шекспира, а также желание получить официальный статус в обществе, которое и сегодня не чуждо классовым предрассудкам, говорят о его стремлении сделать что-то для семьи, оставшейся в маленьком Стратфорде. Иначе он показать свое отношение, свою заботу по отношению к ним не мог. Знатный человек не должен работать? Это правило, конечно, мешало признать его новый статус в обществе. Тем более, актерство и написание пьес не являлось достойным джентльмена занятием. Оспаривается ли сегодня антишекспировцами факт выдачи ему титула и герба? Конечно. Ведь как ни грустно, но весь комплект документов, в полной мере это доказывающий, отсутствует.

«Существует пять документов, подтверждающих данную историю: два черновика документа, датированных 20 октября 1595 года, документ с наброском предполагаемого деления герба, жалоба 1602 года и отказ признать ее правомерной. Несколько доказательств отсутствует: оригинал документа, в котором Джон Шекспир высказывает свои притязания, окончательный вариант герба и бумага о его предоставлении не представлены в записях. На самом деле, можете вы сказать, мы не знаем, а был ли титул действительно присвоен, потому что у нас нет подтверждающих документов, но более поздние бумаги не существовали бы, если бы это было не так.

Шекспир использовал предоставленные ему права. В нескольких юридических документах Шекспира называют «джент» или «джентльмен», в завещании он оставил свою церемониальную шпагу юному Томасу Комбу, а герб изображен на памятнике Шекспиру в церкви Святой Троицы»[72].

Естественно, отсутствовала бы и жалоба, в которой право Шекспира оспаривалось, и ответ на нее. Вопрос о титуле и гербе представляется важным и по другой причине: в большой степени, таким образом, Шекспир восстанавливал права матери, в которых она была ущемлена, выйдя замуж за представителя низшего по отношению к ней сословия. Подтверждением подобной догадки является то, что в промежутке между 1596 и 1602 годами Шекспир подавал прошение о разделении герба на две части, как то было принято, когда на семейном гербе хотели отобразить обе ветви, отцовскую и материнскую. Во второй был бы изображен герб семьи Арденов, то есть герб предков со стороны матери. Видимо, эту просьбу отклонили, ибо никаких сведений об изменении герба не осталось.

### Глава 2. О списке Френсиса Мерса и утерянной любви

В 1598 году Шекспир удостоился еще одного упоминания в книге своего современника. Френсис Мерс, автор издания, окончил Кембридж, получив степени бакалавра, а затем и магистра. В истории его имя осталось в основном благодаря одной работе «Сокровищница Паллады». В ней Мерс дает информацию о поэтах елизаветинской эпохи, включая в список Шекспира, а также перечень его поэм и пьес. Книга содержала сведения не только о поэтах, но и о музыке, философии и художниках. Поэтов Мерс перечисляет начиная с Джеффри Чосера и заканчивая своими современниками. Простым перечислением автор не ограничивается – каждого он сравнивает с греческими и итальянскими поэтами. Среди великих греков Мерс называет Орфея, Лина и Мусея (скорее мифологических персонажей, нежели реально существовавших поэтов), среди выдающихся итальянцев фигурируют Ливий Андроник, Энний и Плавт. Все трое жили примерно в одно время (третий век до нашей эры), первые два были древнеримскими поэтами, последний писал комедийные пьесы. Интересно, что двадцать комедий Плавта дошли до наших дней.

Великие англичане, стоящие в одном ряду с тройкой греков и древних римлян, – это Чосер (родившийся в первой половине 14 века), Гауэр (поэт, современник и друг Чосера) и Лидгейт (жил во второй половине 14 века и считается последователем Чосера). Стиль написания книги Мерса высокопарный, возвышенный. Сравнения авторов и произведений порой не являются объективными и напрямую связанными с литературоведением, как это видно из простого перечня «великих», приведенного выше.

Принцами греческой и итальянской поэзии Мерс считает Гомера и Петрарку, а богом английских поэтов – Чосера. Остальные, по его мнению, проигрывают «богу», но заслуживают высоких слов похвалы. Историки и литературоведы всегда ценили труд Мерса, так он тщательно перечислил английских поэтов, трудившихся с начала 14 века. Надо отметить, Шекспир оказался пусть не в первых строках, но в компании весьма уважаемой и высоко ценимой критиками. Абзац, выделенный для этих имен, звучит следующим образом:

«Греческий язык стал известным и важным благодаря Гомеру, Гесиоду, Еврипиду, Эсхилу, Софоклу, Пиндарию, Фокилиду, Аристофану, а латинский язык благодаря Вергилию, Овидию, Горацию, Силию Италику, Лукану, Лукрецию, Авсонию и Клавдиану, так английский язык чрезвычайно обогатили и роскошно обрамили редким орнаментом и сверкающей отделкой сэр Филипп Сидни, Спенсер, Даниэль, Дрейтон, Уорнер, Шекспир, Марло и Чапмен»[73].

Долгие перечисления фамилий могут утомить, но ведь надо отдать должное Мерсу: он упоминает имена древнегреческих и древнеримских поэтов и драматургов, внесших неоспоримый вклад в развитие искусства. Сравнение с ними делает честь любому автору, как бы своеобразно ни звучал слог составителя книги. Мало того, Шекспир попал в список англичан, чье творчество в то время высоко ценилось. Просто отбросить в сторону мнение Мерса невозможно. Из его работы явно видно, как глубоко он знает литературу, древнюю и современную, упоминающиеся имена не взяты наобум, а тщательно обдуманы, работы авторов глубоко проанализированы. После перечисления Мерс переходит к краткому описанию творчества каждого англичанина, продолжая выстраивать сравнения с греками и итальянцами. Три абзаца посвящает Мерс Шекспиру:

«Подобно тому как Плавт и Сенека среди латинских писателей считаются лучшими авторами комедий и трагедий, так среди английских Шекспир является замечательнейшим в обоих этих видах драматургии. Как Элий Стилон сказал, что, если бы мудрец захотел говорить по-латыни, он говорил бы языком Плавта, так и я скажу, что пожелай музы говорить по-английски, они усвоили бы тонко отточенную речь Шекспира»[74].

Данный отрывок приведен в книге А. Смирнова. Ему предшествует абзац, посвященный сонетам Шекспира, который доказывает их существование до 1598 года. Мерс называет сонеты «сладостными», «мелодичными», «медоречивыми», перечисляя, кроме сонетов, поэмы «Венера и Адонис» и «Лукреция». Кроме того, периодизация пьес Уильяма Шекспира, написанных до 1598 года, во многом базируется на перечне Френсиса Мерса. В его список входят:

> «Два веронца»

> «Комедия ошибок»

> «Бесплодные усилия любви»

> «Вознагражденные усилия любви»

> «Сон в летнюю ночь»

> «Венецианский купец»

> «Ричард II»

> «Ричард III»

> «Генрих IV»

> «Король Иоанн»

> «Тит Андроник»

> «Ромео и Джульетта»

Среди неназванных пьес, обычно причисляемых к периоду до 1598 года, «Генрих VI» и «Укрощение строптивой». И напротив, Мерс называет пьесу, которая считается утерянной либо существовавшей под иным названием: «Вознагражденные усилия любви». Название пьесы относит нас к известному произведению «Бесплодные усилия любви» («Love’s Labour’s Lost» и «Love’s Labour’s Won»). Многочисленные исследования, посвященные пропавшей пьесе, находят ее следы в списке, составленном издателем Кристофером Хантом: пьеса записана опубликованной в виде «кварто». Идея продолжения «Бесплодных усилий любви» подтверждается и неопределенной концовкой произведения: герои не женятся в конце, как то было принято в комедиях. Их свадьбы откладываются на год.

Бирон:
Не так, как в старых фарсах, мы кончаем:
В них Дженни получает Джек, а нам
Достался лишь отказ от наших дам.
Король:
Нам не отказ, а срок годичный дали.
Бирон:
Да зритель вытерпит его едва ли[75].

В том же 1598 году комедию «Бесплодные усилия любви» опубликовали, что также позволяет ее написание отнести к предшествовавшему периоду. Главные герои комедии – реальные исторические лица: король Наварры (названный Шекспиром Фердинандом, но, видимо, только из уважения к по-прежнему находившемуся на троне французскому королю Генриху IV, ранее Наваррскому), приближенные короля, названные своими реальными именами (Бирон, Лонгвиль, Дюмен). Прототипом французской принцессы стала жена Генриха Маргарита Валуа. Английская королева поддерживала Генриха Наваррского в его борьбе за престол, так как он был протестантом. На подмогу королю из Англии в 1591 году выезжал граф Эссекс, действовавший во Франции совместно с маршалом Бироном. Однако в 1593 году Генрих перешел в католичество, чем существенно облегчил себе жизнь, но популярность в Англии, естественно, потерял. В комедии также выведен образ испанца дона Адриано де Армадо, в фамилии которого безошибочно угадывается явный намек на разгромленную англичанами испанскую Армаду.

Вряд ли бы Шекспир стал выводить неоднозначный образ французского короля, нарушившего самим себе объявленный пост, в период, когда Англия оказывала ему активную военную помощь. Скорее всего, комедия написана после 1593 года, но до 1598. Остались записи о постановке пьесы при дворе. Гораздо позднее, уже в 1605 году, граф Саутгемптон вновь организовывал представление «Бесплодных усилий», что говорит об успехе пьесы среди знатных особ. Не исключено, что некоторые сведения, использованные в произведении, Шекспир почерпнул именно от графа, дружившего с Эссексом и самого стремившегося во Францию на поле боя. Это тем более указывает на 1594–97 годы как вероятные сроки написания пьесы. Именно на данное время приходится расцвет дружбы драматурга и графа: были написаны посвященные Саутгемптону поэмы, судя по словам Мерса, была написана часть сонетов. Соответственно, Шекспир имел возможность посещать дом графа и слышать рассказы о французских событиях. Эту теорию подкрепляет и то, что у пьесы нет никаких явных первоисточников, которые могли бы послужить основой для сюжета. Отсылки к схожим по стилю и сюжету произведениям той эпохи указывают лишь на внешнюю сторону вопроса. Конкретного произведения, взятого за основу, нет.

«По своему построению и стилю «Бесплодные усилия любви» являются, формально рассуждая, типичной пьесой придворно-аристократического театра. Она приближается к тому жанру галантно-любовных, аллегорических или пасторальных представлений, которые назывались в Англии «масками» и являлись излюбленным украшением придворных празднеств. Весь последний акт комедии с его любовными поединками, дивертисментными номерами и ряженьем

вводит нас в атмосферу придворных маскарадных представлений»[76].

Таким образом, стиль комедии приводит к тому же выводу: Шекспир писал пьесу для знати, для постановок при дворе, о чем говорит постановка на Рождественские праздники 1597 года, на котором присутствовала королева Елизавета. Идея создания продолжения напрашивается сама собой – думается, Мерс не перепутал названия пьес, а указал действительно существовавшую, но утерянную пьесу, логично завершавшую начатое в «Бесплодных усилиях».

Сравнивая комедию с другими произведениями Шекспира, мы четко видим почерк мастера, заметный и в ранних работах. Драматург вводит похожих персонажей (или персонажей, играющих похожие роли), обязательно придумывает любовную историю, показывает трагические и комические стороны ситуации. Пьеса изобилует афоризмами, применимыми к жизненным коллизиям и по сей день. Причем для оглашения мудрых мыслей обычно Шекспиром выбирается определенный герой. В данном случае почти все афоризмы изрекает Бирон:

Пирует ум, когда худеет тело,
А тот, кто чрево жадно насыщает,
Тучнея плотью, разумом нищает.

Не спать, не видеть женщин и поститься —
Мне с этим слишком трудно примириться.

Не лезь в окно, когда открыта дверь.
Пусть даже ты добился своего, —
Ты город взял, но сжег его.

Завязка сюжета проста: король повелевает придворным поститься три года, жить в уединении от забав и увеселений. Сразу понятно: им не удастся сдержать слово. Ко двору короля Наварры прибывает французская принцесса. Король хочет принять ее в поле, чтобы не нарушать обет и не допустить женщин во дворец. При встрече короля и принцессы становится понятно, что наваррец влюбился. Влюбились и его приближенные в дам, сопровождавших принцессу. Шекспир позволяет себе шутки над французами, советуя испанцу Армадо устами пажа ухаживать за женщинами по-французски:

«Вам нужно только насвистывать джигу языком и выделывать ногами канарийские коленца, вращая при этом глазами, вздыхая и вообще издавая разные звуки то горлом, словно вы влюбленно давитесь любовными словами, то носом, словно вы влюбленно вдыхаете любовный запах; шляпу надвинуть на глаза, как навес на окна лавки; руки скрестить на вашем обвислом камзоле, как кролик лапки на вертеле, или засунуть в карманы, как рисовали на старинных портретах. И не задерживаться слишком долго на одном и том же: сделал – и за другое. Этими приемами, этими хитростями и ловят милых женщин, а уж они только и ждут, чтоб их поймали. Таким-то образом мужчины… и нагоняют себе цену».

Интересно в пьесе описание женщины, в которую влюбляется Бирон. Опять мы видим некую темнокожую красотку, воспеваемую Шекспиром. Видимо, встречалась она ему на самом деле: то ли женщина туземного происхождения, то ли француженка или итальянка, но явно женщина кареглазая, с темными волосами и кожей не бледной, вопреки английской моде.

Она черна, но с горя, – из-за тех,
Кто блеклый лик под париком румянит,
Чтобы склонять поклонников на грех.
Но скоро черный цвет всем сладок станет.
Она изменит моду наших дней:
Румяна навсегда в забвенье канут,
И все, красою тщась сравниться с ней,
Чернить, а не румянить щеки станут.

Смелое заявление, учитывая то, что тогда даже королева пудрилась неумеренно и носила рыжие парики. Шекспир упорно прославляет красоту женщины с нехарактерной для англичанок внешностью. Друзья насмехаются на Бироном и его «dark lady», а он пылко защищает возлюбленную. Учитывая появление «темной» барышни в сонетах, кажется, его устами говорит сам автор. В любом случае, все четверо мужчин влюблены – обет нарушен. Но Бирон оправдывает влюбленность при помощи витиеватых фраз. Друзья с радостью принимают объяснение. Они готовят для дам развлечения. Шекспир позже сделает одну из своих героинь дочерью русского царя, в «Бесплодных усилиях» он также упоминает русских. Возможно, это была дань царю Ивану Грозному, предлагавшему руку и сердце английской королеве. А созданное коммерческое предприятие «Московская Торговая компания» (Moscow Trading Company) предполагало, что некоторое количество русских прибывало в Лондон, а англичане навещали Москву: представительство компании располагалось возле Кремля. Царь умер в 1584 году, и переписка с Елизаветой продолжалась до самой его смерти.

Наряжены король и свита
Как русские, иначе московиты.

До встречи, московиты ледяные!

Дамы надевают маски и меняются подарками, которые им прислали ухажеры: они хотят запутать мужчин, не показывая своих лиц. В итоге обман раскрывается, но приходит печальная весть о смерти отца принцессы. Все становятся серьезнее и внезапно начинают верить во вспыхнувшие друг к другу чувства. Однако же Шекспир наказывает нарушивших обет мужчин: дамы велят им поститься еще год. Если они выдержат лишения, то свадьбам быть…

Конечно, ничего подобного с настоящим королем Наварры не происходило. Кроме имен его подданных да названия страны, ничто не намекает на Генриха. Но современники драматурга проводили нужные ассоциации: король, нарушивший пост, которого осуждает за это принцесса, и король, переменивший ради трона вероисповедание, похоже, в самом деле одно лицо.

* * *

Возвращаясь к началу главы, отметим, что если упоминание Шекспира у Грина носит не совсем конкретный характер и может восприниматься по-разному, то Мерс однозначно имеет в виду нашего драматурга. Граф Оксфорд, наряду с другими знатными людьми, также упоминается Мерсом в качестве автора стихотворений и пьес, что дает основания предполагать: Шекспир и Оксфорд – два разных человека, писавших разные произведения. Ценность книги Мерса заключается и в перечисленных в ней пьесах Шекспира, благодаря чему имеется возможность определить дату их написания как предшествующую 1598 году.

### Глава 3. «Так создан мир: что живо, то умрет…»

[77]

Сына Шекспира, родившегося одновременно со своей сестрой в феврале 1585 года, звали Гамнет (Hamnet). Не раз биографы проводили параллели между написанием Шекспиром трагедии «Гамлет» (Hamlet) и ранней смертью его сына. Случайным совпадением подобное назвать нельзя: одна буква в имени не помешала бы безутешному отцу волей-неволей возвращаться к скорбному событию. Правда, назвать пьесу посвящением сыну, скорее всего, нельзя. Но и предположить, что совсем никаких ассоциаций юный датский принц Шекспиру не навевал, тоже невозможно.

Умер Гамнет в августе 1596 года в возрасте одиннадцати лет. Точная причина смерти неизвестна, но вспышки чумы продолжали уносить людские жизни, в особенности детские. В довершение ко всему 1596 год стал четвертым из пяти голодных лет в Англии и в континентальной Европе. Голод был связан в первую очередь с плохими урожаями, вызванными погодными условиями. Семья Шекспира, несмотря на упрочившееся финансовое положение, не могла не ощутить на себе последствия сложившейся плачевной ситуации, которая никак не способствовала выздоровлению заболевшего мальчика.

В девяностых постоянно ухудшающийся урожай приводил к голоду и болезням. Связанные с этим бедность и бродяжничество власти пытались уменьшить путем принятия различных законов. А часть вины за голод королева вообще переложила на приезжих африканцев, по большей части работавших слугами. Несмотря на то, что и сама Елизавета не брезговала ими пользоваться (при дворе у нее была чернокожая служанка и чернокожие музыканты), она как минимум дважды предписывала выслать африканцев из страны. Первый раз королева выслала подобное указание мэрам по всей Англии как раз в 1596 году, возлагая на «безбожников» вину за неурожаи. Африканцев выселить не удалось, но в любом случае, положение это не улучшило бы.

Сложно сказать, насколько часто ездил Шекспир в Стратфорд, но о болезни сына ему, конечно, сообщили. Свидетельств того, что он успел хотя бы на похороны, нет. Театры летом находились на гастролях – письма наверняка не сразу нашли своего адресата, поэтому обвинять Шекспира в бессердечности сложно. С другой стороны, впадать в иную крайность и рисовать портрет драматурга, как заботливого отца и преданного мужа, тоже не совсем верно. В любом случае, смерть сына заставила Шекспира несколько пересмотреть свое отношение к семье. Покупка дома стала знаком внимания, знаком изменившегося взгляда на проблемы, с которыми сталкивались его близкие. В 1596 году отцу Шекспира исполнилось шестьдесят пять лет, справляться с ролью главы семьи ему становилось все сложнее. Брат Уильяма, оставшийся в Стратфорде, конечно, был хорошим помощником, но жившие на попечении Шекспиров жена и дети драматурга не облегчали ситуацию.

Некоторые биографы вообще называют смерть сына толчком к духовному перерождению Шекспира, квинтэссенцией которого явилась пьеса «Гамлет». Драматург покинул Стратфорд самое позднее в 1589 году, то есть в тот год, когда сыну исполнилось всего три-четыре года. А если принять распространенную версию, указывающую на еще более раннюю дату отъезда в Лондон, то, получается, Шекспир фактически не знал своего сына. Редкие посещения Стратфорда после 1589 года не давали ему возможности полноценно общаться с маленьким мальчиком. Семь лет не были наполнены совместными играми, беседами, прогулками. Возможно, как это часто бывает в подобных случаях, ребенок при встречах даже побаивался отца, которого нечасто видел. Приезжавший из Лондона успешный актер и драматург не был похож на тех, кто окружал Гамнета в родном доме и с кем он сталкивался на улицах Стратфорда.

Однако отсутствие близкого общения с сыном при жизни вовсе не исключало эмоциональной реакции на его смерть. Напротив, незначительное количество времени, проведенного с Гамнетом, наверняка породило сильнейшее чувство вины. Покупка дома стала первым шагом на долгом пути ее искупления. Большего для близких он сделать не мог или не умел иначе показать свои чувства. Когда на стол перед Шекспиром легло произведение, ставшее основой для пьесы «Гамлет», болезненные ассоциации возникли сразу. Нет, это не посвящение сыну, это скорбный памятник, в котором две смерти – отца и сына – сплелись воедино. И словно бы в насмешку над самонадеянным автором судьба нанесет Шекспиру очередной удар: именно в 1601 году – практически сразу после написания пьесы – умирает его собственный отец. Трагедии после смерти сына последовали одна за другой: и на сцене, и в жизни…

* * *

Тема смерти сына поднималась Шекспиром не только в «Гамлете».

«К тому же речь Констанции в «Короле Иоанне»… наводит на мысль о горе Шекспира, вызванного невосполнимой потерей. Эти строки сильно напоминают противоречия, бушующие в душе Гамлета.

Полагают, начиная с 1601 года пьесы Шекспира были наполнены большей внутренней энергией и самосознанием и глубоким изменением в силе выразительности. Конечно, потеря сына и отца, кажется, на самом деле резонирует с одной из главных тем Гамлета, той, в которой исследуется тандем «отец-сын», в четырех измерениях. Эти две потери стали у Шекспира одной, это то зерно, из которого выросла трагедия сына. Другое предположение говорит о том, что Шекспир смог с помощью «Гамлета» придумать жизнь для своего умершего маленького сына»[78].

Здесь нельзя не привести строки из упомянутой пьесы «Король Иоанн», написанной, предположительно, в конце 1596 года:

А сын мой —
Артур, и он погиб. Я не безумна,
Но разума хотела бы лишиться,
Чтоб ни себя, ни горя своего
Не сознавать! Придумай, кардинал,
Такое мудрое увещеванье,
Чтоб я сошла с ума – и сразу будешь
К святым причтен; не то рассудок мой,
Пронзенный горем, скоро мне внушит,
Что удавиться, горло перерезать —
Вернейший путь избавиться от мук.
Будь я безумной, я б забыла сына
И утешалась бы тряпичной куклой.
Но разум жив, и жгуче, слишком жгуче
Терзает душу каждая из бед[79].

В пьесе «Король Иоанн», которую считают не самым значительным произведением Шекспира, тем не менее прослеживаются основные мотивы, присущие всему творчеству драматурга. Проблема незаконнорожденного сына Ричарда Львиное Сердце напоминает вопрос, терзавший Гамлета, когда ему объявляют о свадьбе матери сразу после смерти отца. Эмоциональность, страстность высказываний четко прослеживаются и в этой пьесе. И, несмотря ни на что, в любой трагедии Шекспира находилось место юмору.

Возвращаясь к смерти сына, надо отметить, что многие исследователи отрицают всякое влияние, которое она могла оказать на написание «Гамлета» и уж тем более на написание других пьес.

«В отличие от Бена Джонсона и тех, кто писал пронизанные горем стихотворения, посвященные потере любимого ребенка, Шекспир не опубликовал никаких элегий и не оставил прямых доказательств испытываемых им чувств. Иногда говорят, что во времена Шекспира родители не могли себе позволить вкладывать слишком много любви и надежд ни в одного ребенка. Один из трех детей умирал, не доживая до десяти лет, и в целом уровень смертности был по современным стандартам чрезмерно высоким. Смерть стала знакомым спектаклем, который ставился дома, на глазах у всех. В течение четырех лет после смерти Гамнета драматург, как указывают многие, написал свои самые светлые комедии: «Виндзорские насмешницы», «Много шума из ничего», «Как вам это понравится». Некоторым этот факт доказывает, что горе отца было недолгим»[80].

Но тут следует вернуться к тому, как Шекспир относился не к сыну, а к работе. Драматург зарабатывал деньги своим талантом, воспринимая эту работу подобно любой другой. «Виндзорские насмешницы», написанные специально для спектакля в королевском дворце, например, ярко демонстрируют способность Шекспира писать быстро и не делая «много шума» из создания пьесы на заказ. Театр, в котором он являлся совладельцем, требовал новых произведений. Труд актера давал тогда куда больший доход, чем написание пьес. Но дабы родной театр процветал, актеры были заняты, а зрители заполняли зал, всегда стояла острая необходимость в новом материале. Шекспир не брезговал переделкой уже существовавших произведений, использованием старых сюжетов. Он писал, потому что иной возможности зарабатывать не видел.

Однако же подобный подход к творчеству вовсе не указывает на отсутствие личных эмоций. Собственный жизненный опыт, конечно, влиял на шекспировские пьесы. Представить себе творческого человека, совершенно отстраненно пишущего строчку за строчкой, сложно. Каким бы «ремесленником» ни был драматург, он чувствовал и переживал так же как любой человек, если не сильнее. Напрямую Шекспир не обращался к своему горю в качестве источника вдохновения. Видимо, пьеса «Гамлет», ставившаяся на лондонской сцене ранее и являвшаяся основой для шекспировской версии, попалась на глаза драматургу случайно. Но тема не могла не всколыхнуть горестных воспоминаний. Имя сына, так сильно похожее на имя принца (а имена не просто похожи – они считались одинаковыми, вариантом одного и того же имени), никогда не забывалось Шекспиром. К тому же, у Гамнета осталась сестра-близнец. Даже редкие встречи с Джудит постоянно напоминали Шекспиру умершего сына.

Нет, драматург не думал, что его «Гамлет» не будет сходить с театральных подмостков, а актеры будут мечтать получить главную роль в этой пьесе. Он просто писал, просто выполнял очередную работу, наполняя ее собственными мыслями и чувствами, вспоминая, чувствуя перед сыном вину за упущенное время, за неспособность защитить и спасти. Устами Гамлета, действительно, говорят отец и сын. В некоторых местах – это взбалмошный, резкий молодой человек, не задумывающийся о последствиях своих поступков, жестоко ранящий близких ему людей, не имеющий большого жизненного опыта. В других – это мужчина, познавший боль, мучающийся и ищущий выход из ситуации, в которой оказался. Недаром играющие Гамлета актеры намного старше описанного Шекспиром молодого человека. Гениальный актер всегда сможет изобразить юношеский задор принца, при этом сумеет сыграть сложнейшие сцены, в которых герой явно говорит языком более опытного мужчины.

Каким ничтожным, плоским и тупым
Мне кажется весь свет в своих стремленьях!
О мерзость! Как невыполотый сад,
Дай волю травам – зарастет бурьяном,
С такой же безраздельностью весь мир
Заполонили грубые начала[81].

Личные воспоминания, возможно, навеяли Шекспиру и женский образ, образ утонувшей Офелии. Существуют свидетельства похожих инцидентов, произошедших неподалеку от Стратфорда, когда драматург оттуда еще не уехал. Детские воспоминания о рассказах взрослых обычно имеют определенную окраску, чем-то они напоминают сказки, услышанные в раннем возрасте. Самоубийство Офелии описано Шекспиром в ином стиле по сравнению с остальной пьесой и схоже со сказками, которые он создаст чуть позже.

«В настоящее время ученые считают, что душераздирающее описание Бардом смерти Офелии в «Гамлете» может быть основано на реальной семейной трагедии, которая произошла, когда драматург еще был ребенком. Изучение отчетов, составленных судебными следователями в 16 веке, обнаруживают «соблазняющую» связь между Шекспиром и маленькой девочкой, утонувшей в мельничном пруду, собирая цветы»[82].

Интересно, что кроме трагического события, Шекспира и девочку связывает одна и та же фамилия, и это позволяет биографам предположить некую уже родственную связь между ними. Произведения драматурга не только повторяют использованные до него сюжеты, но и содержат понятные его современникам события, речевые обороты и даже предметы (Шекспир внедряет в повествование исторически неверные конструкты, «заставляя» героев вести себя сообразно его эпохе, а не времени, когда происходит действие). Вполне вероятно, что предположения исследователей верны: гибель Офелии, так ярко и реалистично описанная Шекспиром, несет в себе отпечаток его детских воспоминаний.

Кроме утонувшей в 1569 году однофамилицы Шекспира, существует и другая девушка – Кэтрин Гамлет (да-да, ее фамилия точно совпадает с именем сына драматурга и именем принца датского), утонувшая в 1579 году. И здесь ученые высказывают похожую точку зрения: Шекспир был переполнен детскими воспоминаниями, на его глазах умирали одна за другой его сестры, а в родном городе происходили трагические события, в результате которых погибали люди. Совсем не использовать личные впечатления не удавалось: эмоции, переполняющие монологи героев пьес Шекспира, выплескивались на бумагу, а затем и на театральные подмостки.

* * *

Самыми распространенными первоисточниками «Гамлета» считаются два произведения: скандинавская легенда тринадцатого века и пьеса шестнадцатого. Автором первого варианта является Саксон Грамматик (Saxo Grammaticus), датский летописец. Он написал хронику «Деяния данов», одна из глав которых и послужила основой для шекспировской пьесы. Саксон также признается первым автором, описавшим наиболее полным образом историю Дании. Писал он свои произведения на латыни, показывая прекрасное знание языка, и это позволило предположить, что обучался Саксон за пределами Дании, а именно в Париже, куда предпочитали отправлять детей представители знати.

Однако источники, которыми пользовался Саксон, считаются весьма сомнительными в плане изложения исторической правды. В его сочинении легенды и мифы переплетаются с рассказами очевидцев и собственными размышлениями по поводу того или иного события. «Деяния данов» состоят из шестнадцати книг. Первые книги описывают историю до рождения Христа, следующие за ними – историю после рождения Христа, а далее автор переходит к рассказу о временах, близких к событиям его жизни. В первых книгах, соответственно, большое место уделялось великанам и скандинавским богам, а также героям многочисленных войн.

История, послужившая первоосновой для «Гамлета», была основана на устных рассказах о молодом человеке, Амлете, пытавшемся отомстить за убитого отца. Повествование начинается знакомо: у короля было два сына, которые после его смерти стали править страной. Потом один из сыновей пошел воевать с королем Норвегии, женился на Геруте, которая и родила ему сына Амлета. Брат из ревности убил более удачливого родственника и с помощью обмана уговорил Геруту выйти за него замуж. Далее Амлет притворяется сумасшедшим, дабы избежать судьбы убиенного отца. Отчим отправляет его – куда бы вы думали? – в Британию. Но в письме, которое он туда везет, его повелевают убить. Амлет письмо вскрывает и меняет на другое – в новом письме за него просят отдать замуж дочь короля. Тут действие начинает расходиться с тем, как его описывал Шекспир. Амлет, женившись и разбогатев, возвращается в Данию. А там попадает на собственные похороны: отчим уверен, что приказ выполнен и Амлет убит. Принцу удается убить своих врагов, и народ признает его новым королем.

Амлет приезжает в Британию забрать жену. Но местный король и отчим Амлета, оказывается, поклялись отомстить за смерть, если таковая случится с одним из них. Амлет, не зная, что ему грозит, едет по просьбе короля к ужасной шотландской королеве. Та вместо того, чтобы уничтожить Амлета, влюбляется в него. В итоге принц датский прибывает домой с двумя женами. На родине его поджидает очередной враг, который и убивает Амлета во время битвы. Одна из жен – та самая шотландская королева – подло выходит замуж за победителя, хотя прежде обещала Амлету погибнуть вместе с ним…

Кроме устных рассказов, у Саксона могли иметься и другие источники: легенда об Амлете напоминает исследователям работы Тита Ливия, в которых есть похожие мифы. Конечно, некоторые детали в повествовании Саксона отличались от первоисточников, но в целом сюжет о мстившем сыне, чьего отца убил брат и будущий отчим, носит распространенный характер, простираясь из Европы до восточных стран. Путешествие Амлета в Британию порой считают отдельным произведением, так как данный сюжет не находит своего отражения в предшествующих повествованиях.

Шекспир, владевший латынью, имел возможность прочитать книги Саксона, которые были напечатаны в Париже и, вполне вероятно, находились в магазине его друга, издателя Ричарда Филда. В любом случае от Саксона у Шекспира остался лишь «скелет». Как обычно, драматург сильно сокращает повествование, и это неудивительно – он его сочиняет для постановки на сцене и не должен воспроизводить все подробности злоключений принца. Пьеса и так получилась самой длинной из написанных драматургом.

Похожие легенды существовали в самой Британии и Ирландии. Сказания сочиняли во времена завоевания островов викингами, и они имеют много общего с некоторыми деталями, использованными Шекспиром. Так или иначе, мы вновь видим, как небрежно обращается драматург с историческими деталями: ему важен сюжет, развитие характеров героев, и вычислить точно, по каким источникам он ориентировался, сложно. Но однозначно граф Оксфорд, лично посещавший Данию и имевший университетское образование, не позволил бы себе так далеко уйти от реальности. То, что нормально для актера и драматурга из Стратфорда, скорее всего не выезжавшего за пределы острова, непозволительно для графа…

Вторым источником для Шекспира, не исключено, стала пьеса, появившаяся на английской сцене примерно в 1588 году. Литературоведы называют ее «Ur-Hamlet» или «Прото-Гамлет». Автор пьесы неизвестен, и порой ее даже приписывают перу Шекспира: якобы это был изначальный вариант произведения, которое он потом переписывал и дописывал. Предположение противоречивое, но почву под собой имеет. Первое упоминание о «Гамлете» встречается у Томаса Нэша, друга Роберта Грина. В 1589 году Нэш написал в предисловии к книге Грина: «Если вы будете умолять его (Грина), то он напишет вам целого «Гамлета», я бы сказал, кучу трагических монологов».

Учитывая неприязнь, питаемую Грином и компанией по отношению к Шекспиру, не исключено, что иронический тон приведенной цитаты вполне соответствует чувствам, которые испытывали «Университетские умы» к драматургу: мол, таких «Гамлетов» мы вам понапишем без проблем.

Позже о пьесе пишет в своем дневнике Филипп Хенслоу, владелец театра: «Гамлет» у него шел в 1594 году. А в 1596 году английский писатель и поэт Томас Лодж пишет о привидении, которое печально, как устрица, кричит на сцене: «Гамлет, отомсти!» Ирония, заложенная в этой фразе, навевает на мысль: а не о шекспировской ли пьесе тут опять идет речь? Отношения Томаса Лоджа и Шекспира вряд ли были простыми. Лодж дружил с представителями «Университетских умов», в то же время некоторые биографы считают его соавтором ранних пьес Шекспира. В любом случае обе фразы, и Томаса Нэша, и Томаса Лоджа, сходны по посылу и звучанию, что подтверждает высказанную теорию о принадлежности ранних вариантов Шекспиру. Тем более драматург сотрудничал с театром Хенслоу на раннем этапе своей карьеры в Лондоне. У владельца театра могла остаться рукопись первого варианта пьесы.

Печатался «Гамлет» два раза при жизни Шекспира, а затем в 1623 году в первом посмертном фолио. Прижизненные издания выходили соответственно в 1603 и 1604 годах. Все издания сильно отличаются друг от друга. Первое, полагают, было издано без разрешения автора. Его зарегистрировали в июле 1602 года и напечатали в следующем году в сокращенном виде с искаженным текстом. Если Шекспир не давал разрешения на публикацию, то в первом варианте издатель мог использовать ранний текст. А как известно, в таких случаях тексты пытались писать во время спектакля или их покупали у актеров, знавших свою роль и постаравшихся запомнить слова, которые произносили их коллеги по сцене.

Титульный лист подтверждает догадку: в издании 1603 года написано, что пьесу ставили неоднократно в Лондоне, Кембридже, Оксфорде и других местах. А в издании 1604 года отмечено: напечатана пьеса с добавлением нового текста, и она расширена практически до своего изначального объема согласно настоящей и выверенной рукописи. Таким образом, это не граф Оксфорд, вернувшись из Дании, срочно делился с читателем свежими впечатлениями, а Шекспир по доброй воле отдал пьесу в печать.

Каковой бы ни являлась связь сюжета пьесы со смертью сына Шекспира, произведение является редким примером пьесы, которую скорее следует читать, а не смотреть на сцене – слишком многое вложено в слова, а не в действие, в эмоции, а не в поступки. Несмотря на возможную историческую подоплеку, «Гамлет» недаром называют не хроникой, а трагедией.

«Не существует другой пьесы, которая бы так страдала от переноса ее на сцену. Самого Гамлета практически невозможно сыграть… Герой Гамлета весь соткан из вибрирующих строк… Он окутан собственными рассуждениями, он просто думает вслух. Не должно быть никакой попытки внушить то, что он говорит, другим при помощи изученных способов особого акцентирования и манеры исполнения; никаких разговоров со слушателем… Печаль и меланхолия должны против воли отразиться на его лице, но никакой беспросветности и уныния. Он полон слабостей и меланхоличен, но в его характере нет резкости. Он самый дружелюбный из всех мизантропов»[83].

Такие кутежи,
Расславленные на восток и запад,
Покрыли нас стыдом в чужих краях.
Там наша кличка – пьяницы и свиньи,
И это отнимает не шутя
Какую-то существенную мелочь
У наших дел, достоинств и заслуг[84].

### Глава 4. Театр умер, да здравствует театр!

Театр «Глобус», созданный в конце шестнадцатого века, как Феникс, восставал то из пепла, то из обломков. Тайно, под покровом темноты Ричард Бербейдж, наняв несколько человек, сначала разобрал «Театр», а потом по Темзе перевез строительный материал на новое место. Так появился первый «Глобус», просуществовавший вплоть до пожара, приключившегося во время спектакля по пьесе, приписывающейся Шекспиру, «Генрих VIII». «Театр», построенный отцом Ричарда Бербейджа, пришлось разбирать из-за позиции владельца земли, на которой стояло здание. Сам театр принадлежал Бербейджу, поэтому в 1598 году в конце декабря, воспользовавшись отсутствием землевладельца, здание по досочкам разобрали и сложили их на складе, ожидая благоприятной для строительства погоды. В итоге «Глобус» открыли в 1599 году. Предположительно первые спектакли там прошли летом-весной.

Владельцами «Глобуса» являлись те же люди, что имели долю в театральной труппе лорда Камергера. Их было шестеро: Уильям Шекспир, Ричард Бербейдж, его брат Кутберт Бербейдж, Джон Хемингс, Августин Филипс и Томас Поуп. Братья Бербейджи владели половиной акций, остальные разделились поровну между четырьмя другими собственниками. Со временем владельцев стало больше, и доля первых шести уменьшилась. Предприятие приносило неплохой доход, одной из важнейших причин процветания стали спектакли по пьесам Шекспира, которые шли с неизменным успехом, при полном зале.

Ричард Бербейдж – друг Шекспира и исполнитель всех главных ролей в его пьесах. Он родился в 1567 году – через три года после рождения драматурга, а умер в 1619 – через три года после его смерти. Ричард вместе с братом получил в наследство от отца два театра: «Театр» и «Блэкфрайарз». Последний они сдавали, что и помогло им построить «Глобус». Но с 1608 года братья перенесли зимние представления в «Блэкфрайарз». Их труппа, таким образом, получила обе театральные площадки в свое пользование.

О личной жизни Ричарда известно лишь то, что у него родилось восемь детей, а когда он умер, вдова вышла замуж за актера его труппы. В отличие от Шекспира Бербейдж играл на сцене до самых последних дней. Он появлялся не только в постановках по пьесам Шекспира: Ричард играл во многих спектаклях других известных драматургов того времени. Его талант не подвергается сомнению: Бербейдж не просто исполнял совершенно разные, характерные роли, он был актером, который справлялся с заучиванием длинных текстов, нетипичных для пьес того времени. Сотни созданных драматургами произведений насчитывали не более восьмисот строк для одного актера. Всего около двадцати пьес содержали длинные тексты. Бербейдж стал вторым актером, справлявшимся с заучиванием слов, притом сыгравший в тринадцати из двадцати подобных пьес.

Брат Ричарда Кутберт был всего на два года его старше, но прожил он гораздо дольше, до 1636 года. Он не играл на сцене, а, судя по всему, занимался делами театра в качестве импресарио и владельца предприятия. Много времени Кутберт проводил в судах: то на него подавали иски, то он сам инициировал процессы. В большинстве случаев, как и его отец, Кутберт дела выигрывал, не всегда, кстати, будучи правой стороной. В отличие от брата он умер зажиточным человеком, видимо, удачно вкладывая доход, получаемый от театра.

Еще один владелец «Глобуса», Джон Хемингс, родился в 1556 году, а умер в 1630. Он принимал участие в составлении первого посмертного фолио Шекспира, вышедшего в 1623 году. В труппе он служил актером и выполнял обязанности финансового директора. Хемингс имел тринадцать детей. Познакомился он со своими будущими коллегами по труппе лорда Камергера в 1593 году и оставался в этой компании до самой смерти. Именно Хемингс выступал поручителем Шекспира во время покупки квартиры в гейтхаусе. Видимо, отношения между Джоном Хемингсом и Уильямом Шекспиром были близкие, так как драматург упоминает его в завещании наряду с Ричардом Бербейджем и другим актером театра Генри Конделлом. Шекспир завещал им по двадцать шесть шиллингов на кольца, которые следовало носить в память о нем.

Об актерских талантах Хемингса известно немного, но обычно его имя на афишах ставилось следом за именем Ричарда Бербейджа, а значит, публика Джона знала хорошо. В качестве финансового директора компании он получал деньги для труппы и иногда общался с цензорами. Кроме того, Хемингс являлся владельцем пивной, примыкавшей к зданию театра. В большей степени актера вспоминают как одного из составителей фолио Шекспира – ведь он внес неоценимый вклад в процесс восстановления текстов пьес. Автор и исполнитель главных ролей, к сожалению, принять участие в этой работе уже не могли…

Два оставшихся владельца «Глобуса» были самыми опытными актерами и умерли раньше остальных. Томас Поуп умер в 1603 году. Кроме доли в труппе лорда Камергера, в составе которой он играл с 1594 года, Поуп владел долей в известном в ту пору театре «Занавес». Таким образом, скорее всего «Глобус» был не первой труппой, организованной по принципу долевого участия актеров. Примерно реорганизация «Занавеса» произошла в то же время, что и строительство «Глобуса». Определить, кто у кого позаимствовал привлекательную идею сложно: в труппе лорда Камергера играло два актера, владевших акциями «Занавеса», и распространяться концепция могла в обе стороны с одинаковой вероятностью. Помимо актерского мастерства, Томас владел акробатическими трюками, что и говорит о его длительной карьере на сцене – до определенного момента актеры совмещали театральные выступления с цирковыми. Но уже с приходом в театр Шекспира эта практика фактически больше не существовала. В 1586–87 годах Поуп ездил с гастролями по Дании, поэтому вполне мог позже делиться своими воспоминаниями с Шекспиром.

Другой опытный актер и музыкант, Огастин Филипс, умер в 1605 году. Именно его вызывали в Тайный Совет давать показания по поводу заказанного Эссексом накануне восстания спектакля. Почему на допрос отправился Филипс, а не кто-то иной, точно неизвестно. Однако роли среди владельцев театра были неким образом распределены не только на сцене, и не исключено, что Филипс получал от заказчиков спектакля деньги. Он достойно выступил в Тайном Совете, убедив высокопоставленных лордов в невиновности актеров. Филипс имел довольно-таки большую семью, некоторые члены которой также были связаны с театром. Умирая, в завещании он указал чуть ли не всех актеров труппы, включая Шекспира, распределив среди них все свое имущество. Музыкальные инструменты Филипс завещал ученикам.

* * *

Все вышеупомянутые актеры, включая Шекспира, стали одними из первых представителей профессии, сумевшими заработать приличное состояние. Некоторые владели домами, другие, как и драматург, снимали квартиры в Лондоне, но вкладывали деньги в недвижимость в других графствах.

«Наличие у Шекспира существенных средств не вызывает сомнений, исходя из тех сведений, которые мы имеем о доходах других представителей его профессии. И источник денег, вложенных драматургом в недвижимость в Стратфорде и Лондоне, не представляет никакой загадки»[85].

Коллеги Шекспира не имели высокого происхождения, зато обладали дюжей деловой хваткой, сильным характером и немалой физической мощью. Драки между актерами разных трупп были частым явлением, гастроли также отнимали много сил и здоровья. Судебные разбирательства не миновали не только Шекспира: и ему, и его товарищам приходилось правдами, а порой неправдами отстаивать право на собственность, землю или требовать через суд одолженные деньги. Когда драматурга обвиняют в подобной приземленности поступков, в неромантичности образа, то закрывают глаза на то, что несовершенство законодательства и судебной системы заставляло многих (включая графов и лордов) заниматься простыми, земными проблемами.

Глава 5.

Загадки «Троила и Крессиды»

Очередная пьеса, при жизни автора причислявшаяся к историческим хроникам, была написана примерно в 1602 году. Ее причисляют к одной из так называемых «проблемных пьес» Шекспира. Сам термин ввел в употребление по отношению к шекспировским пьесам английский ученый Фредерик Самуэль Боас, живший в конце девятнадцатого – начале двадцатого веков. Боас написал целый ряд работ, посвященных литературе елизаветинской эпохи. «Проблемными пьесами» (problem plays) названы те, по поводу которых встают определенные вопросы, касающиеся содержания или жанровой классификации. Таких пьес у Шекспира три: «Все хорошо, что хорошо кончается», «Мера за меру» и «Троил и Крессида». Отдельные критики в список включают еще три: «Зимняя сказка», «Тимон Афинский» и «Венецианский купец». Однако изначальный перечень, принятый за основу Фредериком Боасом, представляется более логичным и с точки зрения содержания, и с точки зрения периодизации.

Все три пьесы связаны между собой несколькими общими моментами. Двумя самыми важными являются следующие: первое – автор ставит главных героев в положение, при котором они вынуждены решать социальные проблемы, понятные современникам не героя, но драматурга; второе – жанровую принадлежность пьес сложно определить точно. Пьесы «Все хорошо, что хорошо кончается» и «Мера за меру» формально причисляют к комедийным произведениям, но зритель испытывает целую гамму эмоций – от радостных до грустных – и не способен трактовать конец пьесы как однозначно хороший. «Троил и Крессида», изначально представленная публике в качестве исторической хроники, впоследствии, после смерти Шекспира, стала публиковаться как трагедия, а Боасом она ставится в один ряд с «Гамлетом».

«Проблемные пьесы» все характеризуются чередованием сложных психологических зарисовок с совершенно очевидными комедийными кусками. В вышеупомянутых комедиях счастливый конец кажется притянутым и искусственным, а в «Троиле и Крессиде» в итоге никто из главных героев трагически не погибает, однако же вообще отсутствует и счастливый конец. Кроме Боаса, термин пытались интерпретировать многие критики, но все сходились в одном: «проблемные пьесы» нельзя причислить ни к одному из классических жанров комедии, трагедии или романтической истории. Иногда эти пьесы называют «черными комедиями», так как, несмотря на удачное для героев разрешение обстоятельств, поднятые автором сложные, глубокие вопросы не были решены, и зритель не может их игнорировать.

Именно эти пьесы, написанные примерно в один период времени (с 1601 по 1604 годы), считают поворотным пунктом в творчестве Шекспира. Тогда же он написал «Гамлета», а после 1604 года совсем прекратил писать романтические комедии и даже комедии в духе «проблемных». На свет появились трагедии «Отелло», «Король Лир», «Макбет», «Антоний и Клеопатра», «Кориолан», «Тимон Афинский», странная трагикомедия с условно счастливым концом «Цимбелин» и сказки, которые сказками можно назвать весьма приблизительно («Зимняя сказка», «Буря»). Последней пьесой Шекспира стала историческая хроника «Генрих VIII» – с чего начал драматург, тем и закончил (первая его пьеса, написанная в том же жанре исторической хроники, – «Генрих VI»).

Но, несмотря на причисление «Троила и Крессиды» к числу интереснейших и даже загадочных произведений Шекспира, известность ее крайне невелика. Мало кто читал эту пьесу или смотрел на сцене (а ее особенно и не ставят).

«И тем не менее, эта забытая пьеса является одной из самых великих работ автора, а в определенном смысле – самая великая. «Троил и Крессида» – самая умная пьеса Шекспира в плане житейской мудрости. Она изобилует афоризмами, в большинстве случаев немного язвительными разоблачениями человеческой природы, выраженными меткими фразами и экспрессивными метафорами, которые как луч света проникают в тайные закоулки человеческой души. Вот некоторые из них:

Превратности судьбы —
Проверка наших сил.

Увы! Подтачивает мир
Заносчивость, но скромное Сомненье
Есть мудрости маяк и зонд надежный,
Умеющий до дна прощупать зло.

Ее цена
Зависит лишь от ценности для нас.

Неразумно
Служенье богу ставить выше бога!

Проворный карлик на войне ценнее,
Чем великан, от сна осоловелый.

Мы знаем, что покинутых Фортуной
И люди покидают. О своем
Паденье мы в глазах друзей читаем
Скорей, чем сами чувствуем его.
Все люди – мотыльки и только летом
Легко порхают. Не умеем чтить
Мы в человеке просто человека:
Мы почитаем лишь его почет,
Его богатство, славу, положенье,
Не думая, как это все случайно!
Чуть поскользнешься – и любовь людская
Теряет равновесие мгновенно
И умирает падая»[86].

Фактически в «Троиле и Крессиде» герои не являются героями в полноценном смысле этого слова. Они – проводники идей автора. Их судьба уходит на второй план, как и в «Гамлете», выставляя на первый размышления вслух, монологи, насыщенные глубокими философскими мыслями. И опять читатель не найдет здесь никаких исторических деталей, подробностей, описаний. Как во всех остальных исторических хрониках, Шекспир просто использует сюжет (на сей раз известный эпизод завоевания Трои) в собственных целях. Он все переворачивает с ног на голову, делает так, как ему удобнее, распределяет роли не согласно историческим или мифологическим персонажам, обладающим «прилипшими» к ним чертами характера, а по собственному наитию. Шекспиру словно бы плевать на учебники истории, которые, впрочем, он скорее всего не изучал. Его гений постоянно проявляется в одном: в бесконечном копании в душе человеческой, в вытаскивании наружу того, что сидит, спрятавшись до поры до времени, – смешное, грустное, отвратительное… Нет, это не про Трою.

В основном герои «обслуживают» по сути одного человека, высказывающего основные идеи пьесы. Они создают необходимый антураж, как при основном танцоре кордебалет лишь украшает выступление главного артиста. Их характеры размыты, словно растушеваны по холсту, усиливая яркость центрального персонажа. Действующие лица говорят одним языком, их речи не отличаются друг от друга. Даже Ахиллес, грубый, прямолинейный эгоист, разговаривает с Улиссом, не меняя интонации и слога. А Терсит, как описывает его автор, безобразный и непристойный грек (в английском варианте стоит «fool» – «дурак», слово, взятое в кавычки – то есть не настоящий дурак, а шут, персонаж, кочующий из пьесы в пьесу), вполне под стать Фальстафу, менее умный персонаж, никакого сходства с напыщенными дворянами, прост и оттого понятен толпе, занимающей стоячий, дешевый партер. Он ругается, используя низкосортную лексику обычного мясника с соседней улицы, тем привлекателен и смешон.

Да, ты-то знаешь, а сам-то он не знает, что дурак.

У господина моего Аякса разум в брюхе, а кишки – в голове.

Ахилл:
Ну стоит ли связываться с дураком?
Терсит:
Не стоит, потому что дурак посрамит тебя.

Аякс:
Ох, я тебе язык отрежу!
Терсит:
Это не беда: тогда я буду говорить так же, как ты!

Говорить на языке простого человека нелегко. Шекспир управляется с двумя задачами: быть понятным знати и развлечь простолюдина. И вот еще один довод в пользу драматурга, а не графа, якобы писавшего за него: граф будет всегда в речи обычного человека звучать натянуто, искусственно, чему свидетельством являются пьесы, написанные высокородными дворянами. А Шекспиру, в меру образованному актеру, изо дня в день вращающемуся среди простого люда, легко написать речи «без прикрас». Но и скопировать манеру общения придворных несложно. Впрочем, мы уже отмечали: драматург пишет понятным языком, не напыщенным, не витиеватым. В отличие от своих предшественников, он не повышает, а снижает планку, он ориентируется на толпу, пришедшую из таверн, «медвежьих садов» и мясных лавок, а не из королевских опочивален. Но интеллектуал всегда сможет найти в его пьесах необходимую глубину, всегда найдется несколько монологов для тех, кто любит «поумнее».

«Троил и Крессида» интересна также тем, что в пьесе перемешаны стили «раннего» и «позднего» Шекспира. Этот факт дает некоторым исследователям основания полагать: он писал пьесу в разное время, а после объединил разрозненные куски в единое целое. В любом случае, впервые зарегистрировали произведение для печати в 1603 году, но так и не опубликовали. А вот в 1609 году вышли сразу две версии пьесы. В первой упоминалось, что пьесу ставили в театре, а во второй писали о ней как о новой, никогда не представлявшейся на суд публики. Уже гораздо позже, в первом издании фолио пьесу словно вставили в самый последний момент, между историческими хрониками и трагедиями, даже не упомянув в оглавлении. Видимо, пьесу играли в «Глобусе», как указано в первом кварто от 1609 года, но она не имела большого успеха, а потому о ее постановке ничего не известно. После смерти Шекспира и до наших дней «Троил и Крессида» крайне редко появлялась на сцене, что порой связывают с тем, что это скорее литературное, чем драматическое произведение, предназначенное больше для чтения, а не просмотра в театре.

* * *

Изначально Шекспир все-таки планировал постановку в театре. В начале семнадцатого века тема Трои стала популярной на театральных подмостках, а что с успехом шло в одном месте, старались поставить и в другом. Источником для написания послужили сразу несколько историй: история взятия Трои, средневековый рассказ о Троиле и Крессиде и история об Ахилле из гомеровской «Илиады». Самой известной интерпретацией трагической истории любви Троила и Крессиды, изложенной на английском языке, считается поэма Чосера, написанная во второй половине четырнадцатого века. Чосер пользовался своими источниками. Считается, что для его произведения основой стала поэма Боккаччо «Филострато».

Кратко содержание поэмы Боккаччо можно передать так: троянский царевич Троил влюбляется в Крессиду. Война разлучает влюбленных, и Крессида забывает о Троиле в объятиях Диомеда. В итоге Троила убивает Ахиллес. Надо отметить, не только Шекспир иначе обыгрывает старый сюжет, до него и Чосер не был чужд переменам. Несмотря на следование общим правилам куртуазной поэзии, он нередко их нарушает в своей поэме. С одной стороны, Троил – настоящий рыцарь, влюбившийся в первый раз. Сначала Крессида отвергает молодого человека. Троил пытается держать свои чувства в тайне, храбро сражается с греками. Но дядя Крессиды, он же друг Троила, старается помочь юноше и уговаривает племянницу быть снисходительнее к влюбленному рыцарю. Женщина отвечает Троилу взаимностью – во время свидания в ней просыпаются ответные чувства. Отец Крессиды, предвидя гибель Трои, бежит из города, оставляя там дочь. Троянцы обменивают Крессиду на одного из троянских старейшин, Антенора. Попав в лагерь греков, Крессида уступает ухаживаниям воина Диомеда. Троил узнает о случившемся и затем погибает в бою.

Однако в отличие от классической куртуазной поэмы, где замужняя дама обычно стоит выше влюбленного в нее рыцаря по своему социальному положению, у Чосера Крессида, молодая вдова, стоит ниже Троила. Кроме того, Чосер с юмором описывает некоторые черты рыцарской любви, в некоторых случаях пародирует распространенные штампы куртуазной поэзии. Дядя Крессиды, Пандор, играет одну из главных ролей, помогая храброму, но неопытному в житейских делах Троилу. У Чосера Пандор – яркий персонаж, полюбившийся англичанам, которые так потом и называли сводников – «pander». Свести Пандор молодых людей сумел, а вот дальнейшее было не в его власти.

Крессиду Чосер тоже показывает иначе, чем Боккаччо, нарисовавший легкомысленный образ, образец женского непостоянства. Чосер явно относится к Крессиде с симпатией. Несмотря на предопределенный с самого начала финал, измена Крессиды становится несколько неожиданной развязкой. Она не виновата в произошедшем, став игрушкой в руках злого рока, а Троил, возвеличивший возлюбленную, забыл о ее земном происхождении. Тем не менее, финал в глазах автора вполне логичен: Троил наказан за свое неверие в бога любви, которое он выказывает до встречи с Крессидой. Сначала ему доказывают, что любовь существует, Троил влюбляется в красивую женщину, а после лишают его возлюбленной.

Вся история изложена Чосером в пяти книгах. Шекспир, приспосабливая сюжет к нуждам театра, естественно, сильно сократил повествование. Уже в прологе автор расставляет акценты: греки пришли завоевать Трою «затем, что там, за крепкими стенами, прекрасная супруга Менелая с красавчиком Парисом почивает». И никаких иных причин – актер, читающий пролог, облачен в ратные доспехи лишь чтобы объявить о начале спектакля, действие которого перенесено в тот момент, когда война достигла своего апогея. А вот тут, обещает Шекспир, с середины повествование будет описывать события «день за днем»[87].

Шекспир не считает нужным повторять чосеровский прием и с самого начала предсказывать печальный финал. Он даже не считает нужным показывать Троила молодым, не верящим в любовь царевичем. У Чосера и предшественников любовь обрушивается на Троила в качестве наказания, урока, который ему преподают боги. У Шекспира Троил с первых же строк – влюбленный, мучающийся в ожидании ответного чувства мужчина. Пандор его успокаивает и советует набраться терпения. Речь дяди проста: он даже говорит прозой, в то время как высокопарный Троил выражает свои чувства в стихотворной форме, расписывая красоту Крессиды, которая еще чуть-чуть – и затмит саму Елену. Пандор старается с юмором отвечать юноше, делая вид, что не воспринимает его чувства всерьез:

> Нет, клянусь, я больше не вмешиваюсь. Она такова, какова есть. Если она прекрасна, то лучше для нее, если нет – средства похорошеть всегда у нее под рукой.

И далее:

> Дура она, что сидит в Трое: отправлялась бы лучше с отцом к грекам.

Но Троил продолжает упрашивать Пандора устроить ему свидание с красоткой. Пандор уходит, а молодой человек продолжает страдать: он не может сосредоточиться на войне с греками, потому что думает о Крессиде.

Эней:
Царевич, что ж ты не на поле боя?

Троил:
А просто так. По-женски я ответил
И, сознаю, по-женски поступил.

Буквально в следующей сцене зритель видит Крессиду. Ее не очень интересует война, но слуга пытается рассказывать, как идут дела на поле битвы. Слуга говорит о греческом воине, непревзойденном силаче, которого не свалишь с ног. А Крессида спокойно отвечает:

> Ну, таковы все мужчины, если они не пьяны, не больны и не безноги.

Заходит Пандор и сразу заводит разговор о Троиле, пытаясь восхвалять его достоинства. Очевидно, Крессида к нему равнодушна. Она никак не хочет видеть скрытых намеков дяди и подшучивает над молодым и неопытным Троилом. Весь диалог между Крессидой и Пандором пронизан едким юмором:

> Пандор:

> Ты ничего не понимаешь, племянница! Даже сама Елена третьего дня сказала, что хотя Троил и смугловат, этого и я не отрицаю, но у него такая кожа, что этого не замечаешь.

> Крессида:

> Но все-таки он смуглый.

> Пандор:

> Ну, это как посмотреть: конечно, смугловат, но можно сказать, что и не смугловат, по правде говоря.

Далее Пандор продолжает испытанную, видимо, тактику. Он расписывает достоинства Троила словами, якобы сказанными Еленой. То есть Елена заметила в молодом человеке что-то выдающееся, а Крессида никак не хочет этого замечать. Но в конце сцены зрителю дают понять: она обратила внимание на юношу, просто не показывает своих чувств и мудро заключает:

Всем любящим полезно это знать —
Мужчина хвалит то, что хочет взять.
Но, чуть достигнут им предел желаний,
Бледнеет пыл молений и мечтаний.
Понятен мне любви закон один:
Просящий – раб, достигший – властелин.
Пускай же в сердце страсть моя таится:
В глазах моих она не отразится.

Из следующего монолога понятно, что Трою осаждают уже семь лет. Объяснение этому дает Улисс: грекам не хватает единства – беспорядок царит в войске, в умах солдат. Улисс рассуждает мудро, и его мысли касаются не только и столько военных действий.

Действие возвращается в Трою, где разгорается спор о том, не отдать ли грекам похищенную красавицу Елену, за которую упорно сражаются троянцы. Крессида предрекает гибель Трои, если Елена не покинет город. Троил – среди тех, кто выступает против возвращения женщины грекам и готов продолжать за нее биться. Голос разума не слышат защитники Елены.

Упорствуя напрасно,
Мы только увеличиваем зло,
Его усугубляя…

Так говорит Гектор, но окружающие не слышат его слов. В то же время Пандор устраивает Троилу и Крессиде свидание. Он видит, что Троил нерешителен, да и Крессида не верит в чувства царевича, а потому не спешит ответить ему взаимностью. Пандор откровенно подстрекает их перейти от слов к делу:

> Как! Все еще робеете и краснеете? И все еще не договорились до дела?

Пандор поручается за верность Крессиды и обещает племяннице, что Троил ее действительно любит. Крессида признается: она сама давно к нему испытывает такие же чувства. Тем не менее красавица пытается уйти, но Троил и Пандор не отпускают ее. В итоге пара клянется друг другу в верности, а Пандор выступает свидетелем их слов:

> Если только вы когда-нибудь друг другу измените, после того как я положил столько сил, чтобы свести вас, – пусть до самого конца мира всех злосчастных, незадачливых сводников зовут Пандорами, всех неверных мужчин – Троилами, а всех коварных женщин – Крессидами. Аминь.

После поэмы Чосера слово «пандор» уже вошло в обиход англичан, и Шекспиру, конечно, об этом известно. Эти строки отсылают читателя к предыдущей версии пьесы, рассказанной в поэме Чосером. После свидания события начинают разворачиваться еще быстрее: отец Крессиды приходит в лагерь греков и предлагает им свою дочь в обмен на захваченного в плен Антенора. За Крессидой отправляют Диомеда, который заодно должен сообщить Гектору, что на поединок с ним выйдет Аякс. В Трое наступает утро, Троил и Крессида просыпаются, к ним приходит Пандор:

> Ну как дела? Почем нынче девственность? —

шутит он, увидев парочку. Но вскоре шуткам наступает конец: за Крессидой приходят, чтобы отвести в лагерь греков, к отцу. Она страдает, и Троил тоже понимает, как тяжело приходится ему расплачиваться за недавно обретенную любовь. Когда Крессиду уводят, влюбленные вновь обмениваются клятвами. Троил просит Крессиду хранить ему верность и обещает, подкупив стражу, пробраться во вражеский лагерь. Он боится, что греки смогут обольстить любимую: они красивее его, умеют петь и танцевать, говорят сладкие речи. Крессида не понимает сомнений Троила. А он отвечает:

Порою против нашей воли
Мы демонами для себя самих
Являемся и обуздать не в силах
Ни слабостей, ни склонностей своих.

Предавая Крессиду Диомеду, Троил просит грека охранять возлюбленную, но Диомед не дает никаких обещаний, восхваляя ее красоту. В лагере греков Крессиду принимают холодно, считая ее развязной и дерзкой. Вечером Троил тоже оказывается в лагере греков и становится свидетелем разговора Диомеда и Крессиды. Он понимает, что возлюбленная забыла о нем, принимая ухаживания грека. Ее терзают сомнения, но ей нравится Диомед, и Троил это видит.

На следующий день начинается битва между троянцами и греками. Троил сражается с Диомедом. Битву проигрывают троянцы, но Троил у Шекспира в конце пьесы остается в живых, хотя понятно, что основное сражение еще впереди и Троил не намерен сдаваться. Но странным образом заканчивает Шекспир свое произведение: трагические слова царевича не последние в пьесе. После него на сцене появляется Пандор, шутливо проклинающий свое сводничество.

> Плохо нам живется, предателям и посредникам! Как охотно принимают наши услуги, когда они нужны, и каково нам потом приходится! Почему это так ценят нашу работу, а ремесло наше так презирают? Эх, надо бы об этом стишок сложить.

Странно было бы назвать эту пьесу исторической хроникой, хотя в ней и присутствуют отдельные ее признаки, например, батальные сцены в последнем акте. В пьесе есть признаки комедии, привносимые двумя героями – Пандором и Терситом, которые своими речами нивелируют все трагические нотки. Но и трагедией назвать произведение нельзя: страдания главного героя кажутся немного забавными и только его юные годы как-то оправдывают пылкие речи. В самом начале Шекспир встречу молодых людей, их влюбленность возвышает до уровня чуть ли не «Ромео и Джульетты». Однако затем Крессида неожиданно превращается в легкомысленную, неверную своему слову красотку. Троил мучается из-за ее измены, но отчего-то не вызывает сочувствия. Может быть, шуты, Пандор и Терсит, не дают до конца проникнуться его горем.

Шекспир как автор пьесы предстает перед нами эдаким циником, разрушающим свой собственный сюжет. У него нет здесь правых и виноватых. Даже в противостоянии между троянцами и греками обе стороны выглядят одинаково неприглядно. Каждой он дал по шуту и по красавице. Обе женщины, и Елена, и Крессида, показаны недостойными того, чтобы за них сражались и проливали кровь. Цинизм, бросающийся в глаза в диалогах героя и героини, виден и в речах Гамлета: чего только стоит его диалог с обиженной Офелией. Шекспир узнаваем и неузнаваем: пьеса «Троил и Крессида» чем-то неуловимо похожа на «Венеру и Адониса», но сколько было страсти и неподдельных эмоций в поэме и сколько разрушенных иллюзий и едкого юмора в пьесе… Таким Шекспира делала жизнь: смерть близких, непростое существование в Лондоне, одиночество, уже не скрадываемое встречами с друзьями, заставляли его писать иные произведения, наполненные противоречивыми чувствами. Одним словом, проблемные…

### Глава 6. Внебрачный сын и законная дочь

Среди тайн и загадок, которые предлагает нам разгадать Шекспир, есть и та, которая касается его личной жизни. Всего одно «пятно» на репутации драматурга, но именно оттого, что оно единственное, начинаешь верить в его существование. По датам все сходится: зачем бы вдруг Шекспиру писать сказки, если не для внебрачного сына. Он появился на свет в 1606 году, и вскоре Шекспир начинает писать пьесы в нехарактерном для него жанре. Кроме того, мальчика назвали Уильямом (правда, распространенное имя в Англии) и, что более существенно, Шекспир стал его крестным отцом.

Если существовал сын, то должна была быть и мать. Пожалуй, стоит рассказать сначала о Джейн Давенант, давшей жизнь Уильяму-младшему. Джейн – замужняя женщина, чей муж являлся владельцем постоялого двора в Оксфорде. Шекспир частенько останавливался на постоялом дворе Давенантов во время гастролей или, как хочется верить некоторым биографам, по пути в Стратфорд, встретиться с семьей. Мужа Джейн звали Джон Давенант. До переезда в Оксфорд чета жила в Лондоне, где у них родилось шестеро детей, некоторые из них умерли в младенчестве. Еще четверых, включая Уильяма, Джейн родила в Оксфорде. Уже в Лондоне Джон Давенант начал торговать вином, что, видимо, делал вполне успешно. Семья Давенантов жила вблизи театрального квартала. Это дает возможность предположить: знакомство Шекспира с Давенантами могло произойти еще в столице, именно поэтому драматург часто наведывался к ним в Оксфорде после переезда. Также существует мнение, что Шекспир был увлечен Джейн Давенант в Лондоне, а потому он не прекращал попыток с ней видеться.

В Оксфорд семья перебралась примерно в 1600 году. Дети, рожденные в Лондоне, быстро умирали. Считалось, что от чумы легче уберечься в небольшом городе, поэтому они приняли решение переехать. Кроме того, если ходили нежелательные слухи о связи Джейн с Шекспиром, то отъезд мог бы их пресечь. Однако, принимая во внимание характер Джона Давенанта, представляется сомнительным то, что он был в курсе адюльтера, если таковой вообще имел место.

В Оксфорде Джон стал владельцем постоялого двора, который насчитывал двадцать комнат, а затем получил лицензию (таких людей в Оксфорде было всего трое) на продажу вина. Вином Джон торговал в таверне, располагавшейся при постоялом дворе. В городе Джон занимал более высокие должности, чем отец Шекспира, и осенью 1621 году даже был избран мэром. К сожалению, долго прослужить на этой должности ему не удалось: в начале апреля 1622 года умерла его жена Джейн, а прямо вслед за ней, в конце месяца, умер сам Джон Давенант.

Сохранились некоторые воспоминания о характере Джона и Джейн. Он отличался суровым нравом, мрачностью – редко улыбался, если вообще это делал, был осторожным и молчаливым. Джейн считалась необычайно красивой. Она, напротив, была весела, приветлива и отличалась хорошим чувством юмора. Оба любили театр и являлись почитателями Шекспира.

В пользу теории, согласно которой у Шекспира был внебрачный сын, говорят несколько моментов: драматург останавливался у Давенантов в Оксфорде; не исключено, что он являлся крестным отцом юного Уильяма; имя ребенок получил в честь Шекспира; чуть позже после рождения мальчика Шекспир начинает писать сказки. А главное – Уильям-младший пошел по стопам крестного и начал писать пьесы и стихотворения, причем успешно, а также слова Уильяма Давенанта, с помощью которых он якобы намекает на свое настоящее родство с Шекспиром. Против данной теории говорит лишь одно: никаких прямых доказательств не существует. Даже факт посещения драматургом Оксфорда основывается на весьма спорных источниках. Впервые об этом написал биограф Джон Обри в конце семнадцатого века. Обри собирал устные рассказы, воспоминания людей и описывал их в книге, которую опубликовали под названием «Краткие жизнеописания». Среди прочих место в книге было выделено и для Шекспира. Несмотря на то, что биограф основывал свои записи исключительно на беседах с людьми, которые лично встречались с героями его книги, многие воспоминания носят характер слухов и сплетен.

Однако интересно, что многие исследователи биографии Шекспира используют сведения, представленные Джоном Обри, несмотря на их разрозненный и неподтвержденный характер. Например, о происхождении и о детстве Шекспира Обри пишет следующим образом:

«Его отец был мясником, и мне ранее рассказывали некоторые из их соседей, что мальчиком он готовился заниматься отцовским ремеслом. Но когда он убивал теленка, то делал это в возвышенном стиле и произносил речь… Уильям от природы имел поэтический талант и актерский дар. Полагаю, он приехал в Лондон в 18 лет и начал играть в одном из театров и в самом деле играл превосходно… Он обладал приятной наружностью, имел хорошую фигуру и легкий, приятный характер»[88].

Характер описывается со слов Уильяма Давенанта, которого Обри по всей книге цитирует весьма активно. Конечно, они были знакомы, и Давенант, обладавший широкими связями как при дворе, так и в мире искусств, мог делиться слухами, сплетнями, реальными фактами. Насколько они являлись достоверными – вопрос другой. Впрочем, Обри повсюду вставляет фразу «I have heard» («я слышал»): «я слышал, как сэр Уильям Давенант говаривал…» То есть на истину в последней инстанции автор «Кратких жизнеописаний» не претендовал.

Характер драматурга Обри и дальше описывает как «удивительный». Что касается писательских талантов Шекспира, то сам автор высказывается следующим образом: «До тех пор пока люди понимают английский язык, его комедии останутся образцом остроумия, так он описывает нормы человеческой морали. В наше время современные писатели очень много пишут о конкретных людях и их недостатках, а потому через двадцать лет их не будут понимать».

Также в отрывке, посвященном Шекспиру, Обри приводит слова Бена Джонсона, умершего в 1637 году – то есть тогда, когда Джону Обри было всего одиннадцать лет и лично с ним он побеседовать никак не мог. Согласно высказываниям Джонсона, цитируемым Обри, Шекспир любил говаривать: «Я ни разу в своей жизни не вычеркнул ни строчки», что Джонсон комментирует: «А лучше бы вычеркнул хотя бы тысячу». Кроме того, Джонсон якобы утверждает, что Шекспир не очень хорошо знал латынь и еще хуже – греческий. Но он понимал латынь, так как в молодые годы работал учителем.

Джон Обри посвятил Шекспиру не так много места – даже такой великий собиратель сплетен и устных рассказов о драматурге узнать побольше не сумел. А об одном из самых часто цитируемых своих источников, Уильяме Давенанте, Обри написал статью куда объемнее. Крестили Уильяма 3 марта 1606 года в Оксфорде. Далее Обри подробно описывает семью Давенантов: сколько родилось у Джона и его жены сыновей, за кого вышли замуж дочери. Касаемо посещений их дома Уильямом Шекспиром Обри пишет следующее:

«Господин Уильям Шекспир имел обыкновение ездить в Уорикшир раз в год и обычно по пути останавливался в этом доме (Давенантов) в Оксфорде, где его безмерно уважали. [Я слышал, как пастор Роберт (Давенант)[89] говорил, что господин Шекспир расцеловывал его сотню раз][90]. Теперь сэр Уильям (Давенант) порой за бокалом вина, будучи в приятном расположении духа, самым близким друзьям рассказывает, что ему кажется, он пропитан духом Шекспира и вполне согласен считаться его сыном. (Он именно так рассказывал им эту историю, что выставляет его мать в невыгодном свете)»[91].

Цитата носит весьма неопределенный характер: все написано со слов братьев Давенантов, и сам автор некоторые строчки вычеркнул. Опять-таки за бокалом вина чего только друзьям не расскажешь. Но позже биографы часто использовали материал из книги Обри, не принимая во внимание особенность его исследовательских методов.

Из текста следует, что Уильям Давенант пошел в школу в Оксфорде (приводятся фамилии его учителя и одноклассников), но бросил учебу, дабы начать служить пажом графине Ричмондской. Затем он служил у лорда Брукса, который и сам представлял весьма примечательную фигуру. Лорд известен в качестве биографа Филиппа Сидни (они вместе находились при дворе Елизаветы) и как поэт. Когда Сидни отправился с Робертом Дадли в Нидерланды, королева запретила будущему лорду Бруксу следовать с ними. В итоге Филипп Сидни был убит во время сражения, а Брукс увековечил его память в книге, посвященной жизнеописанию поэта. В 1604 году король Яков даровал лорду замок Уорик, когда-то принадлежавший брату Роберта Дадли, Амброзу. В 1628 году на лорда Брукса напал собственный слуга, нанеся хозяину несколько ножевых ранений. К сожалению, врач не сумел залечить раны, и лорд умер от заражения крови.

Уильям, видимо, успел завести нужные знакомства. Его стихотворения понравились знатным людям, которые стали меценатами юного дарования. В частности, Обри называет близким другом Давенанта сэра Джона Саклинга, покровительствовавшего также Бену Джонсону. В книге Обри нашлось место и для сэра Саклинга. Опять-таки многие сведения были почерпнуты из бесед с Давенантом. Саклинг считался заядлым картежником и ловеласом. На досуге Саклинг писал стихотворения, имевшие определенную известность. Умер Саклинг, бежав из Англии из-за обвинения в государственной измене и, по мнению Обри, покончил с собой, приняв яд.

После смерти Бена Джонсона Давенант стал придворным поэтом, сочинявшим произведения по случаю важных событий, происходивших в стране и при дворе. Обри перечисляет не только литературные успехи Давенанта, он тут же пишет о венерической болезни, сразившей Уильяма, и о насмешках, которые его преследовали из-за деформированного вследствие этого заболевания носа.

В 1641 году Давенанта, как и его покровителя, обвинили в государственной измене. Он сбежал во Францию, но вернулся, чтобы выступить на стороне короля Чарльза, который даровал ему рыцарский титул два года спустя. В итоге Давенант опять оказался в ссылке. В 1650 году его схватили и посадили в Тауэр, где он провел весь 1651 год. Официально с Давенанта сняли обвинения только в 1654 году. В тот момент Давенант являлся владельцем Рэтленд Хауза (здания, принадлежавшего ранее графам Рэтленд – об одном из них шла ранее речь в связи с авторством шекспировских произведений). В Рэтленд Хауз Давенант устроил театр, ставивший его собственные и некоторые другие пьесы. Причиной, по которой спектакли ставились в не совсем подходящем для этого помещении, стало закрытие общественных театров пуританским правительством Оливера Кромвеля.

Помещение, в котором давались представления, было маленьким, и публика теснилась на поставленных перед сценой скамейках. Плата за вход взималась существенная по тем временам, что давало возможность посещать спектакли лишь избранным. Хитрым способом Давенант добился разрешения на постановку своей пьесы. Так как запрет правительства касался лишь драматических спектаклей, но не музыкальных представлений, он получил позволение поставить в Рэтленд Хауз оперу. Образцы оперного искусства Давенант имел возможность увидеть во время ссылки в Париже. Так, в 1656 году в Англии впервые была осуществлена постановка оперы. Также впервые на сцене Рэтленд Хауз в спектаклях женские роли начала играть актриса. Позже Давенант открыл еще два частных театра в Лондоне, но представления в Рэтленд Хаузе продолжали даваться – таким образом у драматурга появилась возможность узнать мнение публики до того, как принять окончательное решение о постановке в больших залах.

Давенанту пришлось еще один раз уезжать во Францию, но после восстановления на троне Чарльза II он вернулся и получил монополию на постановку спектаклей в общественных театрах. С 1660 по 1668 Давенант ставил весьма успешные спектакли в своих театрах, включая постановки по пьесам Шекспира. Одной из последних его постановок стала шекспировская сказка «Буря», которая и у самого Шекспира практически завершила творческий этап в жизни: после «Бури» оба драматурга написали и поставили по одной финальной пьесе.

Джон Обри подробно описывает похороны Уильяма Давенанта, на которых присутствовал лично. Согласно написанному Обри, у Давенанта было две жены. От первой родился сын, умерший через двадцать лет после смерти отца. От второй, утверждает автор, родилось несколько детей. Их он видел на похоронах. До наших дней сохранились сведения только о старшем сыне, родившемся в 1656 году. Чарльз Давенант считается известным английским экономистом. Он, как и отец, учился в Оксфорде, но степени не получил, работал управляющим в отцовском театре. После смерти Уильяма Давенанта Чарльз занимал различные посты в правительстве и написал ряд важных работ по экономике.

* * *

История Уильяма Давенанта интересна и дает некие основания полагать, что он мог быть внебрачным сыном Шекспира. Правда, на это указывают вовсе не слова Давенанта, процитированные его знакомым Джоном Обри, а несомненные таланты в области драматического искусства. Давенант не только писал пьесы, пользовавшиеся успехом у современников, но и был успешным предпринимателем, владельцем театров, которые неизменно посещали зрители. Достаточно ли наличие подобных талантов (которыми были обделены остальные, законнорожденные дети Шекспира), чтобы сделать однозначный вывод о родстве двух Уильямов? Пожалуй, не вполне: слухи о пребывании Шекспира раз в году в Оксфорде обнародовал друг Давенанта. Он же предал гласности и слова, сказанные за бокалом вина. Все это послужило укреплению популярности Уильяма-младшего. То есть не развивалась ли история несколько иным образом – сначала Давенант начал пробовать себя на стезе литературы и искусства, а потом, дабы укрепить свое положение и преумножить успех, принялся распускать слухи о вероятном отцовстве Шекспира. Не исключено, что Шекспир в Оксфорде вовсе не останавливался, а если и останавливался, то не успел влюбиться в прекрасную госпожу Давенант. Это совсем не исключает его участия в крестинах новорожденного Уильяма Давенанта – родители могли посчитать большой честью согласие заезжей столичной знаменитости стать крестным отцом их малыша. А таланты порой передаются и таким божественным способом…

Сказки – в пользу Уильяма Давенанта, по большому счету, говорят лишь сказки Уильяма Шекспира.

* * *

Буквально на следующий же после рождения Уильяма Давенанта год в жизни Шекспира случилось радостное событие: старшая дочь Сюзанна в возрасте двадцати четырех лет вышла замуж за Джона Холла. Джон окончил Кембридж и в 1594 году получил степень бакалавра, а в 1597 – степень магистра. После окончания университета некоторое время Джон учился на континенте. В Стратфорд он переехал примерно в 1600 году и поселился неподалеку от дома, в котором жила Сюзанна с матерью и сестрой. Джон имел хорошую практику, а на момент женитьбы на Сюзанне ему исполнилось тридцать два года. Есть свидетельства того, что Джон Холл дружил с Уильямом Шекспиром, по крайней мере, у них были общие дела и они вместе ездили в Лондон в 1614 году. О хороших отношениях говорит и завещание Шекспира, согласно которому практически все имеющее ценность имущество драматург оставил Сюзанне, а исполнителем его воли назначался Джон Холл.

Но уже 1608 год оказался для Шекспира непростым. В самом конце 1607 умер младший брат Уильяма, Эдмунд, приехавший в Лондон вслед за братом попытать счастья в актерской профессии. Эдмунду не удалось повторить успех Уильяма. К тому же в любом случае ранняя смерть не дала ему раскрыть свой талант в полной мере. В конце февраля у Сюзанны и Джона родилась дочь. Поэтому неожиданно появившиеся в творчестве Шекспира сказки, как видно, могли появиться не только в связи с рождением Давенанта, но и в связи с рождением внучки. Девочку назвали Элизабет. В конце концов она осталась единственной продолжательницей рода Шекспира, так как у второй дочери драматурга все дети умерли в младенчестве. Однако рождение внучки омрачилось смертью матери Шекспира. Мэри умерла в начале сентября в возрасте шестидесяти восьми лет.

Когда говорят о последнем периоде жизни Шекспира перед его окончательным отъездом в Стратфорд, то, безусловно, находят отражение как счастливых, так и печальных событий в творчестве драматурга. Трагедии, которые пришли на смену комедиям и историческим хроникам, говорят сами за себя: смерть сына, отца, брата и матери не обрушились на Шекспира одновременно. Тем не менее, напряжение последних лет сказывалось на его настроении – ведь менялась не только ситуация в семье, но и обстановка в стране. В 1603 году умерла королева Елизавета, пришлось приспосабливаться к новым обстоятельствам, которые диктовал взошедший на престол Яков. Шекспир не имел возможности почивать на лаврах. А «пороховой заговор» 1605 года лишь добавил волнений и напряженности в его жизнь: участвовавшие в заговоре против короля Якова Роберт Кейтсби, Френсис Трэшем, Томас, Роберт и Джон Уинтеры были не просто членами знатных семейств графства Уорикшир, но и родственниками Мэри Шекспир.

«Кейтсби и Трэшем являлись племянниками Эдварда Ардена и его жены Мэри. Уинтеры приходились внуками тети Мэри Арден[92], Катерины Трокмортон, и были прямыми родственниками Бушеллов, близких знакомых семьи Шекспиров»[93].

Роберт Кейтсби, неистовый католик, стал лидером группы заговорщиков. Еще в 1601 году он принимал участие в восстании графа Эссекса. Во время восстания его ранили и поместили в тюрьму, но он не провел там много времени, был отпущен и оштрафован. Френсис Трэшем также участвовал в восстании Эссекса. Лишь вмешательство влиятельных родственников помогло тогда Трэшему избежать сурового наказания. Братья Уинтеры не были связаны с Эссексом, зато приходились двоюродными братьями Роберту Кейтсби и родней Трэшему. Таким образом, родственники со стороны матери вторично подставляли под удар репутацию Шекспира, который сам открыто не проповедовал католическую веру, но был связан как с людьми, преданными Эссексу, так и с предводителями «порохового заговора». Вряд ли власти стали бы преследовать драматурга. Однако Шекспиру следовало проявлять осторожность…

Лондонский этап в жизни Шекспира фактически закончился в 1613 году, что было связано с приходом в театр нового драматурга – Джона Флетчера, ранее активно сотрудничавшего с Френсисом Бомонтом. Бомонт умер как раз в 1613 году, и Флетчер начал писать для «Глобуса». В том же году театр горел, и несмотря на то, что официально Флетчер работал только для этой театральной труппы после смерти Шекспира вплоть до собственного ухода из жизни, де-факто именно в 1613 году в труппе сменился драматург.

## Часть пятая. Возвращение домой

> Быть иль не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль

> Смиряться под ударами судьбы

> Иль надо оказать сопротивленье

> И в смертной хватке с целым миром бед

> Покончить с ними? Умереть. Забыться.

> «Гамлет, принц датский». У. Шекспир

И вновь на сцене мы видим знакомые улицы Стратфорда. Конечно, нам, как и Шекспиру, придется ненадолго возвращаться в столицу. Но пьеса закончится там же, где начиналась. Предполагал ли юный Уильям, убегая из дома, что покинуть его навсегда ему не удастся; что пристанище в Лондоне так и останется временным, местом, где он будет просто зарабатывать на жизнь, где он не найдет семейного тепла и уюта, оставшись в столице приезжим, выходцем из маленького города, который на протяжении столетий после его смерти будет отчаянно отстаивать право своего великого горожанина на существование. Нет, убегая, мы редко смотрим назад…

### Глава 1. Зимние сказки для взрослых

Сказки, написанные Шекспиром, относятся к самому последнему периоду его творчества. Но прежде чем перейти к произведениям, однозначно определенным критиками к жанру «сказка» – «Зимняя сказка» и «Буря», написанным соответственно в 1610 и 1611 годах, – посмотрим на пьесу, которая написана в то же время и с трудом причисляется к определенному жанру, являясь неким переходным произведением, «проблемным». Называется пьеса «Цимбелин», ее постановка в театре датируется 1611 годом.

Цимбелин правил одним из кельтских племен на юго-востоке Британии в девятом веке до нашей эры. Его имя сохранилось на многочисленных монетах того времени. С Римской империей Цимбелин поддерживал неплохие отношения, вел активную торговлю с континентальными странами. У короля было три сына и брат. Фигура Цимбелина широко представлена в британских легендах. Надо отметить, что, как часто это случается, реальная историческая личность и его литературные прототипы имеют между собой мало общего. При написании пьесы Шекспир основывался не на истории Британии, а на литературных источниках: хрониках Рафаэля Холиншеда и книгах Гальфрида Монмутского «История бриттов».

«Хроники Англии, Шотландии и Ирландии», для которых Холиншед писал отдельные разделы, использовались Шекспиром не только для написания «Цимбелина», так как представляют собой довольно-таки обширный исторический материал. Второе издание хроник опубликовали в 1587 году. Сам Холиншед умер чуть ранее – в 1580 году, не успев завершить работу над книгами, в которых планировалось описать историю начиная со всемирного потопа и заканчивая годами правления Елизаветы. В хрониках, кроме исторических персонажей, присутствуют мифические, а также герои легенд и преданий. Даже названия отдельных глав говорят сами за себя, например «О вероятности существования великанов и вероятности заселения ими острова», «Макбет и ведьмы» (из этой главы Шекспир позаимствовал сюжет для пьесы «Макбет», правда, несколько изменив образ ведьм со светлого, положительного, на более темный). В этом же произведении обсуждалась еда англичан, английские законы, колледжи Оксфорда и Кембриджа… Из огромного труда можно было почерпнуть немыслимое количество легенд и сказаний, особенно касавшихся раннего периода истории страны. Пьесами, сюжет которых Шекспир заимствовал из хроник, считаются «Король Лир», «Макбет» и «Цимбелин» – они все написаны приблизительно в одно время.

Однако кроме хроник Холиншеда, существовало второе произведение, описывающее сюжет о Цимбелине: «История бриттов» Гальфрида Монмутского, написанная ближе к середине двенадцатого века, задолго до работы Холиншеда. «История бриттов» не считалась достоверным историческим источником, но во время правления Елизаветы, благодаря описанным Монмутским легендам о короле Артуре и его советнике – мудреце Мерлине, популярность книг возросла, и неудивительно, что Холиншед использовал материал из этого произведения. Кроме изложения легенды о короле Артуре, у Монмутского присутствуют рассказы и о короле Лире, и о Цимбелине. Конечно, в работах Монмутского также есть великаны, боги и богини, герои используют магию. В четвертой книге появляется Цимбелин, как и в хрониках, ему выделено не много места.

Таким образом, Шекспир имел возможность с успехом использовать оба источника, а так как хроники во многом повторяют сюжетные перипетии «Истории бриттов», то, скорее всего, драматург пользовался вышедшим в 1587 году вторым изданием хроник. Вот как описывает историю Цимбелина Гальфрид Монмутский:

«… вершин королевской власти достиг Цимбелин, воин решительный, которого воспитал и одарил оружием император Август. Этот Цимбелин состоял в такой дружбе с римлянами, что имея возможность не вносить им дани, все же исправно ее выплачивал.

В эти дни родился Господь наш Иисус Христос, драгоценная кровь которого искупила род человеческий, опутанный до того оковами бесов.

У Цимбелина после того, что он уже десять лет правил Британией, родилось два сына, старшего из которых звали Гвидерием, младшего Арвирагом. По завершении жизни отца кормило правления перешло к Гвидерию»[94].

Вот, в общем, и вся история, превратившаяся у Шекспира в целую пьесу. Кроме того, драматург заимствовал отдельные детали из «Декамерона» Боккаччо, произведения, состоящего из нескольких сказок (или рассказов), излагаемых на манер «1001 ночи» ежевечерне главными героями. Всего они рассказали сто историй. Предполагается, одну из них Шекспир использовал в пьесе «Все хорошо, что хорошо кончается». Близкое знакомство с источниками шекспировских произведений показывает: драматург заимствовал сюжеты из ограниченного круга книг. Его кругозор, на ограниченность которого так любят ссылаться приверженцы «теорий анонимных графов», на самом деле не так уж широк. Но широта тут и не требовалась, лишь прекрасное воображение, помогавшее автору додумывать, переделывать и «склеивать» сюжетные линии на свой лад.

В «Цимбелине» автор, по традиции, сразу дает знать зрителю, что случилось:

Дочь и наследницу свою король
За сына королевы прочил замуж
(Король ведь на вдове женат); а дочь
Другого полюбила; он хоть беден,
Но человек достойный. Брак свершился,
И вот она в темнице, он – в изгнанье.
Все с виду хмуры…[95]

Оказывается, дело не только в любви: сын королевы – плохой человек, недостойный, а тот, за кого тайно вышла замуж дочь короля, «достойнее достойных». Время действия определить сложно, но если зритель читывал на досуге те же книжки, что и Шекспир, то быстро найдет параллели: отец достойного мужа бился с римлянами бок о бок с Кассивелауном – а тот не кто иной, кому уделено в «Истории бриттов» немало места. После него правил, как вскользь отмечает Шекспир, Тенакций, а затем и Цимбелин. Соответственно, оставшегося сиротой ребенка, отец которого сражался еще с Кассивелауном, взял на воспитание новый король, Цимбелин. Вот принцесса и влюбилась. А у короля, кроме нее, детей не осталось – в младенчестве похитили двух его сыновей («как ни смешна подобная небрежность»). В хрониках детей не похищали, а о дочери ничего не говорится.

Далее достойный муж приезжает в Италию коротать там время в изгнании и тут же спорит с итальянцем: оба ставят на честь принцессы. Муж уверен: его жена не уступит ухаживаниям иностранца, а итальянец уверен, что склонит ее к адюльтеру. Мачеха принцессы в то же время получает от доктора яды, которые, как она думает, медленно, но верно приведут к смерти. Но врач догадывается о злостных намерениях королевы и подсовывает ей зелья, способные лишь усыпить на время. Итальянец, прибыв в Англию, поражен красотой принцессы. Он принимается ей врать про похождения ее мужа в Италии. Она не верит, и он на словах вынужден признать свое поражение. Обманом итальянец пробирается в спальню к принцессе. Когда она засыпает, он снимает с ее руки браслет, подаренный мужем, и запоминает, как выглядит спальня и тело женщины, чтобы затем описать в деталях изгнанному мужу в подтверждение выигранного пари. Эпизод в спальне очень похож на аналогичный момент, описанный Шекспиром в «Лукреции».

В общем, драматург остается верен себе: никаких конкретных исторических деталей, указывавших бы на определенную эпоху; несчастная любовь – девушка влюбляется «не в того парня»; яд, способный не умертвить, а на время ввергнуть в сон; мужчина, проверяющий, насколько верна мужу любящая женщина. Современным феминисткам явно следует задуматься и на место Шекспира поставить автором женщину – мужчин драматург показывает не в очень выгодном свете из пьесы в пьесу. Изобилует «Цимбелин» и афоризмами, щедро рассыпаемыми Шекспиром по своим произведениям.

На этом свете
Лишь дураки с ума не сходят.

Иногда
Без кормчих в порт судьба ведет суда.

Муж поверил в измену жены, а тут нам автор показывает сыновей Цимбелина, живущих с малых лет в пещере. Именно туда и попадает переодетая в мужчину принцесса. Она в отчаянии – муж считает ее изменницей. Братья принцессы оказывают радушный прием переодетой гостье, но она принимает снадобье королевы, которое обманом ей вручили как оздоровляющее. Братья считают принцессу умершей. Римляне нападают на Британию. В сражении участвуют муж принцессы, братья и очнувшаяся принцесса в костюме мужчины. Британцы побеждают, и принцесса принуждает схваченного итальянца, сражавшегося, естественно, на стороне врага, признаться в обмане. В итоге – все счастливы. У короля обнаруживаются пропавшие сыновья, принцесса воссоединяется со своим мужем, более не обличающим ее в измене. Британцы победили римлян и даруют свободу захваченным в плен…

Назвать «Цимбелин» исторической драмой в полной мере нельзя. Даже учитывая привычку Шекспира не уделять большого внимания историческим деталям, изменять, и порой сильно, ход событий, характеры персонажей в угоду сюжету, данная пьеса не вписывается в структуру хроник, ранее написанных автором. Это произведение скорее ближе к сказкам, которые будут написаны чуть позднее. С хрониками его роднит лишь выведенное в заглавие имя короля. Впрочем, сам Цимбелин играет в пьесе роль второстепенную, поведение короля очень похоже на поведение прекрасно знакомых нам сказочных персонажей – мужей-подкаблучников, выбравших в мачехи своим дочерям женщин вредных, жестоких и часто крайне непривлекательных. Шекспир даже не удосуживается описать мачеху в «Цимбелине»: зрителю вполне достаточно ее желания травить всех и вся (в конце выяснилось, что она короля тоже хотела отравить, дабы посадить на трон собственного сына).

Главная героиня пьесы, Имогена, дочь короля, обвиненная в измене мужу, не пассивный персонаж. Она, как некоторые другие активно действующие героини комедий Шекспира, переодевается в мужчину и в итоге добивается справедливости по отношению к себе. Она же находит пропавших в детстве сыновей Цимбелина.

«Через все свои перипетии действие шло к спокойному счастью престарелого короля, когда он вновь соберет вокруг себя своих детей и станет в долгие вечера слушать рассказы Гвидерия и Арвирага, Имогены и Постума», – пишет Е. Аничков в предисловии к пьесе. Аничков объединяет в своей статье «Цимбелина» с последующими двумя сказками, выделяя в них новую линию, введенную Шекспиром, – линию родительской любви и «тихой радости счастливой встречи с близкими после долгой разлуки». Тут уместно снова вспомнить жизненные обстоятельства, сопровождавшие написание последних работ драматурга. Вполне возможно, он действительно хотел вывести на первый план семейные ценности, сделав счастливый финал неким апофеозом всеобщего примирения (врагов и в «Цимбелине», и в обеих сказках великодушно прощают или они как-то незаметно умирают сами).

Не склоняй колен.
Я властен лишь прощать и зло забыть.
Вся месть моя – прощение. Живи
И стань честней.

Возвращение в Стратфорд, пожалуй, начинается именно отсюда, из сказочного мира, в котором предыдущие шекспировские произведения напоминает только начало повествования. Персонажи, ранее смешившие публику, эдакие шуты, вводимые Шекспиром на потеху зрителю, здесь практически отсутствуют. Слуга Постума куда мягче, чем Фальстаф, его юмор не так резок, а речь не изобилует разговорными словечками. Сын мачехи показан глупым, пустым, трусливым, но он лишен ярких красок, роль неудачливого ухажера статична, как и роль короля. Его даже убивают походя, без всякой возвышенности, будто муху прихлопнули.

Отметим, Шекспир не чурается повторов: яд, заставляющий окружающих считать человека умершим, неоправданная ревность, кольца или браслеты, которыми влюбленные обмениваются в знак верности, типичные персонажи, переходящие из пьесы в пьесу – это активно используемые драматургом атрибуты, присущие большинству его произведений.

* * *

«Зимнюю сказку» и «Бурю» иногда причисляют к жанру трагикомедии, хотя на сказочный сюжет в первой напрямую указывает само название пьесы, а во второй он очевиден с первых же страниц. Но только этих признаков явно недостаточно. Недаром пьесы причислены к «проблемным».

У «Зимней сказки», конечно, есть первоисточник, но в отличие от предыдущих произведений, он был написан современником Шекспира Робертом Грином и опубликован в 1588 году. Не исключено, что в свою очередь Грин позаимствовал сюжет для своего «Пандосто» из чосеровских «Кентерберийских рассказов». Считают, отчасти в «Зимней сказке» Шекспир изменил себе и не стал сильно переделывать сюжет предыдущей версии. В первую очередь все-таки это скорее всего оттого, что объем новеллы «Пандосто» невелик и вполне подходил под адаптацию для театральной сцены без существенного сокращения (или, напротив, увеличения объема при помощи придуманных самим Шекспиром сюжетных линий и новых персонажей). Но на самом деле драматург меняет повествование, особенно во второй его части.

Главный герой Грина – король Богемии Пандосто. Его друг, король Сицилии, приезжает к Пандосто погостить. Жена короля Богемии развлекает со всем своим усердием прибывшего дорогого гостя, а Пандосто все больше и больше начинает ревновать. Ревность короля заходит так далеко, что он велит виночерпию отравить короля Сицилии. Уговоры не помогают умилостивить Пандосто, и благодаря добросердечности виночерпия, предупреждающего сицилийского короля, тот бежит из Богемии. Пандосто сердится еще больше – в бегстве друга он видит лишнее подтверждение его виновности. Обезумевший от ревности король отдает приказ отправить жену в тюрьму, где у нее рождается дочь. Пандосто не признает девочку, считая ее дочерью короля Сицилии. Он отдает указание поместить ребенка в лодку и отправить в открытое море. После таких перипетий жена Пандосто умирает от горя.

Затем Грин рассказывает историю девочки, отправленной в море на верную погибель. Лодка прибивается к берегу Сицилии. Пастух и его жена спасают ребенка и становятся ей приемными родителями. Девочка с годами превращается в прекрасную девушку-пастушку. Сын сицилийского короля случайно встречает девушку, и они влюбляются друг в друга. Чтобы пожениться и не навлечь на себя гнев короля, молодые люди бегут на корабле с острова, но волны прибивают их судно к берегам Богемии. Пандосто, увидев девушку, начинает за ней ухаживать. Она отклоняет его ухаживания, и король готовится казнить ее вместе с юношей. Пастух предъявляет Пандосто доказательства того, что девушка приходится ему дочерью. Король кончает жизнь самоубийством, осознав, что явился причиной гибели жены и ужаснувшись от собственного поведения по отношению к дочери. Отчасти Грин прописывает в финале счастливый конец, так как молодые люди в итоге женятся.

Изменения Шекспир «внедряет» с самого начала, меняя все имена в пьесе, а также почему-то меняя местами королевства: ревнивец теперь является королем Сицилии, а его друг – королем Богемии.

Короли дружили с детства, и «нет такой причины, нет такой беды, которая могла бы разрушить их любовь»[96]. Первый же диалог между двумя вельможами, сицилийским и богемским, напыщенный и высокопарный, тем не менее пронизан юмором и воспринимается как пародия на подобный стиль. Король Сицилии в следующей сцене, наблюдая за поведением своей жены Гермионы, которое сам же и спровоцировал, начинает ревновать ее к другу. Но Шекспир заставляет его мучиться, сразу же осознавая, как порочно это чувство.

Несмотря на попытку образумиться, сицилийский король быстро впадает в ярость и задумывает отравить друга. Как и у Грина, заподозренному в измене королю Богемии помогает приближенный короля Сицилии. Единственный выход в данной ситуации – срочно отплыть к себе домой. Этот поступок лишь подтверждает догадки короля. Он идет в покои беременной королевы и кидает ей в лицо обвинения в измене. Также он заявляет, что будущий ребенок не от него. Гермиона в ужасе пытается отвергать обвинения. Но перед приходом короля описывается интересный эпизод, оправдывающий название пьесы: королева просит сына рассказать ей сказку. Он соглашается.

Зиме подходит грустная. Я знаю
Одну, про ведьм и колдунов.

Так, определяется время действия и жанр пьесы. Королеву отправляют в тюрьму, где у нее раньше срока из-за волнений рождается дочь. А король отправляет гонцов к оракулу, дабы тот сказал правду про Гермиону. Пока посланцы путешествуют, король велит отвезти новорожденную в пустынный край и бросить там. Голос разума более к королю не возвращается. Над Гермионой вершится суд. Несчастную женщину, не пришедшую в себя после родов, по холоду приведенную из темницы на суд, допрашивает король, но ей не в чем ему признаваться. Из речи Гермионы мы узнаем о ее происхождении, что выглядит, пожалуй, довольно забавно: она оказывается русской царевной: «Моим отцом был русский царь».

Посланцы зачитывают ответ оракула, который однозначно оправдывает королеву. Король не верит, но в тот же момент докладывают о смерти сына. Он понимает, что это – кара за его слова в адрес оракула и жены. Королева падает в обморок, ее уносят, а затем королю докладывают о ее смерти. От повествования Грина пока пьеса Шекспира отличается лишь именами героев да способом, которым пытались умертвить малютку. Шекспир отправил с ней приближенного короля, который долго горевал над младенцем, но в итоге оставил девочку на берегу. Такие поступки не прощаются: приближенного растерзал медведь, а корабль, доставивший его к берегу, затонул. Девочку спасает пастух…

Проходит шестнадцать лет, о чем нас любезно извещает хор. Мы видим, что принц Флоризель, сын короля Богемии, навещает юную пастушку, на самом деле дочку короля Сицилии. Король узнает об увлечении сына и, переодевшись, проникает в дом пастуха, где при нем Флоризель прилюдно делает девушке предложение. Король открывается и грозит лишить сына трона, если тот посмеет жениться на пастушке. Флоризель не отступает и готовится бежать с невестой на корабле. Слуга короля тайно советует паре плыть к берегам Сицилии и просить там убежища.

Однако на самом деле слуга хитрит и планирует о побеге доложить королю. А тут и пастух собирается во дворец, показать вещи, которые доказывают, что девушка не его дочь, а подкидыш. Принц Флоризель с невестой прибывает ко двору сицилийского короля, который много лет безутешно скорбит об умершей жене и сыне, а также о пропавшей дочери. Он обещает помочь молодым и поговорить с также прибывшим на остров вслед за сыном королем Богемии.

Но говорить не пришлось: пастух предъявил доказательства происхождения приемной дочери: придворный, который отвез младенца на остров, предусмотрительно оставил при ней ларчик с запиской, мантией королевы и ожерельем. В отличие от версии Грина, король Сицилии не пытался ухаживать за девушкой. Он практически сразу ведет себя благородно, помогая принцу устроить брак. Когда во дворце появляется король Богемии и раскрывает правду, сицилийский король рассказывает печальную историю гибели своей супруги, матери принцессы. Девушку отводят взглянуть на статую матери. Тут-то Шекспир и пишет о «скульпторе» Джулио Романо, упоминавшемся выше в связи с оксфордианской теорией. Если действительно читать пьесу, то очевидно: автор вставил фамилию итальянского живописца ради красного словца, возможно, услышав где-то ее случайно.

В финальных сценах Шекспир все более и более отходит от написанного Грином. Мало того, что король у него не запятнал себя недостойным отношением к девушке, так в конце автор еще и «оживляет» его жену. Статуя, которую якобы так чудесно изваял скульптор, оказывается живой Гертрудой. Зритель может только догадываться, что королева пряталась все эти годы в доме своей подруги. Истинную историю нам не раскрывают. Конец пьесы схож с классическим «по устам текло, а в рот не попало» – волшебные превращения, пир в честь воссоединения семьи, дружеское застолье окончательно убеждают: нам рассказывали сказку.

«Все равно, как будет называться страна, где происходит действие. Пусть это будет Сицилия, а другая страна пусть называется Богемией. Шекспировский зритель знает, что такие страны где-то существуют, но никакого представления о них не имеет, и это тем лучше для сказки… Какое имеет значение то, что около Богемии нет моря?.. К Сицилии надо добавить Дельфы, куда отправляют послов к оракулу, и для вящей красочности Дельфы оказываются расположенными на острове. Рядом с дельфийским оракулом соседствует пуританин, поющий псалмы под звуки волынки. А героиня, Гермиона, пусть будет дочерью русского царя… Какая смесь имен, названий и понятий! Нет, это, конечно, не может быть реальным миром! Это мир сказки, и было бы смешно искать в ней правдоподобия»[97].

Самое главное, не стоит искать правдоподобия и в других пьесах Шекспира. Но наполненные глубокой философией произведения, высказываемые мысли и идеи затмевают присущую автору смелость обращения с историческим, географическим и культурологическим материалом. Шекспир недаром заменил имена и поменял страны местами: у него не было никакого желания повторять Грина, у которого счастливый финал «испорчен» смертью запятнавшего свою совесть короля. В «Зимней сказке», как и в «Цимбелине», драматург отходит от собственной традиции, объединяя героев, решая все до единой проблемы, возникнувшие по ходу пьесы, не судит виноватых. Мотив этот объединит вышеуказанные два произведения с двумя последующими: «Бурей» и, как ни странно, «Генрихом VIII». Шекспир весьма последователен, что бы ни говорили те, кто находит сплошные отклонения от единого стиля в его работах.

* * *

Точные даты написания Шекспиром пьес не сохранились, и судить мы можем только по датам регистрации текстов для публикации, по самим публикациям и свидетельствам постановок пьес в театре. Тем не менее, принятый шекспироведами порядок, когда первой ставится пьеса «Цимбелин», еще несущая в себе отпечатки исторической хроники, хотя бы судя по использованным источникам, но уже имеющая явные признаки сказочного сюжета, особенно в финале; второй считается «Зимняя сказка», а третьей – «Буря», – весьма логически выстроен. «Буря» куда более сложное произведение, чем предыдущая сказка. Шекспир продолжает помещать своих героев в сказочный антураж, но в «Буре» он выражен куда сильнее.

Главным героем является Просперо – миланский герцог, свергнутый собственным братом при помощи короля Неаполя. Сама завязка сюжета не удивляла бы и не относила сразу же пьесу к сказочным произведениям, если бы не таинственный остров, на котором поселился Просперо, где живут духи, волшебные существа, и если бы Просперо не использовал в качестве орудия мести и восстановления справедливости магию и колдовство. Талант Шекспира засверкал в «Буре» на всю мощь: его воображение не имеет границ, увлекая, захватывая, погружая в выдуманный мир полностью, с головой. Конечно, в пьесе появится юная пара влюбленных, конечно, найдется место предательству, верности и всеобщему примирению. Но появятся и новые мотивы, практически не встречавшиеся в произведениях Шекспира ранее.

Так как почти у всех пьес драматурга имелись первоисточники, основы для сюжета, поищем их и здесь. Сразу же возникнет проблема, с которой исследователи творчества Шекспира не сталкивались ранее: одного или двух произведений, чьими сюжетами мог пользоваться автор, нет. Из целого ряда предположительных источников в первую очередь можно упомянуть уже знакомые читателю «Метаморфозы» Овидия. Мы говорили о том, что Шекспир любил пользоваться одним и тем же материалом по несколько раз. Скорее всего, Шекспир до конца жизни помнил наизусть длинные, заученные в школе отрывки. Конечно, утверждение о том, что он слово в слово переписал речь Медеи, вложив ее в уста Просперо, является преувеличением. Но отдельные мотивы Овидия у Шекспира угадываются.

«Буря» отличается не только отсутствием четко проводимых параллелей с произведениями других авторов, не только наличием сказочных персонажей («духов»), но и не характерными для Шекспира обильными описаниями – острова, сказочного леса, пещеры Просперо. А в начале пьесы драматург умело описывает действия команды, попавшей в бурю: звучат приказы, известные лишь профессионалам, а также словечки, характерные для речи матросов («стеньга», брамстеньга», «пусти ее на фок-зейль!», «неужто мы холодного глотнем?» и так далее). Для знакомства с этим материалом, возможно, Шекспир пользовался книгами, где авторы описывают морские походы, что было весьма распространено в эпоху Френсиса Дрейка, Фробишера и прочих славных англичан, бороздивших Мировой океан. Уж не говоря об устных рассказах моряков, которых вдоволь можно было наслушаться в тавернах…

Бурю, поглотившую корабль, устроил Просперо при помощи чар. Он оставил всех людей в живых, так как именно на этом корабле находились его враги: брат и король Неаполя. Просперо рассказывает дочери, почему они очутились на острове. И тут всплывает уже знакомая линия: когда-то короля с малюткой посадили в утлую лодку и пустили плыть по морю. Нашелся и добрый человек среди сторонников рвущегося к власти брата. Он дал в дорогу герцогу припасы и даже книги. Обреченные отец и дочь спаслись на волшебном острове. Теперь брат, король вместе с ближайшими подданными и принцем рассеяны по острову при помощи духа, помогавшего Просперо.

Шекспир в «Буре», как и ранее, вовсю упоминает разные названия: Бермудские острова, Алжир, из которого родом ведьма, заколдовавшая духа, уже упоминавшиеся Неаполь и Милан, Тунис. В Тунисе выдавали замуж дочь короля Неаполя, которая после свадьбы стала королевой Туниса – нет, пожалуй, граф такого бы не сочинил!

Вы дочерью своей не пожелали
Европу наградить, а предпочли
Ее утратить ради африканца…
Сама прекрасная душа не знала,
Колеблясь меж покорностью дочерней
И отвращеньем…

Раб, служивший Просперо, постоянно проклинает своего повелителя, не забывая в проклятиях упомянуть постоянную спутницу подобный речей, чуму: «Сгнои тебя чума за это!». Естественно, дочь Просперо и принц встречаются, влюбляясь друг в друга. Но в отличие от других произведений Шекспира, они влюбляются благодаря магии, с помощью духа, действующего по приказу Просперо. Спасшиеся дворецкий и шут играют роль «дураков», привычных зрителю. Они пьют херес, захваченный с тонущего корабля, и развлекают публику, пока король в одной части острова ищет принца, а принц в другой части завоевывает сердце дочери Просперо.

В финале Просперо воссоединяет всех попавших в бурю и благословляет брак дочери. В тот же момент чары рассеиваются: герцогу были даны сверхъестественные возможности лишь для восстановления справедливости. Он собирается в Милан и отпускает на свободу духа. Красивая сказка опять заканчивается всеобщим примирением.

Пожалуй, последнее отличие, которое стоит отметить по отношению к «Буре», – это сложность постановки пьесы на сцене. Обычно Шекспир всегда принимал во внимание законы театра и нюансы актерского ремесла. Но тут благодаря волшебству, творимому Просперо, на сцене должны происходить чудеса, вполне осуществимые при помощи современной техники, однако весьма непростые для театра начала семнадцатого века. Биографы называют «Бурю» прощальным посланием Шекспира театру. Если это так и он действительно не планировал больше писать пьесы, а решил удалиться на покой, то драматургу удалось напоследок загадать непростую задачку – как для театра, так и для критиков, пытающихся понять замысел автора по сей день.

«люди… часто принимают иную точку зрения и считают пьесу не столько связанной с изучением возможностей театра, сколько с художественным анализом политических вопросов, особенно относящихся к угнетению жителей нового мира (то есть проблем колонизации)»[98].

Сомнительно, что Шекспир думал о проблемах колонизации при написании «Бури», но вот высказанная далее в статье мысль о том, что пьеса представляет богатейший материал для современных постановок, имеет под собой основания: по ней поставлено около пятидесяти опер и сняты фильмы. Звуковые эффекты, которыми насыщена пьеса, привлекают музыкантов, вершимые Просперо и духами «чудеса» великолепно смотрятся на экране. Таким образом, «завещание» Шекспира не столько касалось современного ему театра, сколько стало «завещанием» искусству будущего. Еще раз отметим, нельзя считать решение Шекспира отойти от дел однозначно принятым уже во время написания им последних произведений. В конце концов, официально большинством шекспироведов последним признается не «Буря», а «Генрих VIII».

Не стоит забывать, пожалуй, о важном событии в жизни драматурга, сопутствовавшем написанию сказок. Рождение внучки (а если поверить в наличие внебрачного сына, то и его рождение), несомненно, повлияло на творчество Шекспира. Скорее, последние пьесы, за исключением «Генриха», явились не прощанием с театром, а попыткой обратиться к маленькому читателю. В 1610–12 годах Елизавете исполнилось всего три-пять лет – самое время почитать ей сказки, пьесы, наполненные теплотой, трепетным отношением к детям. «Зимняя сказка» не вполне раскрывает перед нами светлый мир тесных семейных отношений, но в «Буре» он раскрывается во всю силу. Просперо жил с дочерью в уединении, их идеальный остров будто отгорожен от остального мира, в котором встречаются злоба, зависть, ревность. В 1904 году М. Розанов написал прекрасные строки, посвященные последним пьесам Шекспира:

> «Наряду с «Цимбелином» и «Бурей» «Зимняя сказка» принадлежит к группе так называемых «романтических» драм Шекспира, возникших в последние годы его драматической деятельности. Между тремя названными пьесами очень много общего: сказочное и отчасти фантастическое содержание, спокойное и уравновешенное настроение, стремление к примирительному исходу и т. д. Здесь автор не раскрывает перед нами, как в своих великих трагедиях, мрачной глубины потрясенного страстью духа, фатально идущего к ужасной и неизбежной катастрофе, не приводит в содрогание раздирающими стонами исстрадавшегося сердца. Мягкий и ровный колорит спокойствия, ясности и примирения с жизнью отличает все три пьесы. Они как будто освещены ласковыми лучами догорающей вечерней зари.

> Высокопоэтичная и глубокая по содержанию «Буря» занимает среди этих пьес первое место и принадлежит к числу наиболее выдающихся художественных творений гениального драматурга».

### Глава 2. Джон Флетчер – соавтор и заместитель

Прежде чем перейти к пьесе «Генрих VIII», вольно или невольно ставшей самой последней в творчестве Шекспира, нужно рассказать о том, кто в тот момент уже успел заявить о себе как о преемнике драматурга. Пьесу считают написанной в соавторстве. Соавтором Шекспира стал Джон Флетчер, имевший к 1612 году хорошую репутацию, поработавший вместе с другим известным драматургом, Френсисом Бомонтом.

Флетчер родился на пятнадцать лет позже Шекспира, а умер в 1625 году от чумы. Скорее всего, именно из-за причины смерти точное место захоронения Флетчера неизвестно. Отец молодого дарования занимал довольно-таки значительные посты при королеве, но в какой-то момент лишился ее милости, а потому умер в 1596 году, оставив значительные долги в наследство своим восьмерым (по некоторым источникам – девяти) детям. Тогда будущему драматургу исполнилось семнадцать лет, и он оказался на попечении дяди, который был поэтом, преподавал в Кембридже и являлся челном парламента. Дядя также известен тем, что ездил в составе посольства в Россию для проведения переговоров с царем Федором Ивановичем. После поездки он опубликовал книгу о России. Джон Флетчер, по-видимому, переехал к дяде, проживавшему с семьей в Лондоне, где и сумел сделать успешную карьеру в театре. Джон окончил Кембридж, но получил ли степень, неизвестно: детали его жизни вновь всплывают лишь в 1605–06 году, когда имя драматурга упоминается в связи с работой в театре Блэкфрайарз. Тогда он писал для детской труппы и начал сотрудничать с Бомонтом. Кстати, у обоих первые «сольные» пьесы провалились, а первое совместное творение имело успех.

«Люди, заложившие основы драмы елизаветинской эпохи, в основном имели скромное происхождение; и хотя некоторые из них обучались в университетах, все они были бедны. Бомонт и Флетчер стали первыми представителями профессии драматурга, выходцами из знатных семей, вращавшихся в кругах богатых людей. Эта социальная среда с самого начала послужила объяснением их природного таланта в написании диалогов высокородных дам и господ. Стиль их пьес был превосходно охарактеризован Торндайком: «Их сюжеты, в значительной степени надуманные, являются замысловатыми и напыщенными. Они описывают королевских или знатных персон, героические поступки, дело происходит за границей. Завоевания, узурпация власти, страсти, которые разрушают королевства, – их главные темы. Но нет ни батальных сцен, ни пышных зрелищ – действие обычно происходит в комнатах дворцов или где-то неподалеку. Обычно противопоставляя большую чувственную страсть идиллической любви, они вводят в действие целый ряд эпизодов, их цель – постоянная суматоха разнообразного толка… Целью пьесы не является изучение и раскрытие человеческой натуры или развитие характера, а разнообразие ситуаций, обдуманная структура, которая удерживает интерес от одной интриги к другой, их развязка происходит в самом конце. Язык стихотворных строк прост, естественен и энергичен»[99].

Из приведенной цитаты сразу видно, насколько отличалось творчество Флетчера от творчества Шекспира. Все с точностью до наоборот: у Шекспира язык прост, порой он даже слишком низведен до обычной, разговорной, народной лексики; в исторических хрониках обязательно находится место для батальных сцен; именно раскрытие характеров героев, их преображение к концу пьесы – цель, которую преследует автор. Недаром последнее произведение Шекспира «Генрих VIII» причисляют к тем творениям, которые он написал совместно с Флетчером: стиль явно тяготеет к характеристике Торндайка, приведенной выше, и не похож на истинно шекспировский.

Биографии Флетчера и его основного соавтора Бомонта во многом схожи: у Бомонта отец умер практически тогда же, когда умер отец Флетчера. Обучался Бомонт в Оксфорде, сведений о получении степени не сохранилось. Будущий драматург пытался учиться на юриста, но в итоге сделал выбор в пользу драматургии.

Несколько лет Флетчер работал с Френсисом Бомонтом. Сначала они снабжали пьесами Блэкфрайарз, а затем труппу «Слуги короля», в которой позже Флетчер и сменил Шекспира, основного драматурга театра. На этом посту Флетчер работал с момента смерти Шекспира девять лет, пока не умер сам. Он написал много пьес, некоторые из них создал самостоятельно, например, продолжение шекспировской «Укрощение строптивой». У продолжения есть несколько вариантов названия. При жизни Флетчера она шла под заглавием «Укрощение укротителя». Однако в посмертное фолио автора пьеса почему-то вошла под иным названием – «Награда женщине».

Если же вернуться к сотрудничеству Бомонта и Флетчера, то фамилии драматургов обычно произносят именно в таком порядке: сначала Бомонт, затем Флетчер. «Порядок следования двух имен должен означать, что Бомонт был более важной фигурой в паре, но мнение, превалировавшее сразу после их смерти, и то, что распространено сегодня, приводит нас к противоположному заключению. Из пятидесяти трех пьес, увидевших свет в результате альянса «Бомонт – Флетчер» в лучшем случае лишь три написаны Бомонтом, в то время как двенадцать или более причисляют к написанным Флетчером. Еще двенадцать написаны авторами совместно, а оставшиеся двадцать пять не причислены однозначно ни к одной из категорий. Широко распространенное мнение по этому поводу состоит в том, что они написаны Флетчером совместно с другими авторами: чаще всего упоминающиеся имена включают Филиппа Мессинджера, Бена Джонсона, Натана Филда, Уильяма Роули и Уильяма Шекспира»[100].

Бомонт умер за месяц до смерти Шекспира, но сотрудничество с Флетчером прекратилось раньше, так как в 1613 году у Бомонта случился удар, после чего он не написал ни строчки. Отдельные биографы приписывают болезнь Бомонта расстройству, вызванному женитьбой драматурга, заставившей его расстаться с Флетчером. Данное утверждение подкрепляют сведениями, почерпнутыми из книги упоминавшегося ранее Джона Одри, который утверждал, что между драматургами существовали очень близкие отношения. Видимо, Одри ставил Бомонта на первое место в паре, так как отдельной статьи, посвященной Флетчеру, у него вообще нет. Если устоявшееся сочетание «Бомонт – Флетчер» можно объяснить простым порядком первых букв их фамилий в алфавите, то включение Флетчера в состав статьи о Бомонте указывает на определенную расстановку «сил» согласно мнению автора «Кратких жизнеописаний». Сотрудничество драматургов Одри называет «великолепным сходством фантазий». Далее в своей небольшой статье, посвященной Бомонту (и Флетчеру), Одри посвящает абзац теплым, тесным взаимоотношениям драматургов:

«Они жили вместе в Бэнксайд, недалеко от театра. Оба холостяки: спали вместе – по словам сэра Джеймса Хейлса и прочих; у них была общая любовница, которую они сильно боготворили; они имели общую одежду и плащ».

Творчеству Одри не уделяет много места. Фактически статья не дает представления о работе драматургов, оставляя потомкам только сплетни, которые пересказываются по сей день. А соответственно, болезнь, постигшая Бомонта в год его женитьбы, явилась следствием разлуки с любимым соавтором. Странно, потому что женился не Флетчер, а сам Бомонт. «Брошенный на произвол судьбы» Флетчер чувствовал себя нормально и продолжал писать. Так что вполне возможно, причина болезни Бомонта заключалась не в расставании с Флетчером.

Кроме пьесы «Генрих VIII» считается, что результатом творческого тандема Шекспира и Флетчера явилась также пьеса «Два знатных родича» (Two Noble Kinsmen). По поводу точного авторства этого произведения по сей день не утихают споры. Ее публиковали и в посмертном фолио Бомонта – Флетчера, и в собрании «сомнительных» пьес Шекспира, изданном, правда, куда позже. Кроме того, сохранилась обложка «кварто», изданного в 1634 году, на которой написаны фамилии Флетчера и Шекспира. На этой же обложке указано, что пьесу ставила труппа «Слуг Короля» в Блэкфрайарз. Если действительно в написании произведения принимал участие Шекспир, то последней созданной им пьесой будет именно «Два знатных родича», а не «Генрих VIII», так как датой создания «Двух знатных родичей» считают конец 1613 – начало 1614 года.

Как в пользу высказанной теории, так и против нее говорят несколько фактов и допущений. Ни один из них не является однозначно интерпретируемым, даже «кварто» 1634 года, поскольку книгу издали после смерти обоих авторов, и по причине отсутствия пьесы в фолио Шекспира 1623 года и последующих фолио, опубликованных в семнадцатом веке. Сюжет «Двух знатных родичей» заимствован в большой степени из чосеровских «Кентерберийских рассказов», а именно из «Рассказа рыцаря». Исследователи творчества Шекспира попробовали определить, какие конкретно сцены мог написать именно он. Тщательный и скрупулезный анализ привел к составлению списка актов, стиль которых схож с шекспировским. Однозначного решения все же принято не было. «Завещанием» Шекспира театру считают «Бурю», последней пьесой – «Генриха VIII». Что делать с «Двумя родичами», по-прежнему неясно…

Чосер устами рыцаря рассказ свой начинает с описания фигуры Тезея – единовластного правителя Афин. И вот, овеянный воинской славой, победив амазонок и выбрав себе жену, Тезей возвращается домой, но у городских ворот его встречают плачущие вдовы. Они жалуются на царствующего в Фивах Креона, не дающего захоронить им мужей, павших в бою. Мгновенно Тезей, не вступив в Афины, поворачивает коня, дабы навести порядок в Фивах. Надо отдать Креону должное, жену и сестру ее он отправил в Афины «жить в чести и холе». Естественно, Тезей в сражении победил Креона и позволил несчастным вдовам похоронить погибших мужей. Заодно стал править еще и Фивами… После битвы его солдаты разгребали трупы врагов, снимая с них «одежду и доспех», и случайно нашли среди мертвых двух братьев Паламона и Арситоя. Братья были ранены, но не смертельно. А что важнее, они оказались августейшими особами. Тезей повелел их забрать в Афины «век в неволе коротать», отказавшись принять предложенный выкуп.

Проходит некоторое время. Братья продолжают томиться в темнице. Как-то раз Паламон прогуливается в башне и неожиданно сквозь бойницы видит девушку – сестру жены Креона. Он мгновенно влюбляется в юную красотку. Арсита также глянул вниз, в сад, и влюбился. У обоих не было никакой надежды выйти из заключения, а потому, немного поспорив о том, кому должна принадлежать красотка, они оставили решение на волю судьбы. Судьба распорядилась следующим образом: Арситу выпустили из темницы по просьбе близкого друга Креона. Но с условием – не ступать ногой на земли Креона, не попадать ему вовеки на глаза. Арсита страдает: ведь теперь он разлучен с возлюбленной, а брат имеет возможность любоваться на нее из бойниц темницы. Однако и Паламон неспокоен. Он уверен, что Арсита вернется в Фивы, соберет войско и сокрушит Креона, в итоге женившись на прекрасной незнакомке.

Надо отметить, Чосер описывает ситуацию с изрядной долей юмора, хотя и выражается высокопарно. Арсита, сильно переживая, изменился внешне, похудев и спав с лица. Как-то, глянув на себя в зеркало, он понял, что может проникнуть в Афины неузнанным. То есть сможет любоваться на красавицу сколько угодно. В Афинах Арсита нанимается слугой к возлюбленной Эмилии. На этом посту он так преуспел, что слава о молодом человеке достигла Тезея. Он не узнает Арситу и выделяет его среди прочих, наделяя богатствами. Паламон же продолжает томиться в темнице. Но в какой-то момент ему удается бежать. В лесу он встречает брата – тот его не видит и рассуждает вслух о своей несчастной судьбе. Арсита предал родину из-за возлюбленной, принял чужое имя и служит тому, кто когда-то заточил его в темницу. Паламон понимает, о чем речь. Он готов мстить брату. Братья договариваются на следующий день сойтись в честном бою, чтобы таким образом решить, кому достанется прекрасная дева.

Тезей, выехав на охоту, застает на поляне дерущихся братьев. Он останавливает битву и узнает, кто стоит перед ним. Сначала Тезей рассердился на молодых людей, но затем, внемля слезам приближенных, включая женщин, простил их. Но отпустив обоих братьев на волю, дал наказ: через год оба соберут дружину и встретятся в честном бою на турнире. Встретившись через год на ристалище, братья привели с собой преданных им рыцарей. Виновница всех злосчастий не желает ни одного из братьев себе в мужья и молится об этом в храме. Однако знаки, которые ей посылают, говорят о том, что кого-то ей все же дадут в мужья, несмотря на просьбы.

В итоге Паламона, несмотря на храбрость, сбрасывают с коня. Он повержен, и красотка понимает – ей в мужья уготован Арсита. Она готова его принять, но Арсита в самый последний момент падает с коня. Молодой человек умирает. Его хоронят со слезами на глазах и Эмилия, и Паламон. Мудрый Тезей призывает Паламона к себе и дает благословение на брак. Странно, но история заканчивается счастливо: Паламон «блажен своей любовью, живет в богатстве, радости, здоровье».

Что же осталось из рассказа рыцаря у Шекспира и Флетчера? В первую очередь остаются главные герои. В прологе, что отлично от пьес Шекспира, сразу дается ссылка на Чосера:

И с нашей пьесой, если вам угодно,
Пусть будет так; прекрасно, благородно
Ее рожденье: автор был – поэт,
Какого знаменитей в мире нет…
Тот автор – Чосер; он нам тему дал
И всем векам в наследье завещал[101].

Ранее Шекспир никогда не давал ссылок на первоисточники, которыми пользовался. Более того, драматурги сами себя называют «писаками» и признаются, что боятся не сравниться с творением великого поэта. Шекспир всегда обращался к простому люду. Даже пытаясь принизить качество своего произведения, он это делал с юмором, от имени шута, не извиняясь перед авторами первоисточников его пьес, даже когда (в большинстве случаев) они были очевидны. Стоячий партер далеко не всегда знал Чосера и ему подобных. Ему не было дела до тех, кто придумал изначальный сюжет представляемого спектакля. Пролог «Двух знатных родичей» нехарактерен для Шекспира, однако вполне типичен для Флетчера: конечно, окончившие университеты «умы» знали Чосера, и именно перед ними извинялся молодой драматург. Сам слог также не похож на шекспировский – выхолощенный, «правильный», «расшаркивающийся». Шекспир сразу давал знать, о чем пойдет речь. В самом начале пьесы зрители мгновенно понимали, в чем суть проблемы. В «Двух родичах» подобный прием не используется. Что ж, перейдем от пролога к действию!

Помпезно начинается первый акт. Сначала выступает хор, а затем к ногам Тезея, его жены и Эмилии падают несчастные вдовы. Пока мы видим лишь не общее, но частное: вдовы жалуются на несправедливость Креона. Образы, так четко обрисовываемые Шекспиром, здесь расплывчаты и бесхарактерны. Ранее зрителя словно кидали с обрыва в бурную реку, которая несла его вперед, следуя перипетиям сюжета. В новой пьесе сюжет даже пока не завязывается: зрителя потихоньку только подводят к водной глади. Она, несмотря на кажущееся неспокойствие, похожа на плоское зеркало. Тезей беседует с вдовствующими королевами, «теряя время» на разглагольствования об их несчастной судьбе. Беседа затянута, и сравнить эту пьесу с остальными – то же, что сравнить заунывный фильм, с которого уходят в течение первых десяти минут, с боевиком, где действие не отпускает зрителя, обрушивая на него всю мощь подвластных автору приемов, должных держать внимание (пусть в финале зритель и махнет снисходительно рукой: мол, все как всегда, ничего нового).

Манера изложения, ритм, размер стиха также отличаются от шекспировского. Прочесть вслух пьесу куда сложнее. Путаясь в хитросплетениях на первый взгляд похожего слога, быстро понимаешь разницу: Шекспир писал для актеров, будучи сам актером. Даже длинные монологи у него легко читаются. В них редко встречаются пассажи, где на первое место выходит красота слов. Они насыщены афоризмами, мудрыми изречениями, юмором. В «Двух родичах» первый акт – это сплошное расшаркивание героев друг перед другом, эдакое соревнование в знании изящных комплиментов. Сама суть разговора в какой-то момент начинает теряться.

Тезея, наконец, уговаривают отложить свадьбу и идти на Фивы, чтобы дать вдовам возможность похоронить своих мужей. В следующей сцене появляются Паламон и Аркит. Пока они в Фивах, но в их речи мы слышим осуждение сложившихся в городе порядков.

Здесь зло имеет вид добра, добро же
Считается за зло; не быть мерзавцем
Здесь значит быть чужим, а быть таким —
Как все чужие – значит быть уродом[102].

Эта сцена более походит на написанное Шекспиром ранее: диалоги не перенасыщены выспоренными фразами; очень быстро, обрисовав неприглядную картину, сложившуюся в Фивах за время правления Креона, автор переходит к следующей сцене, из которой братья узнают о Тезее, направляющемся с войском к городу. Однако когда мы возвращаемся в Афины, к жене Тезея и ее сестре, то вновь слышим разговор, полный пустых, не влияющих на ход сюжета фраз. Еще одна черта, явно проявляющаяся на страницах пьесы, – это поклонение богам и принесение им жертв. В своих произведениях Шекспир редко подчеркивал разницу в вероисповедании его современников и людей, живших задолго до того. Точнее, этой разницы практически не чувствовалось. Батальные сцены в «Двух родичах» отсутствуют, что характерно для стиля Флетчера, но не Шекспира. Мы сразу переносимся в финал битвы, когда Тезей празднует победу, позволяя вдовам наконец похоронить своих мужей. Тут же приносят тяжело раненых Паламона и Аркита. Финальная сцена эпизода – похороны:

Наш мир подобен городу большому,
Где много улиц к площади ведут:
Та площадь – смерть, и все туда придут.

Во втором акте впервые авторы переходят на белый стих, весьма характерный для Шекспира, особенно для его поздних работ. Беседа тюремщика с дочерью и ее женихом длится недолго: из нее нам лишь следовало узнать о необычайной красоте заточенных в темницу братьев, об их стойком характере и мужестве. Следующий разговор ведется уже между Паламоном и Аркитом. И в нем снова словно бы не шекспировская рука выводила слова на листе бумаги. Поговорив о высоком, похвалив себя за прекрасные душевные качества, братья смотрят из окна в сад, где прогуливается Эмилия, сестра королевы.

Мужчины борются за место у окна, а девушка внизу рассуждает о цветах. В итоге влюбляются оба. Но Паламон пытается запретить брату любить девушку. В своих доводах он несправедлив и высокомерен. Напрасно Аркит напоминает о только что состоявшемся разговоре, в котором они клялись быть друг другу верны. В пьесе сразу видны расставленные авторами акценты: Аркит справедливее и мудрее брата. Данный момент отличает пьесу от рассказа Чосера, в котором оба брата представали одинаково благородными.

Далее, Тезей освобождает Аркита с условием, прописанным и у Чосера: Аркиту нельзя возвращаться в Афины. Об этом тюремщик рассказывает Паламону. Он приносит и вторую плохую весть: Паламона велено перевести в другое помещение, откуда он не сможет смотреть на сад, а соответственно, видеть Эмилию. Молодой человек расстроен и взбешен одновременно. Он завидует брату и проклинает свою несчастную судьбу. А брат уже придумал план: переодеться и под видом бедняка проникнуть в Афины. Он не ждет, как у Чосера, пока похудеет и осунется от тоски по прекрасной девушке. Тут традиция Шекспира не меняется: переодетых в иные одежды в его пьесах не признают, и худеть не надо.

Появляется в пьесе и еще один нюанс, отсутствовавший у Чосера, а именно – дочка тюремщика. Несмотря на разницу в положении, она влюбляется в Паламона и решает помочь ему бежать. Переодевшийся Аркит участвует в соревнованиях, устроенных Тезеем. Его замечают, но не узнают. Все, включая Эмилию, восхищаются ловкостью, благородством и красотой юноши. Аркита назначают слугой девушке. Дочь тюремщика освобождает Паламона, хотя и понимает, что он ее не любит. Она собирается бежать вместе с ним. Пока девушка собирается в путь, в лесу встречаются братья. Из сладких речей Аркита Паламон узнает о произошедшем с кузеном счастливом случае. Паламон вновь извергает на брата все свое презрение. Но так как он в цепях, которые на него надели в темнице, то не может ничего сделать иного, кроме как наносить Аркиту оскорбления.

Братья решают разрешить спор при помощи меча. Аркит обещает освободить брата от оков на следующий день, принести ему одежду и еду. После они должны сойтись на поединке. А дочь тюремщика никак не может найти ушедшего с того места, где она его оставила, Паламона. Девушка расстроена. Как Офелия, она идет по лесу, напевая грустную песню. На нее натыкаются крестьяне, готовящие представление для Тезея. Им как раз не хватает одной девушки. Тезей доволен представлением и вручает танцорам щедрое вознагражденье.

В лесу встречаются для битвы Паламон и Аркит. Во время сражения к ним навстречу выходит Тезей и его приближенные. Братья сознаются в том, кто они на самом деле, и Тезей хочет их казнить. В итоге, как в рассказе Чосера, решают назначить бой между братьями с соблюдением всех формальностей. Тот, кто выиграет, женится на Эмилии. Девушка дает согласие. А дочь тюремщика попадает обратно в дом отца, но она сошла с ума из-за любви к Паламону. Сцены с участием дочери тюремщика во многом схожи со сценами сумасшествия Офелии в «Гамлете».

Проходит некоторое время: в городе братья, приехавшие на поединок. Доктор, пытающийся излечить дочь тюремщика, советует ее жениху притвориться Паламоном и таким образом вернуть ее дух в нормальное состояние. План срабатывает, девушка не ведает подвоха и охотно беседует с женихом, выдающим себя за Паламона. Пьеса заканчивается так же, как закончился рассказ рыцаря у Чосера: сначала в поединке одерживает верх Аркит, но затем он погибает, сброшенный и придавленный собственным конем. Паламона объявляют женихом Эмилии.

* * *

Найти отрывки, похожие по стилю письма на произведения Шекспира, возможно. Но в целом «Два знатных родича» имеют мало общего с остальными работами драматурга. Монологи героев затянуты и лишены глубокого смысла. Традиционного героя-шута в пьесе нет, а значит, отсутствует и юмор, присущий всем работам Шекспира, даже трагическим. Крестьяне и тюремщик, представители простых людей, так великолепно выписываемые обычно автором, в этой пьесе безлики, говорят языком, который не сильно отличается от языка высокопоставленных особ. У Шекспира случалось скорее наоборот: знатные люди говорили слишком просто. Их речь была понятна обычному зрителю.

В «Двух знатных родичах» отсутствуют не только батальные сцены, но и сцены поединков между братьями. Шекспир подобные моменты прописывал, что придавало спектаклям зрелищности. Историческая правдоподобность в данном случае авторами, подобно шекспировским пьесам, в деталях не соблюдается. Однако постоянное поклонение богам, приношение им жертв ясно относит зрителя к временам «старины глубокой». У Шекспира все-таки разница между вероисповеданием героев и верой его современников не чувствовалась, религиозные обряды подробно не описывались, на них не делался такой сильный акцент.

Если анализировать сюжет, то он также не воспринимается как шекспировский. У драматурга нет длинных, затянутых кусков. Действие идет быстро от картины к картине, постоянно что-то происходит, нет долго проигрываемых сцен с постоянным повторением одного и того же. Герои больше действуют, чем говорят. Пьесу нельзя назвать ни трагедией, ни комедией. Не является она и проблемной: проблема как таковая отсутствует. Чосер, вложив в уста рыцаря рассказ о любви братьев к прекрасной Эмилии, расставляет акценты несколько иначе, делая повествование более логичным. Да и цель у Чосера была иная: рассказ становился лишь частью книги, вставая в ряд других историй. Однако слегка перекроенный авторами пьесы сюжет нивелировал присутствовавший у Чосера смысл повествования. Ведь у него первым заметил Эмилию Паламон, рассказал о ней брату, и лишь после этого ее заметил Аркит. Вообще, Аркита Чосер рисует хитроватым малым. Более романтично выглядит оставшийся в темнице Паламон. Так, финал рассказа вполне закономерен: выигравший было поединок Аркит умирает, а девушка достается более благородному Паламону. Более того, Чосер пишет о том, что их дальнейшая совместная жизнь протекала счастливо. Подобных акцентов пьеса лишена, образы братьев слегка искажены.

Второстепенная линия, касающаяся дочери тюремщика и отсутствовавшая у Чосера, вообще оказывается не до конца продуманной. Роль ее жениха прописана слабо, а девушка не вызывает у зрителя никаких эмоций. Сравнение с Офелией напрашивается, но безымянная дочь тюремщика однозначно проигрывает знаменитой предшественнице. Фактически слабыми оказываются все герои пьесы, кроме, пожалуй, Тезея и его жены. Ни один из братьев не вызывает однозначной симпатии, Эмилия безвольно соглашается выйти замуж то за одного, то за другого. Недостатки и характерные особенности пьес Флетчера, не позволившие его произведениям вкусить посмертной славы Шекспира, ярко проявляются в «Двух знатных родичах».

Конфликт, заявленный в пьесе, не близок зрителю всех времен. Он не развивается, топчется на месте в угоду вращающимся вокруг одного и того же разговорам. Даже в первых пьесах Шекспир задает конфликт, понятный зрителю любой эпохи. В «Бесплодных усилиях любви» он показывает мужчин, нарушивших данный самим себе обет и поплатившихся за это отказом дам выйти за них замуж, пока они не выполнят обещанного. Роль дурака играет испанский дворянин, а шутами показаны, как обычно, слуги. Сама по себе пьеса не изобилует афоризмами и глубиной, которой наполнен, например, «Гамлет», но действие не стопорится на одном месте, характеры героев интересны (особенно женские) и показаны в развитии.

Почему же произведение, столь сильно отличающееся от написанного Шекспиром, была напечатана в кварто 1634 года под его именем? Причин может быть несколько. Во-первых, издатель тогда не нес никакой ответственности за информацию, размещенную на обложке (да и под ней тоже). Использование имен двух известных драматургов привлекало внимание читателя, побуждая купить книгу. Во-вторых, данные о том, кто точно написал пьесу, могли не сохраниться в принципе: к тому моменту оба драматурга умерли и не имели возможности как-то оспорить или согласиться с поставленными на обложку фамилиями. В-третьих, издатель мог искренне считать пьесу совместным творчеством Флетчера и Шекспира, так как знал, в каком театре она шла и кто обычно для него писал пьесы. Кроме того, Шекспир, знакомый с творчеством Чосера и использовавший чосеровские сюжеты, мог планировать написание подобной пьесы, а Флетчер имел возможность использовать наброски Шекспира, причем не исключено, что с позволения последнего.

Однозначный вывод сделать сложно. У читателя есть прекрасная возможность самостоятельно попробовать рассудить биографов: стоит только прочесть знаменитые пьесы Шекспира, а затем сравнить со спорными «Родичами». Кроме того, имеет смысл проанализировать пьесу, авторство которой не оспаривают, а именно «Генриха VIII». Если Шекспир и Флетчер писали вместе оба произведения, то делали это в один и тот же промежуток времени – в течение 1613 года. Должны найтись элементы, их связующие, похожие.

По большому счету, Флетчеру не обязательно было писать в соавторстве: отдельные пьесы он создал самостоятельно. В 1613 году у него оставался шанс написать пьесу вместе с Бомонтом или с новым соавтором, которым часто называют Мессинджера.

«Он (Флетчер), Бомонт и Шекспир в своем метре очень походят один на другого. И как ни восхищался Мессинджер Шекспиром – что мы видим из всех его произведений, – он усвоил себе манеру Бомонта изображать тиранов и страстные характеры, самым ярким примером которых является Тезей в «Двух знатных родичах». Поэты младшего, чем Шекспир, поколения умышленно предпочитали полагаться больше на изысканный вымысел фабулы, чем на трудный и опасный путь тонкой обрисовки характеров. Сознание этой важной особенности постепенно проникло в шекспирологию, и теперь уже мало кто решается защищать участие Шекспира в создании «Двух знатных родичей»[103].

### Глава 3. Месть Синей Бороды

Принимая «Генриха VIII» за последнюю пьесу Шекспира, было бы странно не взглянуть на ее сюжет. Считается, что в ней драматург признается в любви к королеве Елизавете, чье рождение в финале знаменует новый этап в истории Англии и, безусловно, трактуется как счастливый конец последней исторической хроники великого драматурга. Пьеса осталась в анналах истории и из-за спектакля, вызвавшего пожар в «Глобусе», который полностью уничтожил здание театра.

Следуя традиции, сюжет пьесы отчасти заимствован из хроник Рафаэля Холиншеда. Правда, сам Холиншед описал события только до 1525 года, а история с 1525 по 1601 годы написана Джоном Хукером. Но в целом работа стала известна как «Хроники Холиншеда». По поводу даты написания пьесы, естественно, ведутся споры, как и по всем произведениям, опубликованным после смерти Шекспира. Из-за пожара в театре печально известной стала дата постановки, но некоторые исследователи творчества драматурга считают, что написал он «Генриха» гораздо ранее, еще при жизни Елизаветы. Ранняя дата входит в неминуемое противоречие с теорией соавторства: если Шекспир написал пьесу раньше, то, значит, Флетчер его соавтором не был.

Сначала можно посмотреть на сюжет пьесы. Интересно, что описываемые в ней события некоторые люди помнили не понаслышке. Образ Генриха VIII – «Синей Бороды» – короля, у которого умирает жена за женой, причем некоторых он безжалостно отправляет на плаху сам, жив был в памяти людей. Король, перевернувший ради женитьбы на фрейлине своей жены все устои английского общества с ног на голову, пользовался дурной репутацией, и слава о нем шла отнюдь не самая добрая. Сразу в прологе Шекспир прекрасно обозначает акценты, точнее об эпохе Генриха не скажешь:

Я нынче здесь не для веселья, нет!
Картины прошлых лет и страшных бед,
Где рядом с троном стоны и измены,
Величием волнующие сцены
Представим вам сейчас. Добряк иной
В раздумье скорбном и всплакнет порой —
Тут есть над чем…
в миг один
Герои в бездну рушатся с вершин.
И вдруг услышу смех по окончанье?
Что ж, плачут иногда и в день венчанья![104]

Последняя фраза словно отсылает зрителя к финалу – несмотря на всю жестокость произошедшего, свадьба с Анной Болейн (у Шекспира «Буллен») дала Англии великую правительницу, Елизавету. Однако же стала бы королева и ее цензоры приветствовать пьесу, в которой самое начало достаточно неоднозначно трактует фигуру Генриха и его поступок (в данном случае лишь развод с Екатериной Арагонской; в пьесе не говорится о казни Анны Болейн)? Сомнительно. Но посмотрим, как события развиваются дальше…

В первом акте пышно расписывается встреча двух королей, английского и французского, во Франции. Несмотря на все дифирамбы, касавшиеся организации великолепного действа, беседующие не очень жалуют того, кто непосредственно руководил постановкой праздника, а именно кардинала Вулси.

Выясняется, что многие представители знати обнищали, оплачивая расходы, связанные с поездкой короля во Францию, но без толку – ожидаемых результатов встреча королей не принесла. Особенно презрительно относится к кардиналу герцог Бекингем. Ему советуют не вставать на пути у мстительного Вулси. Беседа в первом акте полна афоризмов и сарказма, характерных для произведений Шекспира. Пышность и витиеватость фраз, присущая Флетчеру, отсутствует. С самого начала чувствуется громадная разница между приписываемой порой Шекспиру пьесой «Два знатных родича» и «Генрихом». Эпитеты, сравнения также говорят в пользу Шекспира: речь его знатных персонажей всегда изобиловала простыми и понятными, но от того не менее яркими фразами.

Но лопнула затея, как стакан
От кипятка.

Такой трактат, что мертвому костыль.

Еще пример того, что я назвал бы
Щенком измены – этой старой суки.

Ведь хитрецы же, сукины сыны,
В постельку дам валить-то обучились
Под стоны скрипки, с песенкой французской.

Флетчер скорее играет словами, словно красивыми побрякушками, переплетая их так и эдак, лишая глубокого смысла во имя внешнего блеска предложений. Разговорные выражения вообще несвойственны его речи…

Далее по ходу пьесы герцога Бекингемского арестовывают и препровождают в Тауэр. Он не успевает высказать королю свое мнение о кардинале. Начинается суд. В зал заходит король, опираясь на плечо кардинала, – это характерная деталь, так как всем было известно, насколько сильно страдал Генрих от болей в ноге и излишнего веса. Вслед за королем в зал заходит королева, первая жена Генриха, Екатерина. Пока их отношения выглядят ничем не омраченными. Екатерина жалуется королю на тяжкое бремя налогов, душащих английский народ и склоняющих людей к бунту. Генрих в недоумении. А кардинал, к которому также обращены слова королевы, пытается изворачиваться, называя свои решения благими.

Генрих предстает перед зрителем справедливым правителем и любящим мужем: он прислушивается к словам королевы и велит отменить обременительный налог. Его речь никак не вяжется с устоявшимся образом гневливого короля, не склонного к проявлениям жалости и милосердия. По отношению к герцогу Бекингемскому король тоже проявляет сочувствие. Генрих сожалеет, что герцог проявил себя не с лучшей стороны. Он предлагает королеве присоединиться к нему и послушать обвинения. В первую очередь Бекингема обвиняют в желании занять трон, если король умрет бездетным. Екатерина пытается заступаться за герцога, но Генрих верит словам свидетеля.

Чуть погодя действие переносится в дом кардинала, где он устраивает прием. Среди дам – Анна Болейн. Присутствующие нахваливают ее красоту. На пир приходят гости в масках, среди которых находится сам король. Он приглашает на танец Анну. Однако танец прерывается: кардинал среди масок узнал короля. Генрих не скрывает своего интереса к Анне, даже обнаружив, что она – одна из фрейлин королевы.

Язык пьесы ко второму акту становится все более простым, если не сказать примитивным. Тут ни выспренности слога Флетчера, ни смысловой нагрузки Шекспира. Действие возвращается к судьбе Бекингема. Финал не доведенного ранее до конца суда над герцогом кратко пересказывается в диалоге между двумя анонимными дворянами: оказывается, Бекингема приговорили к смерти.

С другой стороны, герцог, совершенно в духе Шекспира, «обливается потом» во время оглашения приговора, а затем неожиданно появляется перед беседующими, ведомый стражей. Ему дается возможность произнести монолог, в котором Бекингем расставляет точки над i, не признавая свою вину и в то же время восхваляя короля.

Да правит он, любимый, всем на счастье!
Когда ж умрет он стариком седым,
Пусть доброту в гробу хоронят с ним.

Речи Бекингема должны растопить сердца публики, полностью убедить их в невиновности герцога и одновременно обелить короля, не оставляя ни малейшего намека на то, что правитель может быть несправедлив. Герцога уводят, а на зрителя сразу обрушивается «худшая беда»: король собирается разводиться с Екатериной. Ничего вроде не предвещало, но кардинал решил и ее вывести из игры. Сюжетные ходы в пьесе выписаны довольно странно и хаотично. Можно лишь предположить, что автор (или авторы) полагали описываемую историю не очень далекой, а соответственно, понятной публике: разжевывать какие-либо нюансы просто не посчитали нужным. Не исключено и другое: пьесу писали быстро, под заказ, к определенному сроку, не удосужившись вложить в нее сколько-нибудь глубокий смысл. Произведение и правда представляет собой резкий контраст с последними пьесами Шекспира, наполненными иносказательными образами и высокими идеями.

Развод с Екатериной представляется зрителю делом, организованным кардиналом. Окружение осуждает этот поступок короля, так как он ведет к разрыву отношений с императором. Авторы не упоминают ни имени императора, ни из какой он страны. Зрители должны, видимо, помнить, что королева приходилась теткой Карлу, правителю Испании и императору Священной Римской империи. С одной стороны, король предстает эдаким безвинным страдальцем в деле о разводе с любимой женой. С другой стороны, некоторые его реплики отчасти показывают норов гневливого и несдержанного властителя. Он – орудие в руках кардинала, но орудие, готовое выстрелить совершенно самостоятельно или дать осечку. Развод не должен быть организован впопыхах: король и кардинал готовят суд, на котором королева сможет достойно себя защитить.

В следующей сцене поток сладких речей льется уже из уст Анны Болейн – мать будущей королевы Елизаветы не должна запятнать себя простой интрижкой с королем. Она страдает по поводу судьбы Екатерины, искренне сожалея и кручинясь.

Его величество с ней прожил долго,
Она такой хороший человек,
О ней никто не смел худое молвить.

И далее Анна является совсем уж сущим ангелом, клянясь, что королевой не желала бы стать ни за какие блага. Даже ее собеседница, «пожилая леди», не верит речам Болейн, но та упорно настаивает на своем. Зрителю дают понять: эта женщина вовсе не по злому умыслу займет чуть позже место опальной королевы. Вошедший в комнату во время беседы камергер называет Анну «добрым созданием» и «прелестной особой». За что, видимо, король дарует ей титул маркизы и тысячу фунтов в год. Анна просит передать Генриху свою искреннюю благодарность. Камергер «про себя» отмечает:

Я разгадал ее. В ней честь и прелесть
Так слиты, что пленили короля!
Кто знает, может быть, от этой леди
Зажжется вдруг алмаз и озарит
Весь остров наш.

Столько елея Шекспир не лил ни в одной пьесе. Цензура порой велела ему вырезать неугодные куски, но подобного подобострастия он не выказывал никогда. Влияние Флетчера помешало написать более острую пьесу, заставляющую хоть одного героя сбросить маску, или к этому произведению Шекспир в принципе имеет куда меньшее отношение, чем предполагалось ранее?

Образы обеих женщин трактуются как однозначно положительные, и начало суда над Екатериной вдруг обнажает суть проблемы, которая вначале вовсе не выходит на первый план. Неожиданно Генрих становится фигурой трагической, он видится человеком, попавшим между молотом и наковальней, когда и назад пути нет, и впереди – сплошной туман. Наконец-то автор (или авторы) проливают свет на мучавшую его проблему: недруги королевы заронили зерно сомнения в душу короля, и теперь он сомневается, является ли законнорожденной дочь Мария. Отчего-то именно суду поручается вынести соответствующий вердикт. Генрих клянется в преданности Екатерине. А та, в свою очередь, негодует по поводу выдвигаемых обвинений.

Тем не менее, трагизм ситуации, в которую заманили, как в мышеловку, пару недруги, выглядит натянуто и не вызывает эмоций, которые так были ранее присущи произведениям Шекспира. Словно бы автор пытается всех обелить и оправдать, постоянно «сползая» в излишнюю патетику. Единственный человек, чей образ вызывает искреннюю симпатию, – это образ королевы Екатерины. Она борется против обрушившейся на нее клеветы, гордо подняв голову. Она смело говорит, что думает, прямо в лицо как попавшему в западню королю, так и врагам, желающим сместить ее с трона. Однако даже Екатерина в своих речах не дотягивает до монологов других героинь Шекспира.

После несостоявшегося суда повествование вновь сбивается. Из слов придворных зритель узнает, что король тайно обвенчался с Анной Болейн, не разведясь с Екатериной. В этом, в духе пьесы, не видят ничего дурного. Противники кардинала становятся на сторону «добродетельной» Анны, предвещая скорое падение власти Вулси.

Девица хороша, в ней все прелестно,
И тело, и душа. Я предрекаю,
Что от нее сойдет благословенье
На Англию на долгие года.

Скорее «благословенье» позже снизойдет на Англию с коронованием Елизаветы, дочери Анны и Генриха. Но в пьесе как-то опускается масса трагических моментов, предшествовавших сему славному событию, включая казнь Анны. Сам кардинал планирует королю иную судьбу, не зная о тайной свадьбе. В его планах – женитьба короля на сестре французского монарха. Зритель оказывается немного запутан: с одной стороны, неуверенный в себе король, снискавший в истории себе прямо противоположную славу. Он не желает разводиться с верной ему на протяжении длительного времени женой. К тому же Екатерину авторы всячески выставляют положительной героиней. С другой стороны, Генрих умудряется на ровном месте жениться на Анне, причем будучи все еще женатым. Подобный поступок никак не может хорошо характеризовать короля. При этом не только Екатерина – верх добродетели, верности и прочих высоконравственных качеств, но и Анна. Последняя успела до преподнесенной зрителям новости о женитьбе на ней короля лишь поклясться в верности несчастной Екатерине и заверить всех вокруг в нежелании примерить корону.

Когда королю попадают бумаги, развенчивающие деяния кардинала, то и Вулси предстает в своем раскаянии не жадным и жестоким, а радеющим за благо страны и короны. Про добродетельную Екатерину вообще как-то забывают. Походя упоминается, что развод королю оформили, а бывшую королеву отправили принцессой в некий замок. Она там прихворнула – ну да ладно, ничего страшного. На сцене – новая королева, чья судьба окажется впоследствии куда более страшной. Празднества в честь коронации Анны описываются «массовкой» – дворянами, ведущими меж собой разговор.

Вскоре Анна рожает на свет девочку. Вопреки пожеланиям короля, снова Господь дарует ему наследника женского пола. Несмотря на то, что ранее у Екатерины уже родилась от Генриха дочь Мария, король искренне радуется появлению маленькой Елизаветы. Его не смущает ее пол, судьба малышки предопределена.

О, лорд-архиепископ, —
Ты мне вернул достоинство мужчины!
До этого счастливого младенца
Не создал я на свете ничего.

Так и остаются непонятными причины развода с первой женой, неприятие именно Марии (ставшей позже королевой Англии), причины женитьбы на Анне (кроме увлечения ее красотой и мнимой добродетельностью), возвеличивание малютки Бэт… Не брезгуют авторы в своем предсказании будущей истории Англии вложить в уста архиепископа и слова хвалы в честь короля Якова, взошедшего на престол после Елизаветы.

Пьесу можно было бы критиковать по многим моментам: полное несоответствие исторической правде; «картонные» персонажи, не имеющие ни четко выраженных положительных, ни явных отрицательных черт; отсутствие морали и философской подоплеки, которые оправдали бы однобокость, если не сказать – отсутствие сюжета; незамысловатый язык, лишенный как витиеватости и пышности, так и яркости простой народной речи. «Проходных» пьес до «Генриха» у Шекспира не было. Поэтому справедливо встает вопрос:

«Если вопросы текста, источников и датировки не представляют трудностей, то одна проблема, связанная с пьесой, имеет первостепенное значение – проблема авторства»[105].

В предыдущих произведениях Шекспир никогда не чурался интерпретировать исторические события так, как ему угодно. Точнее, в угоду придуманному сюжету. Буквально несколько строк – и зритель, увлеченный бушующими на сцене страстями, забывал об исторической правде (а большая часть стоячего партера с самого начала о ней и не ведала). Чем же так отличается «Генрих VIII» от своих «собратьев»?

«Второй ряд доказательств Спеддинга[106] касался уже драматургической стороны пьесы. По его мнению, шекспировскими являются по преимуществу эпизоды, в которых фигурирует королева Екатерина, да и то не все. Остальные же сцены, как ему представляется, поверхностны в психологическом отношении, невыразительны по стилю, а отдельные эпизоды слишком плоски, чтобы быть шекспировскими»[107].

Существовали и такие исследователи, которые полностью исключали Шекспира из авторов пьесы. Первым рядом доказательств являлась шекспировская техника стихосложения, никаких признаков которой отдельные специалисты в «Генрихе» не находили. Для сторонников противоположного взгляда этот довод не является убедительным – мол, установление авторства таким методом ничего толком не доказывает. Аникст в статье, посвященной данной пьесе, и сам утверждает, что она «не только отличается от предшествующих хроник, но значительно уступает в художественном отношении шедеврам Шекспира». Вот почему один лагерь биографов исключает ее из списка произведений драматурга. Однако эта пьеса «не единственное произведение Шекспира, в котором есть небрежность отделки, плоские места, следы торопливой и временами поверхностной обработки сюжета», – утверждает другой лагерь.

И правда, почему бы не поставить «Генриха» в один ряд с теми произведениями, что не равны по силе «Гамлету» или «Буре»? Аникст не перечисляет те, другие произведения, и вопрос повисает в воздухе – а какие конкретно имеются в виду пьесы? Какие конкретно произведения не дотягивают до гения Шекспира? Выходит, что даже те немногие, которые ставят в ряд более ранних или более слабых, не идут ни в какое сравнение с последней пьесой якобы Шекспира.

Тот самый первый ряд доказательств, основывающийся на «технике исполнения», действительно не служит однозначным доказательством, аксиомой, принимаемой как должное. А вот драматизм, стилистические особенности, сюжетные линии и тому подобные вещи ясно прослеживаются по всему творчеству Шекспира. Слабость последней пьесы (или двух пьес, если принимать во внимание еще и «Двух знатных родичей») объясняют несколькими взаимосвязанными между собой причинами.

Во-первых, Шекспир являлся профессиональным драматургом, писал не только и не столько по вдохновению, сколько по необходимости. В этом случае нельзя творить на одном высоком уровне – драматургу великодушно позволяют иметь взлеты и падения. Примером последнего и послужила пьеса «Генрих VIII». Тут хотелось бы заметить, что написанные ранее произведения, хоть и в самом деле не представляют собой единый блок ровных работ высочайшего уровня, стоящих на одной ступеньке с «Гамлетом», тем не менее все несут в себе некую идею, философию, смысл. Главные герои страдают, радуются и переживают события, которые с ними происходят, искренне, вызывая сопереживание у зрителя. «Картонные» персонажи служат определенной цели и никогда не ставятся на первый план. В «Генрихе» вообще нет «живых» героев, кроме Екатерины. Но ее монологи тоже лишены сильных эмоций, а к концу пьесы королева просто тихо уходит со сцены, безропотно уступая место Анне.

Во-вторых, те, кто приписывают авторство «Генриха» Шекспиру, отмечают, что он к моменту ее написания устал и даже, скорее всего, был болен. Именно поэтому он либо уже тогда удалился на покой в Стратфорд, либо намеревался это сделать. То есть, «рука бойца колоть устала», и драматург, едва двигая пером по бумаге, из последних сил писал последнюю пьесу для родного театра. А в помощь старшему товарищу был назначен Флетчер, намеревавшийся подхватить то самое перо из ослабевших шекспировских рук. Однозначных доводов против данного аргумента нет. К болезни Шекспира и причинам его возвращения в родной город придется неминуемо вернуться в следующей, последней главе книги. Пока обратим внимание на другое: пьеса «Генрих VIII» была написана вслед за прекрасными сказками, видимо, непосредственно вслед за «Бурей». Мощь Шекспира как драматурга в последние годы проживания в Лондоне только нарастала. Произведения, предшествовавшие «Генриху», стоят несоизмеримо выше. Конечно, неожиданная болезнь могла подкосить силы автора, не позволив поднять пьесу на прежний уровень. Но задуматься этот момент заставляет…

В-третьих, слабость пьесы оправдывают политическими причинами. Правление Якова изменило отношение к театру. На первый план выходили пышность декораций и костюмов, размах постановки. Вроде «Генрих» должен был акцентировать внимание публики именно на внешних эффектах, а не на характерах героев. Однако этот фактор вовсе не доказывает авторства Шекспира. Он просто характеризует произошедшие в театральной жизни изменения.

Политическая подоплека прослеживается порой и в трактовке поведения героев пьесы: Шекспир вывел положительный образ католички Екатерины, так как не просто сам симпатизировал католикам, но и желал потрафить Якову, который медленно, но верно начал склоняться к католицизму. С другой стороны, образ королевы-мученицы так и не выходит в пьесе на первый план. Также не становится основным образ ее соперницы, Анны. На первом плане – король и кардинал Вулси, соревнующиеся между собой в хитрости и за место у кормушки, которой являются деньги, собираемые с народа. Именно богатства Вулси в итоге заставляют короля сместить кардинала с насиженного местечка. Но показанные перипетии бледны, как было сказано выше, герои не противопоставляются в полной мере друг другу, их борьба неочевидна, показана скомканно и неубедительно. Вопросы веры вообще не играют ключевой роли, и утверждать, что автор пытался каким-то образом заострить на них внимание, сложно.

Однозначный вывод по поводу написания Шекспиром «Генриха VIII», в соавторстве или без, сделать сложно. Читатель может попытаться самостоятельно решить этот вопрос, основываясь на тексте пьесы и представленных сведениях. Перед нами – очередная загадка в биографии драматурга. Но если на самом деле автор – Уильям Шекспир, то король Синяя Борода сумел поставить жирную точку в последнем этапе истории театра «Глобус» и в истории Шекспира как его основного драматурга. Вспыхнувший во время премьеры спектакля пожар полностью уничтожил здание театра, а Шекспира на посту драматурга заменил Флетчер.

Приехав из Стратфорда, Шекспир начал свою карьеру в Лондоне с пьесы «Генрих VI». Чем он ее закончил, прежде чем удалиться обратно в родные пенаты? Великолепной «Бурей» или слабоватым во многих отношениях «Генрихом VIII»? И не заставил ли Шекспира именно пожар в театре уехать из Лондона? Был ли он автором пьесы, уничтожившей «Глобус», не был ли, но Синяя Борода поставил скорее даже не точку, а бесформенную кляксу, которая провела границу между жизнью и смертью. Ведь оставшиеся четыре года Шекспир фактически медленно умирал, угасая в Стратфорде…

### Глава 4. Немые зрители финала

Блестящая эпоха Елизаветы завершилась. Десятилетие после ее кончины ознаменовалось сплошь трагедиями, появлявшимися одна за другой из-под пера Шекспира. Многие среди причин, вызвавших его отъезд в Стратфорд, называют накопившуюся усталость, болезнь, слом эпох, смерть близких. Вкратце посмотрим, что же принципиально изменилось при короле Якове в Англии.

Яков, сын шотландской королевы Марии Стюарт, казненной в свое время Елизаветой, попал на английский престол отчасти случайно. Трон после смерти бездетной и незамужней Елизаветы могли занять несколько персон, но лишь Якову судьба благоволила настолько, что он без особых усилий и даже нехотя, без излишней суеты прибыл в Англию на коронацию. В тот год летом в стране в очередной раз хозяйничала чума. Яков торопиться не стал: сначала он долго готовился пуститься в путь из Шотландии, затем не спешил въехать в Лондон, боясь заразиться страшной болезнью. Несмотря на амбициозные мечты иных монархов посадить на английский престол самих себя или своих ближайших родственников, никто не попытался прямо воспротивиться водружению короны на голову шотландца.

Новый король слыл человеком образованным, оказывал покровительство представителям мира искусства и любил театральные представления. Когда-то, еще в 1589 году, Елизавета отправила в шотландскую столицу театральную труппу. По слухам, Яков встретил актеров приветливо и благодарил английскую королеву за доставленное удовольствие. Шотландская церковь не одобряла подобных развлечений, но английская труппа вновь гастролировала в Шотландии с осени 1599 года до конца 1601 года. Яков всегда защищал приезжавших актеров от нападок церкви.

Существует мнение, что Уильям Шекспир посещал Шотландию в составе той самой английской труппы. Точных доказательств нет, но в пользу этого мнения есть два важных аргумента. Первый снова нас относит в те времена, когда граф Эссекс и граф Саутгемптон дружно попадали в опалу к Елизавете, а позднее готовили против нее заговор. Заточение графов в Тауэр, а затем и казнь одного из них случились в 1601 году. Известно, что Эссекс, а с ним и Саутгемптон в эти годы вели переписку с Яковом, желая после переворота именно его посадить на английский престол. Хитрый лис Яков не говорил ни «да», ни «нет», на всякий случай воздерживаясь от прямых ответов. Надо отдать ему должное, после коронации он тут же выпустил из темницы всех остававшихся там участников заговора Эссекса, памятуя об их стремлении сделать его королем… Таким образом, учитывая близкие отношения Шекспира с Саутгемптоном, не лишенным оснований выглядит предположение о том, что драматург вполне мог отправиться в Шотландию, и не исключено, не только с целью выступить на сцене, но и для передачи писем.

Второй аргумент касается первых законов, относившихся к театральной деятельности, которые принял Яков в качестве короля Англии. «17 мая 1603 года, буквально через несколько дней после прибытия Якова в Лондон, были признаны статус и положение актеров: Лоуренсу Флетчеру, Уильяму Шекспиру, Ричарду Бербейджу и другим актерам была пожалована патентная грамота, заверенная большой государственной печатью, и лицензия на право давать спектакли в Лондоне в театре «Глобус» и в провинции в помещении мэрии или иных подходящих зданиях. Театральная компания теперь называлась Слуги Его Величества»[108]*.

Вряд ли новый король в первые же дни своего правления выделил актеров и труппу, совершенно ему неизвестных. Видимо, он их по какой-то причине знал, и не исключено, что именно по недавним гастролям в Шотландии. Тем более, буквально в те же дни, но чуть ранее, графу Саутгемптону было даровано помилование. Ему вернули титул и восстановили в имущественных правах. Совпадение? Возможно, а скорее, последовательная политика Якова, сразу же обозначившего свое отношение к определенным лицам в королевстве.

Важным знаком дружелюбного отношения Якова к драматургу являются также письма, написанные королем Саутгемптону и Шекспиру после постановки при дворе спектакля «Мера за меру»: король не просто отправил письмо графу, организовавшему представление, он написал второе лично автору пьесы. Так как письмо считается утерянным, многие и его считают выдумкой, не существовавшим в природе. Среди тех, кто держал письмо короля в руках, – Уильям Давенант. Да, тот самый якобы незаконнорожденный сын Шекспира. Одна легенда тянет за собой другую, и единственными достоверными фактами, отраженными в документах и доказывающими благожелательное отношение Якова к драматургу, являются грамота, о которой мы писали чуть выше, и сыгранный перед королем спектакль «Мера за меру».

Впрочем, обсуждая отношения между этими двумя историческими персонами, нельзя не упомянуть пьесу «Макбет», написанную примерно в 1605–06 году. Большое внимание Шекспир в своем произведении уделяет теме ведьм и колдовства. В ту пору данный вопрос занимал умы англичан: «шотландский король Яков Стюарт написал целый трактат «Демонология», где пытался доказать существование ведьм и демонов»[109]. Героями пьесы являются шотландский король и шотландские дворяне, а одним из мест действия – Шотландия. Ведьмы играют в «Макбете» роль, схожую с ролью многих второстепенных персонажей Шекспира, «вызванных» из потустороннего, мифического мира сказаний и легенд. Своеобразными фигурами предстают перед читателем ведьмы: несмотря на некоторый налет темной мистики, женщины в целом не пугают, а скорее развлекают публику и предсказывают персонажам их будущее.

Интересна и другая деталь. Макбет – англичанин, предающий и убивающий шотландского короля, который ему благоволил и покровительствовал. Возможно ли было при Елизавете возвеличить шотландца и сделать отрицательным героем англичанина? Нет, конечно, данный сюжет – исключительно дань взошедшему на престол Якову.

«Живи, король Шотландский!» – провозглашается в конце, когда с помощью англичан шотландцы сумели свергнуть низкого убийцу Макбета. Трагедия несопоставимо выше по уровню, чем «Генрих VIII», хотя явно написана в честь Якова. Англия тоже не забыта – ведь именно английский король отправляет войско в помощь преданному Макбетом шотландскому королю. Мучающий сначала самого Макбета, а затем и его жену призрак относит читателя к мотивам, фигурировавшим в «Гамлете».

В общем и целом, часто высказываемая идея о том, что Шекспир покинул столицу в том числе и из-за смены власти, не совсем соответствует реальному положению дел. Пожалуй, Яков относился к драматургу даже лучше, чем Елизавета. Покровители не исчезли с горизонта, спектакли шли с неизменными аншлагами, финансовое положение всей труппы и Шекспира в частности не ухудшалось, а напротив, укреплялось.

Иные причины куда более четко обнажают проблемы, с которыми сталкивался Шекспир в последние годы своей жизни. Конечно, придется вновь вспомнить о его близких, уходивших один за другим из жизни. С ранних лет Шекспир знал, что такое смерть. Она витала вокруг него, щадя Уильяма, но не проявляя жалости к тем, кто был ему дорог. Самым большим ударом явилась для Шекспира смерть сына. Даже если он оставался холоден по отношению к своей семье, смерть ребенка не могла не оставить глубокого следа в его душе. Последовавшая вскоре смерть отца, младших братьев и матери (Эдмунд умер в конце 1607 года, вслед за ним в 1608 году умерла мать – Мэри Арден, в 1612 году умер Гилберт, а в начале 1613 года умер Ричард) не прибавили радости и оптимизма. Смерть королевы, пусть и приведшая на престол Якова, чье правление никак отрицательно не сказалось на творчестве Шекспира, тем не менее, скорее всего, повлияла на настроение драматурга.

Но почему при этом надо было бежать из Лондона? Почему Стратфорд вдруг показался Шекспиру наилучшим местом, где можно скрыться от ударов судьбы и спокойно встретить старость? Не стоит ли взглянуть на происходившие события с несколько иной, немного отличающейся от общепринятой, точки зрения? Трактовка событий последних лет жизни Шекспира относит нас к годам с 1613 по 1616. Именно с 1613 года драматург перестает писать, и это напрямую связывают с его отъездом из Лондона: Шекспир сознательно решил отойти от дел, а потому делать ему в столице было больше нечего.

Те, кто отстаивает право любых других персон, кроме самого Шекспира, на авторство его произведений, ищут в отъезде подвох. Драматург, по их мнению, оставил Лондон, так как анонимный автор его пьес либо умер, либо по каким-то иным причинам прекратил писать (чаще, конечно, исследователи склоняются к фатальному исходу). Опять-таки встает вопрос: а почему бы не остаться жить в столице? Ведь известно, что Шекспир уехал в Стратфорд зажиточным человеком, имевшим средства на достойное существование. Здесь партия антишекспировцев сталкивается с той же проблемой, что и стратфордианцы, но думами себя не отягощает – уехал и уехал, произведений больше не писал, умы биографов не смущал.

Отстаивающие авторство Шекспира, напротив, на 1613 году не останавливаются и пытаются домысливать биографию драматурга: как он жил в Стратфорде, почему не писал, почему составил странное завещание, и так далее, и тому подобное. Главными причинами отъезда, как мы упомянули выше, указывают болезнь и усталость, смерть ближайших родственников.

Интересно проанализировать последние годы с другого угла зрения: а если он вовсе не собирался уезжать в родной город насовсем? Что, если мы принимаем как закономерное течение событий (усталость, угнетенное состояние – решение приостановить творческую деятельность – отъезд – болезнь – смерть, причем «болезнь» может с легкостью ставиться в этой цепочке на любое место) случайную цепь совпадений?

Итак, первый важный вопрос – а что считать за последнюю пьесу Шекспира? Когда таковой определяется «Буря», написанная примерно в 1611–12 годах, то получается, именно после ее написания драматург отходит от дел. Предположим, он продолжает играть на сцене, помогает Флетчеру, начавшему писать для «Глобуса», но сам более не выдает ни строчки. Выходит, его отъезд в Стратфорд не связан напрямую с творческой деятельностью и мог произойти в любой момент вплоть до 1615 года.

Написанные в 1613 году «Генрих VIII» и «Два знатных родича» представляют собой спорные пьесы, чье авторство недоказуемо. Допустив, что все-таки Шекспир приложил к ним руку, мы видим, как даты начинают немного лучше вставать в ряд. Это, видимо, и заставляет биографов упорно оставлять за Шекспиром хотя бы «Генриха». В таком случае его «отправляют» в родные края, закрывая вопрос о причинах подобного решения. Откуда бежал в юности, туда и вернулся – закономерный итог, позволяющий к тому же оправдывать двоякое отношение Шекспира к собственной семье. Выходит, он помнил о ней, стремился обратно – как только перестал писать для театра, подустал, подкопил денег, так сразу и помчался в родные пенаты…

Рассказывая ранее о пожаре в театре «Глобус», мы уже высказали предположение, что именно это событие стало неким дурным знаком, побудившим Шекспира покинуть сцену. Скорее не в политике, а внутри театральной жизни происходили тогда изменения: менялся состав актеров, друзья уходили из жизни, на место основного драматурга «Глобуса» уже прочили Флетчера. Трудно приписать Шекспиру авторство «Генриха VIII», но консультировать нового драматурга он вполне мог. В пьесе содержится множество указаний, касающихся постановки спектакля, что некоторым биографам дает повод утверждать: Шекспир писал пьесу из Стратфорда, он не присутствовал при репетициях, а потому, вопреки обыкновению, вставил необходимые ремарки. Если Шекспир не являлся автором, то подобные разъяснения давал другой человек – и для его пера это могло быть вполне характерно. Если Шекспир лишь помогал, давал советы при написании «Генриха», то ремарки и вовсе выглядят логично: драматург, прекрасно зная профессию актера изнутри, консультировал автора пьесы и по постановочной части.

Судя по его произведениям, Шекспир верил в мистические предзнаменования, знаки и совпадения. Случившийся в театре пожар поставил не точку, а многоточие в его карьере, заставив сделать паузу в творчестве. А вот на жизни в Лондоне пожар, скорее всего, точек не расставлял. Вспомним купленную в 1613 году квартиру и вскоре затеянный в ней ремонт – никаких доказательств по поводу намерений Шекспира относительно этой жилплощади нет.

«Глобус» восстановили летом 1614 года, практически ровно через год после пожара. Осенью 1614 года в Лондон приехал Шекспир, сопровождаемый зятем, доктором Холлом. О причинах биографы умалчивают: мало ли зачем они решили посетить столицу. Видимо, хотели проследить за работами в квартире и договориться о сдаче ее внаем. Все просто, логично и чудесно вписывается в общую картину, где Шекспир полностью отказывается от творческой деятельности и спокойно уходит на покой. Но думается, так легко сдаваться драматург не собирался.

Да, невосполнимые утраты в семье не прибавляли еще никому ни радости, ни счастья, ни здоровья. Но вспомним, первым сильным ударом для Шекспира явилась смерть сына в 1596 году. Он осознал тогда, как мало сделано для семьи, как сильно она нуждается в его помощи и поддержке. Характер Шекспира, судя по его деловой хватке и великому писательскому таланту, сочетал в себе отнюдь, кстати, не противоречащие друг другу (об этом чуть подробнее в послесловии) черты. А именно – умение видеть мир через многогранную призму эмоционально-рассудительного подхода. Логичным шагом для такого человека было продумать, что его семье необходимо в материальном плане.

Покупка прекрасного дома в Стратфорде в 1597 году, а затем и земли в тех же родных краях показывают, в каком направлении мыслил Шекспир, автор насыщенных высокими чувствами произведений, написанных в качестве профессионального драматурга театра, чьи акции приносили ему существенный доход. Он постоянно ездил в Стратфорд, навещая семью, и окончательный туда переезд не видится чем-то сакральным.

Приезд осенью 1614 года в Лондон мог быть связан, напротив, с желанием продолжить работу в восстановленном театре, пусть даже в качестве, выражаясь современным языком, консультанта. Почему Шекспир не остался в столице, а проведя там несколько недель, вернулся в Стратфорд? Единственным достоверным объяснением является состояние здоровья. Неважное самочувствие легко доказуемо: смерть драматурга наступила в апреле 1616 года. Судя по всему, смерть не была внезапной, а стала следствием некоторого более или менее длительного процесса. В конце 1614 года, всего за полтора года до кончины, зять-доктор недаром сопровождал Шекспира в столицу. Не исключено, что именно в течение 1614 года драматург почувствовал недомогание. Какое бы ни принял он для себя решение, посетив Лондон, видимо, Шекспир не был в состоянии туда вновь вернуться, окончательно разболевшись. А в начале 1616 года ускорят уход из жизни два события, последовавших один за другим.

Первое, по сути своей счастливое и радостное, сопровождалось неприятной шумихой. Младшая дочь Шекспира, Джудит, в феврале 1616 года вышла замуж за Томаса Куини. Казалось бы, ничего страшного не случилось. Но нет, жених Джудит не получил специального разрешения для венчания во время поста, отчего буквально через месяц после этого пару отлучили от церкви. Вообще фигура Куини оказалась, не в пример мужу старшей дочери, весьма противоречивой. Кроме накладки с венчанием, Томас умудрился обесчестить женщину, которая, родив от него мертвого ребенка, и сама умерла после родов. Томас в суде, состоявшемся в марте, признал свою вину. Наказание не было строгим, но подобная репутация мужа Джудит, конечно, не привнесла оптимизма в жизнь Шекспира. Составляя завещание, драматург принял все меры, чтобы оградить Джудит от возможных посягательств на ее состояние со стороны мужа, так как не доверял ему совершенно. Будучи торговцем вином и табаком, Томас в материальном плане, может быть, являлся и хорошей партией для Джудит. К сожалению, его моральные качества оставляли желать лучшего.

Возвращаясь к печальным событиям начала 1616 года, необходимо упомянуть и смерть брата Шекспира, Ричарда. Причем Ричарда похоронили 4 февраля, а 10 февраля дочь Уильяма вышла замуж. Спешка Джудит и Томаса легко поддается объяснению: их первого ребенка крестили 23 ноября 1616 года – не исключено, к моменту венчания, как в свое время ее мать, Джудит уже была беременна. Как бы то ни было, но вряд ли эти события, последовавшие одно за другим, укрепили здоровье драматурга. Единственным, кто оставался по-настоящему близок к нему и кто помогал переносить удар за ударом, были старшая дочь Сюзанна и ее муж Джон. Тут самое время перейти к завещанию, составленному Шекспиром и вызывающему жаркие обсуждения не только из-за содержания, но и потому что оно принадлежит к тому небольшому списку документов, которые оставил после себя великий драматург.

В январе 1616 года в дом Шекспира вызвали юриста для составления завещания. После свадьбы Джудит, а скорее даже после суда над ее новоиспеченным мужем, клерка вызвали повторно для внесения изменений в документ. В основном поправки касались младшей дочери драматурга. Она упоминается в завещании первой: Шекспир оставляет ей сто пятьдесят фунтов, причем с условием, что ее муж в случае смерти Джудит права на эти деньги не имеет – сто фунтов из них полагалось передать внучке, а пятьдесят – сестре Джоане. Еще сто пятьдесят фунтов положены Джудит в качестве приданого. Джоанне разрешалось проживать в доме родителей, который унаследовал после их смерти сам Шекспир. Сестре также завещалось двадцать фунтов, а ее трем сыновьям – по пять фунтов каждому. Внучке, кроме того, полагалась посуда. Беднякам Стратфорда Шекспир выделил десять фунтов, а друзьям завещал сумму, позволявшую им купить специальные кольца, которые носили в память об умершем. Среди тех, кто упомянут в завещании, есть и имя крестного сына Шекспира. Но это совсем не Уильям Давенант, а Уильям Уокер…

Далее Шекспир переходит к старшей дочери, Сюзанне. Перечень завещанного включает в себя дом в Стратфорде, земли, сады, квартиру в Лондоне – короче говоря, список вполне внушительный. Сюзанна и ее муж назначались исполнителями завещания, что означало улаживание всех финансовых вопросов после смерти Шекспира и надзор за исполнением его последней воли. Им оставлялась вся утварь и драгоценности, имевшиеся в домах драматурга. Джудит еще раз упоминалась в связи с оставленным именно ей серебряным кубком с позолотой.

Обсуждения, ведущиеся вокруг завещания, касаются по большей части подписи Шекспира под документом и второй кровати, которую драматург оставил жене. Подпись, как указывают исследователи, сделана неровным почерком, нетвердой рукой. Один лагерь считает этот факт лишним подтверждением безграмотности Шекспира, человека, не имевшего привычки писать длинные тексты. Второй лагерь причиной называет болезнь Шекспира – он подписывал документ за месяц до смерти и мог просто не иметь сил и возможности нормально писать. Последний вывод близок к истине: принимая во внимание предысторию вопроса, логично предположить, что уже в конце 1614 года Шекспир чувствовал себя неважно, взяв с собой в Лондон зятя-врача. В любом случае, первый вариант завещания был составлен в январе 1616 года – значит, в тот момент состояние здоровья драматурга значительно ухудшилось.

Вторая кровать, упомянутая в завещании, является еще большей притчей во языцех. В первом, январском варианте документа речь о жене вообще не шла. Во втором одно предложение, упоминающее Анну, состоит всего из нескольких слов: «Моей жене я оставляю вторую лучшую кровать с мебелью». Выражение «the second best» означает как «второсортный, не самый лучший», так и «по качеству уступающий только первому, второй среди лучших». Учитывая оставленную жене мебель, можно предположить, что имелся в виду второй вариант – вторая, но лучше остальных.

Отношение к жене Шекспира биографы трактуют по-разному: от «он ее все-таки любил, а кровать тогда была дорогой вещью» до «он ее не любил, презирал, а подобным способом лишь подчеркнул свои негативные чувства». Однозначно, конечно, судить сложно. Однако хотелось бы вновь поискать истину где-то посредине. Да, Шекспир явно был привязан к своей старшей дочери и дружил с ее мужем. Не исключено, что он бы оставил младшей побольше, но брак Джудит с Томасом Куини подорвал доверие отца: вышедшая замуж дочь имущественных прав практически лишалась. Шекспир, тем не менее, постарался весьма прилично обеспечить Джудит. Жена Шекспира, будучи старше его и к 1616 году уже не обладавшая крепким здоровьем, оставалась под опекой старшей дочери, унаследовавшей «Новое Место» и переехавшей туда после смерти отца. Таким образом, Шекспир просто оставался сам собой: зачем завещать что-то существенное жене, когда понятно: основную роль хозяйки примет на себя Сюзанна, которая, вероятно, переживет мать. К тому же Сюзанна имела дочь и, не исключено, родила бы еще.

В любом случае старшая дочь не выкинула бы мать из дома вместе с кроватью и мебелью. Всякое бывает, но Шекспир был уверен в порядочности Сюзанны и Джона Холла. Кроме того, мебель в те времена была совсем не дешевой (равно как и вся домашняя утварь, включая серебряный бокал для Джоанны, скрупулезно перечисленные Шекспиром в завещании). Почему же вторая кровать, а не первая? На этот вопрос тоже пытались ответить. И тут у историков прослеживается большее единение мнений. Дело в том, что на мебель, практически предмет роскоши в 16-начале 17 века, смотрели несколько иначе, чем теперь. Первую кровать обычно держали для гостей, а вот вторая предназначалась хозяевам. Другое дело, что второй, естественно, чаще пользовались. Именно поэтому она и стала «второй среди лучших». А по сути, первая и вторая могли вполне быть изначально одинакового качества.

* * *

Отчего точно умер Шекспир, неизвестно. Есть легенда и на данную тему: будто приезжали к нему дорогие друзья из Лондона (включая Бена Джонсона), выпили они, вспомнили былое, да и хватил Шекспира удар. Но даже если он с друзьями и позволил себе лишнего, то есть все основания предполагать, что болезнь подтачивала его здоровье ранее, а встреча лишь чуть ускорила окончание спектакля под названием «Жизнь Уильяма Шекспира»…

А вы, немые зрители финала, —
О, если б только время я имел!
Но смерть – тупой конвойный и не любит,
Чтоб медлили…[110]

## Основные даты жизни Уильяма Шекспира:

26 апреля 1564 года – дата крещения Уильяма Шекспира. Точная дата рождения неизвестна.

Ноябрь 1582 года – женитьба на Анне Хэтуэй.

Май 1583 года – рождение дочери Сюзанны.

Февраль 1585 года – рождение близнецов Гамнета и Джудит.

1589 год (точная дата неизвестна) – переезд из Стратфорда в Лондон.

1592 год – выходит трактат Роберта Грина, в котором впервые упоминается имя Уильяма Шекспира в качестве драматурга.

1593 год – публикация поэмы «Венера и Адонис», посвященной графу Саутгемптону. Одно из немногих прижизненных изданий Шекспира.

1594 год (точная дата неизвестна) – публикация поэмы «Лукреция», также посвященной графу Саутгемптону.

1596 год – смерть сына Гамнета.

1596 год – получение отцом Шекспира титула и герба.

1597 год – покупка дома «Новое Место» в Стратфорде.

1598 год – издание книги «Сокровищница Паллады» Френсиса Мерса, в которой упоминается имя Уильяма Шекспира наряду с другими выдающимися авторами. В книге также перечисляются пьесы Шекспира, написанные до 1598 года.

1599 год – открытие театра «Глобус».

1601 год – смерть отца.

1602 год – приобретение земли близ Стратфорда.

1607 год – свадьба дочери Сюзанны.

1607 год – смерть младшего брата Эдмунда.

1608 год – рождение внучки Елизаветы.

1608 год – смерть матери.

1609 год – публикация сонетов.

1612 год – смерть брата Гилберта.

1613 год – смерть брата Ричарда.

1613 год – пожар, уничтоживший здание «Глобуса».

1616 год – свадьба дочери Джудит.

23 апреля 1616 года – дата смерти Уильяма Шекспира.

# Примечания

1

Park Honan, Shakespeare. A life.

2

Джон Дадли вместе со своими сыновьями пытался после смерти короля Эдуарда Шестого (сводного брата Елизаветы Тюдор) посадить на трон леди Джейн Грей.

3

Nicholas Orme, Childhood in Medieval England.

4

Даты рождения детей, включая Уильяма, точно неизвестны. Но записи о датах их крещения сохранились.

5

Уильям Гаудж (William Gouge), 1575–1653, английский богослов.

6

Речь идет о данных, собранных в одном из английских поселений.

7

Sally Brush, When were babies baptized? Some Welsh evidence.

8

Robert Bearman, from the archives of Shakespeare Birthplace Trust.

9

William Lily (1468–1522), учитель, филолог, директор школы в Лондоне.

10

Tim Lambert, London in the Middle Ages.

11

Melissa Snel. The Medieval Child.

12

World History in Context. Daily life in the Elizabethan Era.

13

1 фунт равнялся примерно двадцати шиллингам.

14

Chris Nickson, Searching Education Records.

15

В манориальных судах, возглавляемых сеньором поместья, в частности рассматривались земельные споры.

16

Germaine Greer, Shakespeare’s Wife.

17

Там же.

18

Там же.

19

Там же.

20

Tim Lambert, London in the Middle Ages.

21

University Wits.

22

Philip Howard, London’s River.

23

Neil MacGregor, Interview.

24

Edward Walford, Old and New London.

25

Amanda Mabillard, Shakespeare’s Boss.

26

Edward Walford. Old and New London.

27

Там же.

28

Alfred Bates, Green’s Jealousy of Shakespeare.

29

Johannes Factotum – доверенное лицо, выполняющее различные поручения; человек на побегушках.

30

Shakescene – единственный намек на то, что автор имеет в виду Шекспира, чья фамилия дословно означает «Потрясающий копьем».

31

Robert Greene, Groats-worth of Witte, bought with a million of Repentance.

32

Теренций – древнеримский драматург.

33

Lisa Goldman, The No Rules Handbook for Writers.

34

Margaret Healy, Discourses of the Plague in early modern London.

35

Анемон – багряно-красное растение, символ траура, также может символизировать скорбь Марии по Христу и Христову кровь.

36

«Метаморфозы», книга XV, перевод С. В. Шервинского.

37

«Метаморфозы», книга XV, перевод С. В. Шервинского.

38

Здесь и далее перевод отрывков из «Венеры и Адониса» А. М. Федорова.

39

Irvin Molotsky, Two Rembrandt Lucretias Are Together at Last.

40

Здесь и далее перевод отрывков из «Лукреции» В. Томашевского.

41

Фасты, книга II, перевод Овидия здесь и далее Ф. А. Петровского.

42

Anthony Holden, The Observer, 21 April 2002.

43

Fair youth.

44

Master-mistress of my passion.

45

Перевод А. Шараповой.

46

Brown, Henry. Shakespeare’s patrons and other essays.

47

Там же.

48

Brown, Henry. Shakespeare’s patrons and other essays.

49

Перевод П. Козлова.

50

Jean E. Howard, Crossdressing, The Theatre, and Gender Struggle in Early Modern England.

51

Jean E. Howard, Crossdressing, The Theatre, and Gender Struggle in Early Modern England.

52

Эпилог из пьесы «Как вам это понравится». Перевод Петра Вейнберга.

53

Амбра – воскообразное ароматическое вещество животного происхождения.

54

Holly Dugan. The Ephemeral History of Perfume: Scent and Sense in Early Modern England.

55

Из интервью журналиста BBC с Куртом Крайлером (Kurt Kreiler), автором книги «Человек, который придумал Шекспира» («The Man who invented Shakespeare»).

56

Dr. Michael Egan – редактор журнала The Oxfordian.

57

Dave Gilyeat, Edward de Vere, Earl of Oxford: the Real Shakespear.

58

Перевод П. П. Гнедича.

59

Dave Gilyeat, Edward de Vere, Earl of Oxford: the Real Shakespeare.

60

Перевод Б. Пастернака.

61

Henry Brown, Shakespeare’s patrons and other essays.

62

Rene Graziani, Shakespeare Quaterly.

63

А. Аникст.

64

Ilya Gililov, The Shakespeare Game, Or, The Mystery of the Great Phoenix.

65

Ilya Gililov, The Shakespeare Game, Or, The Mystery of the Great Phoenix.

66

«Дом – там, где твое сердце» (английская поговорка).

67

Оксфордианцы – те, кто приписывает авторство шекспировских произведений графу Оксфорду, в противовес стратфордианцам, сторонникам Шекспира.

68

Теория итальянского математика Джероламо Кардано.

69

David Kathman, Shakespeare and Richard Field.

70

Maev Kennedy, Dig seeks William Shakespeare’s shards for ale in his Stratford back garden.

71

Amanda Mabillard, Shakespeare’s Coat-of-Arms.

72

Sylvia Morris, The facts about Shakespeare’s coat of arms.

73

Francis Meres, Palladis Tamia.

74

Данный отрывок цитируется согласно книге А. А. Смирнова «Шекспир».

75

Здесь и далее перевод отрывков из пьесы Ю. Корнеева.

76

А. Смирнов.


77

«Гамлет», перевод Б. Пастернака.

78

Peter Bray, Men, Loss and Spiritual Emergency: Shakespeare. The Death of Hamnet and the Making of Hamlet.

79

Перевод Н. Рыковой.

80

Stephen Greenblatt, The Death of Hamnet and the Making of Hamlet (совпадение с названием статьи, указанной ранее, скорее всего случайно – авторы разные и содержание статей также не имеет между собой ничего общего).

81

Перевод Б. Пастернака.

82

Martin Evans, Shakespeare link to child’s death.

83

William Hazlitt, Hamlet Characters Analysis.

84

Перевод Б. Пастернака.

85

William Alian Neilson and Ashley Horace Thorndike, The Facts about Shakespeare.

86

Richard Grand White, Studies in Shakespeare (перевод отрывков из пьесы – Т. Гнедич).

87

Здесь и далее цитируется перевод «Троила и Крессиды» Т. Гнедич.

88

John Aubry, Brief lives.

89

Старший брат Уильяма Давенанта.

90

Фразы в квадратных скобках Джоном Обри были вычеркнуты, но оставлены издателями книги (книгу опубликовали после смерти автора).

91

John Aubry, Brief lives.

92

Арден – девичья фамилия матери Уильяма Шекспира.

93

Carol Enos, The Shakespeare’s Encyclopedia.

94

Перевод А. Бобовича.

95

Здесь и далее перевод отрывков из «Цимбелина» Н. Мелковой.

96

Здесь и далее перевод отрывков из «Зимней сказки» В. Левика.

97

А. Аникст.

98

Ian Johnston, Introduction to The Tempest.

99

Ed. William Allan, John Fletcher.

100

Alex Cross, The Taming of The Tamer.

101

Перевод отрывков из «Двух знатных родичей» Н. А. Холодковского.

102

Здесь и далее перевод отрывков из «Двух знатных родичей» Н. А. Холодковского.

103

Роберт Бойль.

104

Здесь и далее перевод отрывков из «Генриха VIII» В. Томашевского.

105

А. Аникст. «Генрих VIII: Историко-литературная справка».

106

Джеймс Спеддинг в 1850 году впервые усомнился в авторстве пьесы.

107

А. Аникст. «Генрих VIII: Историко-литературная справка».

108

Henry Brown, Shakespeare’s patrons and other essays.

109

В. П. Комарова.

110

«Гамлет – принц датский».