# Богатыри не мы. Новеллы

Алекс Кош, Василий Головачёв, Вук Задунайский, Андрей Олегович Белянин, Арти Д. Александер, Вячеслав Бакулин, Евгения Крич, Сергей Сергеевич Аваков, Александр Карлович Золотько, Татьяна Викторовна Тихонова, Александр Маркович Белаш, Галина Чёрная, Сергей Юрьевич Волков, Олег Игоревич Кожин, Марина Владимировна Дробкова, Майк Гелприн, Дарья Николаевна Зарубина, Андрей Ангелов, Андрей Таран, Жаклин де Гё

Тяжело быть самой красивой феей Запроливья. Вечно дают поручения, из-за которых приходится краснеть… Вот, например, поручили ей найти принца. Для поисков у феи есть специальный амулет. Станет кристально прозрачным – значит, принц рядом. Но это всего лишь полдела. Его высочество еще нужно увести с собой, убедить или прибегнуть к обману, а не подействует – соблазнить…

У деда Сергея день рождения в декабре, а родни – много. Пока их обойдешь, пока примешь все поздравления, пока всех угостишь самогоном собственного изготовления, глядишь, и новогодние праздники пройдут. И только одной гостье не везет, который уж Новый год она за ним приходит, а все никак не дождется…

Если американец умер – это не значит, что у него нет гражданских прав! И никому не позволено называть восставших из могил граждан США всякими дикими прозвищами вроде «упыря» или «зомби». – некроамериканцы, и они обязательно защитят дарованные им конституцией гражданские права и свободы…

Андрей Белянин, Василий Головачёв, Алекс Кош и другие в новом сборнике, посвященном памяти грандмастера отечественной юмористической фэнтези Михаила Успенского!

© Аваков С., Александер А.Д., Ангелов А., Бакулин В., Белаш А., Белаш Л., Белянин А., Вереснев И., Волков С., Гелприн М., Гё Ж., Головачёв В., Громов А., Дробкова М., Задунайский В., Зарубина Д., Золотько А., Кожин О., Кош А., Крич Е., Остапенко Ю., Таран А., Тихонова Т., Черная Г., 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

## В память о хорошем человеке

Дорогой читатель!

В твоих руках сборник «Богатыри не мы. Новеллы», который, как и предыдущий, «Богатыри не мы. Устареллы», посвящен памяти Михаила Успенского и приурочен к 29 ноября, дню рождения Мастера.

Составленный в память о хорошем человеке, сборник просто обязан соответствовать.

Он про то, что всех своих чудовищ мы, люди, носим в себе. Это прекрасно иллюстрирует история о типовом представителе племени офисного планктона, с гаджетами и современными представлениями о жизни, далеко не богатыре, в которого вдруг вселяется Черный гость, оказавшийся не жутким Черным человеком, призраком, приходившим еще к Моцарту, а всего лишь асоциальным алкоголиком, отцом главного героя. Но это, как оказалось, не лучше. А может, и не было никакого отца? Может, все переселение душ – это просто наши потаенные мысли и чувства, до поры до времени скрытые в глубине наших душ? Как выразился известный поэт: «Я обманывать тебя не стану, залегла забота в сердце мглистом…» И решать эту проблему некому, кроме нас самих.

Он про то, что Балканы прекрасны, даже когда там идет война и льется кровь – так, пожалуй, еще прекраснее и еще страшнее. И, конечно же, сливовица – это не граппа, пршут – не пармская ветчина, вилы – не просто русалки, а Балканы – никоим образом не Европа. Никогда ею не были и не будут. Пусть не географически, все-таки «мягкое подбрюшье», но уж точно ментально и трансцендентно. И с богатырями там все в порядке, только называются они по-другому – юнаками. Ну или летчиками-призраками, сбрасывающими бомбы на голову самому Муссолини. А пришельцам, желающим учить жизни местные народы, неплохо бы зарубить на носу, что сенки, они же партизаны, которые, как в известной песне – «не знал бедняга, что уж кончилась война» – и сами могут кой-чему поучить непрошеных гостей.

Он про то, что когда-то давно принято было перемещать янки ко двору короля Артура, а нонче попаданец пошел сознательный и разборчивый, и без малого король Артур – правда, имя у него другое, но не суть важно – не только волею судеб попадает в гости к янкам, но и сознательно остается там на ПМЖ, подобно толпам современных мигрантов. А почему, собственно, нет? Вожделенный паспорт гражданина США при нем, можно даже готовую на все фею с модельной фигуркой (фей с целлюлитом не бывает!) вытащить из дремучего Средневековья в цитадель прогресса и демократии, ибо в Средневековье такое чудо не факт, что оценят надлежащим образом. В общем, каждому времени свои попаданцы.

Он про то, что делать всегда надо то, что должно, а уж как оно там будет… Так, например, всего один день жизни, выпрошенный у Ангела Смерти, можно потратить не на культурно-массовое застолье, не на завещания и подсчет денежных средств под матрасами и даже не на составление прощальных писем мировой общественности, а просто… на пошив сандалий для односельчан. Как делал это всю свою жизнь, день за днем. И кто сказал, что последний день должен как-то отличаться от остальных?

Он про то, что не только попаданцы, но и Красные Шапочки нонеча пошли прагматичные донельзя. Это у Шарля Перро все было ясно – кто жертва, кто агрессор. А у современных Шапочек они как будто поменялись местами: Красная Шапочка вместе с мамашей и бабуленцией – семейный подряд мошенниц – хорошо еще, не клофелинщиц, охотники – заранее нанятая массовка «свидетелей преступления», готовая дать какие угодно показания против главной жертвы – бедолаги Волка… И вообще, волкам в условиях правового государства и победившего феминизма не развернешься особо, лучше не ходить в одиночку по саунам, всяким лесам и укромным бабушкиным домикам, а то мало ли что?

Он про то, что традиционные американские зомби-страшилки сами по себе уже не страшные, а какие-то теплые и домашние по сравнению со страшилками про защитников всех этих «восставших из ада». Мы привыкли подшучивать над западной версией политкорректности, но некроамериканцы – это вам не гей-парады и не негритянские районы. Это далеко не милая хеллоуинская история под горячий чай с тыквенным пирогом, а практически суровая правда жизни. Даже не знаешь, что можно этому противопоставить? Разве что ликаноамериканцев с русскими корнями?

И еще много о чем этот сборник. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

История же знакомства с Михаилом Глебовичем вашего покорного слуги вписывается в схему «старик Успенский нас заметил…» и потому заслуживает того, чтобы быть изложенной здесь – если не в качестве городской фэнтези, то хотя бы в поджанре мистического реализма.

Совпадения бывают разные. Обычно это «просто совпадения». Но бывают и не просто, а судьбоносные, фантастические, нереальные совпадения, которые потом оставляют память о себе если не в веках, то, по крайней мере, в течение значимого промежутка времени. Из тех, про которые говорят: «Закономерность – это то, что мы думаем о мире; случайность – это то, что мир думает о нас». К таким «случайностям» и относится наше с Михаилом Глебовичем знакомство. Хотя «знакомство» – это не совсем подходящее для такого случая слово. Скорее – «пересечение». И не только с Михаилом Глебовичем, но и – внезапно! – с Пушкиным, Державиным и всей русской словесностью, если не сказать больше. Впрочем, обо всем по порядку.

Началась эта история с того, что мне вдруг сообщили – мой сборник «Балканский венец» выдвинут на премию «Странник», и надобно ехать в Петербург, дабы предстать пред очи грозного жюри, которое еще не факт, что даст что-нибудь, кроме мотивирующего пинка. Тут же началась суета, связанная с получением краткого отпуска за свой счет и скоропостижным отъездом в Питер. А потом был ливень, очень по-питерски заливший меня с ног до головы, нахальные питерские таксисты и ведущий церемонии награждения «Странника», отпускавший шутки в адрес номинантов. Но как оказалось впоследствии, это была завеса из тюля второстепенных событий, призванных заслонить собой главное.

И вот оно, объявление победителей. Поскольку «Балканского венца» среди них ожидаемо не оказалось, пришло время потихоньку покинуть высокое собрание, как вдруг… С этого «вдруг», которое, как оказалось впоследствии, никакое не «вдруг», и началось мое знакомство с Михаилом Глебовичем. Не как с писателем-фантастом. Не как с членом жюри литературного конкурса. А как с человеком, имеющим позицию и умеющим ее отстаивать.

Итак, вдруг (!) было объявлено две новости. Во-первых, было сообщено, что гран-при присуждаться не будет, ибо… А, во-вторых, что будет вручен некий специальный приз жюри, каковой достается внезапно… вашему покорному слуге. Как оказалось впоследствии, именно гражданин Задунайский стал первым лауреатом личной писательской премии Михаила Успенского. Тут же опять началась суета, награждения, бокалы с шампанским, выход к микрофону, прогулки по ночному Петербургу… Все это, опять-таки, призвано было заслонить собой главное событие, которое, к сожалению, было осмыслено уже после описываемых событий. У гражданина Задунайского не было никакого представления о разгоревшейся тогда ожесточенной борьбе среди членов жюри, эдакой «битве титанов под ковром», причиной которой стал именно «Балканский венец». Причем это были, судя по всему, не просто разногласия по поводу того, кого считать лучшим, обычные для любого литературного и не очень конкурса. Шла борьба концептов, борьба идей.

Дождливый октябрь 2013-го… С высоты прожитого понимаешь, что это был момент своеобразного перелома. Это было как раз время сесть и подумать, что и как, потому что потом события покатятся «с горы» и размышлять уже некогда будет. Судя по всему, именно это и сделал тогда Михаил Глебович. И неприсуждение гран-при прославленным мэтрам жанра, стопроцентным кандидатам на победу, и вручение специального приза никому не известному начинающему писателю… Подозреваю, что мало кто тогда вообще мог объяснить, что и зачем сделал Михаил Глебович, менее всех – поименованный выше начинающий писатель с балканским псевдонимом.

Разумеется, подойти и поблагодарить в такой ситуации – это и святая обязанность, и горячее желание любого призера, что и было проделано. Призер тешил себя надеждой лично пообщаться с мэтром, благодаря которому случились все эти невероятные события. Но опять нахлынувшая толпа народа, поздравления, изысканный фуршет, опять эта вечная суета сует… Больше всего сожалею о том, что поговорить «по душам» с Михаилом Глебовичем мне тогда толком так и не удалось. Была мысль, что впереди еще много времени, успеем. Не успели. Никогда не откладывайте общение с человеком на потом! Михаила Глебовича Успенского не стало в декабре 2014 года. Светлая память Ему. А нам… Нам остается попытаться понять, что же он хотел сказать всем нам тогда, в октябре 13-го…

А у меня на память о тех событиях остался приз, бронзовая миниатюра – копия памятника Пушкину в Лицейском саду. Это я пишу, предваряя вопросы о том, а причем тут, собственно, наше все. Так и стоит у меня на полке Александр Сергеевич, напоминая о случившемся, – как совсем недавнем, так и почти двухсотлетней давности. Тогда, как всем известно, 14-летний Саша Пушкин продекламировал перед тогдашним мэтром словесности Гаврилой Державиным свое стихотворение, чем вызвал горячее одобрение последнего. По воспоминаниям современников, Державин воскликнул: «Я не умер. Вот, кто заменит Державина». История эта произвела тогда на Пушкина неизгладимое впечатление, следствием чего стало его знаменитое: «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил» – в восьмой главе «Евгения Онегина».

Никоим образом не покушаясь на аналогии, все-таки не могу не процитировать Екклесиаст: «Что было, то и будет, и что творилось, то творится, и нет ничего нового под солнцем». А если учесть, что тот же Гаврила Державин, кроме того, что был поэтом, находился еще и на государственной службе Российской империи, побывал сенатором, губернатором, действительным тайным советником, то картина становится еще более законченной. И, кстати, о картинах. Великий русский художник Илья Репин, живописавший ту самую сцену выступления юного Саши Пушкина перед мэтром русской словесности, сотворил также масштабное полотно под названием «Юбилейное заседание Государственного совета». Но это уже совсем другая история.

Все больше убеждаюсь в том, что тогда, в дождливом октябре, произошла та самая случайность, которую подумало о нас мироздание, связав воедино несоединимое в виде современной российской фантастики, балканского фольклора и русской классической поэзии. Но даже в случайности ясно просматриваются мысль и воля талантливого писателя и просто замечательного человека, Михаила Глебовича Успенского. А это значит, что планка установлена и опускать ее нельзя ни в коем случае, ибо…

А Михаилу Глебовичу мой низкий поклон. Как писателю и как человеку.

> Вук Задунайский

## Вячеслав Бакулин. Черный гость. Майка Соколова

> «Черный человек!
> Ты – прескверный гость!
> Эта слава давно
> Про тебя разносится».
> Я взбешен, разъярен,
> И летит моя трость
> Прямо к морде его,
> В переносицу…

> Сергей Есенин

Бывает так: традиционно в семь ноль пять резкий звук катапультирует тебя из сна. Несколько секунд – настоящее безвременье – несинхронно моргаешь, пытаясь ухватить за призрачный кончик хвоста ускользающую нереальность… картинку… фразу. Куда там! В голову лезет исключительно всякая чушь вроде: «Чтоб я! Еще раз! Позже полуночи!..» или «Хочешь с гарантией возненавидеть любимую песню? Поставь ее на будильник!». Осознав наконец себя и свое место в мире, потягиваешься с широким зевком и грациозностью… кота? Да ладно! Пьяного енота – еще туда-сюда. Потом решительно – настолько, что способен обзавидоваться матерый стрипдэнсер, – откидываешь одеяло, быстро натягиваешь холодную одежду и шлепаешь в ванную, под аккомпанемент ритмичного скрежета лопаты дворника за окном. До пробуждения еще далеко.

По улице плывут сиреневые утренние сумерки; стены домов неравномерно размечены желтыми прямоугольниками освещенных окон. Остро пахнет выпавшим ночью снегом, под ботинками хрустит гранитная крошка… или что там нынче сыплют на тротуары против гололеда? Раскланиваешься (именно раскланиваешься – совершенно естественно и без капли манерности) со смутно знакомым старичком в винтажном пальто с каракулевым воротником и шапке-«пирожке». На поводке у старичка – такая же старая такса в зеленом вязаном комбинезоне: толстая, одышливая, с почти седой шерстью на морде. Удивительно, но в глазах у обоих – что собаки, что хозяина – нет и следа дряхлости, усталой обреченности и ожидания скорого, неизбежного конца. Наоборот, они блестят тем шальным задором и восторгом жизни, какой, наверное, доступен лишь таким вот пожилым существам, у которых многое уже позади. «Жизнелюбие восьмидесятого левела», – приходит в голову странная мысль. Попробуй тут не улыбнись!

Настроение подскакивает сразу на несколько пунктов. Его не способны ухудшить ни маршрутка, стылая, как холодильник морга, ни забитый до предела вагон метро, с размаха бьющий в нос тяжелым кулаком пота и парфюма. (Похоже, ничего не изменилось со времен Средневековья – люди по-прежнему стремятся перебить сильными запахами смрад немытого тела. И по-прежнему почти безрезультатно.) К тому же в наушниках поет что-то приятно-ненавязчивое, отсекая внешние звуки, а на «читалке» – долгожданное завершение трилогии Янгеров «Порой мерзавцев слишком много». Умеют же люди писать! Немудрено и проехать свою станцию, затерявшись между строчек.

В бизнес-центре уже вовсю кипит жизнь – мелькают пиджаки и сорочки, юбки и блузки (светлый верх, темный низ – элегантная тоска!) офисных служащих, кое-где разбавленные форменными костюмами курьеров, почтарей и даже подателей скромных радостей мирских – разносчиков пирогов и пиццы. Раненько кто-то начинает…

Привычно кивнув охраннику на КПП, одновременно шлепаешь магнитной карточкой пропуска по датчику турникета, а потом не глядя отстукиваешь на клавиатуре вызова лифта свой одиннадцатый этаж. Против обыкновения, створки раскрываются почти сразу же. Подпеваешь финальным аккордам песни в наушниках и, кажется, делаешь это чуть громче, чем нужно: курносая блондиночка напротив – хм, лицо незнакомое. Новенькая? – беззвучно хихикает, прикрыв рот вязаной варежкой. О серебристые от инея кончики ворсинок ее меховой ушанки, кажется, можно уколоться, а сама девчонка мило краснеет от мороза пополам со смущением. Подмигиваешь ей и шепчешь одними губами: «Рок-н-ролл!», широко улыбаясь. Блондиночка обозначает кивок, улыбаясь в ответ. Ноздри щекочет острый запах свежесваренного кофе из стаканчика в ее руке. Хочется чихнуть – звонко, от души, на всю кабину. Кажется, ты наконец-то начинаешь понимать смысл нюхательного табака…

Блондиночка выходит двумя этажами ниже. Проводив взглядом ладную фигурку в короткой приталенной дубленке – нет, все-таки стоит выяснить, что это за девчонка, – ты наконец-то достигаешь своей цели. Вот оно – место, на котором мы проводим, если верить ученым, до четверти жизни. Наша каторга и дурдом. Наши авгиевы конюшни и подводная лодка, с которой не сбежать. Наши Фермопилы и Перл-Харбор. Место величайших разочарований и грандиознейших триумфов. Смертной рутины и сокрушительных брейнштормов. Нервных срывов и гениальных озарений. Место, в котором сполна познаешь дискретность времени, цену людской благодарности и мимолетность… всего.

Работа, благослови ее бог.

Раздеться-переобуться-рукопожаться-расцеловаться-включиться.

Как выходные? – Во дает! – Уже? – Йессс! – Что, опять не приняли?! – Да хорош! – Пойдешь в четверг? – Телефон! – Ой, меня нет!..

Щелк! Безмолвный огонек красноречивее любых слов. Разумеется, все как обычно – кататься каждый любит, а вот как саночки возить, то есть залить воды в кофе-машину…

Ценой двух улыбок и обещания одного леденца на палочке за водой отправлена Маринка, а ты решаешь посетить туалет. Пару минут спустя, насвистывая, выходишь из кабинки. Тщательно – да, пунктик, ну и что? – вымыв руки с мылом, набираешь полные пригоршни воды и с удовольствием плещешь в лицо. Потом, отфыркиваясь, поднимаешь голову от раковины и понимаешь: так не бывает.

И дело даже не в том, что из зеркала на тебя смотрит совершенно другой человек.

Из зеркала на тебя смотрит – мертвец!

* * *

В том, что он ненавидит больше, отца или свое паспортное имя, Майк Соколов ни на минуту не сомневался. Разумеется, отца. Потому что само по себе имя «Михаил» не хорошее и не плохое. Обычное имя. Бывает и лучше, конечно, но бывает и хуже. И даже – гораздо хуже.

Так что проблема была именно в отце. Драгоценном, мать его, родителе. Который, и без того, с точки зрения Майка, обладая пышным букетом недостатков, грехов и пороков, тридцать четыре года назад совершил главную гнусность в своей жизни – продавил-таки жену зарегистрировать новорожденного именно Михаилом.

А самого отца звали Потап.

«Он всех убеждал, что это будет очень здорово, – тихо говорила мать, как всегда отводя взор. – И потом, ты же знаешь, сынок, если уж отец что-то решил, спорить с ним бесполезно…»

О да, это Майк знал. Сколько он себя помнил, характер у папочки был совершенно бараний. Особенно если к тупой упертости травоядного добавить совершенно плотоядную агрессию, моментально вспыхивающую по отношению к любому, кто посмел не согласиться с Соколовым-старшим хоть в чем-то. Конечно, Майк и сам был не дурак поспорить, но ведь не процесса же ради! И не до мордобоя отстаивая какую-нибудь чепуху, а то и откровенную ересь, абсолютно не разбираясь в предмете спора. А вот отец, кажется, находил особую прелесть именно в таких спорах. И чем сильнее оппонент отличался от него, Потапа Соколова, чем более был образованным, интеллигентным и склонным к спокойному и аргументированному изложению своей точки зрения, а не к матерным тирадам, вылетающим изо рта вместе с брызгами слюны, и не к потрясанию кулаками, тем слаще было отцу вынудить того в итоге, плюнув, прекратить спор и ретироваться. «То-то! Знай, наших, философ …в!» – обычно изрекал в таких случаях Потап, горделиво вскидывая голову. А Майк, если он становился свидетелем такого спора, постоянно испытывал чувство неловкости. Словно его вынудили участвовать в чем-то постыдном, или оно творилось на его глазах, а он не смог вмешаться и положить конец безобразию.

Надо сказать, несколько раз на памяти Майка отец нарывался на того, с кем спорить «по-потаповски» не следовало. Тогда дело заканчивалось синяками, разбитой в кровь физиономией и помятыми ребрами – будучи бесконечно вспыльчивым, готовым броситься в драку очертя голову и продолжать ее, пока есть силы держаться на ногах, богатырскими статями или каким-то особенным талантом в причинении физического урона ближним Соколов-старший не отличался. Впрочем, посрамление отца не приносило Майку удовлетворения. Во-первых, Потапа это ничему не учило, а во-вторых, и Майк, и мама, и все прочие друзья-родственники-знакомые несколько дней после инцидента были вынуждены наслаждаться версией отца, метко окрещенной дядей Сережей, братом матери, «говно два-ноль». Ну и, разумеется, ходить на цыпочках, исполняя любую прихоть «пострадавшего за правду».

Так вот, о ненавистном имени. Сперва Майк думал, что отец отыгрывается на нем за собственную детскую травму. Все-таки середина пятидесятых, когда родился Потап, ничем не напоминала наше вывихнутое время. Это теперь придурки под влиянием моды «назад к корням» состязаются друг с другом в экстравагантности, заодно уродуя жизнь своим Сысоям, Агапам и Лукерьям, а тогда… В общем, деду Степану (ведь нормальное же имя было у человека!) никто не мешал наречь старшего из двух своих сыновей так же нормально – Лешкой, там, Сашкой или Колькой. Назвал ведь младшего Витькой, не облез. Опять же, насколько знал Майк, верующим настолько, чтобы дать ребенку имя в честь святого, память которого чтили в тот день, дед тоже не был. Тем паче, что именины Потапа приходились на апрель и декабрь, а родился он в сентябре.

К счастью или к несчастью, а Степан Соколов умер задолго до рождения внука, и узнать из первых уст причину столь экстравагантного поступка предка Майк не мог. Не спросил он этого и у отцовой матери, бабы Лены, пока та была жива. Впрочем, особой близости между бабкой и внуком никогда не наблюдалось, равно как и между Еленой Антоновной и снохой. Тем более что родители развелись, когда Майку не исполнилось и пяти лет, причем – по инициативе матери. Майк до сих пор не мог уяснить, как у его милой, доброй, бесконфликтной и всем готовой помочь даже в ущерб собственным интересам, но совершенно безвольной родительницы все-таки хватило сил подать на развод, а поди ж ты. Баба Лена поступок снохи восприняла как чистое предательство и оскорбление как Потапа, так и себя лично, простить которые совершенно невозможно. С тех пор она замечала и привечала исключительно детей младшего сына, Виктора, а Майка ни единого раза лично не поздравила ни с днем рождения, ни с Новым годом даже на словах. Зато отец – еще один повод для «горячей сыновней любви» – всячески настаивал на проявлении вежества по отношению к совершенно чужому и неприятному сыну человеку. В общем, когда баба Лена умерла, Майк не то что не расстроился, а просто зафиксировал сей факт как данность. Человек умер, да. Жалко по-всякому. Тем паче что умер в финале тяжелой и долгой болезни, основательно перед тем помучив себя и окружающих. Льющему же пьяные слезы (слава богу, в телефонную трубку) родителю с трудом выдавил из себя дежурные слова соболезнования. Благо к тому моменту отношения отца и сына вполне допускали редкие созвоны (всегда по инициативе Потапа) и еще более редкие свидания (в основном устроенные матерью).

До того было всякое.

И жизнь в крохотной комнате коммуналки, куда родитель Майка считал уместным являться в любом состоянии практически в любое время суток, невзирая на разводный штамп в паспорте, считая себя членом семьи. Навязчиво и агрессивно, как он привык, и только лишь на основании прошлого, а также в срок выплачиваемых алиментов, требующий любви, внимания, искреннего тепла и вообще всего того, чего испокон века требовать от кого-либо неправильно, глупо и бессмысленно.

И слезы (тайные, как она считала) мамы – слишком слабой, слишком робкой, слишком доброй для того, чтобы раз и навсегда указать бывшему на дверь и устроить свою молодую еще жизнь нормально. Отводя глаза, лепечущей наивные даже для нее самой оправдания Потапа из серии «так-то он неплохой человек, добрый, и нас любит… по-своему»; «алкоголизм – это болезнь» и, разумеется, апофеоз – «он же не виноват, что он такой».

И насмешки, постоянно сопровождающие тогда еще не Майка, но Мишку, с самых первых дней в детском саду, школе, во дворе – везде, где как-либо всплывало сочетание его имени-отчества. А уж беря в расчет фамилию и отнюдь не медвежью конституцию, унаследованную от Потапа, – и подавно. Безжалостные, злые, изобретательные и неутомимые в своих нападках, какими бывают только дети, товарищи никогда не упускали возможности напомнить пареньку из бедной (да еще и неполной!) семьи о его позоре.

Волей-неволей пришлось оттачивать искусство давать отпор. Сперва физический – увы, с детской мечтой научиться играть на скрипке («Михайло Потапыч! Со скрипочкой! Гы-гы-гы! Сам себе на ухо будешь наступать или родственников из зоопарка попросишь?») пришлось быстро расстаться в пользу секции бокса, а потом Мишка понял, что вполне способен одними словами уделать агрессивного «бычка», с которым не справится в спарринге. Причем уделать настолько качественно, что тот, дай ему право выбора, предпочел бы разбитый нос или даже перелом.

Впрочем, это было уже после переезда на другой конец города, к бабушке – единственной бабушке, которая у него была за всю жизнь, и самой замечательной на свете. Собственная комната – малюсенькая, но только его, а потому кажущаяся необъятной. Особенно если учесть, что дверь из нее вела на просторную лоджию. Чтение запоем – сперва библиотечные книги или взятые у друзей-приятелей, а потом, уже в девяностые, когда заодно с развалом Союза страну накрыл книжный бум, – и собственные. При своих скромных заработках, мама никогда не отказывала Мишке – нет, к тому времени уже Майку, что никого особенно не удивляло при тогдашней моде на все западное, – в деньгах на его слабость. Отходящий все дальше и дальше Потап утрачивал с каждым годом даже те немногие крупицы влияния на сына, которые дают возраст и родственные отношения. Нет, они все еще достаточно регулярно виделись и созванивались благодаря матери (бабушка, кстати, всегда разделяла мнение внука насчет его отца, как и любимый дядя Сережа – единственный мужчина в жизни Майка, кого он мог назвать отцом сам).

Окончательное освобождение произошло в семнадцать лет. Как-то раз Майк здорово задержался у приятеля в другом районе и, с присущей подросткам безалаберностью, не предупредил домашних, из-за чего мать вся испереживалась. А тут как раз папенька в гости заявился и решил неожиданно принять участие в воспитательном процессе. Слово за слово, одна резкость в ответ на другую, – и вот уже Потап с перекошенным яростью лицом рвется к сыну, занося руку для оплеухи. А тот выхватывает из стоящего очень кстати рядом ящика с инструментами (Потап что-то чинил) молоток и, глядя отцу прямо в глаза, звенящим от ненависти голосом предупреждает: «Шаг еще сделаешь – пробью голову». И в глазах подростка что-то такое, отчего взрослый останавливается, словно налетев на бетонный столб, а потом, как-то разом ссутулившись, удаляется на кухню, глухо и неразборчиво матерясь под нос.

Дальше все уже было делом техники: разузнать особенности бюрократической процедуры, а потом, отпраздновав очередной день рождения, написать несколько заявлений да отстоять столько же очередей разной протяженности. Объяснять причину желания молодого человека сменить отчество почему-то никто не просил… ну, почти никто. Некая тетка в присутственном месте, по виду очень правильная и, как называл подобных сам Майк, старорежимная, видимо, априори отказывала людям в праве самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Закатив глаза в священном экстазе, она начала визгливо толковать что-то о сумасбродности современной молодежи и исконной для русских сыновьей почтительности, но Майк, не дослушав, громко перебил ее:

– Это моя мечта. С детства. Чтобы меня так звали. Именно Михаил Сергеевич. Вы понимаете?

На последнем предложении он интимно понизил голос, чуть перегнувшись через конторку.

Тетка отчего-то непроизвольно мазнула бледно-розовым языком по губам, густо крашенным алым. Быстро, как жирная ящерица, про которую накануне так вкусно рассказывал в телевизоре натуралист Дроздов.

– Почему? – вопросила она на два тона ниже и тоже подаваясь вперед.

И тогда Майк улыбнулся ей так широко, как мог, и выдал:

– Обожаю Боярского! Три тысячи чертей, каналья!!!

В виде coup de grâce он изящным выпадом проткнул воображаемой шпагой воображаемую грудь воображаемого гвардейца кардинала, снял с головы воображаемую шляпу и изобразил поклон с подметанием воображаемыми пышными перьями и без того чистого пола. И, не дав тетке опомниться, пояснил уже совершенно безо всякого шутовства:

– В театральный думаю поступать. Все равно ведь заставят псевдоним взять, если что. Ну, вы же понимаете?..

Труднее было с матерью. Зная ее характер, Майк решил не заручаться «благословением», зная, что все равно его не получит, а поставить родительницу перед фактом. Принеся домой новенький паспорт гражданина Российской Федерации, Михаил Сергеевич Соколов молча протянул его матери. Та сначала не поняла, с улыбкой кинулась обнимать-поздравлять. Пришлось еще раз раскрыть документ на развороте с фотографией и мягко попросить: «Мама, почитай внимательно. Во избежание…» А потом отправиться на кухню и долго, вдумчиво, по всем правилам заваривать чай…


Когда именно и от кого Потап узнал о поступке сына, Майк точно не знал. Но однажды вечером, в конце октября, выходящий из ворот института студент-третьекурсник Михаил Соколов услышал хриплое: «Сына!»

От забора отделилась тень, превратившаяся в Потапа: грязная, исцарапанная куртка из кожзама с широкой заплаткой не в тон на рукаве, начавшие редеть сальные волосы, зачесанные на пробор, сизая щетина на щеках, налитые кровью глаза и, главное, – жуткий многодневной выдержки «выхлоп», от которого хочется заслониться рукой.

Майк сам не знал, почему он тогда остановился. Первой мыслью было как раз идти дальше, как ни в чем не бывало. Ни в коем случае не ускорять шага и намертво игнорировать все, происходящее за спиной, а уж потом – по ситуации. И все же… что-то в нем требовательно утверждало: не дать сейчас высказаться этому человеку – ненавистному, презираемому и физически неприятному – будет неправильно.

Пошатываясь, Потап приблизился к сыну и, ссутулившись, встал напротив, для устойчивости широко расставив подрагивающие ноги.

– Вот так ты со мной, да?.. – едва ворочая языком, произнес он.

Майк молчал.

– Я… Я твой отец, – тяжело дыша, продолжал Потап. – Папка твой я! Понял?!! – И неожиданно, как он это умел, перешел на хриплый рев, брызгая слюной и клокоча горлом. – А ты… говнюк …ев!

Какая-то тетка, идущая мимо, испуганно ойкнула и шарахнулась в сторону, но Майк, все так же молча, смотрел на отца, не отводя глаз.

– Говнюк… – еще раз повторил Потап, но на этот раз как-то неуверенно и почти жалостливо. Пожевал губами, словно пытаясь вытолкнуть непослушные слова, застрявшие меж зубами, но не преуспел и лишь сокрушенно махнул рукой, из-за чего с трудом удержал вертикальное положение. Потом, уставившись себе под ноги и бормоча что-то совершенно уже неразборчивое, принялся елозить ладонью по боку куртки в поисках кармана. С четвертой попытки они увенчались успехом. Покопавшись в кармане, Потап выудил мятую, искривленную, чем-то неуловимо напоминающую его самого сигарету и коробок спичек. Чиркнул раз, другой – промахиваясь, ломая спички. Потом уронил коробок. И вот тут Майк не выдержал. Чувствуя, что к горлу подступает тошнота, а в ушах тяжело бухает кровь, он, все так же молча, повернулся и пошел прочь.

«Только не пытайся меня остановить! Пожалуйста!»

Майк не знал наверняка, ударит ли он Потапа, если тот все же не внемлет отчаянному безмолвному призыву сына. Зато не сомневался: если все же не сдержится, то не факт, что сможет ограничиться только одним ударом. Слишком велик соблазн – не реванша даже, а давным-давно вынашиваемого и не один десяток раз прокрученного в мыслях возмездия.

Кто знает – не расстанься они тогда вот так, и… А впрочем, разве только история не знает сослагательного наклонения?

Как бы там ни было, отец не остановил уходящего сына. Даже не окликнул.

Они вообще больше ни разу не разговаривали.

Еще через год Потап Соколов умер.

* * *

– Эй, старик! А ты чего бледный такой? – встретил его Валерка Меликян, когда Майк вернулся в комнату.

– Да еще и моокрый, – протянула Сашенька Стрелкина, кончиком изящного пальчика снимая каплю воды с Майковой щеки. И продолжила, по своему обыкновению едва заметно растягивая ударные гласные: «Поруучик, на улице чтоо, доождь?»

– Не знааю, нее был! – неожиданно злобно передразнил коллегу Соколов. Милая привычка Сашеньки сейчас отчего-то невыразимо выбешивала. Видимо, это настолько чувствовалось и в голосе, и в мимике, и во взгляде Соколова, что девчонка слегка опешила. Слишком не похож этот вернувшийся Майк был на того, ушедшего. Сашеньке тут же пришла на ум избитая, но оттого ничуть не менее верная аналогия с отражением в кривом зеркале. Майк же, словно наслаждаясь ее замешательством, процедил:

– И вообще, ты к логопеду ходить не пробовала? Над дикцией поработать?

Щеки Сашеньки вспыхнули, и она бросилась вон из комнаты, в дверях чудом разминувшись с Маринкой. От неожиданности та взмахнула рукой, плеснув на пол из двухлитровой бутылки для кофе-машины. По светло-серому ковролину расползлось быстро темнеющее пятно.

– Егорова, ты слепая или безрукая?! – возмутился Майк. – Ну и бабы пошли! Одна разговаривать по-человечески разучилась и мычит, как корова, другая воды принести не может, не разлив половину!

– Зато мужчины у нас – настоящие! – не осталась в долгу та. – Мачизм так и прет! Пробу ставить некуда!

Марина с грохотом водрузила бутылку на стол – почему-то перед невинным Валеркой, который лишь изумленно хлопал глазами, глядя на стремительно ширящийся скандал, – и прожгла его взглядом опасно сузившихся глаз:

– На здоровье! Пейте, не подавитесь!!

Выхватив из сумочки сигареты и зажигалку, девушка тоже покинула комнату. Правда, в отличие от Сашеньки, – медленно, с гордо поднятой головой и расправив плечи. Остановилась на пороге, окинула коллег взглядом столбовой дворянки, которую по недоразумению занесло на скотный двор, фыркнула и поплыла по коридору.

– Упс! Вы чего это все с утра пораньше? – обалдело глядя ей вслед, протянул Валерка. – Не на том боку спали? Или не с тем?

– Да пошли они! Тоже мне, фифы! – сквозь зубы процедил Майк и, повернувшись к монитору, открыл браузер, чтобы почитать новости. Но Меликян не унимался:

– Нет, правда, Миш. Ты чего на девок взъелся? И бледный какой-то…

Не нужно ему было это повторять!

– Знаете что, Валерий Петросович, – Майк нарочно выделил интонацией отчество коллеги, – завидуйте молча!

Смуглый и горбоносый брюнет Меликян, несмотря на четыре поколения живших в Москве предков вынужденный регулярно предъявлять стражам правопорядка документы, скрипнул зубами, но промолчал.


Где-то часа через полтора Майк внезапно почувствовал, что у него жарко горят уши. Чувство невыразимого стыда накрыло с головой. Ни о какой продуктивной работе не стоило вести и речи. В голове отбойным молотком стучало: «Блин! Вот я дебил! Вот дебил, а!» Повертевшись на стуле еще несколько минут, будто на раскаленной сковородке, он вскочил, стараясь смотреть исключительно в пол, сдернул с вешалки пальто и почти бегом устремился к лифтам.

Вернувшись, Майк положил перед Сашенькой на клавиатуру белую розу и, шмыгнув носом, тихонько протянул:

– Сааньк! Прости дурака!

Вторая роза, темно-сиреневая, пощекотала ухо Марине.

– Мариш? Я больше не буду. Честное слово! Сам не знаю, что на меня нашло…

Две пары глаз – серые и зеленые, – посмотрели на грубияна. Девчонки молчали, но суровые складки у них над бровями постепенно разглаживались. Сашенька первая улыбнулась уголками губ – робко, как бы на пробу.

– Милые дамы, я беру товарища Соколова на поруки! – поспешно объявил Валерка, судя по всему, не меньше скандалиста переживавший разлад в обычно дружном коллективе. – И если подобное повторится, обязуюсь лично набить ему морду!

Маринка покрутила розу в пальцах, глянула, склонив голову к левому плечу, сначала на Майка, потом на Сашеньку.

– Ну что, подруга? Простим засранца или будем гневаться дальше?

Та улыбнулась – теперь уже так широко и солнечно, как во всей конторе умела только дизайнер Стрелкина:

– Не буудем. Да я и не гнеевалась. Растеряялась боольше…

– Это да, – кивнула Егорова. – Нашего Майки будто подменили… Ладно, мачо, come here! I wanna kiss you!

– One moment, darling!

И с этими словами Майк достал из кармана баночку яблочного-сливового пюре для детского питания – объект пылкой любви двухметрового Меликяна и повод для непрекращающегося подтрунивания его коллег.


Надо ли говорить, что до конца дня Майк, входя в туалет, на всякий случай смотрел строго перед собой, а моя руки – в раковину? То ли поэтому, то ли по какой-то другой причине, но любое дело у него спорилось, мысли в голову приходили исключительно здравые, а коллеги смеялись до колик фирменным соколовским шуточкам. Сдав же с первой попытки отчетность по недавней командировке в Ебург грозе всея конторы, Жанне Максимовне Куц великой и ужасной, Майк и вовсе расслабился.

В начале девятого вечера, распрощавшись с добивающей какой-то срочный заказ Сашенькой и фальшиво насвистывая «Ничего на свете лучше нету», он загрузился в лифт. Удивительно, но в этот весьма поздний час (обычно массовый исход обитателей офисов приходился на промежуток с шести до половины седьмого) народа в кабине оказалось до странного много. И с каждым новым этажом все прибавлялось, причем попутчики, сперва забившиеся в самый дальний угол, потом норовили выйти на промежуточных этажах – у кафе, банкоматов или просто по каким-то своим делам.

В какой-то момент, пропуская к дверям стоящую за ним даму, еще более монументальную из-за лохматой шубы, Майк повернулся налево… совершенно не думая о висящем рядом с кнопками вызова этажей зеркалом. Да и с чего бы ему было тогда о нем думать?

– Лучше б рюкзак сняли, молодой человек, – недовольно пропыхтела дама, энергично вклиниваясь между Соколовым и какой-то девушкой, точно арктический ледокол меж торосов.

– А вы лучше б жрали поменьше! – злобно процедил Майк, нарочно резко возвращаясь в исходное положение и заодно ощутимо приложив жирдяйку локтем. Та ойкнула, обернулась, явно намереваясь высказать что-то не слишком лестное для драчуна, но двери лифта уже смыкались за ее спиной.

– Еще толкается, свинота! – сообщил попутчикам Майк. Тон Соколова явно подразумевал, что он только что совершил общественно полезный поступок и теперь закономерно ожидает всеобщего одобрения.

Одобрения почему-то не последовало. Майк набычился, но промолчал.

У крутящихся дверей на выходе из здания было подлое свойство – попытайся двое войти разом в одну и ту же створку, и дверь клинило с резким рывком, а бедолага с другой стороны имел все шансы врезаться в толстый пластик лопасти носом. Обычно, заметив снаружи или за спиной более одного человека, Майк предпочитал убедиться, что затора не случится, и лишь потом входить-выходить самому. Но одетый с иголочки плосколицый парень с восточным разрезом глаз, в самый последний момент вдруг решивший шмыгнуть следом за Соколовым, оказался для него полной неожиданностью.

– Да куда ж ты прешься-то, макака тупорылая?! – рявкнул Майк, едва оказавшись на улице. Его лицо, к счастью, не пострадало, разминувшись с дверью на какие-нибудь пару миллиметров. Наверное, только это и спасло нерадивого азиата от неприятностей, ибо руки Соколова сами собой сжались в кулаки. А тут еще парень, изобразив самую искреннюю улыбку, что-то залопотал по-английски, прижав ладони к груди и явно извиняясь. В итоге Майк только смачно харкнул ему под ноги и поспешил ко входу в метро. По пути поскользнулся, едва не упав, и грязно выругался на всю улицу. А потом внезапно… захотел выпить. Не попить, а именно выпить. И не просто захотел, а весьма. Настолько, что, не доходя до метро, свернул в круглосуточный магазин. Выйдя из которого, сделал то, чего не позволял себе со студенческой скамьи – жадно присосался к бутылке дешевого пива. Впрочем, пить так – прямо из горлышка, шумно глотая, давясь пеной и проливая на подбородок – Майк Соколов до сего дня не позволял себе ни разу.


Несмотря на то что в «Мерзавцах» он остановился на самом интересном месте, по дороге домой Майк даже не достал из сумки «читалку». Вместо этого он всю дорогу тупо рубился в «Тетрис» на телефоне, матерясь всякий раз, когда ему не удавалось поставить нужную фигуру куда следует, и не замечая неодобрительных взглядов находящихся в вагоне людей. Покинув же метро, вместо того чтобы идти на остановку, твердым шагом двинул в сторону универмага.

Очутившись дома, Майк, даже не раздевшись и лишь скинув ботинки, прошествовал на кухню, выгрузил из рюкзака на стол покупки, а потом… уставился на них с явным недоумением. Во-первых, он не любил светлого пива. Вообще. Во-вторых, никогда не употреблял пиво с рыбой, предпочитая, его же собственными словами выражаясь, «мух отдельно, котлеты отдельно». В-третьих, дешевое отечественное пиво всегда стойко ассоциировалось у него с покойным родителем, а, стало быть, с чем-то априори неприемлемым. И тем не менее вот она – полторалитрашка темного пластика, а рядом благоухает даже сквозь целлофановый пакет вобла. В довершение всего немного кружилась голова, а во рту стоял какой-то мерзкий и при этом удивительно знакомый привкус. Рука сама собой потянулась к карману пальто и извлекла из него неведомо как оказавшуюся там распечатанную пачку непритязательных, под стать пиву, зато крепких сигарет. Майк, два года назад торжественно бросивший курить, тяжело опустился на стул, обхватил голову руками и прошептал:

– Ка-ко-го хре-на?..

* * *

Димка Кузин – немного фотограф, немного музыкант, немного журналист, немного мистик и убежденный фрилансер, – как водится, ухитрился занять в кофейне самое «козырное» место. Невзирая на центр города, весьма промозглый вечер дня, справедливо называемого трудящимися «тяпницей», уютную атмосферу в заведении и цены, пусть и не совсем пролетарские, однако же и не шокирующие.

– Вы гляньте на него! Явление Джеймсбонда народу! – провозгласил он, когда Майк подошел к столику, и уточнил: – Картина маслом и сыром. Художник Эм Эс Соколов. Начальная цена – рупь пятьдесят в базарный день.

– Вот балаболка! – покачал головой Майк, пожимая протянутую пухлую руку. А Кузин все не унимался:

– Что будете пить, сэр? Как обычно, водку с мартини, э?

– Коньяк, – мрачно буркнул Соколов, тяжело плюхаясь на стул напротив Димки и снимая солнцезащитные очки. – С коньяком!

Друг детства, которому способности удивляться, кажется, не выдали при рождении, лишь пожал плечами и ухитрился отдать парню за стойкой распоряжения исключительно ленивыми движениями перстов и мимикой. Что еще удивительнее, тот – профессионал! – понял все в точности и был скор, точно хваленый французский электропоезд «TGV». Хлопнув «полтишок» армянского и закусив тонко нарезанным лимоном, Майк откинулся на спинку стула, одарил приятеля взглядом исподлобья, тяжелым, точно предсмертный вздох грешника, и сообщил:

– Кузин! Кажется, я схожу с ума!

Димка, сложивший пальцы на заметно натягивающем модный свитер с оленями животе, слегка прищурился.

– Небритый, – констатировал он. – И нечесаный. Носит солнцезащитные очки в пасмурный зимний день, хотя пошлость такого поведения очевидна… стоп! «Фонарь» недельной давности под левым глазом частично его объясняет. Поехали дальше. Нижняя губа слегка распухла. Пиджак прожжен на рукаве – предположительно, сигаретой – и провонял табачищем. Ботинки и джинсы неплохо бы почистить, а водолазку – погладить. В итоге имеем явное небрежение внешним видом и признаки того, что герр Соколофф недавно получил по мордасам. Спору нет, прискорбно и не слишком характерно для упомянутого герра, повсеместно известного склонностью к разумному пижонству и неконфликтностью. Но и для такого мрачного диагноза – явно недостаточно.

Майк залпом осушил второй бокал коньяка и тут же налил по новой.

– Частишь, – поджав губы, отметил Кузин, неодобрительно покачав головой. – А тремор пальцев, ногти на большинстве которых съедены, что называется, «заподлицо», наводит на грустные размышления. Слушай, друже, а ты не влюбился ли, часом, опять?

Майк издал сложный звук, одновременно заключающий в себе насмешку, возмущение и стон.

– Уже легче, – с этими словами Димка ловко перехватил графинчик с «Араратом» и переставил поближе к себе. – В таком случае, слушай мою команду: заканчиваем хлестать благородный напиток, аки денатурат в подворотне, степенно пьем кофе и рассказываем, что стряслось. Подробности пока разрешаю опустить. Давай самую суть.

Майк невесело усмехнулся, но послушно сжал большую кружку с «американо». Пить, правда, не стал – просто вдыхал поднимающийся от нее ароматный пар, прикрыв глаза. Димка прихлебывал свой «улун» со все той же великолепной невозмутимостью сфинкса и ждал.

– Скажи, Димыч, – наконец начал Соколов, – что ты думаешь насчет переселения душ? Только честно.

Кузин смешно почесал нос, чихнул, по-собачьи тряхнув головой и чудом удержав на кончике носа «грибоедовские» очочки, а потом сообщил:

– Нууу… Платон, например, верил. Правда, считал, что таковые происходят не чаще, чем раз в тысячелетие. Но если допустить…

Посмотрев на выражение лица Майка, он осекся, поправил очки и абсолютно серьезно поинтересовался:

– Ты внезапно осознал себя Наполеоном?

Любому другому в подобной ситуации Соколов объяснил бы со всей доходчивостью, что он думает по поводу неуместного зубоскальства, но это же Кузин. На него обижаться бессмысленно.

– Если бы. Понимаешь… я, кажется, превращаюсь… в своего отца!

Пара минут прошли в почти полной тишине. Димка изучал лицо друга, который послушно предоставлял ему материал для исследований, катая меж ладоней смятую в неровный шарик салфетку. Бариста за стойкой считал что-то на калькуляторе, время от времени записывая получившиеся цифры в блокнотике. Посетители кафе словно сговорились: никто не входил и не выходил, не посещал уборной и не передвигал с грохотом либо скрипом стула по облицованному узорными плитками полу, а разговоры либо прекратились, либо велись совсем тихо. Наконец Майк не выдержал и начал рассказывать. Причем, вопреки кузинскому призыву, сутью он не ограничился. Видно было, что давно накипевшее в душе требовало выплеска. Почувствовавший это Димка вошедшего в раж друга не перебивал и в итоге услышал вот что.

Вечер. Конец трудового дня. Едет маршрутка. Такая себе традиционная для «спальников» развалюха цвета «плащ тамплиера на третьем году крестового похода». Дверь заедает, из прорех в сиденьях лезет, как каша из кастрюли, поролон, пара треснувших по всей площади стекол держатся на честном слове и скотче. Одним словом – машинка вот-вот откинет колеса и устремится в Края Вечного Техобслуживания. Пока же в ней – ни одного свободного места, и даже в проходе кто-то стоит, скрючившись. Все устали, все хотят домой, у половины сумки тяжелые, к тому же душно и пахнет отнюдь не розами. Понятное дело, пассажиры слегка на взводе. За рулем маршрутки, что примечательно, не какой-нибудь Вазген или Рафик, а, судя по физиономии, самый что ни на есть Иван. Тоже усталый, поскольку с раннего утра на трассе. Тоже раздраженный, потому как… а хрен его знает почему. Может, за проезд передают неактивно, или с крупными купюрами лезут, или остановить просят «где-нибудь тут», да еще и в самый последний момент, а «спасибо» водителям говорить им гонор не позволяет. Не суть, в общем. И вот наш Иван пытается поправить настрой любимой музыкой, врубив на магнитоле «Радио Шансон» и малость не рассчитав с громкостью. С радиоволны какой-то самородок тут же начинает натужно хрипеть на весь салон о нелегкой доле воровской, шалавах, хазах и мусорах. Понятное дело, долго такое, не будучи водителем Иваном, выносить затруднительно. И вот некая девушка – ничего себе так девушка, хотя косметики малость перебор, – интересуется у водителя: нельзя ли, мол, что-нибудь другое включить? Интересуется, прямо скажем, на повышенных тонах, и не думая скрывать своего отношения к блатной романтике. Но не успевает Иван и рта раскрыть, как вмешивается другой пассажир. «А людям, может, нравится!» – заявляет он, перекрывая шансон. «Не в ресторане, чтоб музон заказывать!» – заявляет он. «Скажи спасибо, что тебя везут, дура крашеная, и не чирикай!» – заявляет он, добавив в адрес обалдевшей от такого напора девушки еще несколько эпитетов один другого хлеще. Лицо девушки идет пятнами, но воспитание (или инстинкт самосохранения) не позволяет ей ответить обидчику на понятном ему языке. В результате она лишь хлопает глазами и придушенно пищит что-то возмущенное.

Прочие пассажиры также не в восторге от шалав, мусоров и бытового хамства. Кто-то кривится или неодобрительно качает головой, едущие вместе обмениваются осуждающими репликами, но – вполголоса. Не в силах сдержать возмущение лишь пенсионного возраста дама, похожая ниспадающими из-под берета крашеными кудрями и выражением длинного некрасивого лица на обиженную жизнью овцу. Придерживая одной рукой норовящий вывалиться из набитой продуктами сумки пучок зеленого лука, она опрометчиво интересуется у буяна, не стыдно ли ему и как вообще возможно говорить такое женщине. Оказывается – ничуть и запросто. Более того, для неравнодушной у ценителя шансона тоже находится пара соленых словечек. Но на этот раз случается промашка: дама не одна. Рядом с нею дремлет супруг: крупный мужчина с усами щеточкой и обритой наголо лобастой головой, покрытой крупными каплями пота. Проблемы незнакомой девушки мужчине, судя по всему, глубоко фиолетовы, а вот за честь жены он, разумеется, не вступиться не может.

Проигрыш в массе видим невооруженным глазом, но скандалист и не думает униматься. После быстрого, но интенсивного обмена «любезностями» побоище в салоне не начинается исключительно по причине тесноты. Теперь уже протестуют все без исключения пассажиры: одни призывают участников конфликта к примирению, другие – выйти и разбираться дальше на более чем свежем воздухе, третьи просто стыдят. В результате водитель, который уже сам не рад своей меломании, прижимается к обочине, открывает дверь и объявляет: или все немедленно успокаиваются, или мужчина – да-да, вы! потому что вы!!! – покидает салон, или дальше никто не едет, и он, водитель, вызывает полицию.

Несколько наиболее осторожных пассажиров решают, что с них достаточно, и ретируются, а все прочие сообща «голосуют» за второй пункт. Зачинатель конфликта продолжает рваться в бой, один на двадцатерых, но тут усатый, воспользовавшись ситуацией, мощным джебом выкидывает его на улицу спиной вперед. Пока буян барахтается в сугробе, водитель поспешно закрывает дверь маршрутки и дает по газам.

Сделав небольшую паузу, Майк в два глотка ополовинил остывшее содержимое своей кружки и закончил:

– Наверняка остаток пути пассажиры маршрутки провели за обсуждением двух тем: «Не перевелись еще на Руси настоящие мужики» и «Бывают же козлы на свете». Ну, может, еще каких-нибудь. «Напьются, а потом бузят», например, или еще каких, не знаю. Зато знаю другое, Димыч, – он неожиданно стиснул ладонь Кузина, лежащую на столешнице, влажными от холодного пота пальцами, – ничего я в тот день не пил, кроме чая и кофе. Зато минут за десять, до того как сесть в ту маршрутку, случайно глянул в магазинную витрину и увидел в ней отражение.

– Свое? – уточнил Димка. И вдруг с ужасом понял, что он, кажется, уже знает ответ.


На улице оказалось ветрено. Шел крупный мокрый снег, разом делающий одежду тяжелой и неприятно влажной. Может, именно поэтому, несмотря на явно плюсовую температуру, Кузин уже через пару сотен шагов вниз по пустынной набережной почувствовал легкий озноб. Прервав на середине повествование о своем очередном (и традиционно – совершенно гениальном) то ли репортаже, то ли интервью с какой-то восходящей звездой не важно чего, из которого козлы при монтаже опять вырезали самый смак, он, расстегнув куртку, принялся перематывать свой ангорский шарф. Майк терпеливо ждал, облокотившись о чугунные перила моста, и молча дымил очередной – бог знает какой уже по счету – сигаретой. А добив ее до фильтра, зажег новую прямо от окурка предыдущей. Димка к тому времени как раз закончил с шарфом и теперь совершал вращательные движения шеей в разные стороны, дабы убедиться в качестве намотки. Он уже открыл было рот, чтобы велеть другу не частить, но, неожиданно сам для себя, попросил:

– И мне дай, что ли…

Постояли еще. Подымили в тишине.

– Ну, и что скажешь? – не глядя на друга детства, спросил Майк.

Кузин щелчком пальцев выбросил окурок, тщательно прицелившись в фонарный столб и, разумеется, не попав.

– С одной стороны, конечно, чушь полнейшая, несусветная, антинаучная. Страшные, блин, сказки нашего городка. Аборт мифологического сознания. Но с другой… – он запнулся, воровато глянул по сторонам и, понизив голос, уточнил: – Слушай, а ты к этим не ходил?

– К кому?

Димка яростно засопел, словно до последнего не решаясь произнести роковое слово, и все-таки выговорил:

– Ну… к попа́м…

Он явно ожидал взрыва, поскольку уж кому-кому, а Кузину антиклерикальные настроения Майка были хорошо известны. И тем страшнее, безысходнее для пухленького жизнелюба оказалось короткое и глухое:

– Ходил. Позавчера.

Вновь наступила тишина, нарушаемая лишь приглушенным шорохом автомобильных протекторов где-то за домами на противоположном берегу. Потом визгливо, заполошно залаяла собака, но почти сразу же заткнулась, как будто смутившись отчаянной неуместности своего поведения.

– Иииии?.. – не выдержав, протянул Кузин, осторожно, точно выглядывающий из норы сурок, готовый при малейшей угрозе нырнуть обратно.

Майк согнал перчаткой воду с рукава пальто, посмотрел на мокрую черную кожу, блестящую в свете фонаря, и невесело усмехнулся:

– Бесполезняк, Димыч. Мало того, что я себя чувствовал полным идиотом, так еще и… – Майк неожиданно обернулся и с какой-то отчаянной злобой заорал, заставив друга испуганно дернуться: – Вот скажи: даже если вся эта херня и взаправду, какие у меня грехи могут быть?! Чтобы – вот так?! Я что, убил кого? Ограбил? Родину за десять центов Госдепу США продал?! В чем я – я! – виноват перед боженькой и уж тем более – перед этим гадом?! Который матери жизнь поломал, надо мной почти двадцать лет измывался и даже теперь, сдохнув, покоя не дает! Из меня же с самого раннего детства веревки можно было вить, просто сказав: «Ну что ты ведешь себя, как отец»? Я ж до уссачки боялся не то что внешне – хоть в чем-то быть на него похожим! Хоть капельку!!! – отчаянный вопль Соколова сменился рыдающим, захлебывающимся кашлем.

Вновь восстановив дыхание, Майк уже спокойно сказал:

– Не могу я так больше, Димка. Ну, допустим, дома я все зеркала побил, придурок, когда осознал окончательно, что со мной происходит. Ну, экран телевизора завесил, в ноут не смотрю, пока не прогрузится, смартфон – и тот спрятал подальше, а взамен «Моторолу» на антресолях откопал кнопочную, времен Очакова и покоренья Крыма. Чтобы в скайп выйти или, прости господи, селфи сделать – так ни-ни. Хорошо еще, что матушку недавно уговорил подругу навестить, которая год назад в Тай на пээмжэ перебралась. На работе пока отпуск взял – у меня чуть ли не пара месяцев неотгуленных накопилась. На улице без темных очков не показываюсь – оно, оказывается, помогает, особенно если на зеркальную поверхность вскользь смотреть. Но ведь это не выход, верно?

Кузин молчал. Да и что тут скажешь?

– А знаешь, что хуже всего? Каждый раз, когда это происходит, я подсознательно жду, что больше уже не вернусь. Я, Майк Соколов, тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения, русский, беспартийный, не привлекавшийся, старший менеджер рекламного отдела издательства «Нола-Пресс», большой любитель поржать, ценитель женской красоты и ума, а также хорошо пошитых блейзеров, неглупой фантастики, музыки кантри и правильно приготовленной пасты болоньезе под бокальчик кьянти, и прочая, прочая, прочая… Что мое место навсегда займет он, Потап. И когда я думаю об этом, Димка, мне, честное слово, хочется из окна шагнуть. Или, вот, через перила – в пхк…

Майк вновь мучительно закашлялся. Кузин, готовый сквозь землю провалиться от смущения за свой глупый вопрос и невозможность чем-то помочь, лишь сжимал кулаки, наблюдая за другом, согнувшимся в бронхоспазме.

Ситуацию спас зазвонивший телефон. Глянув на дисплей, Димка сделал страшные глаза, одними губами прошептал: «Жена!» и, нажав «Прием», заворковал:

– Да, Ленусь! Ага, гуляю. С Майком, с кем же еще? Привет тебе громадный, кстати. Ага, спасибо, передам. Чего поздно? Ничего не поздно. Часов одиннадцать всего, и погода классная. Ну, допустим. Допустим, говорю. Хорошо, хорошо, не допустим, а пятнадцать первого. Все равно мне по прямой. А Майку таксо поймаем. Нет, доедет, разуме… Кто блюет? Никто не блюет, что ты. Просто Майк поперхнулся. Знаешь, бывает такое, когда неожиданно холодный воз… Ну, почему сразу «напились»? Зай, да ты что! Какие бабы? Я что, уже с другом детства не могу кофе попить? Ну Лееен, не начинай… Да, все хорошо. Да, уверен. Позвоню, разумеется. Ага. Ага. Нет. Нет, говорю. Все, я побежал. И я тебя!

Убрав телефон в карман, звезда фриланса и заботливый супруг Кузин обернулся к Майку, виновато разводя руками.

– Прости, старик. Сам знаешь, от Ленки хрен отвяжешься. Тем паче, что у меня недавно случился натуральный epic fail: отмечали в «Куршевеле» юбилей Теодора Кузьмича, и я сам не понял, как набрался до состояния почти парнокопытного. Да еще Лола Хрущева, она же Лариска Книппер, полезла целоваться на прощание и своей помадой с блестками мне весь воротник изгваздала, гадюка. А Ленка… ну, ты знаешь Ленку. Кстати, о моей ненаглядной язве – Майки, дорогой, давай немного ходу прибавим, а? Потому как Ленка, конечно, та еще птичка мозгоклюй, но тут она кругом права – метро ж действительно закроется на хрен, а на дворе, увы, не май месяц. Так вот, о юбилее…

Майк шел рядом с Кузиным, слушал его милую, необременительную, пустую болтовню и улыбался. Впервые за последние две недели ему было хорошо. Почти так же, как раньше.

Мокрый снег чертил на его щеках влажные дорожки.


Майка разбудил телефонный звонок. Долгий, настойчивый. Проклиная свою привычку оставлять мобильник в кармане пальто на вешалке, Соколов ринулся в прихожую, едва не промахнувшись мимо дверного проема.

Звонил Кузин.

– Значит, так, – торопливо зашептал Димка, по своему обычаю даже не извинившись, словно они расстались всего пару минут назад, хотя за окном была темень, а электронные часы над дверью в туалет показывали начало четвертого. – Я тут думал, прикидывал, такскзать, хрен к носу…

Разом почувствовавший, что сна нет ни в одном глазу, Майк облизнул сухие, шершавые губы. Потом, как был, голышом, зачем-то прошлепал на кухню и, не зажигая света, плюхнулся там на стул.

– И… что?

– А то, что козел я, герр Соколофф. Безрогий. У человека беда, а я – шуточки, смех…чки, Никанор с Лариской. Эх! – Димка тяжело вздохнул и совсем тихо закончил: – Прости, Мих.

– Фигня, Димыч, – хрипло сказал в трубку Майк, чувствуя, что еще немного, и он самым позорным образом разревется от бессилия и обманутых надежд. – Прорвемся…

Он уже собирался было нажать отбой, и тут Кузин, слово почувствовав это, затараторил все тем же отчаянным шепотом, но, благодаря давней журналистской практике, идеально разборчиво произнося слова:

– Я тебе там письмецо намылил. Сразу говорю: ни шиша не знаю, что в нем, и знать не хочу, а если что, буду отрицать свое участие в этой афере, как пионер-герой на допросе в гестапо. И вообще, ты меня знаешь, Майки, я целителей, экстрасексов и прочих колдунов вуду на дух не переношу… с недавнего времени. Но тут… Это, правда, страшная тайна, и я жизнью клялся никому и никогда, но чего не сделаешь ради друга детства… В общем, в медийных кругах циркулируют кой-какие слухи. Дескать, несколько очень серьезных людей, попавших в конкретное дерьмо, сумели как-то выкрутиться, получив это письмо. Знаю, звучит как пьяный бред, но ведь и ситуация у тебя… Ну что ты теряешь, в конце концов?.. Да, Ленусь, это я тут, – голос Кузина зазвучал громче и при этом – словно в отдалении. – И ничего не ору, зачем ты наговариваешь? Ну, прости, что разбудил. Вот, не спится. Живот что-то прихватило. Дай, думаю, пока заседаю, Майку наберу – узнаю, как мой дружок до дома добрался. Ну и что, что ночь? Я ж волнуюсь. Да, узнал. Да, нормально. Ага, ложись, зая, сейчас приду… Прости, старик, надо бежать. Ленка ругается. Ты там не кисни, ладно? И письмецо мое обязательно глянь. Только умоляю, не говори никому, что от меня получил, оки? Я, конечно, шифранулся малость – не со своего ящика слал безопасности ради, и даже не из европейского домена, но мало ли… Ведь реально зарыть могут, если… Ну все, обнимаю! Пока…

Слушая идущие из телефона гудки, Майк вдруг представил себе Кузина, – такого мягкого, уютного и почти плюшевого в своем теплом зимнем халате на флисе и пушистых тапочках. Как Димка, добрая душа, закрывшись в туалете от вездесущей Ленки и нахохлившись на краешке унитаза, точно Воробьишко из сказки Горького на краю гнезда, звонит ему, Майку. Потому что действительно не может заснуть, волнуется… А по другую сторону двери, растрепанная со сна и от того еще более грозная, стоит, руки в боки, Ленка, традиционно подозревая благоверного в чем-то неподобающем…

Что-то поднималось из груди, щекотало горло и неудержимо рвалось наружу. Соколов хрюкнул, пытаясь проглотить дикий, истеричный и совершенно неуместный в его плачевной ситуации хохот.

И не преуспел.

* * *

В почтовом ящике было всего одно непрочитанное письмо. И пришло оно действительно не с одного из двух привычных адресов Кузина, а с совершенно незнакомого, да еще и заголовок его был набран какими-то дикими иероглифами, из-за чего письмо ожидаемо свалилось в спам. В другое время Майк удалил бы такое не глядя – только вирус подцепить ему для полной радости не хватало. Но то в другое.

– Шифранулся он, понимаешь! – проворчал Соколов, кликая на письмо.


«Здравствуйте! Это – Письмо НеСчастья. Если Вы получили его по ошибке, пожалуйста, удалите письмо как можно скорее. Если Вам действительно нужна помощь и Вы готовы заплатить за нее, перейдите по ссылке ниже и следуйте дальнейшим инструкциям».

– А не охренел ли Кузин?! – возмущенно спросил Майк единственного собеседника, которым располагал в данный момент, а именно чайник на столе. Чайник сочувственно промолчал.

– Ну бред же! – не сдавался Майк. Ему очень хотелось перезвонить Димке и высказать все, что он думает по поводу шуточек в данной ситуации и в данное время суток. Разбудить этого паразита, как он разбудил его, Майка, и наорать матом. А Ленка, которая, разумеется, тоже проснется, еще и от себя добавит…

Потом Соколов вспомнил интонации друга детства и со стоном спрятал лицо в ладонях. Кроме того, Димка, конечно, паталогическое трепло и фанфарон, а осторожен настолько, что это часто граничит с трусостью, но так шутить он не станет. Нет, он действительно верил в то, что присланное им письмо может помочь Майку. И действительно был здорово напуган, пытаясь замаскировать страх за повышенной даже для своего обычного зубоскальства дозой шуточек.

Соколов встал со стула, подошел к окну и, раздернув шторы, прижался лбом к ледяному стеклу, закрыв глаза.

Перед глазами стоял Потап. Такой, каким сын видел отца в последний раз… и все-таки не такой. Все в облике родителя, ранее выглядевшее жалко, теперь казалось исполненным какой-то темной, мутной, неясной угрозы.

«А ты, небось, думал, что избавился от меня, говнюк? – отчетливо прозвучал в ушах Майка клекочущий хрип. – Никуда ты от меня не денешься, понял?! Никуда! Я теперь всегда с тобой буду. До конца. Так даже интереснее, чем занять твое место. Чтоб ты осознал, чтоб шкурой почувствовал, каково это – обидеть Потапа Степаныча Соколова. Чтоб на коленях у меня прощения просил! До крови чтоб лбом в пол бился! Умолял чтоб! А я не прощу, слышишь! Не-про-щу!!!»

Отчаянно рванувшись назад и не упав только потому, что запутался в занавеске, Майк замер. Тело сотрясала крупная дрожь, а дыхание было такое, словно он только что всплыл с какой-то совершенно невозможной глубины – на последних остатках кислорода, уже теряя сознание от удушья. Тяжело, как старик, прошаркав обратно к стулу, Майк плюхнулся перед экраном компьютера с раскрытым «Письмом НеСчастья».

Пальцы дрожали так, что курсор мыши навелся на ссылку лишь со второй попытки.

«Внимание! Программа неизвестного разработчика UnHappy.exe будет установлена на Ваш компьютер. Да/Нет», – сообщило выскочившее окошко антивируса.

Майк глубоко вздохнул.

На этот раз он попал в нужную кнопку с первой попытки…


Голова была пустой и звенящей.

Открыв глаза, Майк первым делом посмотрел на часы, беззвучно отсчитывающие время на стене напротив дивана. «Начало второго, – отметило сознание. И, приняв в расчет более чем неплохую видимость в комнате, а также золотящиеся под лучами бьющего в окно солнца шторы, педантично уточнило: – Дня».

– Ничеси я задрых! – с душераздирающим зевком сообщил городу и миру Соколов. Привычно потянулся, до хруста вытянув вверх широко разведенные руки, сжатые в кулаки. Да так и замер.

Секунду спустя он, словно подброшенный мощной пружиной, ринулся к столу, на котором стоял включенный ноут, ушедший в спящий режим.

«Рядом мобильник… Ну да, это я с Димычем разговаривал… или нет? Вроде на кухне дело было? Ладно, допустим. А что тут бумажник делает? И почему карточка зарплатная сверху лежит?»

Майк включил телефон, привычно уже за последнее время порадовавшись тому, как долго держит заряд батарея «кнопочника» по сравнению с навороченным смартфоном. Помаргивающий на экране конвертик извещал о полученном сообщении.

Новых эсэмэсок оказалось аж три: уведомление о том, что завтра будет автоматически списана со счета абонентная плата за обслуживание кредитки, рекламная рассылка фитнес-клуба, напоминающая о том, что весна уже не за горами и пора приводить себя в форму… А вот третье сообщение заставило Майка разом покрыться холодным потом.

Spisanie so scheta 609*32659 na summu 64,792.13 RUR, poluchatel platezha ***; 20.02.2016 06:17:31.

20.02 06:17


Шестьдесят пять тысяч! Почти все, что было у Майка за душой, не считая нескольких средних купюр и горстки мелочи, обнаруженных при ревизии бумажника. Все, что он копил почти год, намереваясь летом махнуть в конный поход по Алтаю.

– Говорила мне мама: не держи все деньги на карте! – простонал Соколов. – А я, дурак, не слушал!..

Но сколько бы он ни сокрушался, сколько бы ни клял себя, Кузина, неведомых лохотронщиков и судьбу, а слезами, как справедливо утверждали русские народные сказки, горю не поможешь. Оставалось лишь попытаться восстановить события минувшей ночи и выяснить, кому и за что он перечислил свои кровные.

Привычно отвернувшись от экрана ноутбука, удрученный Майк шевельнул мышью, пробуждая компьютер. Выждав для верности минутку, ввел пароль («Да, паранойя! Нет, не помогла!») и уставился на рабочий стол.

Новую иконку он заметил не сразу – та спряталась среди целой россыпи игровых. В скоплении рыцарских шлемов, свитков, пронзенных кинжалом, щитов викингов и клыкастых орочьих морд скорбная маска древнегреческой трагедии смотрелась совершенно естественно.

Неведомая программа оказалась классического вида «болталкой».

«С возвращением, Майк!» – поприветствовало Соколова выскочившее сообщение.

– Неужели у тебя еще остались деньги? – противным голосом дополнил его Майк и, не удержавшись, показал в экран средний палец. – А вот выкуси!

Увы, его надежды не оправдались: все диалоги из «болталки», даже если они и были, оказались удалены. А журнал статистики позволил установить лишь то, что вчера ночью (точнее, сегодня утром) Соколов прошел регистрацию и безвылазно находился в программе почти три часа.

– Ррразводилово! – прорычал сквозь стиснутые зубы Майк и что есть силы приложил кулаком левой руки по ладони правой. Душа требовала незамедлительных действий, направленных на отмщение.

«Кузину, гаду, по морде и после можно будет дать! – размышлял Соколов по дороге в ванную. – Сперва помыться, позавтракать – хотя, скорее, пообедать, – и к ментам». (Как и многие «рожденные в СССР», Майк никак не мог привыкнуть называть милицию полицией.)

«Угу, как же! – остудил его пыл насмешливый внутренний голос. – Прикинь, приходишь ты такой в родное семнадцатое отделение: спасите-помогите, отправил собственными руками бабло, но не помню кому и по какому поводу. И вообще ни хрена не помню. Вот как дружок мой, Кузин Дэ Эл, ссылочку на программу среди ночи прислал, – так и не помню. Какую программу? Понятия не имею. Зачем прислал? Ну, понимаете… я, как бы это помягче выразиться, временами одержим духом моего покойного отца… нет, темные очки снять не могу. Еще отражусь в каких-нибудь незамутненных интеллектом глазах, вам тогда всем мало не покажется…»

Едва удержавшись от того, чтобы в сердцах не плюнуть пеной от зубной пасты в стену, где еще недавно висело зеркало, Майк кое-как завершил утренний туалет и поплелся одеваться.

«А с другой стороны, Димка не виноват, – думал он через несколько минут, заваривая на кухне кофе. – Он же мне помочь хотел. И потом, честно предупредил: мол, не знаю, что в том письме… Хотя, мог и соврать. Ведь мог же? Чччерт, сейчас башка взорвется!»

Безо всякого удовольствия съев глазунью из трех яиц с колбасой, Майк залез в тумбочку под микроволновкой и достал бутылку, в которой плескалось граммов сто пятьдесят рома. Внутренний голос на редкость сварливо напомнил, что бутылка была куплена всего-навсего позавчера и что он, Майк, такими темпами сопьется на хрен. То-то дохлый папочка будет рад-радешенек, что сынок по его стопам пошел!

Как обычно, напоминание о Потапе подействовало отрезвляюще: дохлебывать ром из горла Майк передумал. Вознаградив себя в качестве компромисса парой ложек в кофе, он кинул в чашку три куска любимого тростникового сахара, продегустировал и со вздохом долил еще, прямо из бутылки. Снова попробовал и, удовольствовавшись полученным вкусом, отправился с чашкой в комнату.

– А позвоним-ка мы Кузину! – преувеличенно бодрым голосом объявил Соколов по дороге. – Он же говорил, что кому-то там его письмо помогло? Говорил. Вот пусть теперь и…

Закончить мысль Майк не успел: лежащий на столе мобильник зажужжал, сигнализируя о получении эсэмэски.


«Oplata poluchena, – сообщал Соколову некто, чей номер оказался ожидаемо скрыт. – Ozhidayte zakaz v techenie blizhaishey nedeli. Pri raskritii podrobnostey postoronnemy litsu do polucheniya zakaza sdelka schitaetsya annulirovannoy v odnostoronnem poryadke s sohraneniem za isponitelem 100 % poluchennoy predoplati».


Несколько секунд Майк смотрел на погасший дисплей телефона. Потом глотнул из кружки, не почувствовав вкуса, и простонал:

– Справка выдана иностранцу с табуреткой. Подтверждается, что слона он купил в нашем магазине. Покупайте наших слонов!

* * *

Кто бы мог подумать, что семь дней – это так невозможно долго!

Майку все опротивело. Первом делом – люди. Видеть-слышать не хотелось не только друзей и родных, но и вообще никого. При одной мысли, что он тут медленно, но верно загибается в четырех стенах, на потолок лезть готов, а по другую сторону квартирной двери все хорошо, хотелось выть от несправедливости, тоски и злости на всех и каждого из обитателей шара земного. Которые могут жить, как им хочется, по двадцать раз на дню глядя в зеркала и прочие отражающие предметы, не рискуя… да вообще ничем! Ну, в худшем случае, обнаружить у себя на одежде пятно, или, там, размазавшийся макияж и растрепанную ветром прическу. Опять же, незаслуженная награда – это одно, а незаслуженная кара – совершенно другое. Провинился – получи, все честно. А тут выходит, что за мерзкий характер и дурные привычки одного расплачивается другой, и нет у него практически никакой возможности этой расплаты избегнуть. Да и бесцельно шататься по улицам, пусть даже самым безлюдным, не хотелось. Природе-матушке, видимо, Майк Соколов тоже чем-то не угодил: невзирая на близость марта, город накрыла серая беспросветная хмарь. Холодная и влажная, она то завывала пронизывающим ледяным ветром из подворотен и с набережных, то поливала частыми дождями пополам со снегом, а под ноги норовила сунуть если не грязную лужу, то уж обледенелый асфальт – наверняка.

Потом опротивели искусства. Слова в книгах забывались сразу же после прочтения. Кино, музыка, игры раздражали беспорядочно мелькающими перед глазами картинками и резкими звуками, от которых издерганный Соколов шарахался, словно среднеазиатский разнорабочий с просроченной регистрацией от полицейского патруля. Смысл видимого и слышимого ускользал, не успевая обработаться мозгом, оставляя после себя лишь досадливое ощущение ненужной, пустой и даже в чем-то постыдной суеты. Даже бездумное листание Интернета не спасало от хандры. То есть ноут-то стоял включенным круглосуточно, но толку? На третий день пытки, подбежав к нему в шестой, кажется, раз за час, Майк положил себе за правило проверять, не пришло ли какое-нибудь сообщение в «болталку» или на почту, не чаще раза в шестьдесят минут. Не хватало еще грохнуть в сердцах ни в чем не повинный агрегат, очередной раз увидев пустое содержимое папки «входящие». Зато теперь Соколов знал: если забить словосочетание «Письмо НеСчастья» в поисковик, то вывалится примерно 627 тысяч результатов полнейшего ничего!

Следующим капитулировал аппетит. Точнее, не так. Пару первых дней, когда Майк еще поддерживал относительную активность, он испытал нечто вроде булимии и здорово подчистил запас продуктов в доме. Но уже на третий, притащившись ближе к полудню на кухню, Соколов понял, что готовить, – а главное, есть! – не возникает ни малейшего желания. Дальше – хуже. Даже самые любимые блюда не радовали ни глаз, ни желудка, а к концу этой «страстной недели» и вовсе были способны вызвать тошноту. Не говоря уж об алкоголе и нежно любимом кофе. Выбросив в мусорное ведро даже не распечатанную упаковку роллов с жареным тунцом, которую он позабыл убрать в холодильник, Майк решил больше не тратить деньги зря. Да и на оставшиеся после оплаты неведомого заказа крохи все равно не пошикуешь.

А главное – сон. Со сном было хуже всего. Стоило Майку смежить веки, и перед глазами торжествующим сатиром являлся Потап. Злорадно оскалившись, потрясал кулаками. Хрипел отборные ругательства сквозь желтые от никотина зубы. Бешено вращал глазами, закатывая их так, что оставались лишь грязноватые белки, пронизанные полопавшимися сосудиками. Брызгал слюной, суля сыну-предателю адовы муки. Когда же Майку все-таки удавалось заснуть, он проваливался в тяжелое, словно мокрый войлок, беспамятство, совершенно не приносящее отдыха. Большую часть дня он просто валялся на незастеленном диване, тупо пялясь в потолок. На потолке, разумеется, не было ничегошеньки интересного. Но, что куда важнее, не было там и зеркал.

И вот, наконец, жуткая неделя ожидания невесть чего прошла. Прошла, – но ничего не произошло. С двенадцатым ударом часов на Майка не свалилась панацея, и вообще ничего не свалилось. Просто наступил еще один день. И в этот день никто не слал Соколову и-мейлов, эсэмэсок и голосовых сообщений. Никто не писал в ненавистную «болталку», не звонил по телефону и не колотил в дверь. Казалось, весь мир забыл о Майке. А может, просто исчез. Или это Майк провалился в какую-то дыру вне времени и пространства и теперь обречен до конца своих дней хуже, чем на одиночество – на компанию Потапа Соколова. От этих мыслей вдруг стало настолько жутко, что Майк, вскочив с дивана, бросился к окну. С трудом опустив дрожащими, ослабевшими пальцами запорные ручки, распахнул створку и, до половины высунувшись в ночь, прислушался.

Хруст льда под колесами редких машин…

Лязг железной двери в подъезд за спиной позднего прохожего, спешащего домой…

Далекое эхо автосигнализации, разносимое ветром между домами…

Короткий дикий мяв напуганного кем-то кота…

Пьяная перебранка подростков, в любое время года оккупирующих лавочки на детской площадке…

Никогда еще все эти звуки не доставляли Майку такого удовольствия!

Вытерев непрошеные слезы, он закрыл окно, только сейчас почувствовав, насколько замерз.

– Нну, мможет, они как-нибудь по-другому считают? – бормотал Соколов, рысью устремляясь в душ. – Ничего, утро вечера мудренее, – убеждал он себя, с наслаждением подставляя то один, то другой бок под тугие струи горячей воды. – Или вдруг какая накладка? Это ж Россия, тут всякое может произойти, – напоминал он самому себе, жужжа феном. – Не может же быть, чтобы меня банально кинули. Ну, правда. Кузин же говорил, что очень крутых людей это письмо спасало. Значит, и меня спасет. Обязательно спасет. Нужно просто еще немного подождать. Совсем немного…

Странно, но той ночью он, кажется, впервые за всю неделю спал спокойно.


Увы, пробуждение не принесло ожидаемого облегчения: все системы оповещения по-прежнему молчали.

«Неужели все-таки кинули?» – мрачно размышлял Майк, размешивая в кружке очередную ложку сахара. Чай давно остыл, а углеводов в нем содержалось уже с явным избытком. И это притом, что Майк уже лет двадцать не пил чая с любым количеством сахара, а конкретно сейчас пить не хотел вовсе. Просто безостановочное движение ложечки в кружке странным образом успокаивало. Сначала по часовой стрелке. Потом против. Повторить. Досыпать. Повторить…

Потом внимание Майка привлек резкий звук, донесшийся со стороны окна. То ли удар, то ли хлопок.

Подойдя к шторе, Соколов уже взялся было за нее, чтобы отдернуть, но в последнюю минуту передумал. Понял вдруг, что это неправильно. Что там, снаружи, его может караулить нечто, встречаться с чем Майку Соколову отнюдь не стоит.

Даже не опустив руки, он замер, прислушиваясь. Негромкое ритмичное пощелкивание секундной стрелки в часах. Сбивчивое, заполошное буханье крови в ушах. Приглушенные потолочными перекрытиями голоса – соседи сверху явно начали в очередной раз выяснять отношения. Может, это у них что-нибудь грохнуло?

«А может, ты просто того, приятель? – участливо спросил кто-то в голове Майка. – Может, нет никакого заказа, программы-«болталки», списанных денег, Письма НеСчастья, а главное – никакого Потапа Соколова? Точнее, Потап-то есть, в смысле – был, но умер сколько уже лет назад. Умер, похоронен, разложился и вовсе не стремится являться к ненавидящему его сыну, чтобы терзать его и мучить. Потому что никакой загробной жизни тоже нет и не было. А ты, дорогой мой Михал Сергеич, просто и без затей чокнулся. Рехнулся. Крышей поехал. Заметим: к попам ты со своей проблемой пошел, а к банальному психиатру – не соизволил. Почему? А потому, что вы, психи, всегда считаете себя абсолютно нормальными. И в какого-нибудь пошлого полтергейста вам поверить куда проще, чем в собственную головку, которая банально бо-бо…»

Рассмеявшись невесело, Майк взял со стола кружку и решительно выплеснул ее содержимое в раковину. Кстати, на краю раковины – доска для резки, а поверх доски – нож. Острый, наверное. То есть не наверное, а совершенно точно. Майк терпеть не мог тупых ножей, считая их настолько же неподобающими для нормального мужчины вещами, как грязная обувь или женщина привлекательная и притом – глупая.

«Всегда было интересно, правда ли, если перерезать вены в горячей воде, то ничего не почувствуешь?..»

СТОП!!!

Опрометью бросившись в комнату, Майк принялся лихорадочно рыться в шкафу, разыскивая приличную одежду.

– К врачу! Врачууу! – бормотал он, путаясь в рукавах рубашки и промахиваясь пуговицами мимо нужных петель. – Галопом! За таблеточками, пилюльками, порошочками! И печаль отступит, и тоска пройдет!..


Как оказалось, с печалью и тоской Майк прощался преждевременно. К счастью своему, он уже довольно давно серьезно не болел, а недомогания незначительные либо средней тяжести переносил на ногах. Если же, что называется, припирало, – договаривался тихонько с начальством посидеть пару-тройку дней дома, не открывая официального больничного листа и трудясь по мере сил. В результате, где находится районная поликлиника, Соколов худо-бедно представлял, но и только.

Оказалось, что одного желания пациента для приема психиатра отнюдь недостаточно. Майк выяснил, что интересующий его специалист один на три заведения. Что приемные дни у него – только нечетные числа, только будни и только с часа до пяти. И главное – что на прием к нему записываются весьма заранее: где-то недельки за две.

– На одиннадцатое могу, – флегматично сообщила Соколову администратор регистратуры. Своим маленьким напомаженным ротиком, гладко зачесанными назад, забранными в пышный хвост волосами и огромными очками в дымчатой оправе она весьма напоминала аквариумную рыбку-телескопа.

– Чего – на одиннадцатое?

«Господи! До чего ж пациент-то непонятливый пошел!» – явственно прочиталось во взоре администратора.

– Записать. К неврологу, – раздельно, словно и впрямь общалась с умственно отсталым, пояснила администратор. – На два тридцать хотите? Или на четыре?

– Почему к неврологу? Зачем? Мне к психиатру надо, – растерялся Майк.

– Сами ж сказали, что с травмой.

«Когда это я такое сказал?» – уже собирался было возмутиться Майк и тут вдруг вспомнил. Действительно, сказал. Его ж первым делом спросили, чего в очках темных ходит. Он и брякни: мол, напали пару дней назад хулиганы, ударили сильно, теперь синяк на пол-лица и ссадина.

– Ну, да…

– Вот. Так на два тридцать или на четыре? – В голосе «телескопа» почувствовалось пока еще сдерживаемое раздражение.

– А к психиатру нельзя?

– Мужчина, ну вы прям как маленький! С ушибами и травмами головы – к неврологу. То есть к хирургу тоже можно, но он в отпуске до конца марта. И все равно вас к неврологу направит. Хотя… можете еще в травмпункт. Тут недалеко. Адрес написать вам?

– Нет, адрес у меня есть, – зачем-то неубедительно соврал Майк. Поблагодарил нахмурившегося администратора и побрел прочь.


Разумеется, в век развитых рыночных отношений и победившего капитализма любой гражданин мог обратиться за медицинской помощью на платной основе. Пусть даже и за помощью психиатрической. Для этого нужны были сущие пустяки: деньги и адрес нужного учреждения. Сколько стоит прием психиатра, Майк понятия не имел, однако надеялся, что оставшихся у него почти двух тысяч хватит хотя бы на оплату первичной консультации. Потом, если что, можно будет занять у того же Кузина или у ребят с работы. А вот адрес еще предстояло найти.

Вернувшись домой, Майк скинул пальто, ботинки и метнулся к ноутбуку. Первым делом, разумеется, проверил «болталку», – ни шиша! – погрозил ей пальцем, дескать, ниче, скоро я на тебя, паскуду, управу-то найду, и запустил поиск. Еще через час, вооружившись распечаткой с полудюжиной адресов и телефонов, Соколов принялся звонить.

Оказалось, что даже деньги всех проблем не решают. Где-то у нужного специалиста был неприемный день, где-то все уже занято до позднего вечера, а в одном заведении Майку предложили сперва коротко изложить свою проблему в регистратуре. Вспомнив «рыбку-телескопа», Соколов торопливо сказал, что перезвонит, и нажал на отбой. Но, как гласит весьма любимая матушкой поговорка, «терпение и труд все перетрут»: наконец измученному Майку улыбнулась-таки удача.

– До восемнадцати тридцати успеете подъехать?

Майк прикинул. Если не случится транспортного коллапса – должен, и даже с запасом.

– Хорошо. Будем вас ждать, Михаил Сергеевич.

Но до клиники с поэтическим названием «Махаон» Майку доехать было не суждено.

– Молодой человек, сумочку не поможете занести? – остановила его просьба пожилой женщины, едва Соколов распахнул подъездную дверь.

«Сумочкой» оказался здоровенный баул на колесиках, а женщина – почтальоном.

– Вот спасибо, молодой человек! Здоровьичка вам! И удачи во всех делах! – бормотала она, пока Майк, сам не зная почему, втаскивал в подъезд тюки газет и рекламных листовок.

– Да уж, удача мне точно не помешает, – кивнул Соколов, наблюдая, как женщина сноровисто наполняет почтовые ящики.

– Значит, будет вам удача, мой золотой! – залихватски подмигнула ему почтальон, не глядя пихая в щель очередную газету. – Ох ты ж! Глядит-ко, не лезет! Давно, видать, хозяин почту-то не вынимал. Доверху набитый ящичек. С горкой. Ай-яй-яй! Или уехал куда? Не знаете? Сорок первая квартира.

Майк, уже взявшийся за дверную ручку, медленно повернул голову.

– Знаю…


… – А я вам русским языком повторяю, мужчина: почта закрыта. Закрыта, понимаете? Мы по субботам до шести работаем.

– До шести еще три минуты.

– У вас часы отстают.

– Это у вас спешат. Ну пожалуйста! Вот извещение. Я все заполнил.

– А я уже свет выключила. В понедельник приходите.

– Не могу я до понедельника ждать! Вопрос жизни и смерти! Хотите, на колени встану?

– Еще чего удумал! Ну-ка, не балуй!.. Вот ведь приспичило шальному… А паспорт с собой?

– Да с собой, с собой! Вот, пожалуйста!

– Тэкс… Соколов, Михаил Сергеевич… Ну, ладно, жди тут…

Работница почты в последний раз смерила взглядом взъерошенного, с лихорадочным румянцем гражданина без шапки и в пальто нараспашку, зато почему-то в темных очках. Подозрительно потянула носом – вроде, водкой не пахнет.

«Наркоман, что ли? Такому не дашь – он ведь и по маковке тюкнуть может. Или ночью в здание полезет. Оно, конечно, на сигнализации, но береженого-то бог бережет… Ищи теперь его посылку. Вопрос жизни и смерти, понимаешь! А у меня, между прочим, в семь ноль пять по «России» концерт начинается, «Субботний вечер». С Басковым! А перед тем нужно еще в «Пятерку» забежать, Муське консервов купить. Теперь, небось, не успею. Но Муська-то не виноватая. Э-хе-хе! Прости, Басков…»

* * *

Как оказалось, за шестьдесят пять тысяч рублей без мелочи Майк Соколов приобрел аж два предмета.

Достав из бандероли первый, он вздрогнул всем телом. Пальцы непроизвольно метнулись к лицу. Фууух…

– Слава богу! – кажется, впервые в жизни совершенно искренне, а не ради красного словца, произнес убежденный атеист Соколов, почувствовав подушечками пальцев гладкий пластик солнцезащитных очков. За последние две недели он настолько привык к ним, что не снял, вернувшись с улицы. Да и не терпелось поскорее узнать, что находится в долгожданной посылке. Осознав, что было бы, начни он потрошить коробку без «страховки», Майк столь же искренне выматерился.

Первым предметом было складное настольное зеркало.

Такое… косметическое оно называется, что ли? Примерно с килограмм весом, круглое, плоское, свободно крутящееся, с регулируемым углом наклона. Две абсолютно идентичные – даже без увеличения! – стороны сантиметров двадцати в диаметре, лаконичная серебристая оправа и аналогичная овальная подставка. Весьма, надо признать, устойчивая, но и только. Вещица буквально вопила о своем происхождении из Поднебесной, только вот, увы, отнюдь не эпохи Мин.

– Максимум тысячи полторы, – покачал головой Майк, щелчком пальцев заставив зеркало дважды провернуться вокруг оси. – Ну, допустим, даже две. Но никак не долларов. Мда…

Следом за зеркалом из недр бандероли явились очки. Тоже круглые и двойные: нижние стекла, вставленные в оправу, – обычные, прозрачные, а сверху на них опускаются другие – затемненные и с зеркальной внешней поверхностью. У Макса Смирнова из отдела верстки были похожие. Он все прошлое лето в них проходил, откидывая зеркалку в офисе и опуская пижонским жестом, когда выходил на улицу.

Отвернувшись от стола со стоящим на нем зеркале, Майк стянул свою «защиту» и нацепил обнову. Очки сидели как влитые и практически не ощущались. Зеркальные стекла поднимались без труда и опускались ничуть не менее эффектно, чем у Смирнова. Во всем же остальном – лаконичная оправа из серебристого металла, тонкие, ничем не украшенные и не подпружиненные дужки – очки были под стать зеркалу. А стоили, вероятно, еще дешевле.

Майк на всякий случай заглянул в темное нутро посылки. Потом запустил в него руку и как следует пошарил. Потом, перевернув вверх дном, энергично потряс.

Ни-че-го.

– Ну, знаете! – возмутился Соколов, чувствуя, как у него от ярости кровь приливает к лицу. – А как же инструкция? Мануал? Руководство по, мать ее так, эксплуатации? Что мне теперь с этой хренью прикажете делать? Да за такое в приличных домах бьют по роже бейсбольной битой!

Возмущенный до глубины души, он швырнул бандерольную коробку на пол и что было сил наподдал по ней ногой. Увы, облегчения это не принесло.

– Может, в «болталку» что написали?

Увы, в ноутбуке Майка поджидала лишь новая порция разочарования.

– Что значит «срок ознакомительного использования программы истек»?! – взревел Соколов, прочитав сообщение, выскочившее после того, как он кликнул на иконку с трагической маской. – Они что там, совсем охренели?!

Торопливо загрузив почтовый ящик, он раскрыл полученное от Кузина письмо.

«Где там эта долбаная ссылка? Ага! Тааакс… ДА ВАШУ Ж МАШУ!!!

404 ERROR
PAGE NOT FOUND

Сил встать из-за стола уже не было. Майк откатился назад в своем офисном кресле на колесиках и, ссутулившись, обхватил голову руками, закрыв глаза.

– Ободрали, значит, как липку, а взамен всучили китайский ширпотреб копеечный! – пробормотал он, чувствуя себя выкрученной половой тряпкой. – Да еще чуть снова из-за них, гадов, папашку не словил! Дважды.

Очень хотелось сорвать с лица идиотские очки и раздавить их подошвой тапка. Потом грохнуть об стену зеркало, с размаху, и чтоб осколки по всей комнате веером. А потом…

«А потом пойти и повеситься, – глумливо подсказал голос Потапа в голове. – Потому что ты проиграл, говнюк. Ты проиграл, а я – выиграл!»

– А вот хрен тебе!!! – Майк вскочил и принялся нервно расхаживать взад-вперед, как хищник в клетке. – Ничего ты пока не выиграл! Я… я…

Что-то свербило в голове. Раздражало. Царапалось, точно маленький острый камешек, попавший в ботинок. Какая-то мысль… воспоминание… совсем недавнее…

– Соберись, Мишка! – приказал сам себе Соколов. – Думай. Вспоминай.

Остановившись и прикрыв глаза, он постарался успокоиться. Восстановить нормальное дыхание. Расслабиться, насколько это сейчас было возможно. А когда это худо-бедно удалось, начал мысленно отматывать назад свои сегодняшние слова, ощущения, действия, словно кадры фильма.

Вот он делает несколько шагов по комнате… садится на стул…

…пока не выиграл…

…пойти и повеситься…

…по всей комнате веером…

…не словил…

Стоп! Еще медленнее! Что он тогда сказал? Дословно?

– Чуть снова из-за них, гадов, папашку не словил! Дважды! – отстраненно произнес Майк, вслушиваясь в каждый звук. А потом медленно оскалился – совершенно беззвучно и жутко кровожадно.


Наверное, логичнее было бы дождаться утра, которое, как известно, вечера мудренее, но терпелка у Соколова вышла из строя еще несколько дней назад. Поэтому он ограничился только тем, что добился на кухне, где решил проводить экзорцизм, нормального освещения (опять же, давно пора было перегоревшую лампочку в люстре заменить, а тут такой повод). Потом поставил на стол зеркало, отражающая поверхность которого была направлена параллельно столешнице – что называется «во избежание» – и несмело сел напротив.

Руки, вцепившиеся в обтянутую вытертым велюром лавку кухонного «уголка», мелко подрагивали. Икры ног отчаянно ныли, точно их хозяин только что пробежал несколько километров. Во рту было сухо и чувствовался горький привкус желчи. Футболка, промокшая от пота под мышками и на спине, неприятно холодя, липла к телу. Мочевой пузырь, опустошенный, кажется, совсем недавно, казался переполненным до краев, так что еще немного, и… В общем, было так страшно, как еще ни разу за все тридцать четыре года Майковой жизни – пусть и не самой насыщенной негативными событиями, однако ж и не безоблачной. Да, именно сейчас. Быть может, в нескольких минутах от долгожданного освобождения. От прекращения кошмара, не отпускающего Майка скоро уже месяц как.

Потому что освобождения-то как раз никто не гарантировал.

Последовательно задавив в себе титаническим усилием желания сходить в туалет, покурить, выпить, написать письмо маме и позвонить Ритке в запоздалой попытке помириться, как и все прочие глупые придумки с целью отсрочить неизбежное, Майк зажмурился и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов.

– Это не кончится, пока не кончится совсем! – процитировал он любимую фразу из «Терминатора». Все так же с закрытыми глазами протянул вперед руки, нащупал зеркало и повернул как нужно, чтобы в нем гарантированно отразились глаза. Следом «привел в боевую готовность» очки, подняв зеркальные стекла: ежу ясно, что двойные они не просто так. Левую руку так и оставил на уровне лба, прикасаясь к бровям и поднятым стеклышкам, чтобы можно было опустить их одним быстрым движением. А потом, собрав всю свою храбрость, всю надежду вновь стать собой и всю решимость бороться за это до конца, Майк открыл глаза.

– Ну, здравствуй! – хриплым и каким-то чужим голосом произнес он, вглядываясь в свое отражение.

Он ли?

В свое ли?

Нет, как и все разы до того, Майк никоим образом не ощущал ни признаков вторжения чужака, ни каких-то изменений в самом себе. Зрение оставалось прежним (минус один на левом, минус полтора – на правом), не кружилась голова, не менялись обоняние и слух. Просто Майк знал: Потап Соколов – там. В его голове. Значит, буквально через удар сердца Майка не станет. На какое-то время или навсегда. Значит, нужно успеть первым.

Странно, но даже когда зеркальные стекла с тихим щелчком встали на место, Майк не почувствовал решительно ничего.

А вот минуту спустя, уже вплотную приблизив к зеркалу ничем не защищенные глаза и жадно, без опаски рассматривая себя – да, да, себя и только себя ныне, присно и во веки веков! – хохоча и плача одновременно, и одновременно же понимая, насколько его поведение со стороны выглядит диким и стыдным, но ему на это решительно наплевать, соберись даже на двенадцати квадратах кухни полгорода, потому что он даже убежать сейчас не успеет – рухнувшее на плечи облегчение почему-то сделало конечности вялыми и бессильными, как лежалые стрелки зеленого лука, – о да, вот тогда Майк Соколов наконец-то кое-что почувствовал. Впервые в жизни почувствовал всеобъемлющее и совершенно безграничное счастье.

* * *

Казалось бы, после всего перенесенного Майк должен был спать как убитый. Куда там! Не помогли ни скромный ужин из вымоченного в молоке с яйцом и обжаренного белого хлеба, намазанного джемом, ни расслабляющий душ и чистое постельное белье, ни мечты о том, как завтра он займет у Меликяна денег до зарплаты, купит пару бутылок хорошего портвейна, несколько видов сыра, каких-нибудь мясных нарезок и солений, затащит в гости Кузина, и они будут болтать, как бывало, до самого утра. Мысль, неприятная, настойчивая и неотвратимая, как перфоратор соседа рано утром в выходной, сверлила изнутри черепную коробку.

Очки. Лежащие там же, где Майк их оставил, кое-как стянув, а потом просто разжав ледяные пальцы, – на кухне, под столом на полу, слева. Очки, в зеркальных стеклах которых был сейчас заперт – тут у Майка не было ни малейших сомнений – Потап Соколов. Заперт навсегда.

Представив на мгновение отца – жалкого, скрюченного, заключенного в тесную камеру с зеркальными и почему-то фасеточными, точно стрекозий глаз, стенами и потолком, в которых извиваются сотни отраженных и отражающихся Потапов с искаженными неслышным воплем лицами, – Майк понял, что о сне можно забыть.

Чертыхаясь, он поднялся, кое-как нашарил в потемках тапочки и пошлепал на кухню.

Конечно же, они были на месте. Покачивая их в руке, держа за дужку, Майк задумался. По-хорошему, стоило немедленно раскрыть окно и выбросить очки в темноту, чтобы их раздавила, смяла в лепешку проезжающая машина. А еще лучше – швырнуть на пол и растоптать самому. Или даже разбить молотком. Превратить в мешанину из сплющенных и гнутых серебристых полосочек и ртутно-блестящих осколков. А потом разрезать эту лепешку ножницами по металлу на мелкие кусочки и утопить в парковом пруду. Осколки же толочь до тех пор, пока от них не останется лишь цветной песок, песок этот тщательно, до крупинки смести в совок, а потом развеять по ветру. Короче, сделать так, чтобы Потап никогда уже не покинул своей тюрьмы. Навсегда обезопасить людей, но в первую очередь себя. Потому что еще раз подобного испытания он, Майк, просто не переживет. Да он и сейчас-то не рехнулся просто чудом! Нееет, хватит! У Потапа был шанс, но иных горбатых даже могила не исправит. Так что пусть теперь родитель пеняет на себя, потому что второго шанса Майк ему не даст!

Но чем более ожесточенно Соколов размышлял на тему папеньки, так по-скотски обошедшемся с сыном и вообще чуть его не уморившим, чем более красочно представлял себе уничтожение очков (и Потапа), тем неспокойнее у него становилось на душе, а справедливое возмездие начинало представляться едва ли не хладнокровным убийством.

В голову полезли всякие глупости вроде: «Ведь он даже не сможет сопротивляться…»

А потом: «Интересно, ему будет больно?»

Майк фыркнул было, осознав всю несуразность подобных вопросов, особенно применительно к ситуации, но потом задумался. Что он, в конце концов, знает о посмертии? Об ощущениях мертвецов? О том, что их волнует и тревожит?

«Мамочки! Что я несу?! Ведь от этаких бредней рукой подать до рая, ада и прочей поповской белиберды! Подумать только: ночь на дворе, темень, холодина, а я стою посреди кухни, одетый в одни тапки, и рассуждаю на такие темы, что впору схватиться за голову и бежать с криком куда глаза глядят. А ну марш спать, философ хренов! Завтра подумаем, что с твоими очками делать».

Глотнув пару раз воды – как всегда прямо из кувшина, игнорируя чашки, – Майк действительно вернулся в комнату и юркнул под одеяло. Удивительно, но если еще пять минут назад он был уверен, что не сомкнет глаз до самого утра, то теперь вдруг почувствовал, что проваливается в сон, словно в зыбучий песок.

«Надо будет Кузина спросить… – промелькнуло в отключающемся сознании. – Он наверняка знает, как на этих выйти… которые анхэппи… Пусть забирааают… – Майк зевнул так широко, что едва не вывихнул челюсть, – свои очки… и… и…»


Майк спал, и ему снился странный сон. В этом сне он тоже спал в своей постели, но потом вдруг проснулся, откинул одеяло и пошел на кухню. Сев напротив зеркала, все так же стоящего на столе, Майк опустил руку, слегка согнулся и поднял с пола очки. Подышал на стекла, видимо, собираясь протереть, потом осознал, что под рукой ничего нет, а вставать неохота, и водрузил на нос прямо так. Глянул в зеркало, отразился в нем, а в зеркальных очках отразился другой Майк, смотрящий в зеркало, в которых отражался…

«Ты что творишь?! Не вздумай, дурак!!! – хотел было заорать спящий Майк, глядя на все это безобразие, но Майк из сна уже поднимал зеркальные стекла очков. Вот его открытый взгляд отразился в зеркале, а потом…

– Мишунь! Ты прости, но первый час на дворе. Голова болеть будет. И вообще я что-то так соскучилась…

– Привет! – еще не отойдя ото сна, прошептал Майк, крепко обнимая маму, пахнущую свежестью после душа, к которой все еще примешивались запахи дороги и тонкие иностранные нотки, а главное – что-то бесконечно теплое и родное. – Знала бы ты, какая хрень мне снилась!.. Эй, а что у тебя в руке?

– Это? – Мама виновато потупилась. – Это я тут немного того… навредила. Но ты тоже хорош, сынуля! Кто бы мог подумать, что под столом на кухне можно на такое наступить! А они еще хрустнули так громко – я аж подпрыгнула. Не очень дорогие хоть?

Она разжала кулак левой руки и продемонстрировала Майку очки – с безнадежно деформированной оправой, треснувшем по диагонали левым и отсутствующим правым зеркальным стеклом…

* * *

Бывает так: с самого утра буквально все валится из рук. Разрядившийся телефон вместо своевременной побудки кажет шиш слепым экраном. Вскочив впопыхах, натягиваешь одежду задом наперед или наизнанку. По дороге в ванную ловишь мизинцем ноги дверной косяк. Зубной пасты в тюбике недостаточно для полноценной чистки, зато новое лезвие бритвы обеспечивает аж два пореза. Вкупе с прыщом, вскочившим посреди лба, точно глаз циклопа, мешками под глазами и следом от подушки на щеке, похожим на кривой сабельный шрам, физиономия выглядит пугающей. И еще почему-то – не своей.

Из душа течет или чуть теплая вода, или почти крутой кипяток. Купленное лишь вчера молоко уже кислит, а тосты подгорают, стоит на секунду отвернуться от плиты. Джинсы оказываются забрызганы грязью чуть не до колена. Шнурок на ботинке рвется при попытке завязать. Ключ заедает в замке, а лифт, само собой, сломан.

На улице ничуть не легче: солнышко, радовавшее три дня напролет, видимо, решило, что хорошенького понемножку, и пронизывающий ветер в лицо – как раз то, чего так недостает с утра людям для бодрости духа. Особенно когда маршрутка, глумливо подмигнув габаритами, уезжает из-под носа, а новую приходится ждать целую вечность, и в ней свободно только место спиной к направлению движения. Из-за чего, вкупе с редкостным «мастерством» водителя, ведущего машину исключительно рывками, попытка почитать оборачивается головокружением и дурнотой.

В метро выясняется, что на транспортной карте не осталось ни одной поездки, а при взгляде на очередь в кассу вспоминается советское детство и Мавзолей. На платформе, впрочем, народа ничуть не меньше – поезда отчего-то следуют с увеличенными интервалами. Само собой, настроения пассажиров это отнюдь не повышает: каждый норовит приголубить сограждан локтем или сумкой, наступить со всей дури на задник обуви или сплясать короткую чечетку на пальцах ноги, а, услышав цветистое пожелание на русском непечатном, ответить сторицей.

Разумеется, сесть не удается. Разумеется, в набитом до предела вагоне ты вынужден балансировать на одной ноге, а резкие, неожиданные остановки посреди туннеля чреваты помятыми ребрами или растяжением запястья судорожно цепляющейся за поручень руки. Разумеется, в этой давке хрен почитаешь, да еще прыщавая деваха ухитряется зацепиться пряжкой своего рюкзака за провод твоих наушников и выдернуть из гнезда телефона штекер, едва не оторвав его начисто.

Вагонные двери раскрываются, но перед этим ты успеваешь поймать в их стеклах свое отражение и чувствуешь, как взор постепенно застилает багровая пелена ярости. Еще немного, и там, в стекле, поверх букв, призывающих не прислоняться, вместо тебя появляется кто-то иной. Непохожий. Недобрый.

Чужой.

Он рычит твоим голосом неразборчивое ругательство сквозь стиснутые зубы.

Он заставляет твою руку подняться и мощным тычком в плечо обеспечить придурку, в самый последний момент вспомнившему, что ему выходить, и пробивающемуся к выходу так, словно от этого зависит его жизнь, дополнительное ускорение.

Он поворачивает твою голову влево и вправо, сделав с выражением твоего лица что-то такое, отчего вокруг тебя даже в этой теснотище становится чуточку просторнее.

Он, наконец, ощутив тычок в спину, хочет, не глядя, коротко пробить назад локтем. Но все-таки оборачивается.

– …вставят в уши свои затычки! – брюзжит бабка. Самая обычная бабка, из тех, кому жизнь не мила, если они не прутся куда-нибудь в час пик, и непременно с набитой сумкой-тележкой; из тех, кто никогда не полезет в карман за словом, особенно если это слово замечания или осуждения; из тех, кто считает себя априори заслуживающим уважения и почета только за то, что как-то прожил на белом свете шесть десятков лет.

– А ты хоть оборись! – продолжает бабка, прожигая тебя ацетиленовой горелкой взгляда. – Че глазами лупаешь? Сходить, говорю, будешь на следующей?

Ты оставляешь вопрос без ответа?

Ты с издевательской интонацией отвечаешь: «Нет, конечно!», хотя следующая остановка – конечная?

Ты рявкаешь: «Да!!!», заставив вредную старуху отшатнуться, испуганно ойкнув?

Ритмично постукивают колеса, приближая поезд к платформе. Тот, чужой, глядит тебе в затылок из толстого дверного стекла. Ты знаешь, что он всегда рядом. Что может появиться в любой момент, не успеешь и глазом моргнуть. Но почему-то от осознания этого тебе совсем не страшно.

– Простите, задумался, – произносишь ты с широкой улыбкой. И добавляешь: – Да, выхожу.

Продолжающая что-то бухтеть себе поднос бабка неожиданно замолкает. Ее редкие седые брови, сурово насупленные под цветастым платком, распрямляются. Сделав губами пару жевательных движений, словно пытаясь извлечь из-за щеки улыбку, она вдруг хитро щурится и объявляет с глубоким удовлетворением в голосе:

– И я, внучок!

## Людмила и Александр Белаш. Призрак над волнами

> Словно око синее, озеро блеснуло,

> Юнаку залетному в душу заглянуло.

> И спросило озеро: «Кто ты, гость нежданный?

> Озорной разбойник ли, друг ли мой желанный?»

### 1. Боец

– Мне нужны полудюймовые патроны к пулемету Бреда – зажигательные, в лентах по полтораста штук. И еще – триста литров горючего, пара стофунтовых бомб, – требовательным тоном заявил парень в летном комбинезоне, стоящий перед Раде Гуланом.

Такой ответ на слова «Чем я могу вам помочь?» слегка ошарашил плотного, кряжистого югославского офицера. Выдерживая паузу, чтобы собраться с мыслями, он напустил на себя строгий вид.

– Лейтенант Григор… Данцевич? – переспросил Раде с растяжкой, словно попервоначалу не расслышал.

– Так точно.

«Чертовски знакомая фамилия… и манера посадки на воду. Не тот ли малый, который…»

Впрочем, «того малого» он вблизи не видел. Только в полете.

Его визави был высок и жилист, лет двадцати пяти. Молодое, но жесткое, угловатое лицо. Из-под шлема выбилась прядь прямых черных волос. Взгляд серых глаз – решительный, чуть скептичный, исподлобья. Губы в линию, напряжены.

Порой его правая рука сжималась в кулак, будто парень сминал кистевой эспандер – так туго и сильно, что чудился скрип стиснутой пружины. Словно кисть пыталась ощутить ручку управления – и гашетку на ней. Если б не перчатка, ногти впились бы в ладонь.

Молчание затянулось, и Раде негромко заговорил:

– Из Белграда пришло распоряжение – если кто-то приплывет или перелетит на нашу сторону, этих людей мы обязаны интернировать.

– Я должен вернуться, – твердо сказал Григор. За его спиной, у причала, едва заметно покачивался на воде поплавковый истребитель «южный» Ro.44 с эмблемой морейских ВВС на фюзеляже. Красный круг, в нем синий с белым крестом и герцогской короной. Над кожухом перегретого мотора прозрачно струился горячий воздух.

– Вы серьезно? – вырвалось у серба.

– У меня там дела. – Колючие глаза морейца смотрели упрямо и холодно.

Похоже, он считал, что пилота, выжившего в воздушном бою, должны снарядить и заправить на любом берегу Адриатики. Даже во вражеской Италии. Просто обязаны – пока он не сдался.

Странным образом эта уверенность исподволь передавалась Раде.

Но – приказ!..

Чтобы выиграть время, он протянул пилоту открытый портсигар:

– Угощайтесь.

Тот сдернул перчатки, взял сигарету:

– Спасибо.


Кругом все млело в знойной тишине – мелкие волны вяло плескались о галечный берег, крыши ангаров были накалены солнцем, будто противни. Доски причала потели смолой, источая терпкий дух живицы. И – безлюдье, если забыть о персонале базы гидропланов, вежливо державшемся в сторонке. Видневшаяся поодаль деревушка Дивулье, давшая авиабазе название, как вымерла – черепичные красные кровли, пустые улочки, недвижные кроны акаций, заросли маслин и олеандров, виноградники.

Жарким выдался август 1940 года в Далмации. Раньше – до войны, – на пляже пестрели бы фигуры отдыхающих, а ныне – как вымело. Ни высокомерных англичан, ни чинных немцев, ни спокойных чехов – всех расшвыряла военная буря.

В этом сонном покое впору забыться, как в сиесту, и вдруг!.. В небе над проливом зажужжал мотор, возник силуэт «южного». Вскоре поплавки вспенили гладь бухты. Привет, я вырвался из пекла!

Судя по пробитым там-сям крыльям биплана, Григору солоно пришлось. Надо полагать, он в долгу не остался. Машину, считай, сберег – ход и управление в порядке. Вел истребитель ровно, приводнился искусно. Короткая посадка – как подпись мастера, одним росчерком.

– А я вас помню. Вы взяли «серебро» на гонках Кларитан. Тогда я приезжал в Морею…

Григор нервно улыбнулся, дернув углом рта. Сигарета тлела рывками в такт его затяжкам.

– Да, было дело. Все-таки – у вас найдется то, что я назвал?

Из Дивулье в сильный бинокль были порой заметны быстрые черные тире в синеве над островами Великого Герцогства. Соколы Муссолини вьются. Сколько же их налетело?.. Гораздо больше, чем нужно, чтобы подавить малочисленные ВВС Мореи и сбить с рельсов узкоколейные бронепоезда, формально игравшие роль береговых батарей. Рим уже объявил: «Veni, vidi, vici», вся кампания уложилась в считаные часы. Морея вновь – после пяти веков разлуки, – утонула в жарких грудастых объятиях мамы-Италии.

Они даже не стали гнаться за одиноким бипланом, упорхнувшим в Югославию. Пусть его драпает! Беглец – не враг.

Раде продолжал делать прозрачные намеки:

– Передают, что герцог и канцлер уже прибыли самолетом в Загреб.

Однако Григор лишь коротко пожал плечами:

– Значит, теперь они – правительство в изгнании. У них традиция – переждать трудную пору на Мальте. Как при Бонапарте.

Путешествия высокопоставленных персон его не волновали. Перелетели проливы? Прекрасно. Как бы не с итальянским воздушным эскортом. Макаронники играют по правилам – первым лицам государства позволяют достойно покинуть страну. А тех, кто продолжает защищать родину несмотря ни на что – убивают.

Но серб все гнул свою линию:

– Герцог объявил по радио: «Во избежание ненужных жертв», и так далее. Поверьте, возвращаться незачем. Никто не упрекнет.

Григор растер окурок каблуком. Отрывисто сплюнул.

– Нас было двое, я и Шпиро. Он не успел набрать высоту, фашистская «цапля» изрешетила его на встречном курсе. Бортовой номер я запомнил.

«Ах, вот как!.. – На душе у Раде потемнело, стоило ему представить – трехмоторный Z.506 во встречной атаке поймал «южного» на взлете, прошил ему центральный поплавок. Потом взял вниз и добил подранка полудюймовым с верхней турели. – А ты, выходит, взлетел быстрее и смог уйти из-под огня?»

Чувства Григора были ему понятны. Уйти, не отомстив, – это хуже, чем боль.

«Ну, и что мне с тобой делать?»

– Если у нас не нравится, летите в Грецию. Даже до Мальты дотянете. Только будьте осторожны у албанских берегов.

Хотя недоверие в серых глазах осталось, взгляд морейца стал более открытым, заинтересованным. До Мальты?.. Значит, серб согласен поделиться бензином?

– Скомандуйте, чтоб заправляли. И насчет всего остального…

Гулан решился. Эх, пропади земля и небо!.. Сказавши «А», говори и «Б», чего уж на середине запинаться.

– Авиатехники! – рявкнул он, повернувшись к своим. – Живо – залить бак по горловину, патроны грузить, бомбы подвесить! Шевелись, бегом!.. Ивич, ко мне!.. Внуши-ка всем, что этого парня здесь не было.

Напрасная предосторожность. Все равно до начальства дойдет – мол, командир эскадрильи дал боезапас и топливо пилоту воюющей страны. Или не воюющей? Таки морейцам велено сложить оружие… Тогда совсем худо – значит, вооружил партизана. Взыскания не миновать, а то и трибунала.

Тем не менее Раде дышалось легко, неловкости как не бывало. Словно птицу отпустил на волю.

Странно смотрелось то, как радостный Григор хлопочет возле «южного», собираясь на верную гибель. Глядя на него, Раде иной раз подавлял безрассудное желание поднять эскадрилью в воздух и проводить парня до дома… Он подозревал, что добровольцы найдутся. Но, увы, на тихоходных отечественных «рогожарских» за Данцевичем не угонишься. И с «цаплями» драться тяжко будет.

Те, кто оставался на мирной земле, не лезли к Григору с сочувствием – как ободрить человека, если его страна захвачена, а он – последний боевой летчик? Однако старались показать, что они – на его стороне. Пожимали руки, хлопали по плечам. Наперебой желали: «Пусть повезет!», «Счастливого пути!», «Удачи!». Наконец, каптенармус принес две бутылки ракии – желтой сливовицы и белой виноградной, – а на закуску сыр, инжир и копченый пршут из откормленной фруктами свинки.

Стыдно как-то перед чужаком – никому из пилотов и техников Дивулье воевать не доводилось, а у этого парня уже была своя настоящая война – вон она, в бинокль видна, совсем рядом. Хотя он улыбался, благодарил за подарки, но чувствовалось – на уме у него тот остров за проливом, где он схватился с итальянцами и потерял друга.

Всего семь-восемь минут лета отделяло тишь югославской базы от смерти.

Небо на западе мало-помалу очистилось от самолетов. Судя по всему, экспедиционный корпус подавил сопротивление. Морпехи захватили порты и плацдармы для десанта, теперь с транспортов выгружались пехотинцы, берсальеры и бронемашины. Большинство пилотов возвращалось на базы в Италии, а редкие гидропланы, оставленные здесь для патрульной службы, слетались к удобным бухтам – отдохнуть, отметить успех блицкрига. Бессильная Лига наций в Женеве готовилась осудить агрессию, а из Рима вовсю телеграфировали о своих давних правах на Морею: «Королевство Италия, как законный преемник Венецианской республики, вернуло себе острова!»

Все было решено, и никто не принимал во внимание, что Григор Данцевич в захолустной Дивулье вот-вот займет место в своем поплавковом биплане.

– Если уцелеете, – сказал Раде ему на прощание, – имейте в виду – мы вас примем. Где вы побывали, где что взяли – пусть догадаются, если сумеют.

– Этикетки на бутылках, – напомнил Григор. – Ракию ни с чем не спутаешь. И пршут…

– Скажете, что это пармская ветчина.

Они рассмеялись, обменявшись рукопожатием, после чего мореец натянул перчатки и добавил:

– Готовьтесь. С вами будет то же самое. Я имею представление о вашей морской авиации.

Раде хотел было обидеться, но подумал: «В общем-то, он прав». Да и грех обижаться на смертника. Когда подсудимым дают последнее слово, надо его стерпеть.

Заклокотал мотор. «Южный» отрулил от причала, заскользил к устью бухты. Не прошел он и тридцати метров, как двигатель взревел, из-под поплавков вздулись буруны, и гидроплан пошел на разгон.

– Полоумный! – зашумели позади Раде. – Сейчас зароется и капотирует!..

– Тихо, – одернул, не оглядываясь, командир эскадрильи. – Смотрите молча. Я раньше видел, как он…

В ста метрах от берега боковые поплавки оторвались от воды, центральный поднялся почти до киля. Миг, другой – истребитель уже парил над зеркалом бухты, а потом взмыл, набирая высоту. Дружные крики восторга провожали его, пока шум мотора не стих вдали, а силуэт Ro.44 не стал меньше мухи.

Оказавшись в воздухе, Григор забыл про Дивулье и гостеприимных югославов. Он был в родной стихии. Ветер гудел под плоскостями машины, мощь винта гнала ее вперед – скорее, скорее. Над обрывистыми берегами, над горами – туда, к заливу Глян, где сегодня началась его война и где, быть может, она закончится.

С высоты Морея – два больших острова, вытянутых вдоль далматинского берега, и россыпь мелких клочков суши. Длинный северный остров справа от Григора терялся в дымке у горизонта, зато широкий южный был как ладони. Солнце клонилось к закату. Вдоль невысоких горных хребтов, поросших зелеными лесами, и в долинах начинала сгущаться матовая белесая пелена. Самолетов вблизи не заметно – наскоро отвоевавшись и легко победив, итальянцы больше не думали о контроле с воздуха.

В сердце Григора медленно вскипали горечь и ярость. Страна проплывала под ним – открытая, многоцветная, – но ему она больше не принадлежала. За каких-то полдня враг раздавил ее свободу. Тысячелетнее герцогство стало чужой провинцией.

Чего стоят договоры и Лига наций, если напыщенный дуче заявляет: «Вы принадлежите нам!» – и некому ответить: «Нет!»

Если сейчас приводниться в Гляне, то лишь затем, чтобы сдаться. Герцог ясно приказал: «Во избежание ненужных жертв». Сложить оружие…

«Я слышал это только от Гулана. Меня вообще не было в Далмации! Я продолжаю войну. В одиночку».

Чтобы даже случайно не поймать передачу со словами Его Королевского Высочества – наверняка ее повторяют час за часом! – Григор перевел рацию на родные ей частоты итальянцев. В эфире царила неразбериха. Из сумятицы переговоров стало ясно, что в паре мест на севере агрессорам не дали высадиться. Альпийские гренадеры пытались взять эти плацдармы обходным маневром с суши.

Давал жару и один бронепоезд, скрывшись в узком заросшем ущелье, как в тоннеле из скал и деревьев. Его зенитные пушки пригодились – «летучая мышь» 33-го полка из Гротталье загорелась и врезалась в гору. Призывая в свидетели Мадонну, бомберы яростно клялись разбить поезд в щепу, но тот был еще жив и уходил из-под ударов.

«Ладно, – унял Григор невольный порыв, – пролечу над Гляном. Если там никого – курс на норд. Подойти незаметно, «летучих мышей» угостить… можно!»

Сейчас он старался не вспоминать о доме, о близких. Дома знают, что сын – офицер, его место – бой. Пусть страна мала, армия слаба – пока есть воля и оружие, надо сражаться. Что потом – видно будет. Приказ, озвученный Раде, – просто слова, законной силы не имеют.


Подлетая к заливу с востока, со стороны суши, он сначала увидел дымы, поднимавшиеся над городишком. В закатном свете они выглядели как ленты траурного шелкового крепа; солнце просвечивало сквозь них кровавым багрянцем.

«Ах, вы город бомбить!..»

Широким разворотом Григор пошел на снижение, быстро и пристально озирая знакомые места. В гавани – транспорты; похоже, высадка окончена. Вот бухточка – гидроаэродром, откуда взлетели они со Шпиро. Там звено «цапель» на якорях, носы поплавков выдвинуты на песчаный берег. Тут тоже вьется дымок – но легкий, веселый, прозрачно-сизый. Стряпают праздничный ужин.

«Buon appetito, cari signori! La pasta calda con salsa rossa!»[1]

На бреющем полете, низко над водой, налетел он – как ястреб на стаю уток, – и прошил очередями ближайший Z.506. Крыльевые баки вспыхнули, следом грянул взрыв. В облаке огня и клубящемся черном дыму взлетели обломки «цапли». Итальянцы на берегу суматошно засуетились, забегали как тараканы, врасплох застигнутые хозяйкой ночью на кухне.

А «южный» уже взмывал ввысь в красивом и торжественном изгибе мертвой петли. Перегрузка вдавила Григора в сиденье, он думал одно: «Лишь бы крылья не сломать». Перевернувшись – небо снизу, море сверху! – спикировал, уменьшил угол падения, сбросил бомбы.

«…и себе в винт не попасть!»

Теперь – выйти из пикирования. Казалось, Ro.44 вот-вот развалится. Григор телом слышал натужную дрожь фюзеляжа, почти скрежет на грани разлома.

Но – машина выдержала. Центральный поплавок пронесся у самой воды – это сближение со смертельной синей гладью было как поцелуй ангела. За ним накатило неистово-злое блаженство – позади грянули разрывы бомб. Второй «цапле» каюк!

Теперь – на боевой разворот. Третья мишень ждет.

«А потом мы поиграем в кошки-мышки. Я буду кошкой».

В эфир неслось паническое:

– Нас атаковали!.. Здешний истребитель! Мы потеряли две машины!.. Одному черту известно, откуда он взялся! Выводим на воду последнюю «цаплю»…

– К верхней турели! – кричал пулеметчику встрепанный командир звена, садясь за штурвал. – Отгони его, не дай подойти!..

Полудюймовка развернулась вместе с прозрачным колпаком, в прицеле возник контур «южного» – за туманным кругом винта замерцали бледные вспышки.

Со своей стороны Григор четко различал бортовой номер «цапли». Тот самый.

«Радуйся, Шпиро!»

– A stronzo! Figlio di una mignotta![2] – успел выругаться стрелок.

В полупустых баках машины почти мгновенно взорвались пары бензина.

Описывая восьмерку над гидроаэродромом, жирно дымящим как погребальный костер, Григор позволил себе жестокую потеху. Отследил мечущихся итальянцев и подсек их короткими очередями. «Отбомбились по беззащитным? Так получите!» Заход, второй… Потом опомнился: «Хватит. Береги патроны». Пора на север, а после… может, и впрямь в Дивулье? Горючего хватит. Даже до Мальты…

Расправа над звеном Z.506 дала вдохнуть победы, расслабила. Упоение длилось минуты – то самое упущенное время, которое потом не наверстаешь. Морские бомбардировщики, летевшие на базу в Бриндизи, к самому каблуку итальянского «сапога», услышали призыв о помощи, и часть машин повернули назад.

Он заметил их, когда они были уже близко. У «цапель» превосходство в скорости, пусть небольшое, но достаточное, чтобы настичь и уничтожить.

Осталось отвернуть к суше, снизиться и уходить, петляя по долинам между гор, как тот бронепоезд. На острова после жаркого дня наползала прохлада. Ущелья и котловины горных озер затягивало призрачным туманным маревом.

Оглядываясь, Григор видел, как надвигается широкий строй «цапель» – узкие черные тени на фоне заката, будто прорези мрака в чистом небе. Крайние в строю гидропланы расходились в стороны, медленно и неотвратимо захватывая «южного» в клещи. Им известно, что Ro.44 стреляет лишь вперед, можно спокойно подойти на дистанцию прицельного огня. Скрыться от целой стаи он не сможет. Или тщетно попытается бежать, или примет бой. Неравный бой. Последний.

Исполнив долг и отомстив, Григор словно истратил горючее в душе. Теперь он стремился спрятаться в тумане, прижаться к родной земле, слиться с ней, растаять в ее меркнущих вечерних красках. А в затылок дышала смерть.

«Давай. На разворот – и стреляй, – убеждал он себя, злясь на собственную слабость. – Заряды есть. Еще одного-двух свалишь. Ну же!..»

Пустые уговоры. Ладонь сама наклоняла ручку управления, посылая «южного» в тень ущелья, где зыбилась млечная муть, поднимались древесные кроны. О, дьявол, хребет впереди!.. Горкой на подъем, теряя скорость – ага, слева двое, теперь к Дивулье не свернуть, лишь к югу. Бурыми недобрыми высотами встали перед ним горы Водины – диковатый край глухих озер и каменистых троп.

«Что, если попробовать…»

Пока он выбирал путь к спасению, выбор сделали за него – «цапля» из середины строя включила форсаж и ринулась в атаку. Как свою боль, Григор ощутил трескучие толчки попаданий в биплан; пули ударили в гаргрот за спиной. Не дожидаясь, что очередь достанет и его, он взял резко вниз – от смерти к смерти, от свинцовых струй в возникший впереди озерный провал. Прорвав туман, увидел синее зеркало воды – крохотное, едва ли сто метров длиной, в окружении крутых лесистых склонов. Как западня! Ни сесть, ни вверх вырулить!

«Я сяду!» – страстно подумал он, что есть сил выравнивая «южного» – тот еле слушался руки! – и уменьшив обороты двигателя. Над головой прошипела очередь. Следом с ревом пронеслась «цапля», под предельным углом выбираясь из котловины-ловушки – ее поплавки едва не чиркнули по верхушкам деревьев.

Удар о воду, фонтаны брызг.

Бросив взгляд через плечо, первый пилот «цапли» недовольно фыркнул:

– Ему крышка. Жаль, не от моей руки!

– Верно, синьор тененте, – согласился второй, сам не свой от лихого маневра командира, – из такой ямы не выбраться, будь ты хоть трижды ас. Могила!

### 2. Озеро

«Вроде цел», – подумал Григор, машинально проводя ладонью по груди.

После рева мотора тишь озерного кратера казалась ему ватной глухотой. Слышался лишь стук крови в ушах. Наверное, здесь покой воды не нарушался неделями – вот и сейчас, после его приводнения, волны быстро гасли. Взволнованная гладь возвращалась к ровному состоянию стекла. Еще чуть – и последняя рябь уляжется. Только всплески рыб будут порою тревожить холодную синь.

Его «южный» замер вблизи от каменистого берега. По мере того как стихало на сердце, становились слышны малейшие шумы – далекое журчание, птичьи голоса в кронах грабинника, какие-то слабые смутные шорохи. Гул улетавших «цапель» растаял за горами, смолк.

Даже никто второй заход на озеро не сделал – проверить, что стало с врагом.

Ясно же – что.

«А я – жив!»

Выбираясь из кабины на нижнее крыло, обмерил озеро на глаз. Милый боже, великое чудо!..

«Надо совсем с ума сойти, чтобы садиться на такую лужу. Кому рассказать – не поверят. Как отсюда взлетать?..»

Чутье нашептывало Григору, что «южный» на ходу, хотя чинить его придется. Кое-какие инструменты и запчасти у хорошего летчика всегда с собой. Вроде топливный бак цел – радуга бензина по воде не расплывается… Но короткий старт – не посадка. Для набора высоты нужен хоть малый простор, а тут со всех сторон – горные склоны стеной.

«Хоть бы ущелье где-нибудь светилось, шириной чуть больше крыльев! Я бы пролетел…»

Но теснина, по которой воды озера стекали в голубой Ядран, на глаза не попадалась. Только пара седловин внушала слабую надежду, но полагаться на такие седловины – как играть в «русскую рулетку».

«Ну, Водина же!.. Озеро – карстовое, сток – подземный. Эх, жаль «южного» бросать… словно коня врагу оставить. А выбираться надо – мне что, от войны тут прятаться? Выйти к людям, добыть штатское платье, осмотреться».

Под пробитым гаргротом – бутылки целы! – сыскался и моток веревки. Раздевшись, Григор опустился с поплавка в воду (брр, холодна! глубина до подмышек), с натугой подтащил гидроплан поближе к берегу и закрепил конец на обломке скалы.

Пока он возился, пока заботливо облазил «южного» – где что попорчено? – над озером смерклось. Плотная тень и сиреневая дымка наполнили прозрачный воздух. Вот, солнце напоследок озарило вершины, закатный пламень разгорелся на них – и угас. С уходом солнца смолкли дневные птахи; где-то в зарослях держидерева гукнула сова.

– Ничего, – бормотал он себе под нос, подрубая охотничьим ножом сухие ветви дуба-медунаца. – И так посплю. Еда есть, спасибо сербам. Даже выпивка! Глоток не помешает.

Затеплился костерок, трепетом оранжевого света раздвигая тьму вокруг себя. Откупорив ракию, Григор нюхнул – хороша! – поглядел в огонь на просвет бутылки.

– За победу.

Кто разуверился – пропал. Всякое бывало – нападала Венеция, крестоносцы – нормандцы. Наполеон являлся, турки за проливами чернели тучей… те же сербы с хорватами зубы точили, а Морея выжила. Отступи, затаись до поры, а сдаваться не смей.

«Или все-таки на Мальту? Воевать вместе с англичанами?..» – исподволь донимали думы, ночным холодом вползая в душу.

Ни согревающий огонь, ни хмельная сливовица, ни сытный пршут не могли избавить его от мыслей о том, как тошно будет возвращаться домой крадучись, ночью, с оглядкой – кругом чужая речь, чужая власть, а ты изгой в своей стране.

Повторный глоток ракии и сигарета оптимизма не прибавили. Только сильнее стала горькая досада от проигранной войны. Что выбрать – чужбину? жизнь под игом и страхом ареста?..

«Так вот чехи и стрелялись, когда их немчуре сдали, – мелькнуло в уме. – Было же в газетах – офицер солдат распустил, вышел один против колонны вермахта и палил из пистолета до последнего патрона. То есть до предпоследнего. Чести ради. Иначе – зачем жить?»

Страна вокруг Григора сжалась до скальной воронки с озером на дне, где он, сидя на камне, одиноко ворошил сучком мерцающие угольки костра.

«Пистолет с собой, как нарочно. Неужели я… ну да – под крики сов, в неведомой дыре…»

Полупьяная легкость вкупе с изнеможением души, выгоревшей за день, словно этот костер, могли подвигнуть Григора на что угодно. В этот миг девичий голос из темноты встряхнул его, заставил насторожиться и напрячься:

– Добрый вечер, юнак!

«Черт, почему я деревни не заметил?.. Но ведь по берегу – ни дымка, ни огонька, ни хижины!..»

И второе подумалось, пока он, впившись глазами в близящийся силуэт, вел его как на прицеле:

«Что за деревня, откуда к самолету молодки выходят?.. К таким гостям положено идти мужчинам».

Между тем гостья – одна-одинешенька, высокая и стройная, в цветочном венке и украшенной кружевами белой рубахе до земли, – шла к угасавшему костру бесшумной плывущей походкой. Ее золотистые светлые волосы лились по плечам, стекали на грудь, спускались до бедер, слабо развевались подобно крыльям – сперва Григор принял их за покрывало вроде фаты, закрепленное венком. Так горянки ходят по сию пору. Водина – край уединенный, тут реликтовые нравы и прадедовские моды. Глушь!

Из вежливости Григор встал и отдал гостье короткий поклон:

– Добро пожаловать, барышня, к моему огню. Могу угостить мясом и ракией – больше ничем не богат. Меня зовут Григор.

– А меня – Дайра, – назвалась она, подойдя к меркнущему кругу света.

«Матерь божья, вот так волосы!.. – озирая молодую водинку, Григор забыл о пистолете, о тяжком выборе, даже об оккупации. – Да это надо в семь гребней, всемером с песнями расчесывать!.. В такой роскоши не то что запутаться – утонуть недолго, как спьяна в реке…»

Лицо ее не просто восхищало – поражало наповал. Вроде не было оно точеным, совершенным, как у светских львиц, но что-то притягательное, милое и свежее лучилось в каждой его черточке, а васильковые глаза со смелым любопытством изучали Григора, будто просвечивая насквозь.

– Я видела, как ты спустился с неба, – сказала гостья. – Кто те вороги, которые гнались за тобой?

– Италья… – начал он, но поправился, бессознательно поняв, что говорить надо иначе: – Веницы. Венецианцы.

Дыхание холодных вод, повеявшее с озера, отрезвило его – за очарованием девичьей прелести Григор почуял нечто, словно под поверхностью воды угадал глубину без дна.

«Что я, сплю?.. Или – ракия ум мутит?.. Кто передо мной? Человек или…»

Помимо воли взгляд скользнул вниз в попытке распознать, какие ножки скрывает стелящийся по земле подол широкой рубахи. Тут его лица коснулся леденящий порыв ветерка – будто безмолвный гневный окрик. Вскинув глаза, он увидел, что лицо Дайры омрачилось – черты стали суровы, брови нахмурились, очи потемнели. Про себя Григор решил впредь не допускать подобных вольностей. Чтобы погасить раздражение девушки, он дружелюбно улыбнулся, как бы извиняясь. Она внешне смягчилась и медленно поплыла вокруг костра по ходу солнца, поглядывая то на парня, то на гидроплан.

– Сможешь снова биться с ними? Твой летун жив?

– Я… – Вновь слова замерли на языке. Что сказать? О перелете к англичанам? О том, как с темнотой подкралось малодушие?.. Огласить такое перед ней – постыдно, хоть сейчас срывай погоны с плеч. Хорош юнак – унесся и девицу бросил без защиты!..

Она смотрела выжидающе, пытливо, с какой-то скрытой надеждой. Этот синий взор возвращал Григору душевную силу, заставлял перебороть себя.

– …починю машину. Если сумею взлететь – найду, где взять боеприпасы и бензин. Здесь можно базироваться, озеро укромное, но мало места для разгона. Кроме того, веницы начнут искать… вас потревожат.

– Навряд ли, – чуть заносчиво улыбнулась Дайра. – Тебе нравится мое озеро?

– Некогда было любоваться. Еле сел на воду.

– Я боялась, что ты разобьешься.

Хотя Григор чувствовал себя натянуто, он не сдержался от бравады – словно после гонок, когда красотки осаждают смельчака-пилота. Щегольнешь под женский крик лихой фигурой пилотажа над трибунами – потом сбегутся щебетать и строить глазки: «Автограф! И мне, пожалуйста! Signor Tenente, voi un eccellente aviatore![3] Пригласите нас в кафану! Oui, oui, je veux boire avec vous votre vin local «Sang du Dragon»![4] Ясенка, сфотографируй нас! Ajmo zajedno![5]»

«Она боялась за меня? Хм!..»

– Был риск, – с небрежностью проронил он. – Но риск – мое ремесло.

– Значит, взлетишь, – кивнула Дайра убежденно.

– С катапультой было бы верней.

– Это… чем штурмуют крепости?

«Водина!.. Не зря говорят – водинцы живут в древности».

– Катапульта укороченного старта, – мягко, терпеливо заговорил Григор, пытаясь руками нарисовать в воздухе палубный разгонный механизм. – Такое устройство на сжатом воздухе…

– Потом, – отмахнулась она. – Полночь близится. Будь моим гостем, юнак. Я рада видеть тебя в своих владениях.

– Право, мне неловко… – Григор замялся, колеблясь между наслаждением видеть златовласую прелестницу и опасением переступить какую-то грань, лежащую прямо у его ног. Шаг ступишь, кивнешь – и где окажешься? Как бы не дальше, чем на Мальте…

Казалось, она удивлена, почти обижена:

– Отчего же неловко?

– Мы с вами едва знакомы. Такое приглашение – большая честь, но… надо ли давать повод для молвы?

– Ты воин, ты честен и смел, – открыто и твердо сказала она. – Тот, кто отважился сразиться с множеством врагов – желанный гость. Я принимаю тебя с чистым сердцем. Какие могут быть сомнения?

– Никаких. – Он шагнул к ней, протягивая руку и понимая, что выбор сделан.

Ее ладонь была удивительно нежной, теплой и сильной.


С приходом осени на Адриатике настал мертвый сезон. Участились дожди и шторма, рыбаки все реже выходили на лов сардины. То и дело голубое небо застилали плотные клубящиеся тучи – словно дым войны, ушедшей на юг. Там, вдали, войска ползали по лику земли как живые лишайники цвета хаки, слепо сталкиваясь между собой со вспышками и треском пальбы. Итальянцы увязли в Египте, а в Албании их теснили греки.

Те веницы, которым выпало служить на оккупированных островах Мореи – которой тотчас вернули «историческое» имя Трансдалмация, – считали, что оказались у Христа за пазухой. От фронта далеко, бомбы не падают, народ молчаливый и покорный. В новой провинции велено было соблюдать либерализм, так что месяц-два стояла тишина. То есть копилась злость. Цены при веницах выросли, а урожай скупали за гроши и увозили за Ядран, кормить прожорливых веницких баб и их грязный горластый приплод.

Тут выяснилось, что угроза расстрелом от саботажа не удерживает, а указ «Сдать оружие!» отнюдь не выполнен.

То один, то другой состав с продовольствием сходил с рельсов, не дойдя до порта. «Что вы хотите, синьоры? Узкоколейки ветхие, полвека как австрияками проложены!» – разводили руками путейцы, хоть у них перед носом водили дулом «беретты».

«Патрулировать на дрезинах!» – телефонировал штаб из провинциальной столицы, ныне именуемой Фортеза ди Дуче. Но даже перегон в десяток километров мог стать роковым. Ждешь-пождешь на разъезде, ан дрезина давно под откосом, а экипаж рапортует святому Петру: «Так и так, мол, доездились».

Расследуя происшествия, веницы узнали о завоеванной стране немало нового. Например, что партизан нет и быть не может.

– Да разве ж мы посмеем? Это все сенки пакостят.

– Perbacco, quello che è – «senki»?[6]

– Тени, синьор маджиоре, злые тени в подземельях. Солнце на зиму – сенки наружу. От них только крестом и молитвой…

Зато на море царило спокойствие. Англичане не рисковали проникать на Адриатику, югославы стерегли свой берег – можно заниматься каботажем без помех и без воздушного прикрытия. Для облета Трансдалмации оставили два звена «цапель». Z.506 по очереди с ленцой поднимались с воды и барражировали вдоль побережья, озирая воды и земли. Стоило «цапле» блеснуть в небесах, как с востока взлетал «рогожарский» или старенький «дорнье» – будто чичисбей, без которого синьоре грех выйти на люди.

Впрочем, кроме слежки друг за другом, у веницких и югославских пилотов была общая забота – столь же древняя, как сам Ядран.

Контрабандисты!

Они появились тут вместе с государствами и их таможнями. Пережили всех – римлян, византийцев, дожей и османов. Ими кишат бухты от Истрии до Черногории. Теперь, когда вместе с войной в Италию пришла дороговизна, для них пришла пора большой наживы. Сахар, табак, выпивка тайными путями потекли с Балкан на полуостров-сапог. Ночь страха – и куча лир в твоих руках!

В новом веке они обзавелись новым снаряжением. Что за огоньки перемигиваются по ночам на берегах Кадорского пролива? Это фонари моргают шторками жалюзи, беседуют азбукой Морзе, своим тайным кодом – назначают встречи, говорят, какой товар придет. У самых ушлых жохов имеются ламповые передатчики, даже армейские рации. Между ними идут в эфире загадочные разговоры:

– Две бутылки ракии и пршут в подарок вызывают толстого сербина. Две бутылки ракии и пршут…

Такая нелепица звучит день за днем, пока не прилетает отзыв:

– Эй, это мясо зовется иначе! Как?

– Пармская ветчина, приятель.

– Исправно. А цвет твоего приза?

– Серебристый.

– Чудо небесное! Ты жив?

– И невредим. Дело есть, встретиться бы…

Тут оба переходят на язык контрабандистов, в котором каждый остров и пролив имеют свое длинное имя-шараду. Сущая абракадабра!

– Что-нибудь нужно?

– То же, что в прошлый раз.

– Эге!

– Неужто не довезешь?

– Конь крепкий, выдюжит. Твой бы хребет не сломал.

Три ночи спустя – погода была безветренная, – «рогожарский» приводнился в Кадорском проливе, сообщив на базу в Дивулье:

– Правый мотор барахлит. Починимся сами.

Через час, ориентируясь по его огням, рядом опустился «южный» Ro.44, подрулил вплотную. К этому времени югославский экипаж уже погрузил в надувную лодку бомбы и патронные ленты.

– Ну, черт! – заорал Раде, приветствуя Григора. – Как уцелел, машину спас?

– Сам удивляюсь.

– Где базируешься?

– Извини, промолчу. Место заветное, такое лишь раз найти можно. Давай-ка поспешим, у меня вскоре работа намечается.

– Надеюсь, не у наших берегов.

– В открытом море. Веницкий транспорт везет снаряды. Им самое место на дне.

– Ясно, в Албанию идет. – Гулан сплюнул в черную воду. – Если удастся… греки за тебя свечу должны поставить. С ногу толщиной.

– Пойдет ли она мне, католику, на пользу?

– Брось!.. Станет бог разбирать, чей ты? Там по делам судят… Да, харчи возьмешь?

– Ракия есть?

– А то ж!

– Давай. У нас еще с полчаса времени.

Тревожно колебалось море; покачивались на поплавках гидропланы, тихо сносимые течением к северо-западу. На горизонте звездами мерцали редкие береговые огни.

Подвешивать бомбы с лодки, на плаву – дело не из простых, но Григор с умельцами из Дивулье управился быстро. Раде, сопя от натуги, поднимал в кабину и закреплял позади сиденья скатанные ленты.

– Смотрю, ты нашел себе гнездо что надо, – бросил он, спускаясь с крыла в лодку.

– С чего так решил?

– Нюхом, приятель. От тебя не только смазкой и бензином – бабой пахнет. Очагом, стряпней домашней… и еще чем-то, не разберу – вроде, духами, а может, цветами.

В ответ Григор лишь усмехнулся:

– Спасибо, напомнил – другой раз прихвати мне моторного масла.

Вскоре «южный» понесся прочь, взметая пенные гребни, и – во тьме еле видно было, – после короткого разгона поднялся в воздух.


В полдень пароход «Марина Фьоре», приняв на борт военный груз, отбыл из Анконы во Влеру. Погода стояла тихая, спокойное море лежало впереди, рейс не сулил неожиданностей. Всего триста миль прямого пути! Знай себе держи курс на зюйд-ост и для бодрости напевай вполголоса – пока не слышит старпом, правоверный фашист, – старую неаполитанскую на новый лад:

Вдруг я вижу, вдруг я вижу – из-за камня
Хитрый грекос вылезает.
Он винтовку, он винтовку заряжает
И убить грозит меня.
Тиритомба, тиритомба,
Тиритомба, песню пой!

Где она, война?.. За морем, за горами. Говорят, там сильные бои. Глядишь, назад придется раненых везти. Держитесь, рагацци[7], мы тащим заряды для ваших орудий! Будет, чем греков попотчевать.

Поспешая не торопясь со своими девятью узлами хода, к часу ночи транспорт имел на траверзе правого борта мыс Гаргано, а слева – морейский остров Стрич. Вахтенный офицер на ходовом мостике ясно различал, как с обеих сторон ему дружелюбно подмигивают маяки – счастливого пути! Раньше эта узость Адриатики была излюбленным местом пиратских засад. Но теперь здешние воды – и впрямь Mare Nostrum, Наше Море, как говорит дуче. Флот крепко держит на замке пролив Отранто, греки нос высунуть бояться с Корфу. Плавай без опаски!

Вахтенный – второй помощник, – машинально взглянул на хронометр, когда по левому борту послышался шум самолета. «Как-то он низко идет, – всмотрелся второй в темень. – Топовых огней не видит, что ли?..»

Тут в черноте неба вспыхнул яркий свет, лучом выхватив бак, палубу за фок-мачтой и среднюю надстройку. Летящий прожектор быстро надвигался – и снижался, будто хотел расшибиться о борт парохода.

– Пресвятая дева!.. – крикнул рулевой, невольно пригибаясь и сжимая плечи.

– Отставить панику! – Сам не свой от неожиданности, второй не утратил офицерской выдержки. – Какого черта?.. Вверх! – гаркнул он, словно пилот мог его услышать. – Ручку на себя!.. Что они, перепились в Морее? Игруны собачьи!..

Урррраххх! – самолет взмыл и пронесся над самой мачтой. Отблески огней сверкнули на поплавках и плоскостях – Ro.44!

Выдохнув, второй дал волю гневу:

– Ракалия! Свинья с пропеллером!.. Чтоб ты сдох, ублюдок! Лети на фронт, там найдется дело для тебя! Хватит в тылу отсиживаться!

– Синьор суперкарго, – залопотал рулевой, – на нем знаки не наши.

– А чьи?

– Да эти, герцогские – в синем круге белый крест.

– Не мели чушь! Они давно отлетались. – Отметая версию матросика, второй волей-неволей признал про себя – эмблема в самом деле странная.

Лишний стаканчик граппы перед вахтой – и вот, соображение вязнет, будто на мели! Глаза видят, а ум тормозит.

«Где знак с фасциями? Где белая «бандероль» на фюзеляже? Похоже, это не Регия Аэронавтика… Тогда – кто?»

Удалившийся было гул мотора вновь надвигался, теперь спереди. Внезапное наитие шепнуло вахтенному, что замысловатые маневры гидроплана – неспроста и не к добру. Пьяный летчик?.. С чего б одиночке взлетать за полночь и шнырять над морем в поисках судов?

Он, снова включив курсовой прожектор, летел точно навстречу, на уровне заднего топового огня.

Суперкарго схватил микрофон корабельной трансляции и заговорил, четко произнося слова:

– Боевая тревога! Расчетам зенитных автоматов и прожекторной группе – занять места по боевому расписанию. Вахтенному радисту – сообщить о нападении неизвестного самолета на корабль.

Вдобавок он нажал кнопку звонка, огласив пароход пронзительным сигналом. Долго звонить не пришлось – очередь полудюймовых пуль прошила ходовую рубку, на чем закончилась служба суперкарго в Регия Марина. А вот рулевой с его привычкой пригибаться чуть что – выжил. Потом, распрямившись и судорожно держась за рукоятки штурвала, он видел сквозь выбитые лобовые окна рубки, как расчет опрометью бежит к баковой зенитке, а «светляки» – на прожекторный мостик. Гидроплан ушел ввысь.

«Не надо было «Тиритомбу» петь. Накаркал!»


С первого захода Григор прочел название и убедился, что перед ним действительно «Морской цветок». Глупо тратить боезапас по пустякам. Если цель, то стоящая.

Вторым заходом накрыл главный пост управления. Пара минут суматохи – хватит набрать высоту и атаковать с пикирования. Всего две бомбы, нельзя промахнуться. Благо «воздушную тревогу» на пароходе не объявили. Чего уж гасить ходовые огни, если враг над головой кружит, пора ловить его на прицел. Иллюминация была как раз, чтоб наводиться точней.

Веницкие морячки не зря ели свои макароны, а командиры не напрасно жучили их учебными тревогами. На снижении «южного» встретили мечущиеся лучи прожекторов и частые вспышки зенитных орудий. Где-то высоко за облаками гремел салют войне – рвались снаряды с самоликвидаторами.

Не думая – некогда! – о летящей навстречу смерти, Григор сосредоточился, представляя путь бомбы от гидроплана до верхней палубы позади грот-мачты.

Одним ударом – трюм и, если повезет, котельное отделение.

Первая – пошла!

Высотомер не поможет. Когда выходишь из пике низко над невидимым ночным морем, можно полагаться лишь на интуицию и опыт.

Сзади донесся грохот взрыва. Полыхнула багровая вспышка, отбросив длинную тень гидроплана на волны. Бомба сорвала и разметала в клочья трюмные люки, смела с юта старый сорокамиллиметровый «пом-пом» вместе с расчетом – но груз в трюме не детонировал. Передние прожекторы остались целы, а расчет на баке, как пить дать, менял второпях цилиндрические магазины.

«Милая, – мысленно погладил он круглобокую бомбу, висящую под крылом, – не подведи. И ты, старик, – словно провел он нежными руками вдоль фюзеляжа по плоскостям «южного», – мы ж одно целое, мы вытянем. Добьем их».

– Говорит «Марина Фьоре». Мы атакованы неопознанным военным самолетом! Ведем бой. На борту пожар. Наши координаты…

Огонь на палубе был отличным ориентиром. Набрав высоту, Григор восторженно и злобно полюбовался результатами своей работы. Неплохо. Осталось сделать последний штрих, чтоб завершить картину. Душа его пела, нервы звенели будто струны; он ощущал себя невесомым и быстрым, как ангел мести. Пикировать под большим углом? Лишнее. Сейчас он мог осязать ветер крыльями, дышать в унисон мотору, скользить стрижом между пронизывающими воздух снарядами. Послать бомбу так, чтобы она легла прямиком в разверстый трюм, и слышать ее воющий полет до последнего мгновения. Разворотом уйти в сторону. Уклониться от гигантского снопа осколков, поднявшегося над «Морским цветком» вместе с адским заревом и клубами дыма.


– Ну, я была права? – лукаво улыбалась Дайра, ероша его волосы. – Теперь будешь верить моим предсказаниям?

От Гри пахло всеми вытяжками земляного масла, какие есть в железном чреве летуна. Еще бойцовским по́том и сладким, крепким хорватским дингачем. Как прилетел, так и не снял комбинезон, куска не съел, только хватски осушил стакан красного – не разбавляя. Слабую беванду он не уважал. Занялся мотором:

– Самолет без ухода – никчемный макет!

Она слышала, как в его жилистом теле волнами ходит мышечная дрожь. Остывает после боя. Тронешь сейчас – искра ударит!

– Я сделал его, Дайринка. Он раскололся пополам – калоша ржавая! Затонул в две-три минуты. Но они смело дрались, хоть я застал их врасплох. Если на том свете встречу наводчика с бака – пожму руку. Пара снарядов свистнула у меня между крыльями. Чуть в сторону – стойка долой.

Так же, не раздеваясь, свалился на застланное шкурами ложе, уставив серые глаза в пещерный свод. Вслух мечтал о битвах.

– …да, милая кудесница моя, ты была кругом права! Название, скорость… что он будет без охранения. Понадеялись на свою власть над морем. Как ты смогла увидеть их заранее?

– По вдохновению. Умею. Когда во сне, когда наяву. – Она смеялась, любуясь им. Волны ее светлых волос накрывали изголовье ложа. Григор играл ими и вдыхал их тонкий аромат – вместе с цветочным запахом в сердце его проникала весна. Дым и пламень боя уходили прочь.

– Ты моя золотая награда. Чем же я заслужил твое сердце?

– Сам догадайся.

– С каждым днем ты все прекраснее.

– Это твоя сила отражается во мне. Как в озере. Чем лучше ты, тем лучше я, разве не просто?.. Будешь есть?

– Ни есть, ни пить, пока ты меня ласкаешь.

– Тогда останешься без ужина! – вскочила она легко, как лань.

Григор потянулся, пытаясь удержать ее за белую рубаху и хоть мельком увидеть запретные ноги Дайринки. Куда там – вмиг одернула подол, нахмурилась и пригрозила:

– Ни-ни. Берегись – удачу отниму.

Такая она, Дайра. Казалось бы, до волоска на коже знакома, целована, но всегда в ней остается секрет – да если б один!.. Словно Эрот, вся при свете не покажется. Но – если такова воля милой, это нерушимо.

Лампу она гасила сама.

– Что тебе покажет вещий сон?

– Кто знает?

– Вот бы – новый корабль!..

«Глупый. Хочу – тебя, чтоб и во сне не разлучаться…»

Но приснились корабли – старые, тяжелые венецианские галеры. Мерно взмахивая рядами весел, под гулкие удары барабанов шли они в виду кадорских берегов, издавая медный трубный рев и сизо дымя фитилями орудийных пальников.

Плыла война.

### 3. Авет

Вилла, где обосновались командиры звена «Кадори», принадлежала местному потомственному дворянину.

В Морее уйма лиц благородного звания, почти как в Италии, и столь же гордых. Одни опоясались мечами еще в эпоху Каролингов, другие возводят род к рыцарям Нормандской Роты, застрявшей тут при Четвертом крестовом походе, третьи – к венецианским нобилям, сумевшим ужиться с островными славянами.

Обеш (читай – барон), владевший виллой и участком, терпел постой оккупантов ровно три недели, пока веселые лейтенанты не предложили деньги за право пользоваться его винным погребом. Оскорбился! «Разве я трактирщик, чтоб торговать хлебом-солью?» Велел сложить вещи в старомодный экипаж и высокомерно отбыл в порт, а оттуда в Испанию. У средиземноморской знати по всем берегам родня и замшелые особняки с пыльными портретами и потертой мебелью.

Теперь лейтенанты курили у высокого окна, забрызганного снаружи нескончаемым зимним дождем, и поминали обеша добрым словом:

– Скукота без старикашки.

– Ворчлив был черт, но подпоить вечерком – заслушаться можно.

– Да, говорун… Сказочник! – посмеивался силач Франко Де Лука, старший в звене. – Как Франц Иосиф ему руку жал, шпагу вручал, как он с императрицей Сисси[8] прогуливался – верю, но что он сочинял про Морею – басни.

За окном вечерело. Погода была нелетная – на море волнение пять баллов, восточный ветер-леванат гнал низкие тучи. Тускло, серо, промозгло… Волку в пасть эту гнилую зиму Адриатики! В темнеющем саду перистые листья серебристых акаций тряслись под частыми каплями дождя. Пора цвести пушистым желтым шарикам на их ветвях, да холода не дают. Что за свинство!

– Франко, а если я вместо тебя возьму отпуск? Давай поменяемся – сначала я…

– На родину, к девчонкам? С местными не ладится?

– Дикарки, гайдуцкое семя… – с деланым презрением цедил младший. – Все язык понимают хоть сколько-то, а заговоришь, сразу: «Не разумием веницки!» При чем тут «веницки»? Я миланец!

– Мы все для них – веницы. Тебе ж дали разговорник? Учи!

– Еще чего. Пусть привыкают к хозяевам. По разговорнику только партизан допрашивать – «Кто твой командир?», «Сколько вас в отряде?», «Где англичане?».

– Где, где… в Греции высаживаются. А мы тут, как на цепи.

В прихожей слабо затренькал звонок.

– К нам гости, – заметил третий, приблизив лицо к окну и протирая запотевшее стекло. За акациями, у старинной чугунной калитки, маячила черная фигура в шляпе и плаще с поднятым воротником.

– Луиджи!.. – зычно позвал Франко денщика. – Иди, открой. Кого там на ночь глядя черти принесли…

– Барон вернулся! С испанским вином! Видишь – портфель у него.

– Старый обеш говорил – в темень, зимой, приходят лишь сенки…

– Типун тебе на язык, – ласково посулил Де Лука. – Гость в дом – Бог в дом!

Ну, хоть какое-то разнообразие в унылой жизни летчиков, прикованных к земле дождями и приказами! Где-то жизнь кипит, войска сражаются. Там дают награды и звания, а тут впору скиснуть от тоски. Пропащее место!

– Заодно расскажет, как оно в «невоюющей стране», – выступит каудильо за нас или струсит.

Оставив денщика заботиться о промокших шляпе и плаще, гость прошел прямиком к офицерам. Невысокий, тонкий и изящный, искусно причесанный, он в своем строгом партикулярном костюме словно вышел из витрины ателье. Такой лощеный синьор лет под шестьдесят, с платиновой проседью, тщательно выбритый и благоухающий вежеталем. Сухое лицо. Перстень с печаткой. Холеные ногти.

Его выправка и шаг смутили Франко. На душе заскребли кошки. «Это не шаркун паркетный. Как бы не ниже майора. В штатском!.. Из какой же он римской конторы?»

– Честь имею, господа. Граф Пьетро Меана делла Строцци.

– Добро пожаловать, граф. Отужинаете с нами?

– Благодарю, я хорошо закусил в местной кафане. Лейтенант, у меня к вам приватный разговор…

Ужинать Франко не пришлось. После беседы тет-а-тет ему кусок в горло не лез, только вино.


Начал граф с того, что предъявил Франко свое удостоверение сотрудника SIA[9]. Оказалось, он не майор, а подполковник.

– Как вам служится в Трансдалмации?

Де Лука сидел будто на иголках:

– Синьор тенетне колонельо, нельзя ли сразу к делу?

– Извольте. Вам известно, что с некоторых пор происходят… скажем так, странные дела? Ночные налеты. Одиночный самолет атакует наши военные склады, гарнизоны… Радио и пресса не афишируют такие происшествия, но Воздушная информационная служба в курсе. Уж вы-то, находясь здесь, должны знать об этом.

– М-м-м… да, слухи доносятся. Я не склонен доверять им. У страха, известно, глаза велики… Миномет на скрытой позиции – возможно, но самолет!.. Откуда? Сербы не решатся, англичанам далеко лететь, а грекам – не на чем и некогда, у них без того забот хватает. И размах не государственный. Булавочные уколы по мелким тыловым частям… Это сенки. Их работа.

– Вы поверили в сенков?.. – снисходительно улыбнулся граф.

– Как не поверить. Дюжину этих «теней» чрезвычайный суд приговорил к расстрелу. Не такие уж они бесплотные, как в сказках.

– …но вы их не встречали, – задумчиво закруглил подполковник, всматриваясь в лицо лейтенанта.

– А вы? – дерзко спросил Франко.

– Я побывал на всех местах происшествий, – словно не слыша его, заговорил граф неожиданно полицейским тоном. – И еще – я умею бомбить с тех пор, когда вы сморкались в мамин фартук. Умею различать воронки авиабомб и мин. Вы внимательно слушаете меня?

– Так точно, синьор тенетне колонельо.

– Итак, началось с гибели транспорта «Марина Фьоре» – в ноябре прошлого года, неподалеку отсюда. Трем бедолагам с парохода повезло – шлюпка при крене вывалилась из кильблоков, они доплыли до нее и спаслись. Рулевой смог подробно, насколько запомнил, описать напавший самолет. Морейский Ro.44, борт Ноль-Три – знакомо?..

Франко молчал.

– …а до того, в августе, вы рапортовали, что заставили Ro.44 снизиться в горах, и он разбился. Вы видели взрыв? Или обломки?

Не дождавшись ответа, граф продолжил:

– Мы продали Морее четыре «южных». Ноль-Один и Ноль-Два захвачены без боя, на стоянке. Ноль-Четыре сбит над морем возле Гляна. Ноль-Три… из-за него мы понесли в тот день самые тяжелые потери – он уничтожил трех «цапель», потом вы настигли его. Но теперь достоверность вашего рапорта вызывает сомнения. Что я должен сообщить в Рим? Что над островами кружит призрак гидроплана?

– Он не мог уцелеть, – глухо отозвался Де Лука, стараясь не встречаться взглядом с подполковником из SIA. – Угол снижения, скорость… в таком месте любой обречен. Я сам еле вырулил из этого провала.

– Любой… – притворно соглашаясь, покивал граф. – Личностью пилота Ноль-Три интересовались?

– К чему? В моих глазах он – труп. Какой-то мореец…

– Некоторые опасны даже после смерти. Григор Данцевич, двукратный победитель гонок Кларитан. Почерк – предельно короткий взлет и посадка.

– Все равно – невозможно!

– У погибших с «Марина Фьоре» иное мнение. Они уверены, что он живехонек. Знаете, что – пока я придержу доклад для Рима. Хочется приложить к нему фото обломков Ноль-Третьего.

Впервые за время тягостной беседы Франко посмотрел на графа с надеждой.

– Репутация каждого пилота Регия Аэронавтика дорога мне как собственная, – строго молвил тот. – Я даю вам шанс загладить промах. Ошибиться может любой… Кстати, где он снизился тогда? Покажите на карте.

Со времен авиационного училища Франко не разворачивал карты так быстро.

– Здесь. На этом участке. Там сильно изрезанный рельеф с перепадами высот, лесистые горы и ущелья.

– Водина… – В голосе графа ему послышалась… растерянность, досада? Пожевав губами, подполковник едва слышно добавил: – Мне следовало догадаться сразу.

– Малодоступный район. Я шел низко, туман затруднял обзор. Вряд ли точно скажу, куда упал Ноль-Третий. Там множество озер.

– Двадцать. Двадцать дев.

– Кого?..

– Это мифы. Вы же небылицы отвергаете, не так ли?

– Водинки – вполне натуральные девки, встречал. В допотопных платьях, а глаза… как у бодливых коз. Сроду к таким не подступлюсь.

– Упаси бог. Особенно к тем, у кого платье до земли и кудри до колен. Даже если к ним потянет до самозабвения.

– Местные дворянки? Нечто из ряда вон?

– В оперу ходите? – внезапно спросил граф.

– Сейчас редко, – ответил Франко, чуть оторопев, – а раньше бывал. Из училища ездили в Неаполь, в театр Сан-Карло. В Ла Скала выбирались только на премьеры…

Пьетро слегка умилился, оттаял:

– Любите Пуччини?

– О, да! «Манон Леско», «Вилии», «Богема»…

– Вспомните «Вилий».

– Как же – особенно «Не забывай меня!» в первом акте, или «Назад к счастливым дням» во втором…

– Речь о сюжете.

– Но… граф, разве в опере важен сюжет? Музыка, вокал… а либретто – бумажка.

– Боже, во что превратились театралы, – сокрушенно вздохнул граф. – Упадок!.. Раньше мы все знали досконально – первоисточник, перевод…

– Извините, но у гидроплана и Пуччини нет ничего общего.

– Вилии. Славяне зовут их – вилы. Ну-с, испытаем вашу память. Второй акт, ария «Святая душа моей дочери» – «Se la leggenda…»

– «Если легенда о вилиях истинна…» Так то легенда! Духи девиц, умерших от разбитого сердца…

Граф готов был выругаться, но сдержался:

– Духи!.. Ваш разум недоступен. Ваши познания малы. Вы живете здесь полгода и уяснили только то, что сенки – это партизаны. А если вам предстанет сенк?

– Надеюсь, успею достать пистолет.

– Успеть бы понять, что штаны замарали. В отличие от вас я видел сенка. Но я был готов и защищен.

– На спиритическом сеансе? – Франко позволил себе пошутить. Видимо, граф склонен помочь ему, но пока дает понять, насколько он неизмеримо опытнее.

– Километрах в сорока отсюда. В тринадцатом году. Нас, любознательных, много кружилось возле балканских войн. Наука, этнография, обряды – всякое бывало.

«Ты уже тогда шпионил?» – Де Лука проникся невольным уважением к подполковнику.

– И вилы являлись?

– Бог миловал. Это вовсе не то, что на сцене Сан-Карло. Впрочем… – граф поднял глаза к бронзовому канделябру на каминной полке. Подставка его была отлита в виде юной крылатой девы, поднявшей в руке рожки для свечей.

– …в те годы надо было рискнуть. Теперь поздно. Седина не для вил. Они – сама молодость, вечная весна…

– Сомневаюсь, что горные феи играют какую-то роль в этом деле, – заговорил Франко, перекрыв гаснущий голос подполковника. – Граф, я признателен вам за поддержку… и сведения о пилоте. Если он в самом деле жив и скрывается на одном из озер, то я найду его. И доведу работу до конца.

– Удачи, синьор тененте. Хоть вы маловер – причаститесь, исповедуйтесь, носите крест, данный матерью. Советую выйти один на один. Они ценят доблесть.

– Маневренный бой на скорости, на пулеметах – не рыцарский турнир. Там, на прошлой войне, разве вы бились по правилам Средних веков?

– У нас были принципы, – тихо и жестко ответил граф. – Были рыцари – д’Аннунцио, Красный барон фон Рихтгофен. Были традиции – целовать любимую перед полетом, щадить врага, истратившего патроны. Мы знали, что небо – не поле брани, а вся жизнь. Если вам повезет состариться, вы осознаете, каково жить без неба…

– Славные были времена! – прищелкнул языком Франко. – Но сегодня важнее моторы и плотность огня. А вилы… в английской сказке феи умирают, когда в них не верят. Прошел их век! Теперь вилии только на сцене.

– Там, где люди не тревожат старину, много что сохраняется.

– Два захода в ясную погоду, – открыл Франко свои планы. – Первый – рекогносцировка, второй – прицельное бомбометание. Скоро март, небо расчистится, вот тогда…

– Вижу, я не убедил вас. Жаль. Вы не спешите ужинать? Тогда будьте любезны проводить меня на оружейный склад. И вызовите каптенармуса, пусть принесет документацию по ГСМ, боеприпасам и инвентарю.

– Будет исполнено, – недоуменно ответил Франко. – Вы намерены провести ревизию?

– Дознание, сынок. Почему-то призрак никогда не появлялся над базами звеньев «Кадори» и «Бари», а других воздушных баз в Трансдалмации нет. На его месте я бы тоже избегал бомбить места, где можно разжиться авиационным бензином. Логично?

Как на грех, в портфеле графа Меана делла Строцци было не испанское вино, а бумаги о том, сколько и чего отгружено базам «цапель». Душераздирающий разговор с каптенармусом тянулся допоздна – с криками, божбой и призванием всех святых в свидетели. После чего унтер-офицера пришлось взять под стражу и отправить в тюрьму комендатуры, а Франко совсем потерял аппетит.


Зацвел нежно-розовый миндаль, над Далмацией простерлась чистая синева небес. По всем берегам пели модную песню из «Багдадского вора»:

Я хочу быть моряком,
В синем море плыть.
Пахарем или портным
Слишком скучно быть.
Бабы, шлите мужиков
Грабить по морям –
Муж с добычей золотой
Возвратится к вам![10]

– Теперь ни черта не достать, – печалился Раде, – каждый патрон на счету. И с горючкой стало туго…

– У нас то же самое. Был у меня родник бензина – пересох, – в тон ему хмуро отвечал Григор.

Оба в штатском, они сидели за скалой, пока контрабандисты грузили в лодку канистры. Когда плыть, еще не решили – выжидали, пока «цапля» сделает облет, а итальянские береговые патрули устанут озирать пролив. Под покровом ночи проворачивать дела куда сподручнее, да вот беда – ночи все короче!

Чтобы развеять уныние, Раде подмигнул и вытащил из-за пазухи сложенный, помятый номер белградской «Политики»:

– Ты у нас – сенсация! Держи, на островах такого не прочтешь…

«Страшан авет лети изнад Јадран?»[11] – с усилием вчитался Григор в кириллицу броского заголовка.

«Заслуживающий доверия источник сообщает: войска в Морее несут потери из-за нападений неизвестного гидроплана, носящего знаки герцогских ВВС. Среди морейцев этот таинственный боевой самолет получил имя Призрак…»

Григор слегка возгордился.

«Все-таки слухи просачиваются наружу… Значит, «Политика» рискнула своим реноме, чтобы уязвить Муссолини. Вопрос, кто поверит?.. Много ли свободной прессы осталось в Европе? Тут фашисты, там нацисты… Нет, пусть все знают, кто может».

– Пожалуй, и греки перепечатают, – вернул он газету.

– Со смаком! Еще отсебятины прибавят. А там и Би-Би-Си озвучит. Прошумишь!

– Хм. Я на это не рассчитывал, но мысль занятная. Хотя, от пары бомб шуму немного…

– Как себя подать и куда бомбы приложить! Но ты особо не гусарь, чтоб тебя не выследили. Итальяшки не такие беззаботные тетери, какими порой кажутся. Наши удальцы, – Раде повел круглой головой в сторону моря, намекая на контрабандистов, – поговаривают, что итальяно ходят вдоль берега на катерах, каждую бухту проверяют. Ты ведь «южного» в пещере держишь?.. Будь осторожен.

– Постараюсь. А ты… – замялся Григор, прикидывая, как говорить дальше, – …скоро не сможешь видеться со мной.

– Что так? – насторожился серб.

– У вас будут большие события. Откуда известно – не суть важно. Просто поверь. В конце марта случится военный переворот. Если тебе кто-то дорог… спрячь их в горах, в самой глуши.

– Погоди… переворот… а прятаться зачем? – опешил Раде.

– Немцы захватят Югославию. Хорваты вас предадут, станут убивать. Бежать будет некуда. Только драться.

Словно громом пришибленный, Раде оцепенело смотрел на печального морейца, пытаясь понять – откуда, с чего эти пророчества?

– Я спрашивал о вас, – ответил Григор на его немой вопрос. – Все плохо. Кругом враги. Про тебя было сказано, что сможешь перелететь в Египет.

– Нет уж, – набычившись, выдавил Раде сквозь зубы, – если судьба выжить, я останусь. Но тебе – спасибо. Значит, пора собирать боеприпасы в скрытни…

– И побольше. Пригодятся. – Григор встал. – Пойду с удальцами потолкую.

Судя по тому, как контрабандисты поглядывали на него, морейские подельники успели кое-что рассказать им о заказчике. Усатый вожак местных теперь держался предупредительно, если не опасливо, и уже называл Григора не «приятель», а «господин».

– Все спроворим, как договорились. Но дельце опасное…

– За смелость прибавлю. Держи задаток. – При всех, чтоб не осталось сомнений, Григор зачерпнул из кармана горсть монет и протянул ему. – Остальное выдам на Кадоре.

Прежде, чем взять, усач осенил себя крестным знамением и перекрестил деньги в ладони морейца.

– Боишься, в листья обратятся? – с прищуром тихо молвил Григор.

«Боже милый, сплошь золото старой чеканки! Цехины, дукаты!.. И не пробитые, не с ожерелий сняты! Словно в песне о сокровищах царя Неманя… Лучше не знать, где это взято, от кого».

Принимая, усатый невольно отвесил поклон. Остальные тоже поклонились.

Назад на материк плыли под утро, взбудораженные и веселые. Кой там багдадский вор!.. Озолотились без боя, без крови! Ждите, женщины, обновок, а девушки – подарков!

Один молодой, ставя парус, от полноты чувств затянул на гуслярский лад:

Пьют вино удальцы побережья,
Рады женщины всего Приморья.
Говорят, поднимая стаканы,
Говорят, примеряя наряды:
– На небе Бог, на земле Россия,
Над проливами – ночной бич Авет!
Днем юнак в пещере почивает,
Свою милу нежит и ласкает,
Ночью Авет расправляет крылья
Вылетает из горного жерла
И врагов карает без пощады.
Дай тебе Бог удачной охоты!
Чтоб ходил ты в крови по колена,
Чтобы руки в золоте по локти!

– Сегодня мы танцуем, славим цветение земли, – важно объявила Дайра поутру. – Погода будет славная. Ты занимайся летуном и к нам не ходи.

– Кто будет в гости? – только и спросил Григор, поднимаясь с ложа. Выпроставшись из-под покрывала, он сладко потянулся в колеблющемся свете – зеркально отраженное от озера, мягкое сияние зари вливалось во вход пещеры, играло бликами на стенах. Дайра, натянув покрывало повыше, молча любовалась его ладной фигурой, казавшейся сейчас статуей молодого бога.

Он привык к тому, что водить хоровод с Двадцатью Девами – даже с двумя! – нельзя. Это Дайра ему запретила с самого начала: «Только со мной, иначе из гор не уйдешь». А выходить в мир приходилось – и с ней в том числе. Она давно не покидала озера, но когда сблизилась с ним, ей вдруг захотелось: «Пойдем!» Что возразишь на женское желание?.. Сам заплетал в косы ее золотые волосы, сам под платок укладывал.

Даже в кинематограф напросилась. «Что это?» – «Милая, там сенков на белой простыне показывают». – «Сенков?.. И не боятся, что вдруг с простыни сойдут?» Поняла ли кино про багдадского вора, неизвестно, но много смеялась: «Какие ж это сенки? Просто тени!»

Для выхода к людям она превозмогла себя – надела сапожки со шнуровкой и платье по щиколотку. На них безмолвно, вежливо косились, расступались перед ними. Только веницы, солдаты в увольнительной, позволили себе воскликнуть «Il mio Dio, che bellezza![12]», но от взгляда Григора попятились и смолкли.

– Придут Тиха и Янира.

– Стоит ли танцевать? Побереглась бы.

Дайра зашевелилась под тканью, нащупывая ладонью живот.

– Он еще совсем маленький. Как желудь. Ну, иди! Я буду одеваться.

Как был, нагой, он легко побежал к озеру и без всплеска прыгнул рыбкой в синюю глубину. У-уххх! После тепла постельного гнезда – холод хрустальной воды! Свежий, будто прозрачный, Григор вынырнул, фыркнул, словно тюлень-монах, и поплыл саженками.

Девы, девы – вон они, на другом берегу, машут цветущими ветвями, кричат по-птичьи звонко, зовут Дайру на пляски. Развеваются их волосы и рубахи – манящее кружение, не одного юнака сгубило, не одного парня отняло у отца-матери. Над ними – нимб летящих лепестков или бабочек…

Чтобы не заглядеться, лучше сосредоточиться у рации.

Хотя из рации льется одно расстройство. Похвальба германцев – бьют англичан на Крите, в Датском проливе потопили крейсер «Худ». От Греции и Югославии одни названия остались, и те с черным клеймом «Оккупация». Где теперь крепыш Раде?.. В плену? В партизанах?

Отвлекись, юнак! «Южный» – как женщина, ему тоже нужна ласка и забота. Поверни рукой винт, проверь компрессию. Убедись, что провода надежно присоединены к свечам. Открой бензиновый кран, масляный.

«Запущу – а девы сразу в крик, – думал он, заливая масло в коробку распределения. – Майский танец им нарушил!.. Да что это я? – замер Григор, поняв, что руки сами, спешно, уверенно и безотчетно готовят «южного» к старту. – Зачем?..»

Здесь, на озере, чутье впятеро сильнее, оно раньше ума подскажет, что делать.

Значит…

Что-то будет?

Сектор дросселя – на шестьсот оборотов в минуту. Залить мотор. Винт на компрессию.

И – вот оно! Самолет над горами! Пока не виден, звук летит впереди него.

– Дайра!.. Уходите! – закричал он что есть сил, махая руками, чтобы привлечь внимание дев. – В лес! В тень!

Не слышат! Затанцевались, закружились – уже не три девы, а вихрь золотистых волос, плещущих рубах.

Мотор зарокотал. Режим малого газа. Скорей, скорей же!..

«Цапля» появилась из-за гребня горы – плавно скользящая крестообразная тень. Славная погода, призванная девами, была бомберу словно подарок – озеро как на ладони, «южный» ясно виден на воде. Но вениц летел по линии от гидроплана к танцу.

Когда он сбросил бомбы, Григор уже шел на подъем на полном газу, яростно молясь: «Только не Дайра! Только мимо!» Взлетая – круче угол подъема никогда не брал! – он услышал за спиной, внизу, глухие гулкие разрывы.

Не оглянулся.

– Говорит Кадори-Первый, – ликуя, радировал Франко. – Найдена база сенков в районе Водина. Нанесен бомбовый удар. Координаты противника…

– Ты покойник! – ответили ему, а стрелок верхней турели завопил:

– Синьор тененте, он сзади!

Загремел пулемет, выбрасывая струю полудюймовых пуль. Ro.44, не открывая огня, отклонился, ушел с линии прицела. Франко прибавил обороты:

– Кадори, меня атакуют. Второму и Третьему – подняться в воздух!

– Кадори-Первый, кто атакует? Ваши координаты?

Иметь врага на хвосте – гиблое дело. Теперь преимущество в скорости мало помогало Де Луке. Хотя можно оторваться от Призрака, выйти на боевой разворот и встретить его курсовыми пулеметами.

Он начал набор высоты. Вот-вот мореец отстанет…

Тут короткая очередь «южного» пробила ему мотор правого крыла. «Цапля» задымила, кренясь. С проклятиями Франко выровнял машину – а чертов Призрак шел по стелящемуся дымному следу то выше, то ниже, будто примеряясь, как вернее нанести удар.

– Кадори, я подбит! Направляюсь к базе.

Взахлеб тарахтела турель, тщетно пытаясь поймать очередью неуловимый Ro.44 – тот словно танцевал в воздухе. Так оса вьется над вареньем, уклоняясь от неуклюжих взмахов человеческой руки…

…и жалит!

Летящая пара вырвалась за пределы гор. «Южный» и «цапля» неслись над долиной. Люди замирали, задирали головы – большой трехмоторный самолет постепенно снижался, прочерчивая небо полосой черного дыма, а мелкий серебристый биплан преследовал его.

– Что творится, сосед, а?

– Да никак Авет гонит веница!

– Авет! Авет!

– Лупи окаянного!

Скорости сравнялись, потом издыхающая «цапля» поползла на последнем моторе. Методично, экономными очередями Призрак добивал врага. Поравнялся с Франко – холодное, свирепое лицо над краем открытой кабины. Показал рукой – большой палец вниз. Недвусмысленный жест: «Смерть!» Ответить, кроме отборных проклятий, Франко было нечем.

«Зря я графа не послушал».

Сделав разворот, Григор прикончил его десятком пуль в фонарь и, оставив веница гореть на земле, поспешил к Водине. Долина вопила и рукоплескала ему вслед, даже не догадываясь, какая боль сжигает сердце Призрака.

– Кадори, слушайте меня. Я – Авет, я ваш страх. Если хоть волос упал с ее головы, я буду убивать вас днем и ночью. Я доберусь до вонючего вашего дуче и размажу его. Вы сдохнете на моей земле!

При заходе на озеро даже смотреть было страшно – вдруг найдешь тела возле взрывной воронки, недвижимые, застывшие. Над котловиной сгустился знакомый туман, скрывавший базу от чужих глаз, но он видел сквозь эту завесу – очертанья берегов, ровная синяя вода…

И три фигуры у кромки воды, приветственно машущие ему ветвями в цвету.

«Жива. Жива! Что еще надо?»

Но приводнившись и подруливая к месту стоянки, он уже знал, что нужно сделать.

Исполнить сказанные слова.

Бомбить Рим.

### 4. Рим

Вечный город встретил графа Пьетро уличным шумом, жарким солнцем и броскими заголовками газет – Гитлер атаковал Россию! Мировая заваруха развернулась во всю мощь. Только Штаты остались «над схваткой», пользуясь этим, чтобы наторговаться пожирней.

«До сих пор ефрейтору везло как наглецу, – думал Пьетро, читая берлинские новости в «Ла Стампа». – По зубам ли ему такой кусок?.. О, уже готов приказ – отправить на подмогу наш экспедиционный корпус! Будто у нас мало фронтов, а людей и ресурсов – не счесть».

Пришлось надеть форму, от которой он отвык в долгой командировке. Дело даже не в воинской дисциплине – если ты осознанно собрался совершить безумство, надо выглядеть подобающим образом. Осанка, вид, орлиный взор, чеканный слог. Безупречный стиль доклада, заготовленного для вышестоящего начальства: «Строго секретно. В единственном экземпляре. Копировать запрещено». Была в этом некая театральность, которую Пьетро любил давно и нежно.

И тайный диалог – глаза в глаза, – с главой SIA, безмолвно идущий поверх пустых дежурных фраз.

– С возвращением, граф.

«Надо было в Ливию тебя, следить за Роммелем. Дружен с немцами, масса знакомых – прижился бы в победном штабе и сюда носа не казал. Давал бы им полезные советы времен прошлой войны…»

– Благодарю вас.

«Читай, читай. Там все по рубрикам – как немцы расположились в Сербии, что в Греции поделывают. Спасибо за паспорта, какие мне выдали. Сработаны отлично. Судя по топорной слежке с перебоями, следили дежурные пентюхи из военной администрации – просто для порядка. Не абвер и уж точно не гестапо».

– Как погода на Балканах?

«Миссия была специально для тебя – в теплых краях, где веет ласковый ветер. Остаток дней надо проводить с комфортом, верно? Герцогини, маркизы и другие побитые молью чучела предков могут быть довольны – мы заботливо храним тебя, чтобы ты целеньким присоединился к ним в кунсткамере. Если такие люди просят, как им откажешь!..»

– Становится жарко.

«В тексте ты встретишь фамилию Броз и кличку Тито. Запомни. Названия «сенки», «четники» – тоже. Пока все «дранг нах остен», они будут в тылу. Как бы вам не вспомнить про удар в спину из «Нибелунгов». Но ведь ты в оперу не ходишь?.. Или не знаешь либретто?»

Читая доклад, глава SIA кивал, одобрительно мычал, делал пометки и – вот он, заветный миг, – добрался до раздела «О потерях ВВС в Трансдалмации».

Начал вскидывать глаза на Пьетро. Раз, другой. Третий. Вздохнул.

«Наконец-то. Теперь тебе никакие связи не помогут оставаться на службе. Потому что, милый граф, психиатрия – это серьезно!»

– Насчет гидроплана… то есть гидропланов… – начал шеф авиационной разведки, не зная, как бы поделикатнее объяснить его сиятельству, что у того нелады с головой.

– Мне следовало написать подробнее?

– И этого довольно. Граф, я… не смогу подать эти сведения наверх. Ни в какой смягченной форме.

– Я отдаю себе отчет в том, что мои выводы…

– Дорогой Пьетро, – заговорил глава так мягко, убаюкивающее, словно уже нажал потайную кнопку и ждал, когда вбегут дюжие санитары, – мы ценим ваш огромный опыт, знание языков и ученость. Ваши заслуги…

Начал вслух перелистывать на память личное дело Меана делла Строцци. Особо остановился на Абиссинии. Расточал такие похвалы, словно граф лежал в гробу, в белых кружевах, засыпанный цветами.

– …полностью располагая своим временем, вы сможете прославить империю новыми успехами на научном поприще.

– Уверяю вас – во всем, касающемся вил, мой доклад предельно точен.

Пьетро говорил чистую правду. Столь же чистая правда была на листах доклада, но именно этого никто знать не хотел. Чем громче ты гласишь об истине, тем шире круг пустоты возле тебя. Пойдешь в газету – осмеют. Предложишь в академический журнал – попрощайся с добрым именем, запишут в мистики. Франко Де Лука с экипажем поплатились за неверие – кто будет следующим?

– Я позабочусь, чтобы отставку вам оформили без проволочек. И похлопочу о награждении. Вы плодотворно служили Италии – но годы, годы!.. Пора на покой, верно?

– Вы приглашены на день рождения дуче? – обернувшись, спросил Пьетро уже в дверях.

– Да, но какое отношение…

– Попробуйте повторить эти слова ему – насчет прожитых лет и «пора на покой». Он мой ровесник.

«А вдруг граф – нормальный?» – мелькнуло у шефа SIA.

Потом вспомнился доклад о горных вилах.

«Из немецких знакомств тебе недостает одного – с доктором Альцгеймером. Арриведерчи, дедушка».

Пару дней Пьетро отсиживался в римской квартире, писал письма. Сыну – в Триполи, откуда тот летал на «стреле» G.50 драться с британскими «харрикейнами». Дочке – в Малагу, где она песталась с двойняшками. Всем одно, хотя разными словами: «Под нелепым предлогом меня отправляют в отставку». Пожалуйста, перлюстрируйте!

Дав коллегам время ознакомиться с его перепиской, вышел прогуляться – надо же им и квартиру обшарить, вдруг там копия доклада под паркетом спрятана. Вышел – и пропал. Человеку, который мог исчезнуть посреди лысой глинобитной Аддис-Абебы, потеряться в лабиринте узких улочек Трастевере – раз плюнуть. А там через Тибр и в гетто, к Изакко-антикварию.

Прожженного Изакко трудно удивить, но даже он зашевелил бровями, когда гость надел резиновые перчатки и достал кропило – серебряный дырчатый шарик на ручке.

– Хочешь меня окрестить? Я староват для таких штучек.

– Для гешефта ты вечно молод, старина. И не настолько слеп, как притворяешься. Дай-ка блюдо.

На мейсенский фарфор посыпались цехины из мешочка. Очарованный золотым звоном Изакко заметил, что гость избегает касаться монет. Зная увлечения синьора делла Строцци и то, что он не шутит с древностью, антикварий на всякий случай попятился:

– Сомнительные деньги?

– Вот сейчас и проверим. Experimentum crucis[13] никогда не помешает. Конфисковал у одной продажной бестии, но вот чье это золото – вопрос…

Пока Пьетро совершал обряд, Изакко жался в углу, бурча под нос:

– Ну, если до сих пор не рассыпалось… Ты слишком осторожен!

– Порядок. Дело за тобой – обменять на доллары.

– Доллары!.. Кто знает, какой теперь курс у цехинов?..

– Музейный. К тебе ходят нумизматы, верно?

Жалобно кряхтя, Изакко выкладывал пачки зеленых купюр, а Пьетро, покуривая, считал их глазами.

– Хочешь купить дом? – допытывался антикварий.

– Поместье.

– Принеси еще три раза по столько – купишь виллу в Риме. Я помогу скинуть цену.

– Мне нужна усадьба там, где не будут бомбить.

– А что…

– Ничего. Слишком много побед. По закону луны и звезд это означает, что близко время поражений.


Плакат «Выявляй бандитов! За точные сведения о сенках награда 1000 дукатов» был надежно приклеен к столбу террасы и вдобавок покрыт лаком, чтобы не отодрали.

– Можно соскоблить, – посоветовал Григор владельцу кафаны. Тот, безмерно довольный, что к нему в знойный полдень пришла парочка (а раньше приезжие с пляжей ручьями текли!), суетился возле столика молодых супругов, что есть сил стараясь угодить.

– Неловко будет, господин. Зайдут веницы, увидят, начнутся неприятности…

– Я могу помочь, – предложила Дайра. – Принеси воды.

– Ох, госпожа моя, чем тут поможешь!.. – вздохнул хозяин, утирая пот.

Стоя рядом с золотоволосой молодкой, пузатый кафанщик чувствовал себя легко и бодро, как в парнях. Словно ни лысины на голове, ни брюха под фартуком, а ноги сами движутся, будто готовы в пляс.

Казалось бы, краше дня не придумать – море бирюзовое играет, блещет галечный пляж под изжелта-белым каменистым склоном, сосны у кромки бухты слегка колышутся… благодать! Но едва вошла в кафану синеокая – влилась волна ароматов, словно ветерок летел следом за нею, нес запахи розмарина и лаванды. Дышать не надышишься.

– Непочатой воды, – уточнила красавица.

– А?.. – Толстяк заморгал, потом встряхнулся. Тут не зевай, раз везенье само в руки идет! – Катица!.. Кайя, ты куда запропастилась?.. Непочатой воды госпоже! – Громко так; наверное, все в кафане слышали.

С кухоньки выглянула круглобокая – в отца, – сердитая девица, конопатое лицо, как воробьиное яйцо:

– Тата, да разве я вила, чтоб среди дня такую воду… Ай! – встретив синий взгляд гостьи, она в испуге сжалась, закусив край фартука.

– В подвале, где со стены каплет, – со знанием дела намекнула Дайра.

Григор зашептал ей, пока хозяйское семейство суетилось, с ног сбиваясь:

– Воздержалась бы.

– Внутри они хорошие и добрые. Живут без ласки, потому и хмурые. Пусть им посветлеет, как нам.

– Пусть. А вдруг опять всю деревню скличут?

Вспомнив, Дайра рассмеялась, прикрыла рот ладонью. Да, вот была сутолока!.. Гри едва пистолет не достал – в потолок стрелять, чтобы выход расчистили. А то вплотную встали на колени, малышей протягивая: «Госпожа золотая, окропи чадо! И моего! И мою!» Детки такие славные, разве кого-то можно обделить, если в тебе счастья через край?

Но Гри прав, в каждой кафане шум устраивать – не дело.

– И кто нас тут ждет? – искоса посматривал он по сторонам, управляясь с жареной на вертеле бараньей требухой.

Что Дайринка – мастерица наперед угадывать, он теперь твердо знал. Пусть не каждый шаг предвидела, но важное – могла. Но с зари идти по козьим тропам, чтобы к полудню сесть за стол в полупустом трактире и ждать какого-то свидания… это было внове.

Зато горного ветра хлебнули вдосталь и аппетит нагуляли! Вышли по холодку, в синей предрассветной тени, когда между деревьями и за камнями еще шуршат, шевелятся и тают ночные тени. Босая, Дайра скользила впереди, порою вспархивая над тропой, своим звонким пением пробуждая цветы – те раскрывали ей навстречу сонные глаза, распрямлялись и посылали госпоже воздушные поцелуи, полные запахом нектара. Тонкие ручьи журчали, сплетая для нее мелодию, их брызги старались долететь и увлажнить край ее платья. Шагавший следом Григор с ее сапогами, перекинутыми через плечо, старался ступать как можно тише, чтобы не нарушить музыку расцветающего утра. Наконец, на перевале Дайра воспарила, раскинув руки – и солнечный свет подхватил ее, понес над скалами, сияющую и поющую. Впору было перестать дышать, зажать сердце в горсти, чтоб беззвучно упиваться видом милой, реющей над землей – белая птица с золотыми крыльями на фоне лазурного пролива…

– Не знаю кто, – ответила она беспечно, отщипнув от лепешки с сардинами. – Не ждет – просто зайдет перекусить. Он объявится. Может, сидит внутри, где темно?

Терраса считалась местом для господ, отсюда открывалась восхитительная панорама моря и далеких солнечно-желтых берегов Далмации, а Дайра всегда безошибочно занимала лучшее место, как хозяйка. В результате они тут сидели одни, а редкие – по пальцам сосчитаешь, – полуденные посетители привычно гнездились в низкой тенистой комнате, именуемой «вульгарно зало». Их Григор походя осмотрел, бегло и цепко – ни одного сельского стражника. Единственный, кто одет по-городскому – похоже, местный лекарь или учитель, уткнувшийся в газету.

– Вот, – запыхавшаяся Катица в поклоне подала обеими руками чашу, налитую едва на треть. – Больше не накапало, бог мне свидетель…

– Веснушки мешают? – спросила Дайра, царским жестом омочив пальцы в чаше.

– Ага, – затрясла та головой. – Даже парень смеется. Рябунькой кличет…

– Избавляю от них. – Дайра провела рукой по ее лицу, потному от страха и волнения. – Теперь ступай и молчи. Эй! Куда? Оставь мне чашу!..

Посмеиваясь, она повернулась к Григору:

– Теперь ты.

– Мажь, – подставился он.

– Зачем тебе?.. Ты в озере омыт! Протри бумажку на столбе и напиши, что хочешь. Веницы и подлецы будут видеть свое, наши – свое.

– Ах, вон что… Хозяин! Карандаш мне.

Очистив плакат от призыва к предательству, он крупно, с нажимом, начертал из баллады:

Псы венецианские, пусть вдесятером вы –
Что вы супротив моей ненависти кровной?
Я гайдук, со мною меч и святая клятва –
Будет вам, грабителям, кровавая жатва!

– Еще чего-нибудь желаете? – вился вокруг ликующий кафанщик. – Все за счет заведения! Хоть барана целиком зажарю. Не собрать ли винца, мясца в дорогу?.. Да, вам господин из зала кланяться велел, – подал он визитку.

Григор принял, прочел – «Петар Меански, властель Меаны». Хм, герб и графская корона с девятью жемчужинами… Провел визиткой у носа – свежая, печатной краской пахнет.

– Что-то я таких не помню – из Меаны. Где это?

– Холм такой, там старые развалины, дубами поросли. Но вот – приехал один, вроде вениц, не то француз, велел ограду ставить… Крыши у него нет, живет на постое у синих монахов, в странноприимном доме. По-нашенски говорит верно, а все равно слышно – чужак.

– Я помню, – вмешалась Дайра. – Давно их тут не видела… Зови.

– Давно – с каких пор? – Григор привык, что годы Дайринка считала по-своему, без чисел, по герцогам и войнам.

– Ой, не помню! Когда из аркебуз стреляли.

Господин, напросившийся к ним за стол, пришел не сразу. Сперва счастливая Катица подала поднос с дарами – лепешки, атласные ленты, свежие махровые левкои. То же самое деревенские, подданные Дайры, оставляли ей у заветных камней. Затем тот, принятый Григором за провинциального доктора, приблизился, остановился за три шага и отвесил поклон по-старинному, коснувшись пола рукой. Его сухощавое лицо, казалось, застыло в напряжении, а глаза, окруженные лучиками морщин, блестели от сдерживаемых слез.

– Златая госпожа, примите мое восхищение… – Голос его сбивался. Подойдя ближе, он опустился на колено и с трепетом взял протянутую ладонь Дайры, чтобы запечатлеть на ней поцелуй.

– Встань, властель Меаны. Долго же вы скитались по чужбине.

– Пять веков, златая госпожа, как один день.

– Здесь твой дом. Вези сюда детей, вам будет благо. Раздели с нами трапезу.

– Но сначала прочти, что написано, – указал на плакат недоверчивый Григор.

– «Псы венецианские…»

– Простите, граф, что усомнился в вас. Позвольте в знак примирения звать вас дядюшкой.

– Пожалуйста, Григор.

– Вот как – вы меня знаете?..

– …или Авет, да?.. Я не обычный странник. – Граф впервые улыбнулся. – Надеюсь, ваши родные в безопасности?

– О, да, они живут в горах на Баре! – заговорила Дайра уже свойски. – Пишут нам. Хотят посмотреть, кого выбрал Гри, но море…

– Можно пересекать и соленые воды, – в Пьетро проснулся знаток обычаев.

– Я просила его – навестим свекров на летуне, а он – поплавки, поплавки…

Милостью Дайры всякое отчуждение между ними исчезло, едва возникнув. Подавая на стол новые блюда, хозяин дивился тому, как живо и свободно златая дева беседует с немолодым приезжим чужаком. Да и тот, даже соблюдая почтительность, ведет разговор вполне непринужденно. А уж какие между ними речи!.. Иных слов лучше б и не слышать.

– …будет тебе отнекиваться. Меанские издревле были пастырями теней. За что вас герцог Васа Драгутин и выгнал! Чем отпираться, шел бы к могилам и звал…

– Мои способности так малы, что говорить о них не стоит. Опять-таки, годы…

– Святые горы, мать-вода!.. Тебе новую жену брать впору, а ты годами прикрываешься. У моих вод старуха Илияна, в чем душа держится, но как песню заведет – надгробные камни шатаются.

Заглянув в вульгарно зало, кафанщик доверительно шепнул кому следует:

– Нанимайся к властелю смело, плотничай. Не прогадаешь.

– Да какой он властель? Из-за моря…

– Тебе говорю, а ты слушай, башка ослиная.

Григор же, вежливо уняв разговор милой и графа о запредельных предметах, перевел речь на свое:

– Дядюшка Петар, у вас по случаю нет карты Рима?

– Нет. Но я ее нарисую. День рождения Бенито, верно?..

– И два подарка, по сто фунтов каждый.


С утра вокруг виллы Торлония кипела суета. По периметру все было оцеплено агентами охраны, на въездах в парк машины тщательно досматривали – такой день, такие люди съедутся, безопасность должна быть на высочайшем уровне! На Муссолини покушались то с пистолетом, то с бомбой – последнее время все реже, но чем черт не шутит?

И вот, кольцо сплошной охраны замкнуто. Можно запускать внутрь высокопоставленных персон. Они подъезжали по списку, на лимузинах и брогамах, длинных, сверкающих и мощных, словно сухопутные линкоры. Князь Отто фон Бисмарк, внук «железного канцлера», с подарками от фюрера. Японский посол, румынский, венгерский, болгарский, представители королевских домов… чем дольше тянулась вереница гостей, тем персоны становились мельче и плюгавее – кто-то от маршала Петена, что-то от поглавника хорватских усташей, а дальше всякий политический мусор, приглашенный больше для массовки.

Король Виктор Эммануил, генералитет, высшее чиновничество и иные удостоенные лица прибывали через отдельный въезд с триумфальной аркой.

Праздник разгорался строго по сценарию, расписанному присяжными церемониймейстерами. Вдоль аллей, на фронтонах – знаки имперского величия. Гром оркестров, пение детских хоров и поздравление от папы римского, с благословением. За речами, тостами и подношениями время уходило незаметно, и вот уже солнце, снижаясь, коснулось креста на куполе базилики святого Петра. Как ни долог июльский день, но уже август на пороге, светлое время суток сжимается, с востока подступает ночь.

Там, за морем, готовился к полету Григор.

– Помните, что дворцы виллы Торлония ни в чем не виноваты, – тактично внушал ему Пьетро. – Их выстроили полтора века назад. Там даже бомбоубежище – памятник, это катакомбы времен Константина Великого… И не стремитесь убить, если сможете. Если дуче умрет, найдутся другие – тот же маршал Грациани; я служил с ним, этот будет пострашнее.

– Дядя Петар, скажите сейчас – почему вы пришли к нам?.. К Морее?

– Когда все маршируют, важно вовремя понять – не в пропасть ли. А я привык доверять интуиции; она не раз меня спасала. И еще… умирать красиво надо раньше, лет в сорок, крайний срок, в пятьдесят. Позже это похоже на выброс хлама из окон в новогоднюю ночь. Или прирежут, словно Полония, – как крысу за ковром. Не героическая смерть; это не смотрится. Те, что собрались на вилле Торлония, имеют один недостаток – они не умеют остановиться… Ну-с, позволите вам помочь?

– Мне, право, неловко – чтобы властель проворачивал винт обычному пилоту…

– Какой винт и в какой день! Эту привилегию я никому не уступлю. Ну-ка, в кабину. Живо, живо – как летчик я умею все.

– Минуту, я не поцеловал Дайринку.

– О, это святое. Бегите, жду.

Григор по шатким дощатым мосткам отправился на берег.

«Кто бы сказал мне в марте, что я окажусь на озере одной из Двадцати Дев!.. – глядел Пьетро ему вслед, издалека угадывая, как Григор склоняется к лицу возлюбленной, шепчет слова прощания и обещает вернуться, потом касается ее губ. – Что я, как встарь, стану возиться с мотором, подвешивать бомбы, перемажусь маслом… Сын бьется по одну сторону войны, «племянник» по другую, а я готов молиться за обоих в равной мере. В себе ли я?.. Вполне. Маршалы уйдут, вожди умрут, люди останутся. Я молюсь, чтобы остались лучшие, чтобы их род продлился…»

Зарябила вода под напором воздушной струи. Вот он, разбег Данцевича! Воистину прав был Де Лука – это невозможно. Поэтому и гибнут те, кто отрицает небывалое. А кто поверит в чудо – выживет.

Как с рельсов палубной катапульты, Ro.44 вырвался из скальной воронки – пелена над озером пропустила его и сомкнулась; остался лишь слабеющий шум мотора.

Бензина в избытке – хватит на облет всего Ядрана, даже с учетом уклонений от атак противника или от зенитного огня. Что противник будет, Григор не сомневался. В окрестностях Рима – скопище авиабаз 3-го воздушного флота. Там не только бипланы-«соколы» CR.42, с которыми есть шанс потягаться, но и «стрелы», с которыми шутки плохи. Прорва истребителей; поднимутся – небо заслонят. Сам себе Григор напоминал моль, решившую заглянуть в гнездо шершней.

От цели его отделяло без малого четыреста километров, почти половина этого пути – над морем. Для «южного» – час с четвертью лета. Пока пересекал Кадор, поспешил набрать высоту и уйти в облака, чтобы Ro.44 не засекли с моря. К итальянскому берегу облачность уменьшилась до четырех октантов, но ниже 3000 метров Григор не опускался. Восток Италии населен негусто, однако глупо привлекать внимание публики, особенно наблюдателей ПВО.

Земля внизу уже была залита густой вечерней тенью, в редких городишках загорались огоньки – похоже, на правила затемнения им наплевать! – а здесь, на высоте, закатное солнце еще било Григору в глаза сквозь козырек. Взгляд влево, вправо – ни гидропланов с лагуны Варано, ни перехватчиков из Пескары!

«Южный, мы проскочили незамеченными. Прибавь оборотов, и не вздумай жаловаться, что-де мало воздуха. Горы впереди; разве ты хочешь врезаться в гряду?»

Как три оборонительных рубежа, на пути высились хребты Абруццких Апеннин – серо-сизые известняковые громады с облаками, зацепившимися за вершины. На фоне этих холодных высокомерных гигантов ты уже не моль, а плодовая мушка, летучая точка. Обрывистые склоны, разрывы ущелий… Морозным бликом блеснул в стороне ледник – бррр… тут и впрямь знобит, даже в комбинезоне. Пора снижаться.

С заоблачных высот Ro.44 заскользил вниз, к виноградным холмами и зеленым равнинам Лацио. Тут городские огни сияли густо, как плотный рой осевших наземь светляков; они перемигивались и рябили, путая пилота, но тот уверенно шел туда, где огней больше всего.

«Край непуганых идиотов!.. Где затемнение? О чем думает Черчилль? Милан бомбили, Неаполь тоже, а сюда – ни бомбы!.. Тоже, как Пьетро, берегут архитектуру?..»

Он подлетел к Риму с востока, ориентируясь по куполу святого Петра, гордо подсвеченному прожекторами.

«Так, теперь бы не запутаться в холмах. Ватиканский по центру, Пинчо справа… ага, вон то пятно, где меньше фонарей – вилла Боргезе. Значит, вилла Торлония – где-то здесь. У меня мало времени. Вряд ли они позволят мне долго порхать. Регия Аэронавтика – не сонные мухи, через пять минут будут в воздухе».

Устроители празднества, сами того не желая, помогли ему, обозначив мишень фейерверками.

«Grazie mille![14] – Григор примерился, как выгоднее зайти на цель – театр, средневековый коттедж, два озерца. – Внимание, сейчас будет сюрприз».

Спланировав пониже, насколько возможно, он сбросил оба подарка с разрывом в пять секунд и тотчас взял ручку на себя, одновременно увеличив обороты. На сближении с землей Григор видел толпы на дорожках парка, искусственные озера, шпиль обелиска. Ударные волны догнали его и слегка тряхнули «южного»; рассмеявшись, Григор отклонил ручку и педаль в сторону разворота – крен увеличился.

«Минуту терпения, синьоры, я возвращаюсь».

И, развернувшись над термами Диоклетиана, – снова вниз!

Дым с проблесками пламени колыхался на пространстве между театром и Домом Совы. От мест попаданий прытко разбегались люди, похожие на сонмище муравьев. Пара щелчков по плоскостям дала понять, что снизу стреляют – в ответ Григор пропахал длинными очередями игровое поле посреди парка.

«Теперь, дружок, мчись быстрее ветра! Пилоты «стрел» уже в кабинах. Нам надо как можно скорее перевалить через горы, а там…»

В небе над Римом огромными взмахами зашевелились желтые лучи прожекторов. Там и сям рявкали зенитки, а с аэродромов звеньями взмывали истребители. Стыд и срам – в такой день проворонить врага-одиночку!.. Или это свой, изменник?

– Проверить ближние к Риму базы гидропланов! – орал в трубку начглавштаба авиации. – У кого Ro.44 в полете – расстреляю без суда!

Начальственных криков на вилле Торлония звучало столько, словно их годовой запас старались израсходовать за час:

– Собрать мне всех газетчиков! Всех этих стрекулистов до единого!.. Никакого взрыва не было. Я повторяю вам под запись – не-бы-ло. Случайное возгорание фейерверочных ракет. Пуффф! Бамс! Ясно? А самолет – это воздушная акробатика, показательное выступление для дуче.

– Да, C.202 «удар молнии» тоже на взлет. Сейчас же!.. Он еще спрашивает, сукин сын! Разжалую и в Ливию отправлю. А парни пусть «удар молнии» в деле опробуют. Чтобы они, да «южного» не догнали!..

– Срочно, сюда кареты «скорой помощи». Все, сколько есть! И пяток труповозок.

Один дуче помалкивал, сопел, с видом древнего римлянина вперившись в черное небо, где скрещивались поисковые лучи. Ему уже сообщили, что гидроплан в общих чертах опознан. Шеф SIA, прибежавший с этим донесением, мелко трясся при мысли о тех листах, которые он лично изъял из «Балканского доклада» делла Строцци и упрятал поглубже в сейф. Но как было нести это на стол к начглавштаба?..

Кое о чем он умолчал. Когда это всплывет (а это обязательно всплывет), можно оправдаться: «Мне не передали своевременно! Это ложь, сфабрикованная англичанами!»

Между тем и британская разведка была весьма озадачена. Отдел радиоперехвата поймал в эфире более чем странную короткую передачу на итальянском, вполне внятную, но необъяснимую. Однако содержание передачи было выгодно для планов – пусть даже отдаленных, – проникновения на Адриатику, и 31 июля 1941 года, наряду с новостями о Смоленском сражении, лондонская «Таймс» сообщила миру следующее:

«Налет на Рим. 29-го числа день рождения итальянского диктатора Муссолини был омрачен бомбовым ударом по вилле Торлония на востоке Рима. Неизвестный пилот, назвавшийся Аветом Морейским, на гидропланном истребителе IMAM Ro.44 проник в центр Италии и обрушил бомбы на праздничное сборище, где присутствовали послы стран Оси. Свидетели налета сообщают о десятках жертв. Все усилия фашистских ВВС настичь таинственного мстителя из Мореи были безуспешны. Это явное свидетельство того, что движение Сопротивления в оккупированных странах приобретает новый размах».

Само собой, и Би-Би-Си озвучила событие, намекнув вдобавок, что столицы Стального пакта не являются неуязвимыми. Шумиха поднялась несусветная. Итальянцы яростно отрицали налет – всего-то проблемы с пиротехникой! – а английский выпад объявили провокационной фальшивкой. Тем не менее в Риме стали куда тревожнее поглядывать на небеса, да и в Берлине «слушатели врага» ежились у своих VE[15]. Предчувствия не обманули немцев – через неделю бомберы Балтфлота без потерь высыпали дождь фугасок на Берлин.

Великий герцог Мореи Илиан III, вкушавший горький хлеб изгнания во дворце Каса-Рокка-Пиккола на Мальте, тоже был очень удивлен, узнав, что его страна все еще сражается.

– Наш самолет? Поразительно!.. Известно ли, кто его пилотировал?

– Судя по всему, – осторожно ответил камер-секретарь, – некий Григор Данцевич, лейтенант, исчезнувший в августе прошлого года вместе с гидропланом. Предполагалось, что он перелетел в Югославию и был интернирован, но югославы отрицали это…

– Значит, он жив. Мне приятнее будет наградить живого героя, чем погибшего.

– Но, Ваше Королевское Высочество, лейтенант Данцевич нарушил приказ о прекращении военных действий.

Подумав, герцог ответил фразой, прижившейся в Морее со времен Средиземноморского похода адмирала Ушакова:

– Победителя не судят.

### 5. Награда

Этому угораздило случиться аккурат в сочельник.

Была среда, лил густой холодный дождь. Над озером звучали нескончаемые плеск и шорох – биенье мириад капель по листве, по воде. Горы потемнели и отяжелели, словно ниже стали. Доносились раскаты грома, то и дело хребты бело озарялись сверканием молний. Еле слышались колокола из-за гор – зов к началу рождественской службы. Добрые люди уже зажгли в очаге три пня, плеснули им вина и дали хлеба в честь Троицы, наложили сена на стол и под стол. Томился, глядя в окна, молодняк – пора рядиться козами и лярвами, идти колядовать, а тут такое ненастье!

Под колокольный звон у Дайры начались схватки. Глаза ее округлились, лицо осунулось и посерьезнело. Будто не замечая смятения Гри, она тонко, жалобно запела, созывая к себе Дев. Когда отошли воды, слетелось уже с десяток озерных хозяек. При входе в пещеру они сильным взмахом стряхивали брызги с полупрозрачных крыльев и выдыхали волны июньского тепла, согревая скальное жилище. Григора молча попросили вон, здесь мужчине дела нет. Одна Янира молвила: «До утра это место забудь». Только-только смог он подержать Дайринку за руку, ободрить пожатием, шепнуть доброе слово, потом надел пастушеский плащ с капюшоном и вышел в дождь.

Здесь ему открылось, что значит «места себе не находить». Сидеть, стоять – просто сил нет. Обходить кругом озеро значило раз за разом возвращаться к пещере, куда вход запрещен, а заглянуть страх как хочется.

Он поднял глаза к тропе, скрытой тьмой и ливнем: «Да что я топчусь?..» Как раз сверкнула молния, поцеловав огнем вершину горы, – вспышка высветила начало тропы, будто пригласила.

Та же молния, словно фотограф, обрисовала летящую фигуру в воздухе, полном застывших стеклянных прочерков, – еще одна! Размах острых крыл, стелящийся по ветру шлейф золотых волос, развевающаяся рубаха…

На полпути к тропе он встретил Илияну, спешно ковылявшую с клюкой – сгорбленная ворожея шла одна, без внучки, обычно сопровождавшей старуху.

– Что, юнак, выгнали?.. – оскалила она редкие зубы. – Ходи далеко! Ноги длинные, грудь широка – как олень скачи. Сегодня мой день ворота отворять. Видишь? Ждут меня, хором зовут. Куда им без старухи-повитухи? Я коряга от земли, они цветы от ветра и росы…

И, удаляясь, с одышкой сипло запела, качая головой:

Ой, ты, вила, золотая дочка тучи
Пролилась весенним дождичком на землю
От тепла взошла травинкой изумрудной,
В лучах солнца, как цветок, раскрылась
Алой летней ягодкой созрела…

Оскальзываясь на камнях, цепляясь за колючки шиповника и держидерева, пробирался Григор во тьме вверх по тропе, а в голове вертелось одно: «Все ли хорошо выйдет?.. Она сказала – мальчик. А какие ноги будут у него?..»

Своих ног он почти не чуял, когда сошел с гор в долину. Да и не думал – как идет, куда идет. Мелькнуло, что надо бы в церковь свернуть, но его вело напрямую к Меане. Туда он добрался часа через три после ухода с озера – скорее, чем днем, будто слова Илияны сил и быстроты придали. Лишь на пороге домика, который Пьетро гордо называл «особняком», Григор понял, что насквозь промок и продрог. Когда он ступил внутрь, от его плаща шел пар.

Как полагается, за рождественским столом было оставлено незанятое место. А уж компания у Пьетро собралась!.. Монастырский приор, синие монахи, мужчины и парни (иные открыто с патронташами), девицы, вдовицы, пара монашек-микеток – румяных от вина, но строгих на вид. Блюдо с пророщенной пшеницей, яслицы с глиняными фигурками в виде Младенца, Иосифа, ангелов – все по обычаям.

Пьетро, веселый и щедрый хозяин, сидел во главе стола – праздничный король в бумажной короне, с жезлом. На стене над ним висела рогатая маска в пышной клокастой шерсти – еще недавно он в ней, со свитой косматых, обходил соседние деревни, пугал непослушных детей… или предателей? Всем досталось – кому розгой, кому ствол из-под полы показали – берегись, не зарывайся.

– Виват Авету! – встал Пьетро, салютуя ему полным стаканом. – Силы в крылья, огня в мотор, детей в дом! Эй, девицы – мяса на стол, звезда взошла!

Все радостно загудели – первым на порог ступил черноволосый, это к большой удаче.

Раздав рукопожатия, приняв благословения, Григор сел с хозяином, хватил ракии, но не заметил ни вкуса, ни крепости. В углу свистел и пищал радиоприемник; парни крутили верньер, пытаясь уловить голос или музыку сквозь грозовые разряды.

– Рожает, – коротко и тихо молвил он в ответ на дядюшкин взгляд.

Как истый халдей, Пьетро во всем видел предзнаменования и знаки:

– Что со среды на четверг – пустяки. Солнцестояние! Да в дождь!.. Твой парень счастье принесет, он духовидец будет. И от матери ему дары положены.

– Вот я и думаю – чьи ему ноги достанутся?..

– Выброси из головы. Ты в ней любишь душу, а не ноги. Все, что от милой, – в радость. Тс-с-с! – вдруг поднялся он, вслушиваясь с закрытыми глазами. – Эй, приглушите радио!.. Выключите совсем!

Пирующие замерли. Скрип скамьи под кем-то прозвучал как громкий скрежет. В тишине властель слепо водил головой, улавливая нечто, лишь ему одному ведомое.

– Налить всем по полной, – очнулся Пьетро. – Идем наружу, это надо пить под небом. Вилич родился!

Восторженный рев сотряс стены и потолок домика. Тотчас откуда-то появились карабины, пистолеты-пулеметы, защелкали затворы. Григор, еще не способный осознать, что стал отцом, видел, как молоденькая микетка умело вставляет магазин в «беретту» M38. Все высыпали под дождь, и грохот беспорядочной пальбы заглушил шелест ливня.

– Наша земля! Вся земля наша!

– Пей, Водина! Гуляй, Морея!

– Видишь, – Пьетро обнял Григора за плечо, – все одно к одному. Сила к силе; к племяннику – внучатый. Одним корнем у гор стало больше, одним ручьем у озера. Иди к Дайре, ты ей нужен сейчас. Иди, не боясь, как взлетаешь.


Надолго стал пропадать Авет с небес Ядрана. Кому полагалось знать, те знали – у Призрака прибавление в семействе. Даже отчаянному гайдуку настает время голубить милу, одарившую его сыном, и радоваться, любуясь наследником. Станешь ли в такую пору сетовать, что Авет реже вылетает? Всем ведомо – когда придет час нанести удар, над Водиной мелькнет в сумраке тень гидроплана – и горе врагам!

За зимними дождями, за весенними туманами в горах Мореи собирались юнаки, укрепляли базы, копили оружие, следили из потайных гнезд за веницами. Те уже не решались спроста сунуться в ущелье, подняться на планину, разве что силами роты, с поддержкой бронемашин. И чем хуже шли дела у Муссолини, тем неохотней итальянцы отправлялись на задания.

Было – веницы выступили разорить деревню, заподозренную в помощи сенкам. Двигались быстро. Оставалось пройти два километра, когда звук летящего самолета заставил их беспокойно поднять головы. «Цапель» нарочно не звали, чтоб партизан не спугнуть – значит…

– Воздух!

Колонна врассыпную, на бегу отыскивая где залечь, за каким камнем укрыться. На дороге остались только бронеавтомобиль с танкеткой – малышка CV-33 выползла вправо из-за «аутоблинды», тоже пострелять захотела. Броневик приподнял хобот зенитного автомата – где мишень, кого бить?

«Южный» возник вдали над верховьем долины, пошел змейкой от склона к склону, будто слаломист, уклоняясь от очередей зенитки и пулеметов. Потом выровнялся, взял круто вверх – прицел потерян, – и с пологого пикирования сбросил бомбы. Пуль не тратил, полудюймовкой броню не пробить. Но бомбы легли точно! Первая рванула перед «аутоблиндой» и перевернула броневик через корму, вторая пробила осколками корпус танкетки и ее экипаж.

Что делать? Отступать, собрав убитых и раненых. Что рапортовать? Только врать: «Бандиты тайно получают помощь от англичан; в бою с их стороны участвовал гидроплан союзников. Кто не верит, пусть приедет и проверит лично.

За стычками на морейских островах – как бы мелки не были бои, – втихомолку наблюдали все заинтересованные стороны.

Немцы – презрительно: «Жалкие фашисты, с грязным отребьем справиться не могут. Учитесь у нас, как мы Ужицкую республику топтали…»

Правительство в изгнании – с все нарастающим интересом. Убедившись, что это всерьез, герцог повелел компетентным лицам возглавить национальное Сопротивление. А то у повстанцев ширятся контакты с бойцами Тито, что нежелательно. Пойдут разговоры про славянское единство, то да се, потом о слиянии с сербской державой… Так и короны лишиться недолго.

И, конечно, в дело влезли англичане. Они словно бесы – стоит их помянуть всуе, а они уж тут как тут. Их интересовало абсолютно все – адриатические конвои, оперативные данные, планы оккупантов, планы повстанцев и, конечно, власть, власть, власть над морями и землями.


Туго приходилось командиру итальянского гарнизона на острове Стрич. Из двухсот тридцати квадратных километров гористой суши он контролировал, дай бог, десятую часть – ту, что вокруг единственного городка-порта. Рим требовал «нормализовать», «очистить», но дивизии Второй армии были заняты наведением порядка на материке. Вместо того чтобы выделить силы для Стрича, генерал Роатта слал циркуляры: «Казнить, брать заложников, репрессировать, заключать в лагеря, жечь дома. Исполнять энергично, без ложного сострадания!»

Как же-с, пробовали. Взяли сотню подозрительных, затолкали в трюм парусно-моторного суденышка, повезли в лагерь на Кадоре. Потом один – хороший пловец, впору медаль дать! – вернулся чуть живой. Мол, встретили в проливе лодку с синими монашками: «Ах, синьоры, помогите, у нас течь, пропадаем!» Как хорошеньких святых сестер не пожалеть? А те, на палубу забравшись, достают «беретты» из-под ряс: «Всем лечь!» И очередь над головами.

Или послал отделение осмотреть руины рядом под горами, вроде там кто-то скрывается. Ясным днем ушли, все с оружием, парни один к одному, глазастые и верткие. Солнце не зашло, как прибежал старшина сельской стражи: «Синьор команданте, там ваши валяются». Ни выстрела, ни взрыва не было, а семеро бездыханные, остальные без ума, себя не помнят, воют и от света прячутся. Стали трясти местных: «Кто отравил?» Те мнутся: «Сакра это. Туда без понятия нельзя ходить. Плюнул, помочился, слово скверное сказал, – сенков обидел».

Нормализуй их, жги, если и плюнуть опасно!

Но в пределах, где королевская армия стоит крепко, духи не являются, а стричане вежливы:

«Мы вас нижайше понимаем. Времена нынче трудные, с пайками сложно… Не откажите гостинец принять. Пршут свежайший, только вчера на угольках коптили. Вино, сыр, табак… и жене пошлете. Ни-ни! Какие деньги? От чистого сердца. Хотите, при вас любой кусок съем?»

Поневоле закроешь глаза, если парусные каики от Стрича плывут на запад. Ну, да, контрабанда. Но ведь натурой уплачено. Итальянский черный рынок ненасытен, народ пояса затягивает, а едой по карточкам детишек не накормишь.

Комендант с тоской глядел вслед каикам – жена, дети, провались война пропадом, да когда ж все это кончится? Надо бы плыть с морячком на Крун, в монастырь синего ордена Мики, опознавать нападавших… но что-то подсказывало – ищи-свищи этих микеток, они уже в горах на каком-то из десятков островов.

«И я, добрый католик, прикажу допрашивать невест Христовых… словно нацист из гестапо! Боже, до чего мы докатились…»

Пока он сокрушался, созерцая теплое море, переливавшееся солнечными бликами до горизонта, на восточном краю Стрича открыто высаживались сенки – не те, чьи тела из тумана и праха, а те, что из плоти и крови, с ручными пулеметами, с гранатами на поясах, яростные бойцы Балкан. Они переплывали в шлюпках с судна, угнанного монашками, а в бухте-увале их поджидал «южный» Ro.44. С широкой улыбкой шагал Раде Гулан навстречу Григору:

– Хэй, вот и свиделись!

– Да ты похудел, сербин, будто на тебе дрова возили!

Обнялись, аж плечи скрипнули; каждый – радуясь тому, что другой жив.

В самом деле, прежнего осанистого Раде было не узнать – подобрался, ужался телом, словно мясо на огне, хотя лицо осталось круглым и радушным, как у русской матрешки. Мундир его исчез, куртка была истертой и порыжелой, на суконной пилотке-титовке – кокарда с пятиконечной звездой.

– Ты у красных?

– Был у четников, да не сроднился. Как сам?

– Сыну полгода. – Хотя первый восторг от своего отцовства поумерился, Григор до сей поры так ходил, словно сам родил. Гордился. – Назвали – Драган. Голова золотая, ручки, ножки – все при всем.

– Ох, ты!.. Ну, это надо отметить, ракия со мной, – хлопнув Григора так, что тот качнулся, Раде подмигнул. – И другое для тебя найдется – запчастей мешок. Вообще, «южному» давно пора на техосмотр и ремонт, вот только где на стоянку тебя приводнить, это большая закавыка. Я ведь с сенками не просто так приплыл, а с предложением…

– Будь здрав, господин Авет, – знакомый мастер контрабанды уважительно подал широкую, как лопата, ладонь. И этот с пистолетом!

– Ты что, Зоки, оставил мирный промысел? То честно барыжил через море…

Зоки степенно кашлянул.

– Мы исконных дел не бросаем. Торгуем по старинке. Но барыш барышом, а воевать надо. Вот, теперь моя посудина, – кивнул он на судно. – Пушечку имею, буду брать веницев на абордаж. С югославскими товарищами договор имеем – друг за друга стоять, помогать, по-гайдуцки добычу дуванить.

– Вот и я о том же, – душевно взяв Григора под руку, Раде повел его к морю, где причалила очередная лодка с грузом и людьми. – К нам перешел от усташей один пилот – хорват, но честный малый. Доктор-юрист, Сорбонну окончил, представь!.. Думаем свои ВВС создать. Как ты на это смотришь? Нам авиация нужна как воздух. Сам знаешь, один Авет пяти «цапель» стоит.

– О, захвалил. Мне к вам перелетать некстати. Еще красную звезду на фюзеляже нарисуете.

– Ни-ни! Ты страшен, какой есть. Но гляди – найдем укромную увалу, соберем техников, будет тебе вторая база и ремонтный цех.

Уговаривать серб не разучился, но и Григор за два года не размяк.

– Подумаю, но мое гнездо надежнее. Э, а Зоки-то целый взвод десантирует! Не рано ли Стрич отбивать? Гарнизон велик…

Раде потер подбородок, оценивая длину щетины.

– Тут политика. Союзники заранее к плацдарму примеряются. Сена подстилают, чтобы мягче сесть. Вон те, двое, для надзора присланы. Жди, сейчас к тебе двинут.

– Зачем я им?

– Как – зачем?.. Офицер на вольном выпасе – это нелепость. Ему нужен генерал, чтоб он задачу знал. Поэтому лети к нам. У нас воли больше.

– …и партийная дисциплина. Хм. – Григор со смутной тревогой ощутил, что друзья и благодетели тянут его свободу каждый к себе, как одеяло. Как было просто до сих пор! Вот я, вот родина, и между нами никого. А теперь?.. Он бросил взгляд на тех двоих, что выделялись среди сенков:

– Из какого курятника эти орлы приезжие?

– Первого, красавчика, не знаю. Похоже, с Мальты. Второй, долговязый – английский капитан коммандос, он к нам на парашюте спрыгнул, с тонной взрывчатки в придачу. Полезный человек.

Простецкая одежда моряка красавчику не шла, коробилась на нем, словно чужая кожа. Судя по стати, манерам и породе, больше всего ему к лицу были лейб-мундир, фрак, самое меньшее – костюм от кутюрье в стиле принца Уэльского. Тут не только Сорбонна, но и Оксфорд, или Кембридж. С врожденным достоинством он оглядел Григора, как бы на глаз снимая мерку для гроба. Этот чернявый малый в застиранном летном комбезе, с настороженными серыми глазами – тот самый?..

– Я уполномочен Его Королевским Высочеством вручить вам Рыцарский крест Святого Михаила Архангела, именуемый Сатаноборец. Вы исповедались и причащались в нынешнем году?

– Да, – растерянно вымолвил Григор, ожидавший чего-нибудь вроде: «Отныне я ваш непосредственный начальник».

– Преклоните правое колено. В ознаменование боевых заслуг перед Великим Герцогством… – как по писаному заговорил посланец государя. Сенки и контрабандисты, столпившись вблизи, затаили дыхание. Не каждый день в Морее жалуют крестом Мики-Сатаноборца!

– …отныне вы и дети ваши в будущих поколениях обладаете достоинством велича, сиречь кавалера, пока правит светлейший род Делафор и его преемники. Аминь!

Вставая под нестройные и громогласные приветствия, несколько ошалевший Григор все же не сдержал улыбки. Велич, вот как!.. Не выше ли будет титул малыша Драго по матери – вилич?

– Обстановка, конечно, походная, но в военное время иной не предвидится… Кавалер Данцевич, позвольте запечатлеть вас. На фоне биплана. – Закончив средневековый обряд, посланец герцога достал вполне современную «лейку».

Человека с Сатаноборцем на груди по плечам не хлопают. Зато правая ладонь скоро заныла. Ручищи у мужчин с проливов – о-го-го! Последним, завершив перекладку тротила в рюкзаки, поздравил его с наградой англичанин – светловолосый, длиннорукий, ногастый. Очень сдержанный, как подобает настоящему убийце.

– Как ми будэм говорит, Sir?

– Parlez-vous français?

– Oh, yes!

Дальше пошло легче. Коммандос угощал настоящими «Данхилл». Тонко и вежливо, но глубоко вникал в местную диспозицию. Возможности для сброса военных грузов на материке, на островах? Противодействие итальянских самолетов?

– Признаться, многие сомневались, что вы сумели атаковать виллу Муссолини. Но позднейшие сведения из Рима оказались очень точны… Наши пилоты вам завидуют. Ждут часа, когда смогут повторить ваш рейд. Вообще на Мальте – в определенных кругах, – о вас ходят легенды.

– Неужели?

– Да. Например, будто на острове, который виден лишь на Рождество и Пасху, вы нашли родник, который вместо воды струится золотом, потоками монет.

– Все обстоит иначе. Хотите узнать правду?

– Конечно! Я весь внимание.

– Давным-давно один венецианский купец прослышал о красавице, равных которой нет на свете. Он хотел завоевать ее сердце, посылал ей великолепные дары, но красавица не соблаговолила даже показаться ему на глаза.

– Настоящая леди!

– Именно. Исчерпав все средства обольщения, вениц пошел на крайность. Ночью у заветного камня он произнес клятву – пообещал устлать цехинами путь такой длины, какой она скажет, чтобы красотка прошла по нему перед глазами своего поклонника, а он смог бы насладиться лицезрением ее.

– И только?

– Большего он не желал. Тогда красавица уступила его мольбам, но наложила заклятие – без ее соизволения ни человек, ни зверь, ни птица на золото не посягнет. И встреча состоялась.

– Что же дальше?

– Вениц выделил содержание семье, прочее роздал нищим и вступил в орден Мики на острове Крун. По смерти он завещал сжечь себя и развеять пепел там, где ходит красавица. Под его надгробием нет останков, а надпись на камне такая: «Anima ad Deum, mortali corpore in terra, cor ad meum corculum». Это значит «Душу – Богу, бренное тело – земле, сердце – возлюбленной». У нас его называют Благой Вениц. А еще говорят, что мы их ненавидим!.. – Григор рассмеялся.

– Поразительно!.. А как же дорожка из золота? Неужели до сих пор не тронута? Вот уж в самом деле – сказка…

Вместо ответа Григор запустил руку в карман комбеза и протянул англичанину десяток золотых:

– В подарок. На память о Морее. Мне пора.

Тот так и остался стоять, глядя на цехины в ладони.

Позже, в августе, отснятая на Стриче фотопленка сложными путями была доставлена на Мальту и проявлена. После этого фотограф удостоился высочайшей головомойки.

– Любезный, – холодно выговаривал Илиан III камер-секретарю, – вам было поручено отснять героя. И где же он?

– Ума не приложу… – бормотал тот, перебирая снимки. – Я сделал несколько кадров… Он был прекрасно различим в видоискателе… Не понимаю, как это могло случиться.

На фотобумаге там, где должен был красоваться Григор Данцевич в полный рост, виден был только потрепанный гидроплан Ro.44, водная гладь и заросший берег увалы.


Малыш Драго научился сидеть, вовсю лепетал, потом начал ходить, смешно косолапя – родители хохотали в обнимку, наблюдая за карапузом. Молочные зубки у него прорастали один за другим, как на грядке весной. Девы стали любопытны как сороки – прилетали то и дело поглазеть на чадо, потетешкаться с ним, научить новым словам и полакомить каким-нибудь гостинцем. Прислушиваясь, Григор замечал, что слова, которые детским голоском повторяет Драго, порой совсем не человечьи. Но Дайринка это позволяла: «В жизни пригодится». Действительно, стоило Драшко проковылять к выходу их пещеры и прощебетать что-то эдакое, как со всех окрестных гор слетались птицы – даже совы просыпались и бесшумно порхали над мальцом на своих мягких крыльях, едва не задевая его золотую головенку маховыми перьями.

Креп и рос малыш-вилич – вместе с ним росли силы Сопротивления. Партизанский флот НОАЮ и Сенка Войска – когда врозь, когда заодно, – налетали на итальянские конвои, громили береговые гарнизоны. На суше повстанцы держали оккупантов в страхе, порой носа не давали высунуть из укрепленных баз.

Хотя погибли в боях смелые хорваты, составлявшие ВВС армии Тито, небо не было безраздельным владением «цапель». То и дело, всегда с дьявольской точностью предугадывая действия противника, вылетал с Кадора неуловимый Авет и одним-двумя заходами ставил крест на какой-нибудь затее итальянцев.

Вот уже союзники высадились на Сицилии! По обоим берегам Адриатики пели песню, прилетевшую с Апеннин –

Я светлым утром проснулся рано,
О, белла, чао, белла, чао, белла, чао, чао, чао!
Я светлым утром проснулся рано
И вижу – враг со всех сторон!
Эй, партизаны, я вместе с вами!
О, белла, чао, белла, чао, белла, чао, чао, чао!
Эй, партизаны, я вместе с вами,
Пусть даже гибель ждет меня.

Но когда свергли Муссолини, Дайра заплакала, а вместе с ней заревел Драшко.

– Что? Что случилось? – подхватив сынишку и сев рядом с милой, обескураженный Гри не знал, кого утешить и как.

– Беда идет, – всхлипывала Дайринка, – беда рядом. Будь здесь, не лети никуда!

Он послушался ее.

Часом позже над Кадором пронеслись самолеты люфтваффе. Не дожидаясь, пока части Второй армии капитулируют перед союзниками, командование спешно созданной Гитлером Оперативной зоны Адриатического побережья начало высадку морского и воздушного десанта на острова Мореи.


– Господин властель, – шепнул Пьетро монастырский послушник, – там у ворот эсэсовец. Он приехал с двумя солдатами на такой машине… вроде железного корыта. Говорит, что хочет видеть хозяина Меаны. Если не желаете встречаться с ним, можно уйти через подземный ход…

Но графу стало интересно – что за эсэсовец, уважающий молитвенный покой обители? Обычно они входят без приглашения и стука. А этот у порога ждет!

– Я выйду. Да не трясись ты так… Ход – на крайний случай. Если я скроюсь, обыска и арестов вам не миновать. Понял? Теперь ступай.

Снаружи, за белыми стенами монастыря, стоял открытый «кюбельваген» в пятнистой раскраске. Два «цепных пса» полевой жандармерии с MP-40 наперевес. По брусчатке у ворот прохаживался взад-вперед гауптштурмфюрер в маскировочной форме, словно собрался в карательный рейд по горам.

Этого высокого блондина Пьетро помнил еще двумя званиями младше и видел его главным образом в штатском. Или в форме испанских мятежников. Симпатичный, умный парень, как приятно его встретить!.. Вот кого убивать не следует. Но вдруг придется?..

– Герр Ланге, вы? Здесь? Какая неожиданность!

– Где же мне быть, как не рядом с вами, синьор делла Строцци? – искренне улыбнулся немец. – Высаживаюсь – и случайно узнаю, что вы купили тут усадьбу, мирно хозяйствуете, предаетесь радостям сельской жизни…

Рука Йорга Ланге стиснула ладонь седоватого графа, но убедился немец лишь в том, что внешность пожилых людей обманчива. Не все с годами хиреют. Уж пожмут, так пожмут. В свои неполные сорок Йорг едва смог противостоять хватке итальянца.

– Из монастырской библиотеки? – указал он кивком на томик в левой руке Пьетро.

– Собственная. Джованни Боккаччо! Он был здесь с посольской миссией в тысяча триста пятьдесят шестом году, посетил грязевые вулканы Круна и посвятил обрядам микеров поэму «Семь Ночей». Вот, послушайте… – Пьетро раскрыл книгу:

Тот кратер Плава – бурная трясина.
Клокочущею глиною полна,
Как жаждущая глотка исполина,
Ждет жертвы с нетерпением она,
Вместо слюны выплевывая тину –
Котел всепожирающий без дна…

К стыду своему, Йорг вынужден быть признать, что этот эпизод истории ему неведом. А граф, осваиваясь тут, изучил все до мелочей. Ну так это же делла Строцци!.. Старик всегда на шаг впереди, как в жизни, так и в разведке.

– Прелюбопытно. Обязательно прочту. Но я, собственно, к вам с другим вопросом…

Они медленным шагом удалялись от автомобиля. «Цепные псы» спокойно провожали их глазами – если гауптштурмфюрер доверяет этому типу, волноваться не о чем.

– Ну-с, чему я обязан вниманием Аненербе? – оживленно спросил граф.

– Ваш «Балканский доклад»… Бывший шеф SIA изъял из него несколько листов, я ознакомился с ними…

– Чисто случайно? – Пьетро выглядел почти веселым, хотя на душе у него сгущалась ночь. Итак, шеф сдал нацистам все, что хранил под спудом. Подлая тварь.

– Разумеется. Я вам сочувствую, как никто – уйти в отставку из-за того, что написал правду… Но мы-то понимаем, каково значение доклада. Вы можете продолжить эту тему. Я буду вашим помощником. Всегда мечтал работать с вами вместе.

– Это опасно.

– Не думаю. Если отбросить концепцию оперы «Вилии» – все-таки она вымышлена, – и оставить местные поверья о вилах, успех вполне достижим.

– Так вы знакомы с оперным искусством…

– Да, но предпочитаю Вагнера. То, что отражено в докладе, гораздо больше похоже на историю Тангейзера в гроте Венеры. Семь лет в забавах с богиней любви, за магической завесой… Мы разорвем эту завесу.

– На вашем месте я бы остерегся.

– А каково ваше место в этой легенде, граф? – остановившись, вдруг спросил эсэсовец. – Уж не тот ли вы верный Эккарт, добрый гений германских сказаний, что стережет вход в пещеру, чтобы никого туда не допустить?.. Подумайте хорошенько, по плечу ли вам эта роль. Мы можем поехать ко мне… или в гестапо. Что предпочтете?.. В любом случае, с этого момента я прошу вас быть моим гостем и больше ни с кем посторонним не общаться.

### 6. Бой

Судя по розово-красноватой окантовке погон, Ланге принадлежал к геологической службе СС. Все диву давались – за каким чертом он сюда назначен? Если искать руды, то искал бы по науке – с молотком, горным компасом и цейссовской лупой, – а он, будто ведун-лозоходец, с раздвоенной веткой орешника бродит. Другие в поте лица бьются, казнят, выселяют, но этот словно из другого мира – рассылает предписания: «В 17.00 лекция «Геомантика в военном деле», явка обязательна». За что и удостоился прозвища Сказочник.

Лекции он читал раз в неделю. К декабрю все с этим смирились, хотя старались увильнуть под предлогом занятости – у кого акция, у кого ликвидация или облет островов.

Аудиторией служила певческая комната в общинном доме, откуда вымели туземный персонал – теплая и слабо освещенная, поэтому впотьмах можно было потягивать шнапс из карманной фляжки.

Снаружи дул сырой ветер, качались висячие темные ветви бобовника, свинцовая серость сгустилась в сплошной мрак, а тут печь греет – сиди под хмельком и рассеянно слушай, как Ланге вещает о кобольдах, троллях и карликах.

Вот же досталась человеку синекура. Должно быть, заслужил – шеврон на его правом рукаве ясно обозначал ветерана СС.

– Поразительная чушь, – доверительно шептал начальник айнзацкоманды соседу, командиру мотоциклетной роты. – Лет десять назад, в гитлерюгенде, я бы дрожал от интереса, а теперь в сон клонит. Для старых вояк это уже скукотища.

– А мне ничего, нравится. Ему бы еще очки и близнеца в пару, были бы братья Гримм.

– Какая скотская погода…

– Не ворчи, камрад. Представь, как сейчас на Восточном фронте, и тебе сразу покажется, что у нас июнь, а мы в отпуске.

Одно это упоминание заставляло кисло морщиться. После Сталинграда все как-то расклеилось, группы армий «Центр» и «Юг» быстро пятились, в Африке полный облом… Безотрадная картина, а тут еще заунывный ветер… и Ланге с его лекцией про гномов! Чистая геология. Очень познавательно. И весьма полезно для борьбы с партизанами.

– Он получает дрова на двоих, – бурчал командир карателей, – и лишнюю порцию для арестанта – из офицерской столовой!.. Эдак я выну кого-нибудь из петли, поселю к себе и потребую двойной паек. Как думаешь, дадут?

Местного захудалого дворянина, владевшего домишком на холме с руинами, Ланге притащил вскоре после высадки на острова. Зачислил переводчиком. Все бы ничего, но немолодого мужчину, как тени, всюду сопровождали два фельдполицая с оружием. Попытки выяснить, что за квартирант у Сказочника, кончались почти ничем – «Книжник», «Местный грамотей», «Краевед».

– …итак, в заключение я должен повторить самые важные положения моей сегодняшней лекции. Геопатогенные линии и зоны, открытые бароном Густавом фон Полем, четко соотносятся с присутствием духов земли. Предварительная разведка этих зон может дать нам преимущество в борьбе с врагом, а также поможет избежать многих зол. Есть вопросы?

– Да, – поднялся начальник айнзацкоманды. – Как ваша наука может помочь моему отряду? Выбрать лощину для расстрела или дерево для виселицы?

– Прежде всего – место для базирования.

– Ну, с таким выбором я сам управлюсь. А вот за этот домик не поручился бы. Мы в нем регулярно собираемся. Здешние могут заложить мину. Конечно, потом они будут расстреляны – сто за одного, – но это мало утешит нас на том свете.

Сказочник улыбнулся, ответив с большим самомнением:

– Будьте уверены, здесь с нами ничего не случится.

– Где гарантия?

– Табельное оружие при вас? Стреляйте в меня. В грудь или в голову.

– Плохая шутка, герр гауптштурмфюрер.

– Я не шучу. – Ланге расстегнул кобуру «парабеллума», достал пистолет, при всеобщем недоуменном молчании повернул предохранитель и спокойно прицелился в собеседника. Раздался щелчок.

– Вот видите, осечка.

– Патронник пуст, – вырвалось у командира мотоциклистов.

– Посмотрим. – Сказочник оттянул шарнир кверху и на себя; патрон вылетел наружу. – То же самое будет с взрывателем мины. По крайней мере до тех пор, пока дом хранят духи.

– Но почему… – мрачно начал каратель.

– Это общинный дом, ему лет двести. Такие дома строят на благоприятных местах – для мира, для согласия. А в плохом доме даже палка бы выстрелила.

– В таком случае… – мысли начали роиться в черепе начальника айнзацкоманды, невольно вырываясь словами, – если этих духов выкурить… или построить дом в неподходящем месте…

– Совершенно верно, – кивнул Ланге, убирая пистолет. – Болезни, насилие, самоубийства – вот что будет в доме. Это сплошь и рядом происходит в городах. Геомантика забыта, мы пожинаем плоды своего невежества. Кстати, допрашивая пленных с пристрастием или производя ликвидацию, вы изгоняете благих духов и призываете… в общем, создаете геопатогенную зону. Об этом – в следующей лекции. Вас я попрошу остаться, есть важный разговор.

Собрание в певческой комнате загудело, забормотало, застучало ножками стульев, вставая; тут окна озарил движущийся желтый свет фар.

– Опоздавшим – кости! Кто-то пропустил самое занятное…

– Вот бы не подумал, что какие-то линии, зоны… духи! Гром и молния, да неужели в самом деле…

Вошел, громко и как-то раздраженно стуча ногами, лейтенант Шнайдер – его пара гидросамолетов-разведчиков «арадо» базировалось невдалеке. Почему-то один. Хмурый, как этот декабрьский вечер. Обветренное костистое лицо его было словно судорогой сведено. Почуяв недоброе, офицеры все как-то разом подались к нему.

– Плохие новости, камрады, – отрывисто говорил он. – Англичане с канонерок высадились на Стрич. Похоже, горные бандиты их поддерживали. А с воздуха – «спитфайры» и «тайфуны». Просто карусель!.. Они нам даже близко не давали подойти.

Смятение и злоба сильнее сплотили немцев. Шнайдера окружили со всех сторон.

– Как? Почему нас не оповестили?

– Когда это случилось?

– Час назад, едва ли больше. Мы возвращались с патрулирования. Тут радио со Стрича – их бомбят штурмовики. Пока связались с эскадрильей, подошли – уже атака с суши и морской десант. Наши подтягивались со всех баз. Думали – соберемся в кулак, прикроем гарнизон… тут моей паре в хвост биплан пристроился. Словно черт из коробочки! Ведомого срубил, как топором. Я – вверх, на разворот, смотрю, а его уже нет. Итальянская рухлядь – и вдруг такая прыть!.. Искать, куда он пропал, было некогда. Короче, расстрелял весь боезапас, получил с десяток пробоин, еле-еле дотянул. Слышал, троих из эскадрильи подбили.

Разбегались в спешке – долго сетовать не время. Один Ланге никуда не торопился. Кроме командира айнзацкоманды, он попросил остаться взвинченного, разгоряченного Шнайдера.

– Полагаю, самое время применить на практике то, что я вам внушаю с сентября.

– Что именно, герр гауптштурмфюрер? – окрысился Шнайдер, нервно рыская по певческой комнате и порой пиная стулья. – Поискать с лозой моего ведомого и его стрелка? Там, знаете ли, глубоко!

– Держите себя в руках, лейтенант. Здесь кое-кто, – мельком взглянул Ланге на карателя, – уже успел убедиться, что геомантика – не пустой звук. Если будете следовать моим советам, сможете отомстить… и удостоиться награды.

– Лучшая награда – тот «южный», разбитый в лепешку и сгоревший.

– Призрак, или Авет, как его здесь называют.

– Что за тип?.. Из партизанских ВВС? – спросил Шнайдер с враждебной гримасой.

– Можно сказать и так… Самый надежный способ – застигнуть его на стоянке.

Пилот люфтваффе задумчиво сощурился:

– Если в бухте, это реально. Но он стартовал не с моря. Волнение четыре балла, при такой волне Ro.44 просто зароется в воду. Два балла – предел для него. Значит… с какого-то озера. Я не замечал на Кадоре озер, достаточно больших для разгона. Выходит, его база на материке?

– Нет. Он здесь. Идемте покажу, где конкретно.

Втроем офицеры склонились над развернутой картой.

– Район Водина занимает примерно пятую часть острова. Здесь два десятка водоемов.

– Слишком малы, – категорически заявил пилот, сверившись с масштабной линейкой. – И крутизна склонов велика.

– Тем не менее, он поднимается оттуда. Вам, когда самолет починят, следует выяснить…

– Если я увижу биплан на озере, он больше не взлетит.

– …следует выяснить, – терпеливо повторил Ланге как педагог, – которое из озер не видно с воздуха. Десять пролетов, двадцать, сорок – сколько потребуется. Продолжайте поиск до тех пор, когда сможете точно указать место. С вашим начальством я договорюсь.

– И тогда, – заулыбался каратель, – в дело вступят мои ребята, верно? Туда путь короткий, а по камням лазить мы умеем. Научились в Сербии.

– Верно. Но лазить не придется. Ваша задача – дождаться приказа и выполнить его тотчас. Что и как делать – до поры буду знать только я.

– Понятно – секретность.

– Хуже, камрад. Полное молчание. Если огласить план, он провалится. Вокруг нас слишком много сил, которые ловят каждый звук. Одно лишнее слово – и кто-то заранее оповещен.

Начальник айнзацкоманды невольно опустил глаза.


– Они зовут меня на Стрич, – открылся Григор Дайре.

Об этом она ведала и без его признаний. Подобно запаху, произнесенные слова впитывались в одежду, в волосы, в саму плоть человека. Будто цветочную пыльцу или соленое дыхание Ядрана, ветер нес тысячи шепотов через хребты Водины, они оседали на берегах озера незримым, невесомым пухом, касались ее кожи – и Дайра слышала вкус, обоняла звук, читала их, эту книгу без букв и листов.

– А что ты? – спросила она, гладя голову Драшко. Сынок уже уверенно связывал слова людского языка в коротенькие фразы, а на языке вил даже пытался петь. Сейчас он угнездился между ними и сладко задремывал, не чуя тревожного напряжения между родителями.

– Теперь Стрич и Гатея – свободная территория Мореи, там возрождают герцогскую армию… с помощью англичан. Хотят выбить немцев с Круна. Думаю, остров монахов нацисты не удержат – на материке война все ближе, там армия нужнее. Да! еще на Стриче база авиации Тито.

Когда над Ядраном появились самолеты союзников, от английских с американскими до советских и югославских, Призраку добавилось работы – выводить заблудившихся на верную дорогу.

– Гулан получил амфибию «Супермарин Уолрэс», – продолжал Григор, – не бог весть что, но он и этому рад. Теперь может поддержать своих, как мечтал, даже поохотиться за немцами на море. Мне тоже обещают новую машину, но… я туда не стремлюсь.

– Отчего же? – Она затаила свою радость.

– Им нужен престиж, знак, что у них тоже есть авиация. Они будут командовать мной, приказывать, а я отвык подчиняться. С тобой я находил верный путь, видел цель, которую сам выбрал. Понимаешь? Начал слышать, как дышат горы, как спит вода и растут цветы. Раньше я не любил Морею так близко… как тебя. А теперь мне снится, что люди – часть живой земли, одно с нею. Чужие – будто вбитые в тело железные гвозди, я хочу вырвать их, не разбирая, кто англичанин, кто немец. Но помнишь… тот вениц, дезертир, который стал сенком? Его не различить было среди казненных, словно они – родные братья.

– Помню. Земля приняла его.

– И я принял. Если перейду на Стрич, это чувство кончится для меня. Сделать так – все равно что дышать разучиться… Постой-ка! – Григор рывком приподнялся на ложе.

– Тише!.. Драшко разбудишь.

– Он крепко заснул. Слышишь? У тропы расцветает акация. Это первая в новом году! Я схожу, принесу тебе ветку.

– Беги и возвращайся скорее, – потянувшись, она поцеловала его.


В отделе оккультных наук Аненербе у Йорга были строгие учителя. Он пожелал большего – выпытать у графа делла Строцци то, что итальянец постиг лично, с болью, не по древним эзотерическим трактатам. Плененный граф позволил ему прикоснуться к тайнам, но стал учителем втрое более строгим, чем прежние.

«Хотите обрести знание? Я дам его лишь добровольно. Малейшее принуждение – и вы окажетесь в тенетах лжи, откуда нет выхода. Посмотрим, годитесь ли вы для того, чтобы вместить мой опыт. Терпите – вливать буду по каплям. Потом – после всего, – решите сами, оставить это при себе или делиться с ведомством Гиммлера».

Так они играли в недомолвки и загадки – мужающий с возмужавшим, тюремщик с узником, лукавый подмастерье со скучающим циничным мастером.

– Ветер, граф, вы ощущаете ветер? Трамонтана с севера!

– К нам летит весна. Она ужасна, не правда ли? Ну-ка, что предчувствуете?

– Для этого не надо быть приверженцем Гермеса Трижды Величайшего, достаточно послушать радио. Кровь, бомбы, резня.

– Йорг, это по́шло – использовать радио. Знатоки начинают с метания костей. Вот они. На что кинем?

– Когда союзники войдут в Рим.

– …или высадятся во Франции?.. Это отсутствие патриотизма или желание уесть друг друга?

– Это атараксия – невозмутимость мудрых. Бросайте!

Трик-трак! Кубики покатились и замерли, обозначая судьбы.

– Сегодня мы пойдем вызывать Тангейзера из грота. Весеннее равноденствие, самая подходящая точка в солнечном году. Вы готовы, граф?

– Вполне. Ваши обеты в силе?

– Jawohl, mein Führer[16]. Вы, он и я, больше ни души. Хотя я мог бы увидеть и ее…

– Воздержитесь. Рано. Фельдполицаи останутся на расстоянии в сто метров, как условлено.

Лесть, ядовитые вопросы, упрямство, резкости, недоверие, стыд раскаяния. Йорг использовал весь арсенал уловок, чтобы расположить Пьетро к себе. В конце концов, каждому большому человеку почетно иметь достойного ученика. Если из графского сына получился лишь летчик-ас, в том нет вины Пьетро – дар не монета, из рук в руки не отдашь. Теперь он уверен, что передает свои духовные богатства способному.

Остается послать пару записок и посылку с тем расчетом, чтобы их вручили адресатам точно в срок.

«Убедитесь, что ветер северный. В условленном месте поставьте примус, в 12.00 вытряхните содержимое банки на противень и нагревайте. Когда гостья явится, постарайтесь как можно скорее избавить ее от всех одежд, тогда она станет беспомощна. Ваше спасение и успех – в быстроте. Следите, чтобы ей не нанесли ни царапины, не вырывали ни одного волоса. Хоть в перину заверните».

«В 12.10 поднимитесь в воздух и летите к объекту, он будет виден. Далее действуйте по обстановке».

Партитура написана. Теперь важно, чтобы все оркестранты сыграли свои партии точно по нотам – врозь, но слаженно.

В айнзацкоманде и лейтенанте Шнайдере он не сомневался. Эти выполнят, что им предписано, причем с огромным удовольствием. Помять красотку, ради которой венецианец выложил дорогу золотом, убить ненавистного врага – что может быть слаще? Граф Пьетро заклинаниями отвлечет Призрака. А вот ветер… ветер – союзник ненадежный. Если трамонтана сменит направление, запаховый шлейф отклонится, вместо одной прилетит другая, или две, три, а Шнайдер будет обманут в ожиданиях. Ну, ничего! Айнзацкоманда справится, парни умелые. На крайний случай им дана инструкция – при появлении более чем одной девы и нападении с их стороны открыть огонь на поражение. Вилы смертны. Главное, чтобы после смерти не рассеялись росой по травам. Потом – самолетом в Берлин. Прямиком к рейхсфюреру СС. Он будет доволен. Живое мифическое существо! Пусть не валькирия, пусть славянская фея – в такое трудное время выбирать не приходится, хватай что подвернется.

Было еще прохладно, но солнечно, небо сияло синевой. Оставив «кюбельваген» под охраной солдат, заклинатели в сопровождении унтер-офицера углубились в заросшую шибляком расщелину меж скал, ведущую к «месту силы». Пока Йорг, невольно очарованный сиреневым цветом кривых деревец, предавался нетерпеливым мечтам о почестях и славе, Пьетро разъяснял ему суть предстоящего обряда:

– Обратиться к душе человека непросто. Это не телепатия, а нечто вроде резонанса. Знание имени, правильное время суток, нужная тональность голоса – вот что важно.

Тропа между скалами стала шире и вывела их в низину, сочно-зеленую от обилия дикого лука и кипрея. По сторонам высились лесистые склоны, а в середине, полускрытые черемшой, косо торчали несколько камней грифельного цвета, похожих на менгиры высотой в рост человека.

– Стойте здесь, – велел Пьетро унтеру, когда им открылась низина, а Йорга поманил за собой.

Он шел, раздвигая коленями стебли кипрея, и вещал возвышенным тоном:

– Мой милый Йорг, сегодня начинается твой путь восхождения к истинам высокого искусства. Само твое имя – Георгиос, – означает близость к земле, сродство с ней. Ты предназначен быть геомантом. Чтобы обрести сокровенное, тебе следует очиститься от земных вожделений, изгнать из сердца низменные помыслы, дурные страсти…

«Мне следует переписать текст вступительной лекции, – подумал Йорг, пробираясь вслед за графом. – Неужели я читаю так же заунывно?..»

– …надо совершить над тобой обряд Семи Ночей на Круне, дабы душа твоя обрела ясность омытого кристалла…

«Окунаться в грязевой вулкан? О, господи… Впрочем, духи земли там особенно сильны».

– …я буду вести тебя к познанию. Ты готов? – остановившись почти у самых менгиров, обернулся к нему Пьетро.

– Да, учитель.

– Тогда приступим.

После этих слов граф глухо заговорил по-морейски, делая руками широкие пассы, словно приглашая к себе кого-то:

– Землина сенка, вослушай ми… узми овай човиек и отресе негове пасия зелье…

Будто очнувшись, Йорг схватился за кобуру:

– Замолчи! Старая сволочь, кого ты зовешь?!

Отечески доброе лицо Пьетро неуловимо изменилось. Теперь на Йорга смотрел суровый, безжалостный ведьмак, чья вторая, темная, душа выглянула вдруг из телесной оболочки. Позади, справа и слева от него над высокой травой поднимались зыбкие серые силуэты с провалами пустых глаз – сгустки вьющейся пыли, веющие загробным холодом.

– Ухватить га! – показал Пьетро на ученика. Левой рукой, как положено, когда насылаешь нежить.

Йорг оледенел, кисть не могла сжаться на рукоятке пистолета. Словно со стороны, издалека услышал он собственный истошный крик, когда пыльные тени охватили его мертвящим саваном.

– Остальных тоже, – прибавил Петар Меански для тех, что ждали приказа. Они повиновались пастырю.

Убивать нельзя, иначе немцы исполнят свое «сто за одного». А безумный – не убитый.

Отойдя от могильных камней и стараясь не слышать скулящих стонов того, кто был Йоргом Ланге, дядя Петар протянул руки и обратился к горам:

– Григор, Григор, услышь меня. Против тебя и Дайры обращено зло людей. Возьми оружие и бейся.


Едва откупорили банку с прозрачным зеленоватым веществом, как вокруг распространился резкий, режущий глаза запах, от которого стоявшие рядом каратели закашлялись. Когда же гадость из банки – густую, как коровье масло, – вытряхнули на горячий противень, запах стал вовсе нестерпимым. Парни пятились от примуса:

– Тьфу! Кхе!

– Почему не сказали взять противогазы?

– Герр оберштурмфюрер, это ж отрава! Передохнем к дьяволу!..

Лишь один штурмман ухмылялся, хотя перхал наравне с остальными:

– Идиоты. Чистое розовое масло, от него всегда так прет. Я эту дрянь взвешивал в аптеке у еврея. Ее разбавлять надо, чтоб раем и гаремом пахло. Ну, богат Сказочник!.. Тут масла на пятьсот рейхсмарок!

Студенистая зелень шипела и плюкала на раскаленном железе, а свежая трамонтана подхватывала испарения и уносила к горам.

За горами, в пещере, Дайра подняла голову, возбужденно принюхалась и, как завороженная, пошла к выходу – что это? откуда? почему так сладко?

Драшко спросил: «Мама, те?», но она, не слыша его, шла и шла на манящий запах.

Никогда еще столь волнующий аромат не касался ее ноздрей. Он походил на запах роз в цвету, но был неизмеримо сильнее. Словно вся долина по ту сторону гор разом расцвела в марте, вопреки ходу солнца и воле Дев. Такое возможно лишь при начале великой, невообразимой любви, которой не бывало со времен, когда Небо оплодотворило Землю. Что там пахнет, по ту сторону гор?..

Григор копался с бомбодержателем, когда заслышал обиженный писк Драшко и шелест крыльев Дайры.

– Дайринка!.. Куда ты?

Ни слова в ответ, даже не взглянула в его сторону – расправила крыла и с разбега одним скачком оторвалась от земли. Раз, раз, раз – каждый взмах поднимал ее на десяток метров ввысь. Кричать вслед было напрасно, спустя несколько секунд белая фигура с плещущейся по воздуху золотой гривой скрылась без следа за окоемом.

Бесплодно выспрашивать Драшко – что малец может сказать? Не догнав маму на своих коротких неловких ножках, он сел на берегу и горестно заревел.

С чего она вздумала так срочно улететь? Позвал кто-нибудь из Дев? Что там могло случиться, за горами?..

Теряясь в догадках, Григор метался и мучился от неопределенности. Тут, как голос надежды, застиг его неслышный, призрачный, бессловесный зов дядюшки. Уж этому-то зову верить стоило, хотя Петар полгода не давал вестей о себе. Одно знали, что жив, в плену у немчуры и никого не выдал.

Внес Драшко в пещеру, дал погремушку, велел: «Сиди тут! Я за мамой» и кинулся к гидроплану.


На подлете к источнику запаха Дайра еле сознавала, что делает, куда стремится. Такое извержение духа роз было ей, рожденной от цветов, словно свеча для мотылька. Там, впереди, на зеленом бархате ложбины, серо курилось что-то, оттуда трамонтана несла навстречу ей удушливый, одуряющий поток.

Неровными, пьяными движениями крыл она направила себя в центр дымного курения, который колебался и мутился в глазах. Вот ноги ударились о травянистую землю, голова закружилась – едва устояв, одна сделала шаг, другой. На людской горелке, шипящей жженым керосином, – железный поддон. В нем булькает и скворчит нечто смолистое, как пригоревший мед, источая нестерпимо пряный дым, от которого горло сжимается.

Только она подошла ближе, недоумевая, как со всех сторон к ней бросились из-за шибляка чужие, отвратительно чуждые мужчины в одинаковых нарядах цвета болотной грязи. Десяток рук вцепились в рубаху, и тонкая ткань затрещала, разрываясь. Дайра вскрикнула, хотела ударить их крыльями, расшвырять, но рубаха уже превратилась в клочья и не закрывала ее тело. Сила покинула вилу.

Прежде так случалось, когда она сама хотела стать слабее, чтобы не погубить Гри. Ему она позволяла раздеть себя в темноте любви и была счастлива. Теперь это был ужас бессилия. Грубые лапы мужланов хватали ее как хотели, но из уст ее вырывался не голос гнева, а жалобный плач.

В стороне второпях заливали водой из фляжки сбитый с горелки поддон, а вкруг Дайры теснились, вертели и дергали пленницу:

– Обалдеть, вот это краля!

– Я даже про вонь забыл, ребята.

– Черт, да что у нее?.. Копыта, что ли? Летучая коза! Ущипните меня кто-нибудь, я сплю! Или масла надышался?..

– Сроду таких волосищ не видал!

– У-тю-тю, птичка!..

– Нет… постойте, не троньте ее! Вы видели? Она летела!.. Боже мой, куда мы попали?.. Мы сгинем здесь…

– Хорош ныть, ты, паникер сопливый!

– С ума сойти. Да лопни мои глаза, если она крыльями не махала. А куда делись? Дай-ка спину глянуть. Нету! Или под кожу втянула, навроде жука?..

– Герр оберштурмфюрер, осмелюсь доложить, это не человек. Поглядите на ноги!.. Надо бежать отсюда!

– Цыц все. Хватит лапать. Связать ее – и в спальник. Радист! Срочно связь с базой. Передать Сказочнику – задание выполнено. Быстро сворачиваемся и уходим. О, а это поддержка люфтваффе?.. – Командир вскинул голову, поймал глазами гидроплан Ar.196, проносящийся над ложбиной к горам. – Эгей, Шнайдер, привет! Ты снова опоздал, камрад!

Лейтенант поймал врага, взмывавшего из котловины, на взлете, когда скорость минимальна. Силуэт итальянского биплана нарисовался прямо в перекрестье прицела, такой случай упускать нельзя. Шнайдер нажал гашетку, крыльевые двадцатимиллиметровые пушки и курсовой пулемет ударили одновременно.

– Есть! – выдохнул он, увидев, как задымил мотор «южного», и бросил через плечо стрелку-наблюдателю: – Добавь ему, а я на разворот. От нас не уйдет!

Набирая высоту, лейтенант заметил в воздухе нечто странное. На фоне синего неба взмахивали крыльями три большие птицы, бело-золотистые и удивительно быстрые. Но отвлекаться на них было недосуг, сперва следовало добить так называемого Призрака. Вон он, ползет над серо-желтыми горами – отяжелел, потерял ход. Пробитый мотор задыхается, за машиной тянется полоса черной гари. Вот-вот клюнет носом и разобьется о скалы…

«Нет уж, последний маневр ты сделаешь только с моей подачи!»

Он не увидел, как три диковинные птицы спикировали в зеленую ложбину.

А там было на что посмотреть, хотя почти для всех присутствующих это было предсмертное зрелище.

Вилы выдохнули вместе.

Айнзацкоманде их дыханье показалось чудовищным шквалом, вроде взрывной волны. Парней расшвыряло от пленницы, словно они пустотелые. Тех, кто выжил и сумел подняться, секли крылья, с виду тонко-слюдяные, но сабельной остроты. Девы кружили над ложбиной и ныряли вниз как стрижи, догоняя и подкашивая бегущих, а в середине Дайра поспешно, со слезами и рычанием сдирала куртку со штурммана:

– Отдай, животное!

Тот, ватный от страха, еле шевелился:

– Я не хотел… я просил, чтоб тебя отпустили…

– Потому и жив! Раздевайся, мне нужна твоя одежда!

– Я только выполнял приказ… я не сам пошел в СС!

Она вмиг заправила руки в рукава. Тело хоть как-то прикрыто, мощь вернулась.

– Иди к сенкам, – бросила она, взлетая. – Скажи, пусть уводят людей в горы! – крикнула Дайра уже с высоты. – К озерам!

«Южный» пытался маневрировать, чтобы уйти от огня Ar.196, но с его скоростью он был обречен. Шнайдер прострочил биплан позади кабины.

«Все, птенчик, отлетался. Одна очередь, и тебе капут».

Внезапно справа возникло нечто, заставившее немца промедлить со стрельбой – полуголая девица в камуфляжной куртке, с козьими ногами и стеклянно-блестящими крыльями, с копной развевавшихся золотых волос.

Она летела рядом. Она смотрела на него. В яростных синих глазах он увидел свое будущее – очень короткое и трагическое.

Потом девица сложила губы, словно дунула. От нее изошла сферически-прозрачная волна, и гидроплан Шнайдера развалился в воздухе на части.

Забыв о нем, Дайра прянула к горящему самолету Гри, который падал, падал, падал.

### Полтора года спустя

– Замок Антемураль был построен в тринадцатом веке рыцарями Нормандской Роты, захватившими Кадор, – на плохом английском рассказывал главный врач психбольницы. Сегодня он исполнял роль гида для комиссии, занятой выявлением нацистов. – Длительное время замок являлся центром монашеского ордена микеров, вместе с флорентинцами из ордена Святого Стефана, занятых охраной Адриатики от мусульман. Затем он служил резиденцией Вука Драговича, известного как Черный Герцог… Известность его сравнима в Морее со славой Влада Цепеша, – прибавил он, заметив, что прозвание Волка-Дракона ни о чем гостям не говорит.

И точно, те оживились, заулыбались, закивали:

– Oh, yes – Dracula, a vampire!

«Вообще-то, воитель. Бич турок. Но откуда им знать?»

Вот так всегда. Приходится оживлять их сознание ссылками на известные фильмы, иначе янки не заводятся.

«Что бы еще такого ввернуть?.. Франкенштейна? Авраама Линкольна? Кинг-Конга? Наказание господне, а не гости».

Англичане, при всей их британской спеси, были гораздо пытливее. Они готовы были подолгу слушать о Волке-Драконе, о синих рыцарях Мики, об ускоках и войнах с веницами. С интересом ездили на Крун, погружались в глиняный вулкан. Фотографировались – целыми взводами! – с миловидной и скромной сестрой Лазаркой, чье изображение с «береттой» наизготовку и медалью «За храбрость» на рясе обошло газеты и журналы мира. Как не сняться в обществе монашки из Сопротивления? Она сражалась, как все мы!

Приезжие с оружием всегда не ко двору, начиная с Нормандской Роты, но все равно как-то жаль, что «томми» уступили место этим. У этих запросы узки: «Здесь продают кока-колу? Где тут дансинг? Вы состояли в НСДАП?»

– …затем Антемураль долго был в запустении. После наполеоновских войн он стал лечебницей для умалишенных.

– О, превосходно!

– Какие толстые стены!

– Смотрите, на потолке побелка.

«А что, по-вашему, там должна быть паутина с пауками?.. Нет, я напрасно раздражаюсь. Они спасают нас от красных югославов».

Напоследок один охотник за наци, метис от гавайца и ирландки, плюнул на пол табачной жвачкой. Вроде пометил территорию – «Моя». Глава комиссии, выходец из Бухареста в Бруклин, перешел к цели визита:

– По документам, у вас числятся два нациста.

– Два немца, – поправил врач.

– Мы должны убедиться, что это реально душевнобольные, а не симулянты, скрывающиеся от правосудия и денацификации.

– Сейчас у них посетители. Придется подождать.

– Мы представляем здесь администрацию американской зоны!

– Хотите кока-колы? Холодная.

Угомонились. Так же волшебно действовала на нацистов фраза: «Может быть, пива? Баварское».

Комиссия, хмыкая и хмурясь, промочила горло; только один попросил эспрессо. Благо паровая кофеварка в Антемурале была.

В ожидании, пока их допустят к пациентам, американцы решили погулять по эспланаде перед замком, полюбоваться сентябрьским пейзажем, едва тронутым красками увядания. Метис азартно щелкал «кодаком», запечатлевая безмятежные ландшафты. Заодно отснял дряхленький сизый «пежо» главврача, стоявший рядом с их представительным кофейным «кадиллаком» и чьей-то запыленной аспидной «лянчей».

Из замка вышла красивая молодая дама – стройный стан, простое платье. Объемная прическа убрана под цветной платок, на ногах щеголеватые сапожки со шнуровкой, глаза скрыты черно-серыми очками «авиатор». За ней вприпрыжку бежал прелестный золотоволосый мальчуган лет пяти. Следом появился и главврач:

– Джентльмены, теперь ваш черед.

– Прелестная туземная семья – мать и дитя! – восхищался метис. – Пойду-ка я их сниму.

– Зря пленку потратите, – обгоняя его, проронил немолодой подтянутый мужчина в охристой твидовой паре, вышедший из ворот последним.

– Why?

– Их можно лишь зарисовать.

– Я дам доллар! – окликнул отставший метис. – Для мальчика!

– Он не нуждается.

Все-таки американец сделал несколько кадров, пока дама, мальчуган и мужчина садились в «лянчу».

Дальше пошла рутинная работа дознавателей. Увы, не слишком успешная.

Один псих, эсэсман-геолог, был явно не в себе. Едва понимал обращенную к нему речь, нес бессвязную околесицу про гномов, червей с глазами и тому подобную чушь. Главврач утверждал, что лечение идет успешно – поначалу больной был как младенец, а теперь может говорить. О том, чтобы устроить показательный суд над этим блаженным, не могло быть и речи. Намаявшись, бруклинец сказал: «Если голова это библиотека, то на полках его библиотеки книги в полном беспорядке».

Зато другой – крепкий парень, ефрейтор карательного отряда, отвечал по-солдатски четко и, похоже, честно. У него был тик, лицо слева то и дело дергалось. Согласно истории болезни, он страдал приступами неконтролируемого страха – боялся, что его «зарежут птицы». Даже под койку прятался, втроем не вытащишь. Правда, за ним числилось и кое-что положительное – под конец войны он сбежал к партизанам, – но в акциях таки участвовал.

– Чтобы не говорили, что мы зря ездим, по возвращении дадим знать военной полиции – пусть заберут этого малого. Надо же кого-то осудить, в конце концов.

На возражения главврача махнули рукой и прибавили, что в случае пропажи пациента ему грозит обвинение в пособничестве нацистам.

В Антемурале зажглись огни – снаружи сильно стемнело. Звонили к вечерне. В далеком, едва видимом море медленно двигались ходовые огни мирных судов. Благодать!..

К удивлению комиссии, «лянча» вновь торчала на стоянке, а субъект в твидовой паре покуривал с ней рядом.

– Могу ли я обратиться к вам?

– Решили вернуться за долларом? – пошутил метис, но полуседой мореец проигнорировал его.

– Говорите. Только короче, – недовольно бросил глава комиссии.

– Искренне советую отменить ваше решение о младшем из пациентов.

Бруклинец въедливо спросил с подозрением:

– Откуда вам известно наше решение?

– Оно написано на ваших лицах.

– Вы физиономист?

– Некромант. Повторюсь – решение несправедливо, оставьте парня в покое.

– Он каратель и убийца, вам известно?

– Мы ничего не забыли. Однако он спас от расправы сотни жизней – женщин, детей, – хотя не был обязан это делать. Наконец, он психически болен.

– Предоставьте нам делать выводы – кто виновен, а кто нет, – отрезал бруклинец. – Или вы хотите оказать давление на комиссию?

– Здесь уже работала одна служба, которая определяла кого вешать. Гестапо – слышали о такой?

– Как вы смеете сравнивать нас и…

– По сходству. Вы преследуете нацистов, они ловили коммунистов, но результат один. Вы приходите из-за моря и силой навязываете чужие законы. Но это наша земля, у нас свои порядки. Мы без вас умеем отделять зерна от плевел. Если уж помилуем кого, другим лучше не вмешиваться. Третий раз предупреждаю – одумайтесь.

– Я должен считать это угрозой? – наседал бруклинец.

– Куда нам спорить с победителями… Просто хочу напомнить, что выбор за вами. Что изберете, то и будет. – Мужчина поклоном дал понять – его речь окончена.

– Мы еще встретимся, – пообещал бруклинец многозначительно.

– Боюсь, не суждено, – легко ответил мореец, садясь в автомобиль.

– Хм, некромант… Надо выяснить, что за типчик. Запиши номер машины. Кажется, новый клиент для военной полиции.

Сердито говорили все разом, располагаясь на сиденьях «кадиллака». Подумать только, заступник! Когда свободные народы требуют сжечь, распять, колесовать, вдруг находится желающий осуждать – нас!

– Он мыслит плоско, двумерно. Как монета – орел, решка, – остывая и откладывая злобу на потом, подвел итоги бруклинец. – Мы будем вешать всех. Сначала слишком смелых, потом слишком доверчивых.

Злопыхать быстро наскучило. Явилась на свет плоская бутылочка виски – «Угощаю!». Приложились по очереди, следом зазвучала хоровая-боевая. Тыловым крысам тоже нравится воображать себя вояками.

Что за ночь, что за бой!
Все мишени разбомбили мы с тобой!

Друг, молись, чтоб мотор не подвел,
Чтобы бомбер до базы дошел
Наш хромой самолет
С Богом мчится вперед
Друг, молись, чтоб мотор не подвел![17]

Мотор завыл, лопасти воздушного винта слились в туманный круг. По воде волнами побежала рябь. Гидроплан отошел от мостков и поплыл, с каждой секундой все быстрее.

Этим вечером извилистая дорога была на редкость пустынной. Тут поворотов множество, шоферу поневоле приходилось снижать скорость. Фары «кадиллака», огибавшего подошвы прибрежных гор, были далеко видны со стороны моря.

Десять минут полета. На норд-вест-весте ритмично вспыхивал маяк Око Дракона, возведенный на вершине Девы-Кадорки еще Черным Герцогом. Взять двадцать градусов левее. Ага, вот и подгорная дорога.

– Смотрите-ка, самолет. – Метис придвинулся к стеклу дверцы. – Низко летит…

– Так и врезаться недолго, – заметил бруклинец с заднего сиденья, тоже проследив плывущий в черном небе огонь курсового прожектора. – Тут всюду скло…

Полудюймовая пуля снесла стекло, отбросила метиса, салон забрызгало кровью. С тряской и грохотом отбойного молотка очередь наискось прошла по «кадиллаку». Обод пробитого колеса завизжал по камню, машину занесло поперек дороги.

Ручку на себя. В мертвую петлю.

Выбив дверцу ногой, из замершего, перекошенного «кадиллака» выскочил бруклинец. Завопил, замахал руками, словно пилот мог в пикировании заметить суетящееся насекомое:

– Стой! Полоумный кретин!.. Война кончилась!

Война продолжается. Это моя земля, я здесь судья. Горите в аду со своим кривосудием.

Бомбы оторвались от держателей и с воем понеслись вниз.

Во имя нашей чести.

Расцвела двойная огненная вспышка. Через мгновение дорогу заволокло клубящимся дымом.


За добро – добром, за зло – по заслугам!

Пока родина под игом чужеземцев, я буду нести дозор.

Я ветер над волнами,

Я призрак всех погибших,

Я страж родных небес.


Авторы благодарят за помощь Всеволода Мартыненко, который нанес на карту мира страну Трансдалмацию.

## Майк Гелприн. По праву наследования

Когда до хьюстонских предместий осталось каких-то четверть часа ходу, у видавшей виды, медлительной фермерской фуры с треском лопнуло переднее колесо. Охромевшая на правый борт фура выкатилась на обочину, подребезжала по щебенке и встала, а Джо Кассиди в сердцах саданул кулаком по баранке и с проклятиями обернулся к напарнику. Альберто Соуза промолчал – как всякий мексиканец, к выкрутасам судьбы он относился философски. Годовалые бычки в кузове, которых Джо с Альберто перегоняли на бойню, напротив, радостно замычали, словно почуяв, что их вышедший срок неожиданно удлинился.

Альберто выбрался из кабины и осмотрел просевшее на обод колесо.

– Эй, амиго, – окликнул он напарника и помянул синьора дьябло. – А ну-ка, взгляни на это.

Джо обогнул фуру и взглянул. Вялое испанское чертыханье накрыло яростным шквалом отборной английской ругани. Из боковины стершегося от старости протектора нагло выпирал толстенный металлический стержень.

– Это оттуда. – Джо настороженно обернулся к подступающим к обочине пустынной сельской дороги зарослям мескитового куста. – Оттуда прилетело. Значит…

Он не договорил. Кустарник раздался в стороны, и из него вымахнул на дорогу здоровенный молодчик, выряженный в несуразного вида красный пиджак и еще более нелепые панталоны. Тоже красные, заправленные в рыжие щегольские сапоги. Рожа у молодчика была самая что ни на есть разбойничья, а затейливый, насаженный на деревянную рейку гнутый лук целил наконечником стрелы Джо в живот.

– Ты кто, амиго? – Альберто подобрался, насупился. – Тебе чего нужно?

«Амиго» не ответил. Поправил рукоять подвешенного к поясу и достающего до щиколоток клинка и помог выбраться из кустов тощей крючконосой старухе в черной бесформенной хламиде до земли и в черной же косынке, из-под которой падали на костлявые плечи седые космы.

Джо Кассиди от этого зрелища на время потерял дар речи. Пара походила то ли на заплутавших в кустах опереточных актеров, то ли на сбежавших из лечебницы умалишенных. Однако ни актеры, ни психи стрелять из арбалета по колесам не стали бы, и это обстоятельство сильно Джо удручало. Бандиты, обреченно подумал он. Вырядились для маскарада в клоунское тряпье. Бонни и Клайд. Правда, Бонни, кажется, была помоложе. Лет эдак на сто.

– Наличных нет, – залепетал Джо, когда дар речи наконец вернулся к нему. – Виски нет, травки нет, драгоценностей тоже нет. Ничего нет.

В ответ молодчик в красном, по-прежнему целясь собеседнику в брюхо, разразился пространной и невнятной речью, из которой Джо с трудом удалось разобрать три слова: «убивать», «корова» и «дракон».

Альберто Соуза не понял даже их, но он провел трудную юность в портовом районе Акапулько и по опыту знал, что если тебе угрожают оружием, не следует ждать, пока укокают. Альберто скособочился и, кряхтя, почесал ляжку, затем ладонь скользнула ниже – туда, где за голенищем ковбойского сапога хоронилась выкидная наваха.

Юркнула в ладонь рукоять, хищно щелкнула подающая пружина, серебристой рыбкой прыснуло лезвие. Оттолкнувшись от земли, мексиканец прыгнул к арбалетчику. И – не достал. Он так и не понял, каким чудом тот успел выдернуть из ножен клинок. Хлестанула кровь, отлетела прочь отсеченная кисть с зажатой в ней навахой. Альберто упал на колени, затем бессильно повалился на бок.

Обомлев от страха, Джо Кассиди оторопело смотрел, как старуха возится с замком на кузовной дверце. Как замок падает, отпертый без всякого ключа. И как арбалетчик за рога выволакивает наружу бычка. Джо пришел в себя, лишь когда пара вместе с бычком исчезла в придорожных кустах.

* * *

В полусотне шагов от дороги животное заартачилось и дальше идти не пожелало. Тогда рыцарь заколол его кинжалом, взвалил на плечи и, морщась от натуги, тяжело побрел вслед за ведьмой.

Когда добрались до места, уже стемнело и заметно похолодало. Фея, ссутулившись, сидела на походной котомке у костра и завороженно смотрела в огонь. Рыцарь в который раз подивился, какая она красивая – самая красивая во всем Запроливье.

– Зябко, лорд Деррен, – завидев рыцаря, поежилась фея. – Очень зябко, неуютно и боязно.

Рыцарь сочувственно крякнул и принялся свежевать бычка. Ведьма извлекла из котомки ларчик со специями, откинула крышку, вдохнула, мечтательно закатила глаза и приступила к стряпне.

– С кровью, Деррен, как ты любишь, – сказала она, подавая рыцарю шмат говяжьей вырезки на вертеле.

– Кто больше любит кровь, еще вопрос, – проворчал рыцарь. – Поговаривают, что на тебе покойников – вчетвером нести.

– Навет, – насупилась ведьма. – Это о тебе поговаривают…

– Прекратите! – перебила фея. – На душе и так тоскливо.

Ведьма надменно кивнула и принялась жевать.

Рыцарь поморщился – старуху он ненавидел, считай, с рождения и пользовался лютой взаимностью. Поэтому когда Великий совет распорядился отправить их в Залесье на пару, не повезло обоим.

Толку от ведьмы было не слишком много: ее хваленое колдовство в этом странном и полном опасностей мире действовало неважно. Отворить запертую дверь, разогнать тучи или перенести всю троицу на милю-другую – со всем этим старуха худо-бедно справлялась. Но прочие ее умения заметно ослабли: даже превратить человека в осла, в собаку или летучую мышь ведьма в этом мире была не способна. В лучшем случае из человека получалась обезьяна, как из той вздорной трактирщицы, поднявшей гвалт, или из того наглого простолюдина, отказавшегося уступить пару куриц. И это при том, что рыцарь собирался с ними честно и сполна расплатиться. Медными шиллингами с профилем самого Септимуса Пятого на аверсе и вставшим на дыбы единорогом на реверсе.

Рыцарь вздохнул – деньги Запроливья здесь явно были не в ходу. Так же, как язык Запроливья, его обычаи и законы. Залесье оказалось даже более опасным, недружелюбным и странным, чем полагали засевшие в Великом совете мудрецы. Дальновидность и прозорливость самого рыцаря тоже изрядно истончились. На родине он легко находил монету, зарытую в землю на расстоянии в добрую сотню миль. Здесь же они втроем ищут не какой-то там заплесневелый медяк, а живого и здравствующего наследника престола, и вот уже без малого месяц не могут найти.

– Вы снова поразили дракона, лорд Деррен? – спросила едва притронувшаяся к жареному мясу фея.

Рыцарь кивнул. Сегодняшний дракон был уже вторым по счету, но ни гордости, ни довольства от заслуженной победы рыцарь не испытал. Местные драконы мало походили на тех, что нагоняли страх на людей в Запроливье. Даже чешуи на них не было, а была вместо нее крашенная в аляповатые цвета жесткая шкура. Вместо лап крутились колеса, как у крестьянской телеги. И дым валил отнюдь не из пасти, а из иного отверстия, о котором при фее и помянуть-то было зазорно. Погонщики драконов также особого впечатления не произвели. Выглядели они вовсе не мужественными воинами, а самыми обычными простолюдинами, убогими, трусливыми и не большого ума.

– Мы почти у цели, леди Кармела, – подбодрил фею рыцарь. – Амулеты с каждым днем теряют в цвете и прибавляют в прозрачности, – он коснулся пальцами граненого сапфира на шейной цепочке. – Наследник поблизости, нам осталось совсем немного.

– У меня скверное предчувствие, – фея в задумчивости вращала в пальцах свой амулет, такой же, как у рыцаря. – Очень скверное, благородный лорд. Я чувствую, отсюда мне не вернуться.

У рыцаря, не боявшегося ни орды гоблинов, ни стаи драконов, ни полчища орков, задрожали руки: лесные феи Запроливья славились даром предвидения с древнейших времен.

* * *

– Дело принимает дурной оборот, сэр, – доложил окружному шерифу Ларри Стивенс, детектив второго класса при хьюстонском департаменте полиции. – Четыре преступления за месяц, сэр. Я объединил их в…

– Подробности, – бросил шериф.

– Разумеется, сэр. Три недели назад группа злоумышленников совершила нападение на птицеферму в сотне миль от города. Похищены четыре несушки породы Брекель и фермер Джонатан Смит. Преступники вместе с похищенным скрылись. На месте же обнаружена обезьяна породы шимпанзе, возможно, принадлежавшая злоумышленникам. Перемещена в хьюстонский зоопарк. Описание внешности членов банды со слов свидетелей составлено, и оно довольно одиозно, сэр.

– В смысле?! – рявкнул шериф.

– Свидетели всех происшествий утверждают, что возглавляет банду пожилая леди весьма зловещего вида. В подручных у нее – молодой человек спортивного телосложения, довольно странно одетый. По косвенным данным, есть еще и третий, вернее, третья – девушка с выдающейся, модельной, можно сказать, внешностью. Одета в зеленое платье до пят. К сожалению, ее видели лишь в двух случаях из четырех, и то мельком. Так или иначе, за налетом на птицеферму последовало ограбление придорожной закусочной в семидесяти милях от Хьюстона. Снова похищение: исчезла хозяйка заведения миссис Дженкинс. И опять оставленная на месте преступления обезьяна, на этот раз, правда, самка.

Ларри перевел дух и доложил о недельной давности нападении на груженный кормовой кукурузой самосвал. Затем – о сегодняшнем, на перевозящую скот фермерскую фуру.

– Они приближаются к Хьюстону, сэр, – заключил детектив. – Последнее преступление совершено в десяти милях от северной окраины. Итого: два похищения, избиение, нанесение тяжких телесных увечий и присвоение имущества. Верный четвертак каждому, когда их возьмем.

– Если возьмете, Стивенс, – приподнявшись в кресле, поправил шериф. – Если. В чем я совсем не уверен, на вас глядя. У вас под носом орудует банда грабителей и киднепперов, а вы плетете мне невнятицу насчет того, как они одеты.

– Я делаю все возможное, сэр. Полиция округа оповещена. С завтрашнего дня будут выставлены круглосуточные посты на дорогах. Спецподразделение «СВАТ» прочесывает местность. Найдены следы лесных ночевок, сэр. Мы, можно сказать, у них на хвосте. Есть, правда, нюанс.

– Какой еще, к чертям свинячим, нюанс?

– Что-то с ними нечисто, сэр. Эксперты утверждают, что с места на место преступники перемещаются по воздуху, на летательном аппарате неизвестной конструкции. Вот фотографии, взгляните. Это поляна в лесу, на которой обрываются их следы.

– Куда обрываются? – ошеломленно пробормотал шериф.

– С вашего позволения, сэр, – в никуда.

* * *

Томас Сандерсон сосредоточился, уперся взглядом в установленный на студенческом письменном столе и наполненный водой фужер. Десяток зрителей, соседей Томаса по кампусу хьюстонского университета, затаили дыхание. Невозмутимым оставался только Робин Сандерсон – паранормальных экспериментов в исполнении брата он видел немало.

Фужер дрогнул. Впечатлительная светловолосая девушка даже вскрикнула, когда вода плеснулась через край. Томас набычился, фужер пополз по столешнице.

– Вот это да, – восхищенно выдохнула длинноногая, грудастая и вульгарная Аделина Лопес, к которой Томас вот уже пару месяцев безуспешно подбивал клинья и ради которой проводился эксперимент.

Фужер накренился и, расплескивая воду, полетел на пол. Томас встал, картинно раскланялся, утер лоб носовым платком.

– Браво, Томми-бой, браво! – захлопала в ладоши Аделина. – Класс, бэби, а я думала, будет какой-нибудь буллшит.

– Обычная магия, милашка, – снисходительно обронил Томас. – Примитивная. Что, если мы сгоняем в кино сегодня вечером?

Аделина пару мгновений поколебалась, затем решительно тряхнула головой. Вороная челка метнулась на манер конской гривы и вновь упала на лоб.

– Нет проблем, Томми-бой. Не хватало только мне отказаться от свидания с факиром и магом. Можешь даже подергать меня за вымя, – хохотнула девушка, – в темноте, пока никто не видит.

– И что ты в ней нашел? – недоуменно пробормотал Робин, когда студенты, вволю навосхищавшись, убрались. – Ну, смазливая. Ну, горластая. И все. «Подергать за вымя», тьфу. Лексикон, как у шлюхи.

– Между ног у нее никакого лексикона нет, – возразил брату Томас. – И между сисек тоже.

Робин пожал плечами и промолчал. С братом они были не разлей вода с детства, хотя внешне отличались разительно. Томас был субтилен, тонок в кости и отчаянно рыж. Робин – мускулист, крепок и черноволос.

Характерами братья разнились и того больше. Томас славился вспыльчивостью, неуживчивостью и вздорными выходками. Пройтись по университетским коридорам голым, подложить однокурснице в портфель коровью лепешку, забить картофелину в выхлопную трубу профессорского автомобиля – Томас Сандерсон проделывал все это без малейших зазрений совести. Ко всему, он нахально задирал сверстников и непременно ходил бы с синяками, не будь Робина, драться с которым было все равно что биться с бульдозером. Спокойный, невозмутимый и дружелюбный Робин легко разнимал драчунов, от души извинялся за выходки брата и обещал на него повлиять. Сдержать обещание, впрочем, не удавалось – Том с детства верховодил во всем. В университет Робин пошел лишь потому, что туда решил поступить брат. Паранормальными явлениями интересовался по той же причине. И на курс кельтских языков записался оттого, что Томасу вдруг взбрело в голову их изучать.

– Ну и как оно, вымя? – спросил вечером Робин вернувшегося со свидания брата. – Надеюсь, ты не собираешься в нее влюбиться?

Томас завалился на нижнюю койку в комнате, которую братья делили на двоих, и сказал, что влюбляться не собирается ни в кого, а вот переспать – запросто. Робин привычно пожал плечами, хмыкнул, посоветовал не забывать о контрацептивах и захрапел. Ему нравились исключительно серьезные девушки. Кокеток и вертихвосток Робин не жаловал и, несмотря на насмешки брата, считал, что прежде чем закрутить роман, следует познакомить девушку с родителями – послушать, что посоветуют.

* * *

Рыцарь перевел растерянный взгляд с ведьмы на фею, затем снова на ведьму. Обе молчали.

– Кто мог знать, – обескураженно проговорил рыцарь. – Мудрецы в Великом совете и в мыслях не держали такого. Как люди могут жить в подобном месте? У меня язык не поворачивается назвать его городом.

Зрелище, открывшееся с лесной опушки, было величественным и нелепым – одновременно. Поселение стояло на равнине, и, если когда-либо и было окружено рвом и обнесено крепостной стеной, то ныне от них не осталось и следа. Десятки замков, которые и на замки-то не походили, скребли макушками небо. К ним подступались замки поменьше, и было их великое множество. Прирученные драконы стекались в поселение по многочисленным дорогам и сновали как ни в чем не бывало по улицам. Изредка взлетали и с ревом проносились над головами и вовсе страшенные чудовища.

Они втроем потратили больше месяца, добираясь до этого места. Десятки раз перемещались в неверном направлении, возвращались, перемещались вновь. И вот наконец достигли…

Наследник престола был где-то неподалеку, в нагромождении нелепых построек. Но найти его там было делом невообразимым. Тем более что ни имени наследника, ни как он выглядит, никто из троих не ведал.

– Другого выхода нет, – едва слышно проговорила фея. – Я пойду туда. Вы будете ждать меня здесь до тех пор, пока… – она запнулась, – будете ждать пять дней.

– Мы будем ждать, пока вы не вернетесь, – твердо сказал рыцарь. – Вместе с наследником. И придем на помощь, если что-нибудь с вами случится.

Он оглянулся на поджавшую губы ведьму.

– Я уберусь отсюда прямо сейчас, – прошамкала та, – с вами или без вас. Никто не может заставить меня провести остаток моих дней здесь. Даже ради интересов короны. Я и так достаточно рисковала.

Рыцарь долго молчал. Затем, глядя в землю, проговорил:

– Не в моих силах удержать тебя, старуха. Но без тебя мы не доберемся до пограничья, а сгинем в этом мире, удастся ли леди Кармеле найти наследника или нет. Что, если я предложу тебе сделку? И заплачу хорошую цену.

– Вот как? Какую именно?

– Я отдам тебе свою жизнь, когда вернемся, если сейчас ты останешься с нами до конца. Я бездетен, на мне род Дерренов оборвется. Ты ведь мечтаешь извести мою ветвь под корень, наши предки враждовали не одну сотню лет. Что скажешь?

Ведьма облизнула тонкие бескровные губы.

– Цена и вправду хороша, – признала она. – Сделка выгодная, очень выгодная, не стану скрывать. Что ж… Я, пожалуй, согласна. Ступай, – обернулась она к фее. – Мы будем ждать тебя сколько нужно.

* * *

Смотритель хьюстонского зоопарка критически оглядел клетку с двумя новоприбывшими обезьянами.

– Самец никуда не годится. Не кроет самку вот уже третью неделю, – поделился он с напарником. – Даже близко к ней не подходит.

– Хворый, видать, – буркнул в ответ тот. – Пожалуй, самку стоит отсадить в общую клетку, а этого усыпить.

– Что, допрыгалась, дура? – заорал на жмущуюся в угол миссис Дженкинс разгневанный мистер Смит. – Слышала, что он сказал, идиотка?

Вместо крика из обезьяньей пасти мистера Смита вырвалось лишь недовольное ворчание.

– Я замужем, – всплакнула миссис Дженкинс. – Это безнравственно. Тем более при всех, – кивнула она на толпящихся вокруг клетки посетителей.

Писк миссис Дженкинс мистера Смита лишь раззадорил.

– В общей клетке не посмотрят, замужем ты или нет, кретинка. Гадить при всех она, видите ли, не стесняется, а лапы раздвинуть ей, видите ли, безнравственно.

Мистер Смит негодующе махнул правой конечностью, а для пущей доходчивости повернулся к посетителям задом и немедля нагадил.

– Из-за такой дуры меня усыпят, – пожаловался публике он. – Нет, вы посмотрите на нее, посмотрите! Что, думаете, я так уж хочу трахнуть эту уродину?

Миссис Дженкинс шмыгнула сплюснутым носом.

– Ты, можно подумать, красавец. Ладно, давай уж, – сдалась она. – И никаких изысков – исключительно в миссионерской позе. Да – и не вздумай этим хвалиться. Если узнает мой муж, он сам тебя враз усыпит.

* * *

Ларри Стивенс придирчиво оглядел десяток здоровяков из спецподразделения «СВАТ». На душе у детектива было неспокойно. Преступников локализовали на окраине пригородного парка, где те, судя по всему, провели последние двое суток. Теперь предстояло банду брать. Живьем и без ущерба для мирных граждан.

– Значит, так, парни, – проговорил Стивенс деловито. – Никакой пальбы, никаких жертв. Этих надо взять, нацепить на них браслеты и упаковать в автобус. Остальное – мое дело.

– Сколько их там? – угрюмо осведомился командир группы.

– От двух до трех. Но настоящую опасность представляет только громила. С ним поаккуратнее: вооружен и явно не труслив. Еще вопросы есть? Нет вопросов? Начинайте.

* * *

Пугливо шарахаясь от проносящихся мимо разномастных драконов, фея пересекла городскую окраину. От страха у нее кружилась голова, от несуразности местной архитектуры рябило в глазах, а откровенные мужские взгляды вызывали прилив крови к лицу. Попробовал бы какой-нибудь простолюдин взглянуть подобным образом в Запроливье. Из леса бы он точно живым не вышел.

Фея перевела дух. Амулет на шейной цепочке утратил цвет, и это означало, что она на верном пути. Когда наследник престола окажется рядом, сапфир полностью потеряет голубоватую дымку и станет кристально прозрачен. После этого предстоит убедить принца последовать за ней. Или увести его за собой обманом. Фея покраснела пуще прежнего – возможно, принца придется соблазнить. Ей, самой красивой фее Запроливья, поручили великую миссию. И, разумеется, в сравнении с этой миссией ее стыдливость, непорочность и благородство значения не имели.

* * *

– Твой брат всегда такой застенчивый, Томми-бой? – Аделина кокетливо вильнула бедрами и забросила в рот жевательную резинку. – На вас глядя, нипочем не подумаешь, что вы двойняшки.

Томас Сандерсон досадливо крякнул. И эта туда же. Дался им всем Робин, заурядный и недалекий верзила.

– Мы не двойняшки, – буркнул Томас. – Брат на неделю старше.

– Как это? – изумилась девушка. – Что значит «на неделю»?

– То и значит. У наших родителей долгие годы не было детей, так что они решили усыновить младенца-сиротку. Отстояли в очереди несколько лет – сироток почему-то оказалось гораздо меньше, чем желающих их облагодетельствовать. Ну а когда очередь подошла, мать была уже на девятом месяце – отец до сих пор шутит, что не уверен, мол, его ли в том вина. В общем, они подумали и решили не отказываться от усыновления.

– И что же? – заинтересованно обернулась к Томасу Аделина. – Получается, Робин – приемный сын?

– Не угадала, милашка. Приемный – я. Я сирота, подкидыш, меня попросту нашли однажды в бельевой корзине у церковного крыльца. О своих биологических родителях я не знаю ровным счетом ничего. От них у меня осталось только это. – Томас расстегнул ворот рубахи, граненый камень на шейной цепочке скользнул в ладонь. – Безделушка, к тому же в последние дни она заметно выцвела.

– Как романтично, – закатила глаза Аделина. – Твои приемные родители, должно быть, замечательные люди.

– Да какие там замечательные, – скривился Томас. – Обычные техасские фермеры, туповатые реднеки. Нет, Робин их, конечно, любит, все-таки одна кровь. А я… Прикинь, отец рассказывал, что следующим в очереди на усыновление стоял настоящий миллионер из Далласа – старикан, сколотивший состояние на торговле скотом и женившийся на молоденькой. Так вот, этот старикан давно уже отдал богу душу. Представляешь, как я мог бы зажить, не окажись Сандерсоны тупыми упрямцами? Вот зачем им, спрашивается, приемный сын, когда бог дал родного?

– Действительно, – Аделина остановилась и выплюнула жевательную резинку. – И в самом деле: зачем им такой сын? Знаешь что, Томас Сандерсон, пошел-ка ты куда подальше. А брату передай: я отдамся ему где и когда угодно, стоит лишь меня пальцем поманить.

– Нужна ты ему! – с обидой выкрикнул вслед удаляющейся девушке Томас. – Дура!

Он утер кулаком ставшие вдруг влажными от обиды глаза и, опустив голову, побрел в общежитие – в убогую и скромную комнатушку на двоих.

Робин встречал брата на крыльце, он, как обычно, словно чувствовал, что Томасу скверно.

– Не расстраивайся, – понимающе бросил Робин, приобняв брата за плечи. – Ну, отказала. Пустяки, есть вещи гораздо более важные, чем благосклонность вульгарной девицы. Пойдем лучше подучим неправильные глаголы, у меня от кельтских спряжений настоящая каша в голове. Представляешь…

Робин внезапно осекся. В десяти шагах от общежитского крыльца стояла золотоволосая и голубоглазая девушка в зеленой накидке. На ладони у нее умостился граненый прозрачный камень, и она то и дело переводила взгляд с него на братьев и обратно. У Робина перехватило дыхание – девушка была немыслимо, неимоверно красива. Она походила на добрую фею с иллюстрации к средневековой легенде.

– Вы… вы к кому? – ошеломленно пролепетал Томас.

Девушка неуверенно сделала шаг, другой.

– Мне кажется, я к вам, благородные лорды, – проговорила она. – Вернее, к одному из вас.

– Вы что же… – Томас изумленно сморгнул, – вы говорите по-гэльски?

Девушка ахнула, затем поклонилась до земли.

– Я говорю на языке Запроливья. Так же, как и вы, милорд.

* * *

Командир спецподразделения «СВАТ» в последний раз оценил обстановку и подал сигнал. Секунду спустя четверо пьянчуг поднялись с парковой скамейки. Фальшиво горланя забористый шлягер, четверка углубилась в лесной массив. Один пристроился у древней сосны отлить, остальные, спотыкаясь и наталкиваясь друг на друга, двинулись дальше. Побросала лопаты троица работяг, сосредоточенно возившихся с георгиновой клумбой. Пробудился и окинул окружающий ландшафт настороженным взглядом до сих пор безмятежно храпевший на газоне оборванец. Устроившийся в затерянной среди сосен парковой беседке художник отшвырнул кисть и, выудив из-под беседочной лавки снайперскую винтовку, взял местность под контроль.

– Чего вы ждете? – занервничал тощий, усатый, похожий на крысу детектив, который суетливостью и назойливостью с самого утра порядком измотал спецназовцам нервы.

– Завянь, – резко бросил командир группы.

Он внезапно вскочил и метнулся в лес, откуда больше не гремел разухабистый шлягер.

Ларри Стивенс успел изрядно поволноваться в одиночестве, расхаживая вдоль парковых клумб. Затем на аллею вымахнули два запыхавшихся здоровяка, под руки волокущие мерзкого вида старуху. Лицо одного из них было в крови.

– Забирайте, – громыхнул он. – Там этот гад такое устроил…

– Какой гад? – оторопело переспросил детектив. – Что устроил?

Спецназовец с окровавленным лицом не ответил. Толкнул старуху к Стивенсу и заспешил назад. Напарник рванул за ним.

– Детектив второго класса Стивенс, – представился скованной наручниками задержанной Ларри. – Пройдемте со мной, – он махнул рукой в сторону дожидающегося в сотне футов автобуса.

Десятью минутами позже четверо спецназовцев на руках вынесли к захлебывающейся сиреной машине неотложной помощи двоих пострадавших товарищей. Еще четверо затолкали в автобус здоровенного детину разбойничьего вида.

– У, гад, – напутствовал детину пинком командир группы. – Вырядился, клоун гребаный, мать твою. Где этот долбаный детектив?

Минуту спустя выяснилось, что долбаного детектива в автобусе нет. Также в нем не оказалось задержанной четвертью часа раньше старухи. Стыдливо притулилась к переднему колесу разомкнутая пара наручников. И суетливо скакала среди спецназовцев, подвывая и колотя себя кулаками в грудь, тощая лохматая обезьяна.

* * *

– В ста милях на северо-восток, там, где высохшие озера прячутся в распадках горной гряды, есть подземный грот. Он соединяет два мира. Наш мир его обитатели называют Запроливьем. Ваш – Залесьем, так повелось с древнейших времен.

Томас Сандерсон слушал фею, затаив дыхание, позабыв о присутствии за спиной молчаливого Робина.

– Продолжай, прошу тебя, – выдохнул Томас.

– Наш мир прекрасен, благороден и переменчив. В нем живут великие маги, древние колдуньи и мужественные рыцари. В нем звезды на небе рождаются и умирают, как люди, а пойманные рыбаками небесные молнии хранятся в ларцах и приносят владельцам удачу. В нем мудрые и справедливые законы, а люди живут по заветам предков – благородно и честно. А теперь самое главное, милостивые лорды: Запроливьем издревле правят великие короли. Королевская власть передается по праву наследования от отца к сыну, единственному выжившему из всех.

– Единственному выжившему? – неожиданно переспросил молчавший доселе Робин.

– Именно так. Мужчины королевского рода сильны и могущественны. Они владеют искусством верховной магии, наследуемой с кровным родством из поколения в поколение. В их силах срывать горы и осушать моря. В незапамятные времена Запроливье терзали кровопролитные междоусобицы, когда наследники престола оспаривали трон. Так было до тех пор, пока Великий совет не принял закон о праве наследования. Согласно ему, ушедшему королю наследует самый умелый, коварный и удачливый из его сыновей: тот, которому удалось устранить остальных.

– В каком смысле устранить? – невозмутимо уточнил Робин.

– В самом прямом, благородный лорд. В таком деле хороши любые средства. История Запроливья знает множество отравленных принцев, удавленных, заколотых, сброшенных в пропасть.

– Прекрасно, – саркастически заметил Робин. – Замечательно. Вы, кажется, назвали законы своего мира мудрыми и справедливыми, леди?

– Они справедливы и мудры. Только чтобы осознать это, надо быть жителем Запроливья.

Томас утер взмокший лоб.

– Я хотел бы там жить, – сказал он. – Спасибо за любопытную сказку, милашка. Я едва не поверил, что Запроливье существует на самом деле.

* * *

– Привет, приятель, – поздоровался мистер Смит, когда в клетку втолкнули новую обезьяну, тощую, лохматую и с безумными глазами. – Как поживаешь? Присаживайся, располагайся.

Новоприбывший присаживаться и располагаться не пожелал. Вместо этого он заколотил лапами по решетке и разразился пронзительным визгом.

– Успокойся, приятель, – вальяжно расставил нижние конечности мистер Смит. – Послушай опытного человека. Опытного шимпанзе, я хотел сказать. Мы с Дженкинс в первое время тоже места себе не находили. А потом, представь, привыкли. Тут вовсе не плохо. Вкалывать не надо – знай себе закусывай, испражняйся и трахайся. На людей поглазеть, поболтать – милое дело. Обложишь человека по матери и жопу ему покажешь, а он тебе в ответ лишь хихикает.

– И вправду, мистер, – подтвердила миссис Дженкинс. – Побудете с нами с недельку, станете смотреть на вещи совсем по-другому. В простоте нравов есть свои прелести. Взять, скажем, Смита – чурбан неотесанный. Но кое-что у него славно выходит.

Новичок прекратил визжать и обернулся к старожилам.

– Я детектив второго класса Ларри Стивенс, – взревел он. – Извольте в присутствии представителя правопорядка вести себя подобающе. Даже здесь, за решеткой. Закона о соблюдении общественной нравственности никто не отменял. Ясно вам?!

– Ясно, сэр, – осклабился мистер Смит и с наслаждением съездил новой обезьяне по морде.

– Ах, – пискнула миссис Дженкинс. – Какая прелесть. Доминантный самец!

* * *

– Это он! – тыча пальцем в скованного по рукам и ногам верзилу, сообщил шерифу Джо Кассиди. – Оттяпал руку бедняге Альберто, сволочь такая. Дай мне волю, я бы его…

– Вы свободны, – прервал разошедшегося фермера шериф. – Что скажете, профессор? – обернулся он к университетскому лингвисту, задумчиво разглядывающему арестованного.

Профессор пожал плечами:

– Он говорит по-гэльски. Это древний язык, почти исчезнувший, им владеют лишь ограниченная группа жителей горной Шотландии и небольшая диаспора в Канаде. Можно утверждать, что…

– Меня не интересует, на каком языке он говорит, – прервал шериф. – Меня интересуют две вещи: где соучастницы преступлений и где они прячут заложников!

Профессор обменялся со скованным по рукам и ногам верзилой парой гортанных фраз.

– На первый вопрос он отвечать отказался. В ответ на второй понес, извиняюсь, всякую ересь.

– Какую ересь?! – рявкнул шериф.

– Якобы за наглость и непокорность похищенные, он их назвал простолюдинами, э-э… превращены в обезьян.

– Я его самого, – вспылил шериф, – превращу в обезьяну. Кто он такой?

Профессор развел руками.

– Понятия не имею. Смею заметить, выяснять, кто он такой – ваша работа, а не моя.

На этом беседа оказалась прервана появлением командира спецподразделения «СВАТ».

– Девчонку нашли, сэр, – доложил он, едва переступив порог шерифского кабинета. – Ее видели в университетском кампусе.

Шериф приподнялся в кресле.

– Брать немедленно! – приказал он. – Довольно с ними церемониться. Посмотрим, кто кого превратит в обезьян.

* * *

– Запроливье существует на самом деле, милорд, – фея поклонилась Томасу до земли. – Дослушайте, умоляю вас! Его величество Септимус Пятый породил на свет троих сыновей. Когда младший из них достиг совершеннолетия, двое остальных убили его, а друг с другом сошлись на дуэли. Произошло непоправимое – Праймус зарубил Секундуса, но и сам скончался от ран. Старый король умер, не оставив наследника. На трон взошла вдовствующая королева, но вассальные бароны уже собрали ополчения, чтобы с ее кончиной начать междоусобную войну за власть.

– Прекрасные нравы, – заметил Робин. – Ну, а вы-то тут при чем, милая леди?

– Сейчас вы поймете. Два месяца назад вдовствующая королева скончалась. Она оставила завещание, в котором раскрыла великую тайну. У королевской четы был еще и четвертый сын, Квартус. Но, желая спасти его от братоубийственной смерти, ее величество отважилась на дерзкий шаг. Она приказала отнести дитя в Залесье и оставить там, а подданным объявить, что произвела на свет мертворожденного младенца. Так позор, который королева скрывала до самой смерти, обернулся для Запроливья невиданным благом. Великий совет мудрецов собрался и повелел отправить миссию на поиски наследника престола. Самого отважного рыцаря королевства лорда Деррена, самую могущественную ведьму, у которой нет имени, и самую красивую фею – меня. Мое имя – леди Кармела, и я здесь для того, чтобы забрать принца с собой. Он волен, – фея зарделась, – обладать мною, если и когда пожелает.

Томас подался вперед.

– Обладать, говоришь? – переспросил он. – Ты и в самом деле необыкновенно хороша собой. Я ношу на шее такой же камень, как у тебя в ладони, и я почти поверил тебе. Но кто подтвердит, что ты действительно та, за кого себя выдаешь?

– Милорд, магический амулет, что вы носите, принадлежит вам с рождения?

Томас обернулся к Робину, растерянно посмотрел на него.

– Так это амулет… – неуверенно пробормотал Томас. – Надо же, я полагал, что обычная безделушка. Выходит, паранормальными способностями я обязан ему?

Робин хмыкнул, затем поднялся и скрестил на груди руки.

– Милая леди, я тоже хотел бы удостовериться в ваших словах. Я слыхал, что лесные феи умеют летать. А вы? Можете ли летать вы?

Фея кивнула утвердительно.

– В Залесье все не так, как у нас, – вздохнула она. – В вашем мире самые великие маги теряют в могуществе, что уж говорить о феях. Я могу подняться в воздух всего лишь на несколько футов. Вы ведь не станете потешаться надо мной?

Фея встала на цыпочки и оторвалась от пола. Секунду-другую она медленно поднималась к потолку, затем неловко всплеснула руками и непременно упала бы, не успей Робин ее подхватить.

В следующий миг входная дверь с грохотом рухнула, и в общежитскую комнатенку ворвались наряженные в камуфляж люди.

– Всем стоять! – гаркнул ражий детина в маске. – Стоять, я сказал!

Робин замер с феей в руках.

– Какого черта? – спросил он спокойно. – Мы с братом здесь живем, это наша комната.

– А девчонка тоже здесь живет? – держа Робина под прицелом, язвительно осведомился незваный гость. – Отпусти ее, парень, если не хочешь неприятностей. Девчонку мы забираем.

Робин расправил плечи.

– Эта девушка – моя невеста, – твердо сказал он.

– Вот как? – Детина в маске шагнул в сторону. – Приятный сюрприз, шериф будет доволен. Взять обоих! – каркнул он и обернулся к застывшему в страхе Томасу. – Ты, парень, останешься здесь. К тебе у меня претензий нет.

* * *

Укрывшись за разросшимся сиреневым кустом, ведьма пристально следила за десятком стражников, заталкивающих во чрево дракона лесную фею за компанию с крепким черноволосым простолюдином. Когда дракон сгинул, ведьма скользнула вдоль кирпичной стены неказистого жилища и взобралась на крыльцо. Проковыляла по длинному узкому коридору, пока не достигла снесенной с петель двери. Протолкалась сквозь толпу любопытствующих и исподлобья на них взглянула. Любопытствующих сдуло.

– Милорд Квартус, я пришла за вами, – поклонилась ведьма рыжеволосому юноше, с растерянным видом замершему у окна. – У нас очень мало времени: думаю, за мной гонятся лучшие стражники вашего королевства. Надо спешить, милорд!

* * *

Рыцарь вот уже который час мерил шагами темницу с забранным решеткой окном. Фея была неподалеку, он чувствовал ее присутствие, а значит, свободной оставалась лишь ведьма. В одиночку ей не справиться, да и не станет старуха ждать – она наверняка уже на пути в Запроливье.

Рыцарь опустился на узкое неказистое ложе и закрыл руками лицо. Из темницы ему не выйти, а значит, дни свои суждено окончить здесь – в узилище, в бесславии и позоре.

– Лорд Деррен! – внезапно услышал рыцарь произнесенные по-гэльски слова.

Он вскочил на ноги. У дальней стены, едва различимый в темноте, скрестив на груди руки, стоял человек.

– Кто вы? – выдохнул рыцарь. – Как вы здесь оказались?

Незваный посетитель хмыкнул.

– Просочился сквозь стену, естественно. Можете звать меня Квартусом. Где девушка?

Рыцарь ахнул, отпрянул назад.

– Вы… Вы – милорд Квартус, наследный принц Запроливья?

Человек хмыкнул вновь.

– Вы слишком многословны, Деррен. Я спрашиваю: где леди Кармела? Вы наверняка должны чувствовать, в какую камеру ее запихали эти долдоны.

* * *

– Это мой друг, отец, – представил рыцаря Робин. – Его зовут Деррен, он славный парень, хотя несколько грубоват, неимоверно заносчив и не говорит по-английски. А это Кармела, моя невеста.

Старый Джим Сандерсон ошеломленно сморгнул.

– Добро пожаловать, дети, – пробормотал он. – Поздравляю, сынок, надо же, какая красавица. А где Том?

– Том уехал, отец, и довольно далеко. Полагаю, сейчас он примеряет некий трон к своей королевской заднице. Не волнуйся, мы как-нибудь его навестим. Правда, без Деррена – ему в те места соваться вредно для здоровья, там ждет не слишком-то гуманная старая леди. Вы с мамой не будете против, если Деррен пока поживет у нас?

* * *

– Том всегда хотел быть особенным, милая, – Робин обнимал Кармелу за плечи. – Он любил произвести впечатление и покрутиться в центре внимания, а мне такие вещи, считай, безразличны. Поэтому я отдал ему свой амулет и подтверждал любопытным, что приемный сын наших стариков он, а не я. Ну, и по мелочам – двигал за Тома взглядом стаканы, зажигал щелчком пальцев свечи, порчи разве что не наводил.

Кармела прижалась к Робину, подняла на него взгляд.

– Квартус, – сказала она проникновенно. – На троне Запроливья следует сидеть не самозванцу, а тебе, королю по праву наследования.

– Зови меня Робином, милая. А про трон и прочие глупости позабудь – не хватало еще, чтобы наши дети поубивали друг друга. Да и вообще, Тому в этом вашем Запроливье самое место.

Кармела на мгновение задумалась. Затем застенчиво улыбнулась.

– Знаешь, Робин, у меня было предвидение, что отсюда мне не вернуться. Кто бы мог подумать, каким чудесным образом оно сбудется… Но ведь я не смогу больше летать.

Робин привычно хмыкнул.

– Прекрасно сможешь. На этот случай в нашем мире полно самолетов. Да и вообще, что ты там забыла, в своем захолустье, в лесу? Единорогов, конечно, у нас нет, зато диковинных зверей в достатке в любом зоопарке. Кстати, вовремя про него вспомнил. Ты завтра побудь со стариками, милая, а я смотаюсь на денек в Хьюстон.

– Зачем? – удивилась Кармела.

– Ну, срывать горы и осушать моря мне не по силам, да и ни к чему. Но расколдовать пару-тройку обезьян – это запросто[18].

## Юлия Остапенко. Пора сменить угодья

Бьорну не хотелось делать этот звонок. Он знал, что должен позвонить сам, первым, до того как Клаус успеет узнать обо всем из новостей. И у него было достаточно времени, по меньшей мере целая ночь: он взял Штендреера в одиннадцать вечера, сработал тихо, а прессу оповестят не раньше утра. И все равно тянул до последнего. А в семь часов Клаус позвонил сам.

Бьорн долго смотрел на имя, мерцавшее на экране телефона, прежде чем ответить.

– Ты взял его.

Голос Клауса звучал так же глухо и отчужденно, как и всегда в последние два месяца. Он явно не испытывал ни малейшего облегчения. И Бьорн даже знал почему.

– Да, – сказал он. – Это все-таки попало в шестичасовые новости?

– Ты взял его, – повторил Клаус. – Арестовал.

– Клаус, это моя работа. Мы говорили об этом. Мне…

– Ты должен был убить его!

– Мне приходится действовать в рамках закона, – закончил Бьорн, тяжело роняя каждое слово. Он знал, что Клаус не усвоит сейчас смысл этих слов, тугих, холодных, формальных. Да и как он мог усвоить, когда Бьорн сам не верит в то, что говорит?

Клаус молчал долго. Потом сказал:

– Двух предыдущих ты убил. И плевать тебе тогда было на рамки закона.

– Мне очень жаль.

– Берта бы этого хотела, – сказал Клаус и бросил трубку.

Бьорн отложил телефон. Посмотрел на часы: 7.05, самое время собираться в участок, где его ждут неизбежные чествования по случаю очередного с блеском завершенного дела. Возможно, его даже восстановят в звании старшего детектива, которого он лишился после второго подряд убийства подозреваемого при задержании. Клаус сказал правду: двух предыдущих преступников, дела которых Бьорн вел в течение этого года, он застрелил. Один был садистом, до смерти забившим свою жену молотком, другой – маньяком-поджигателем, по вине которого дотла сгорел местный гериатрический интернат вместе с большинством постояльцев. Бьорн застрелил этих двоих. А Штендреера – нет. Штендреера он повалил на землю, надел на него наручники и зачитал ему его права.

Хотя Штендреер изнасиловал и убил Берту. Берту Фердельсон, жену Клауса, старого друга Бьорна Линдстрема. Его единственного друга.

«Что ж. Похоже, больше у меня нет друзей», – подумал Бьорн и, не вставая из постели, потянулся за сигаретой.

Дождь лил всю ночь – Бьорн проводил арест под дождем, вернулся домой мокрый до нитки, и сейчас, едва выйдя из дома, вынужден был сразу же раскрыть зонт. За ночь ливень только окреп и иссякать даже не собирался. Бьорн шел по малолюдной улице, затянутой редким туманом, и слушал, как вода шелестит, скатываясь с поверхности зонта, и хлюпает под ногами. В сущности, Бьорн берег от воды не столько свою голову или новое пальто, сколько еле тлеющий огонек сигареты. В последний год он почти не выпускал сигарету из зубов, и Берта частенько ругала его за это во время семейных ужинов, на которые они с Клаусом приглашали Бьорна каждую пятницу. За пару месяцев до ее гибели Бьорн обнаглел настолько, что закурил прямо за столом, а Берта обозвала его свиньей и пригрозила больше не пустить на порог. Клаус, правда, ее в этом не поддержал, так как не понаслышке знал, что такое зависимость – сам он и в лучшие времена редко расставался с бутылкой. А после гибели Берты пить перестал совсем, как отрезало. Бьорн находил это странным, но в душу ему не лез. Наверное, они перестали быть друзьями не сейчас, а гораздо раньше. Давным-давно. Но отсутствие друзей вовсе не мешало Бьорну делать свою работу. Ловить преступников и арестовывать их. А вовсе не убивать.

Ну а то, что случилось с Мартинбергом и Хольмкастом… Он расплатился за это значком старшего детектива и принудительным лечением у психотерапевта в течение полугода. Что прошло, то прошло. Хотя никто – кроме Клауса, возможно, – не знает, как сильно Бьорну хотелось не зачитывать Штендрееру его права, а пустить ему пулю в затылок. Непременно в затылок. Пока ублюдок бежал по темному переулку, петляя, как заяц, оскальзываясь в мутно мерцающих лужах. Достать пистолет и снести ему башку – как это было бы просто. Как это было бы правильно.

Бьорн подумал, что идти до участка пешком по такой погоде – паршивая затея, и свернул к стоянке такси. Его собственная машина отправилась в ремонт, потому что на прошлой неделе Бьорн протаранил ею дорожное заграждение. Если бы он все еще ходил в психотерапевту, тот, возможно, смог бы вытянуть из него кое-что интересное по поводу этой аварии и желания Бьорна наконец покончить со всем. Так или иначе, сейчас он был на своих двоих, и до стоянки такси оставалось всего тридцать метров, когда Бьорн увидел рог, возникший перед ним на пустой дороге.

Не лежащий. Возникший. Бьорн не уловил сам момент возникновения, но знал, что еще секунду назад на земле ничего не было. А сейчас там, омываемый струями дождя, лежал охотничий рог. Высеченный из кости, покрытый перламутром, ярко переливающимся всеми цветами радуги даже в такое хмурое, почти лишенное солнечного света утро. И чем тусклее выглядел мир вокруг, тем ярче, казалось, сиял рог.

Бьорн остановился перед ним, вытянул руку с зонтом, защищая рог от дождя. Он стоял, крепко стискивая ручку зонта в пальцах и сигарету в зубах, смотрел на рог и размышлял, что делать теперь. Ведь вовсе не обязательно его поднимать. В предыдущие разы он думал точно так же: какая странная вещь, она выглядит так, словно ей здесь не место, и вовсе не обязательно ее поднимать, с чего я взял, что она оставлена здесь для меня? Так он думал в первый раз. И во второй. И в третий… И вот сейчас тоже.

Как говаривал его психоаналитик: один раз – случайность, два – закономерность, три – система, четыре – диагноз. Диагноз, подумал Бьорн. А что тогда сказать про пятый раз? А про шестой? Он сухо рассмеялся, сигарета выпала из его рта, но он этого не заметил.

Бьорн поднял рог и, резко повернувшись, пошел прочь от стоянки такси, к забегаловке, приютившейся на углу между улицами Гетланс и Авенайн.

Забегаловка работала с восьми и только что открылась. Бьорн сел к стойке и заказал кофе, хотя сейчас не отказался бы от чего покрепче, но ему хотелось сохранить ясность мыслей. Зонт он закрыл и прислонил к стойке, а рог положил перед собой. Эта штуковина была тяжеленной и довольно большой, сантиметров восемьдесят в длину. Она заняла почти все пространство перед Бьорном на стойке.

Бьорн сидел и слушал, как гудит кофемашина. Бармен поставил перед ним чашку, так, что она оказалась точно между Бьорном и рогом, хотя пространства на стойке оставалось совсем мало.

– Впечатляющая штуковина, да? – спросил Бьорн.

Тот бросил на него скучающий взгляд.

– Простите, герр Линдстрем?

Бармен знал его имя, потому что Бьорн жил рядом и временами наведывался в кафе, а кроме того, за последние пару лет он стал в Фюллинге чем-то вроде знаменитости. Во всяком случае, его фото нередко появлялось на передовице местной газеты. И всегда было связано с чьей-то смертью.

– Нашел на улице только что. Валялся прямо посреди дороги. Хорошо, что никто не успел наехать, – сказал Бьорн.

Бармен взглянул на него так, как смотрят на помешанных, пытаясь определить, насколько они опасны. К этому подозрению явственно примешивалось чисто профессиональное размышление о том, не предложить ли клиенту к кофе виски, потому что ему точно не помешает опохмелиться.

Иными словами, бармен не имел ни малейшего представления, о чем говорит Бьорн. Он не видел рога.

Снова. Как и прежде.

– Спасибо, – сказал Бьорн, расплатился за нетронутый кофе, забрал рог со стойки и ушел. Уже на улице, пройдя до угла, он понял, что оставил в кафе зонт, но не стал за ним возвращаться.

Это началось три года назад. Зимой, кажется, в декабре – точный день Бьорн теперь назвать бы не смог. До этого дня его жизнь была совершенно заурядной жизнью посредственного полицейского в маленьком городке, где никогда ничего не происходит. Он проработал в полиции одиннадцать лет, и за все эти годы в Фюллинге совершили всего два убийства, одно из которых – по неосторожности, и оба дела поручали расследовать не ему, а Гансу Ясслинду, старшему детективу. Но три года назад пасмурным днем Бьорн шел по улице – шел снег, кажется, а может, дождило, – и нашел подкову. Вроде бы это считается к счастью, хотя в приметы Бьорн не верил. Подкова была чистенькой, словно только что с музейной витрины – и при этом зримо, ощутимо старой. Казалось, словно она только вчера слетела с копыта жарко скачущего коня, хрипящего, мотающего головой с оскаленными зубами, таращащего глаза, налитые кровью от бешеной скачки… Бьорн подумал об этом коне так, словно только что видел его. Это было не фантазией, а воспоминанием.

«Ерунда», – подумал он тогда, но продавать подкову не стал. Он даже не отнес ее на оценку к антиквару, как сперва собирался. Что-то подсказывало, что эта вещь принадлежит ему.

А на следующее утро Фюллинге потрясло чудовищно жестокое убийство. Первое убийство за много лет. Девятнадцатилетний парень пытал и убил собственных родителей, а их тела выбросил на газон перед домом. Потом сел в машину отца и уехал, даже не пытаясь привести в порядок место преступления. Орудия убийства – многочисленные орудия, и все в отпечатках – валялись по всему дому.

Ганс Ясслинд, старший детектив окружной полиции Фюллинге, как раз слег с пневмонией. Поэтому Бьорн пошел к комиссару и попросил, чтобы дело поручили ему. Он сам не знал, почему так поступил. Наверное, какую-то роль в этом сыграла подкова: ведь такая находка сулит удачу, и дело подвернулось кстати, обещало стать громким и одновременно непыльным. Мальчишку будет легко обвинить, и наверняка так же легко поймать, раз уж он не пожелал прятаться. На выслеживание по горячим следам у Бьорна ушло всего два дня. Тут важно было не упустить время, пока чокнутый щенок не покинул страну. Бьорн сработал быстро, провел арест – все прошло как по маслу. Ему объявили благодарность и выплатили премию, а его имя впервые появилось на страницах «Маяка Фюллинге», главной городской газеты. Подкову Бьорн повесил в своей квартире над входной дверью. И, сказать по правде, удивился и даже немного обиделся, когда Клаус с Бертой, придя к нему на ужин отметить удачное дело, ничего не сказали о подкове и как будто вообще ее не заметили, хотя антикварный сувенир бросался в глаза в скудной обстановке квартиры.

Тогда ему, конечно, не могло прийти в голову, что ни Клаус, ни Берта подкову просто не видят.

Прошел месяц после этого случая, и Бьорн нашел ножны. Короткие, для охотничьего ножа или кинжала, из красной кожи, украшенные жемчугом и серебром. С виду безумно дорогие. Пахнущие древностью, стариной, безвозвратно ушедшим временем. И эти ножны, как и подкова, тоже просто возникли посреди улицы, когда Бьорн шел мимо. Просто упали с неба к его ногам.

Тут он уже не выдержал, отнес ножны антиквару и попросил оценить. Антиквар посмотрел тогда на него так же, как бармен сегодняшним утром. Оценивая, стоит ли вежливо попросить посетителя удалиться или лучше сразу позвонить копам.

Вечером того же дня комиссар позвонил Бьорну домой и срочно вызвал в участок. Под мостом нашли обезображенный труп мужчины, выглядящий так, словно его искупали в ванне с серной кислотой. А Ганс Ясслинд все еще лежал дома с пневмонией, так что…

В течение следующих трех лет это случалось снова и снова. Пять дел, каждое из которых вел Бьорн Линдстрем. Два из этих дел закончились гибелью подозреваемых. Бьорн просто подумал: «Почему бы и нет?» – и всадил в каждого из этих ублюдков по пуле. Он помнил их имена. Нильс Мартинберг, убивший свою жену, – в то утро Бьорн нашел на дороге собачий ошейник с золотым медальоном, украшенным гравировкой в виде оскаленного черепа. И Оскар Хольм – поджигатель, отправивший на тот свет десятерых стариков; в тот день Бьорну достался странный предмет, который он сперва даже не смог опознать. Короткое исследование в Интернете показало, что это так называемый клобучок – колпак, который в старину надевали на голову ловчим птицам во время охоты.

Конская подкова. Собачий ошейник. Кинжальные ножны. Соколиный клобучок. Арбалетный болт – это уже перед исчезновением и смертью Берты. И – чудовищные убийства, совершавшиеся в Фюллинге после каждой из этих находок.

На самом деле Бьорну хотелось застрелить еще самого первого преступника, мальчишку, убившего родителей. Во время ареста тот развозил сопли и вопил, что они сами виноваты, что он их всю жизнь ненавидел и наконец-то они получили свое. Бьорну хотелось вставить щенку в рот пистолет и выстрелить, просто чтобы заставить заткнуться. Но тогда он сдержался. И на второй раз – тоже. На третий и четвертый – уже нет.

Он понимал, конечно, что с ним что-то не в порядке. Ведь, в конце концов, никто, кроме него, не видит этих предметов, которые он про себя называл трофеями – а значит, вещи эти почти наверняка были галлюцинацией. Бьорн был бы в этом уверен и даже рассказал бы об этом кому-нибудь – психотерапевту или Клаусу, – если бы не убийства, случавшиеся именно в те дни, когда он находил предметы. Жуткие, неправдоподобно жестокие для мест вроде города Фюллинге, таких тихих, таких сонных. Казалось, в те дни, когда предметы из неведомого прошлого проваливаются, разрывая ткань пространства и времени, и падают к ногам Бьорна Линдстрема, люди вокруг него начинают сходить с ума. Каждый раз появление нового предмета было верным признаком того, что сегодня в городе случится очередная кровавая трагедия.

И вот сегодня он нашел охотничий рог. А значит, сегодня снова кто-то умрет. И дело снова поручат Бьорну – он блестяще их раскрывал, улики сами шли в руки, преступники оказывались легкой добычей. Ему казалось даже, никто не скорбит о тех двух, которых он застрелил при аресте, а служебное расследование и последующее взыскание было простой формальностью.

Порой ему казалось, что люди вокруг него понимают больше, чем говорят. И знают, возможно, больше, чем он сам. Но Бьорн не рисковал проверять.

Тем более теперь, когда очередной жертвой стала Берта.

Он вернулся домой, положил рог на стол, позвонил в участок и сказался больным. Потом машинально закурил очередную сигарету и откинулся в кресле, разглядывая свои трофеи, расставленные на книжных полках. Берта как-то спросила его, почему у него в книжном шкафу целых две совершенно пустые полки. Сказала, что это выглядит возмутительно по-холостяцки, и обещала подарить ему на грядущее Рождество какой-нибудь пылесборник, просто чтобы заполнить это пустое место.

Сейчас Бьорн подумал, что рог на полку уже не влезет. И у него появится в книжном шкафу третья пустая с виду полка. Впрочем, Берта мертва, а Клаус никогда не простит Бьорну, что он взял ее убийцу живым. Так что никто не придет больше в его квартиру и не станет задавать глупых вопросов.

Бьорн вдруг резко поднялся, пересел за рабочий стол и откинул крышку ноутбука. У него сохранился электронный адрес психотерапевта, к которому он ходил на принудительную терапию. Бьорн открыл электронную почту и потратил следующие полчаса, в подробностях описывая все, что с ним происходило с того дня три года назад, когда он нашел подкову. Он строчил, как сумасшедший, едва попадая по клавишам и роняя на клавиатуру пепел с сигареты, не замечая, что она давно догорела до фильтра и потухла. Потом дрожащим пальцем ударил по «энтеру». «Письмо отправлено» – высветилось на экране, и только тогда Бьорн осознал, что не ввел в поле адрес получателя. В таких случаях почтовый сервис всегда выдавал напоминание, письма без указания адресата не отправлялись. Но это отправилось. Он проверил папку «Отправленные» – письмо было там, со статусом «Успешно доставлено».

Бьорн захлопнул крышку ноутбука. Машинально похлопал ладонями по бокам, нащупывая новую пачку сигарет. Он ничего не ел сегодня, но есть не хотелось, хотелось только курить. Охотничий рог ярко и холодно сверкал перламутром в электрическом свете.

Ноутбук внезапно включился: Бьорн увидел, как загорелся индикатор. Такое и раньше с ним случалось, сенсор мог сработать и при закрытой крышке, но у Бьорна болезненно екнуло внутри. Он снова открыл ноутбук, дождался, пока загрузится страница почты – и почти не удивился, увидев новое сообщение.

Там было всего несколько слов: «Вытащите из ноутбука батарею. Тогда я смогу вам позвонить». Поле «От кого» оказалось пустым.

Бьорн бросил взгляд на индикатор заряда ноутбука. Тот стоял на нуле. Машина вообще не должна была включиться.

Бьорн перевернул ноутбук, сорвал крышку с аккумуляторного отсека и извлек батарею. Ноутбук не был подключен к розетке кабелем, и, лишившись батареи, экран предсказуемо погас. А через несколько секунд загорелся снова. На экране возникло окно скайпа с входящим вызовом от неизвестного абонента.

Бьорн ответил. Разумеется, он ответил.

– Здравствуйте, – сказала женщина, появившаяся на экране. – Я получила ваше письмо.

Бьорн никогда ее раньше не видел. На вид лет тридцать пять, может, немного больше. Не красивая, скорее ухоженная, с неброским макияжем и темными волосами, заплетенными в тщательно уложенную на затылке косу. Женщина находилась в комнате, живо напомнившей Бьорну кабинет психоаналитика, которого он посещал: два кресла, в одном из которых и сидела женщина, и стол между ними, на котором стоял ее ноутбук. Это неожиданно заинтересовало Бьорна куда сильнее, чем то, каким образом она с ним связалась.

Поэтому он сказал вовсе не то, что, наверное, следовало сказать:

– Я писал не вам. И если вы мозгоправ, то должны бы уважать конфиденциальность клиентов, даже чужих.

Женщина, кажется, удивилась такому агрессивному приветствию. Но тотчас справилась с удивлением и улыбнулась мягкой, безусловно, профессиональной улыбкой. Теперь Бьорн мог поспорить на свою годовую зарплату, что она и впрямь мозгоправ.

– Вы написали мне. Именно мне. Хотя сами не осознавали этого.

– Любите потрепаться про бессознательное и все такое, да? – не выдержал Бьорн.

– А вы разве нет? Мне показалось – да, судя по вашему письму и по тому, что вы посещали психотерапевта. Кстати, полагаю, нам следует познакомиться, прежде чем продолжать разговор. Меня зовут Сельма Хелсом. А вас?

Он мгновенно подумал, что надо пробить ее по полицейской базе данных, – а вслух сказал:

– Вы же видели мою подпись на письме.

– Это ваше настоящее имя?

– Да.

– Хорошо, рада познакомиться с вами, Бьорн. Жаль, что этого не произошло раньше. Кстати, у вас очень красивые трофеи, – добавила она, переведя взгляд выше его плеча.

Бьорн невольно обернулся, проследив направление ее взгляда. Она смотрела на книжные полки. Те две полки, которые до сих пор выглядели пустыми для всех, кроме него.

– Кто вы, черт вас дери?

Сельма Хелсом слегка приподняла подведенные брови. Улыбнулась мягко, но немного строго, словно прося его не торопиться.

– Я хочу с вами встретиться, – сказал Бьорн, не дождавшись ответа на свой вопрос. – Как можно скорее.

– Ничего не выйдет.

– Вам кто-то мешает? Вы боитесь?

– Не то и не другое. Вернее сказать, – она задумалась на миг, – пожалуй, я действительно немного боюсь. До сих пор. Но не больше, чем вы. Мы не сможем встретиться по другой причине. Хотя вы правы, будет лучше, если мы попытаемся. Где вы живете, Бьорн?

Он назвал ей адрес. Отчего-то это не показалось глупым, хотя, бесспорно, именно глупостью и было, ведь он понятия не имел, кто эта женщина. Сельма выслушала и кивнула.

– Я знаю этот район. Через полчаса могу подъехать. Там есть какое-нибудь людное место?

– Кафе на углу Гетланс и Авенайн.

– Я буду там через час. Ждите меня у барной стойки.

Бьорн вышел из дома сразу – он решил, что с куда большим удовольствием скоротает время за стаканом виски, чем в своей пустой квартире с произвольно включающейся техникой. В кафе теперь было куда более людно, и Бьорн сел к барной стойке, потому что не осталось ни одного свободного столика. Он заказал выпивку и принялся потягивать ее, медленно погружаясь в холодную, вязкую апатию. Какого черта он сидит здесь и набирается в самом начале дня? Ведь сегодня он нашел рог. Это значит, что сегодня в городе снова совершится убийство. А раз он об этом знает, то обязан что-то предпринять… Но он не предпринял ничего, только допил виски и сделал бармену знак повторить.

Дверь кафетерия открывалась и закрывалась, звякая звонком над входом, люди входили и выходили. Когда Бьорну подали вторую порцию, в кафе вошла женщина средних лет – тридцать пять или немного больше, не красавица, но ухоженная, с неброским макияжем и темными волосами, аккуратно уложенными на затылке. Она подошла к стойке и села, скользнув по Бьорну равнодушным взглядом, положила на колени сумочку и заказала скотч без льда. Бьорн взглянул на нее только раз – она была не в его вкусе, да и кто снимает женщин в десять часов утра?

«Какого черта я здесь все-таки делаю?» – спросил он себя снова со странным чувством раздраженной тревоги. Он попытался вспомнить, зачем вообще спустился в кафе… и не смог. Хотя, вероятно, он просто решил позавтракать. Ну вот, пришел позавтракать, а взял выпивку. Паршивый признак.

– Герр Линдстрем, это не вы оставили утром зонт? – спросил бармен, и Бьорн облегченно вздохнул. Ну конечно! Он оставил здесь зонт. За ним-то и пришел.

Он заказал оладьи и салат с брокколи, быстро все съел, расплатился и вышел, все еще снедаемый неприятным ощущением, как будто забыл или упустил нечто важное.

Когда он переступил порог своей квартиры, экран его ноутбука светился. Шел вызов по скайпу, но когда Бьорн ответил, то изображения не увидел. Только услышал голос, который узнал сразу, хотя слышал перед этим всего один раз. Это была Сельма Хелсом.

– Ну что? Убедились?

Бьорн моргнул. Убедился в чем? И тут его точно кипятком ошпарило. Он спустился в кафе не за завтраком – Сельма Хелсом назначила ему встречу. Но когда она вошла, Бьорн не узнал ее, он вообще едва ее заметил. И она его тоже. А сейчас…

– Почему я вас не вижу? – спросил он, и впервые за этот день его голос прозвучал немного хрипло.

– Я звоню не с компьютера, а с телефона. Стою через улицу от вашего дома. Я вытащила из телефона батарею. Иначе ничего бы не вышло.

– Что за хрень сейчас произошла там в кафе? Почему вы со мной не заговорили?

– Потому что в тот момент не подозревала, что знаю вас. И не совсем понимала, зачем мне понадобилось спозаранку ехать через полгорода, чтобы позавтракать в дешевом кафе. С вами ведь произошло то же самое?

Бьорн потрясенно молчал. Удивительно, но из всех диких и необъяснимых вещей, происходивших с ним за последние годы, именно этот случай оказался тем, что смогло вывести его из равновесия. Может быть, это стало просто последней каплей… а может, дело в том, что теперь эти дикие вещи происходили не только с ним. Теперь есть кто-то, кому можно задавать вопросы.

– Мы с вами говорим через аппараты, которые не подсоединены к источникам энергии, – медленно проговорил Бьорн.

– Да.

– Это невозможно.

– Да, конечно.

– Но когда мы встречаемся, как обычные люди, мы… словно не существуем друг для друга?

– Вы все правильно поняли. Думаю, вашему психотерапевту было легко и приятно работать с вами.

Бьорн стиснул зубы. Уперся лбом в сжатый кулак, с трудом удерживаясь от искушения врезать себе промеж глаз и… проснуться. Да, проснуться наконец.

– Сельма, вы знаете обо всем этом намного больше, чем говорите. Хватит дразнить меня.

– Но я вовсе не дразню вас, Бьорн. Если бы я вам сразу сказала, вы бы все равно захотели со мной увидеться. А теперь вы знаете, что это невозможно. Что единственный способ общения между нами – это способ в обход реальности. Той реальности, которую мы привыкли считать единственной.

– Кто вы, Сельма? – повторил Бьорн, и тогда она наконец ответила:

– Я загонщик. А вы охотник. Думаю, вы знаете об этом давно.

Его точно ударило молнией в мозг. Красные пятна заплясали перед глазами. Голова наполнилась нарастающим гулом, в ушах зазвенело, кровь прилила к лицу, пульс подскочил до ста пятидесяти ударов в минуту. Раздувающий ноздри конь, бьющий по земле копытом, с которого отлетает подкова. Сокол, с которого снимают клобучок, резко кричит, срывается с вытянутой руки и уносится ввысь. Свирепый лай собак, почуявших запах крови, собак, на шеях которых сверкают золотые медальоны с оскаленными черепами…

– Вспомнили? – услышал он голос Сельмы – тихий, с трудом пробивающийся сквозь обрывки скомканной реальности. – Или еще не до конца? Думаю, они покажут вам. У вас ведь есть телевизор? Выдерните шнур из розетки.

Бьорн сделал, как она сказала, двигаясь, точно во сне. И как только погас красный индикатор сети в нижнем углу экрана, телевизор ожил. Сначала на нем был только белый шум, и Бьорн просто смотрел, ожидая, что произойдет дальше. Но потом он понял, что вихрь трескучих помех на экране – это на самом деле снег. Белая вьюга, забивающаяся в глаза и нос; рот у Бьорна был прикрыт колючим шарфом и хоть как-то защищен от пронизывающего мороза. Он шел по дороге от своего дома к стоянке такси, мел снег, настоящая метель – редкость в преддверии Дня Всех Святых. Бьорн шел по дороге, пряча лицо от снега, и как раз переходил дорогу на перекрестке, когда услышал в небе странный гул, поднял голову и увидел их…

Дикий Гон.

Они несутся через темное, лишенное звезд и луны небо, словно небесные светила смяты и раздроблены копытами их коней. С ними лошади и псы, фавны и минотавры, черти и ведьмы, скелеты и тени. Они хохочут, рыдают, воют, воспевают псалмы, они стреляют из аркебуз и метают копья, их сотни, и ни у кого из них нет лица. Впрочем, у некоторых все же есть. В одном из них Бьорн узнал себя. Он был охотником, скачущим на огромном вороном жеребце, подкованном лишь тремя подковами, и сокол с расправленными крыльями сидел на его руке у локтя – без клобучка. В другой руке Бьорн держал воздетый кинжал, но ножен не было. За спиной его висел арбалет. А рядом с копытами коня неслась собака – черный пес без ошейника.

Бьорн смотрел на свое лицо, мертвое оскаленное лицо с белыми пустыми глазами. Он не сомневался, что это он и есть, больше того – что он есть там прямо сейчас, скачет в небе с Дикой Охотой, как вечная и неотъемлемая ее часть.

А потом он увидел еще одно лицо. Рука об руку с Бьорном-охотником неслась всадница, которую он сразу узнал. Больше не было неброского макияжа и строгой прически, длинные темные волосы реяли на ветру. Ее глаза тоже светились белым. Она тоже была неотъемлемой частью Дикого Гона.

Экран погас.

Бьорн долго стоял, глядя в потемневшее стекло. Потом услышал голос Сельмы, доносящийся из динамиков ноутбука:

– Бьорн, вы еще там?

Он теперь знал, что ему не нужен микрофон, чтобы она услышала его слова. Поэтому ответил, не оборачиваясь.

– Да. Спасибо, что показали мне. Я и правда… как будто забыл.

– Знаю. Я тоже время от времени забываю. Но вы не одни, вам есть кому напомнить. А потом кому-нибудь напомните вы.

– Вы тоже встретили его три года назад? Дикий Гон, в ночь Хеллоуина, во время метели?

– Да. И тоже, как вы, шла по перекрестку. Вы ведь знаете легенду? Кто встретит ночью Дикий Гон, тот падает замертво, но кто в этот миг стоял на перекрестке, того Гон забирает к себе. Вы полицейский, Бьорн, и вам лучше всего подошла роль охотника. А я… – он услышал тихий, стеклянный смех, напомнивший ему ее прозрачные белые глаза – там, в вихре толпы, где она сейчас неслась бок о бок с ним. – Я, как вы выразились, мозгоправ. Из мозгоправов получаются неплохие загонщики.

– Вы имели какое-то отношение к убийствам, происходившим в Фюллинге в последние годы?

– Я знала всех убийц. И да, я знала об их намерениях, если вы на это намекаете. Я направляла их мысли и стремления в нужное русло. Дикий Гон охотится за темными душами, но чтобы охотник взял след, нужно навести его на дичь.

– Берта Фердельсон. Жертва последнего из них, она… Я знал ее. Она любила меня.

– Мне жаль, если это правда, – сказала Сельма, и в ее словах действительно прозвучало сострадание. «Неужели такие, как она, – подумал Бьорн, – такие, как мы – способны на сострадание? Разве в нас осталось что-то от настоящих людей? То, что мы ходим по миру, то, что наши тени еще существуют в этой реальности – разве это достаточное доказательство?»

Но он знал, какое доказательство действительно что-то значит.

То, что испытывает он сам.

– Я больше не хочу, – прошептал он.

– Вас никто не спрашивает, чего вы хотите. Вы – это Гон.

– Это я знаю, но я не хочу больше оставаться в Фюллинге. Пока я здесь, пока мы с вами здесь, Гон будет собирать здесь жатву. Гон охотится на темные души, и мы насыщаем Гон, но хватит, черт подери, хватит уже с этого города.

Он задохнулся, подумав о Клаусе, о его лице, когда он стоял над закрытым гробом Берты и когда бросил в ее могилу первый ком земли. И о самой Берте, как за несколько дней до этого она стонала и выгибалась в объятиях Бьорна, и ее светлые волосы щекотали ему шею.

– Хватит с этого города, – медленно повторил он.

Сельма какое-то время молчала. Потом проговорила:

– Насколько мне известно, в Фюллинге только два человека стали частью Гона. Возможно, если мы с вами уедем оба…

– Давайте уедем. Сельма, прошу вас, давайте уедем отсюда. Я понимаю, у вас здесь семья, практика и…

Его оборвал ее смех, прозрачный, неестественно звенящий, не имеющий никакого отношения к реальности, в которой жил Бьорн. Или хотел думать, будто все еще живет.

– Моя семья – это Дикий Гон. Моя практика – загонять добычу для вас, – сказала Сельма Хелсом почти весело. – Мне все равно, где это делать. Хорошо. В конце концов, в таких небольших городах, как Фюллинге, весьма ограничен запас по-настоящему темных душ. А значит, пора сменить угодья.

– Угодья…

– Да. Если вы действительно этого хотите. Все же вы – охотник, окончательное решение за вами. Вы можете подумать. Спешить ни к чему.

Но Бьорн уже принял решение.

Охотничий рог переливался перламутром на книжной полке, слепя глаза.

Он не стал дожидаться, пока рог выполнит свое зловещее предзнаменование, и написал заявление об увольнении в тот же день. Бьорн не знал, куда поедет; мелькнувшую было мысль посоветоваться с Сельмой он тотчас отмел. Загонщик в охотничьей иерархии всегда стоит ниже того, кто настигает и сражает добычу. В конце концов, какая разница, куда именно они отправятся? Темные души, за которыми вечно гонится Дикая Охота, найдутся всегда и везде. Почти ничего не стоит выманить их на свет, чтобы они проявили себя – и оказались проглочены стозеной пастью Дикого Гона.

В конце концов он просто поехал на автовокзал и купил билет на первый же отходящий автобус, не заботясь, куда тот направляется. И только получив на руки билет, прочел название: Лумсхеден. Бьорн вытряхнул из мобильного батарею и позвонил Сельме, чтобы сообщить ей место. Потом нашел платформу, с которой отправлялся автобус – оставалось еще почти два часа, – прислонился плечом к фонарю и закурил.

«Кто-то умрет, – шепнула у Бьорна внутри та его часть, которая все еще считала себя человеком. – Там, куда ты приедешь, начнутся страшные смерти. Сельма позаботится об этом. А ты с честью поймаешь преступников. Некоторых из них ты при этом убьешь. Другие отправятся в тюрьмы и там погибнут или покончат с собой».

Без четверти полночь он сидел в автобусе, готовящемся к отправлению. Водитель попросил пассажиров занять свои места. Какая-то женщина средних лет, темноволосая, с неброским макияжем, остановилась возле Бьорна, сверила номер соседнего сиденья со своим билетом и молча села рядом. Бьорн скользнул по ней взглядом и отвернулся к окну. Уже стемнело, за день подморозило, и с чернеющего неба падал редкий снег.

Когда заурчал мотор, Бьорн увидел, что у колес, прямо напротив его окна, сидит собака. Черный пес, огромный, как волк, с оскаленной пасти клочьями падала пена. Бьорн встретился с ним глазами, и в этот миг автобус тронулся. Собака встала и побежала следом, все так же оставаясь на уровне глаз Бьорна: сперва трусцой, потом во весь опор, потом понеслась, не касаясь лапами земли. Громобой, вспомнил Бьорн кличку пса. Его зовут Громобой. Он служит мне верой и правдой, и он знает, что скоро нас ждет охота.

## Евгения Крич. Йоське из Пардес-Ханы

Случалось ли вам бывать в Пардес-Хане? Вполне возможно, вы проезжали этот городишко по дороге из Хайфы в Тель-Авив, но даже не заметили под впечатлением виноделен Зихрон Якова и Биньямины. А уж какое там делают вино, мог бы вам рассказать сам барон Эдмунд де Ротшильд, если б, конечно, был жив. Да вы и сами можете отведать молодого красного полусухого прямо из бочки, закусывая маленькими кусочками острого сыра, придающими терпкий оттенок винному послевкусию. И тогда вы точно забудете городок, оставленный позади в окружении плантаций апельсинов и хлопка.

Что же, собственно, особенного в этой Пардес-Хане? Ровным счетом ничего. Во всяком случае, ничего такого, что бы заставило вас изменить свой маршрут и проследовать местами, где не проложены дороги и не расставлены знаки, указывающие путешественнику правильность избранного пути. Но даже если вы и наведаетесь сюда, то ни за что не найдете маленький домишко с черепичной крышей, укрытый от посторонних глаз густыми ветвями оливкового древа. Лучше спросите любого из местных жителей, где дом старого Йоське. «Йоське-сапожника?» – переспросит он. Вы утвердительно закиваете головой, и словоохотливый прохожий проводит вас на окраину города, а по пути расскажет всю историю целиком, добавив некоторых деталей от себя для убедительности. Ведь даже правда нуждается в доказательствах, иначе в нее никто не поверит. Не так давно это было, но тем, кто потерял счет времени, кажется, будто прошли десятилетия. Никто толком не знает, что тогда произошло, но ваш спутник убедит вас в том, что именно он является чуть ли не единственным свидетелем.

В тот год стояла такая же безоблачная весна, благоухающая цветущим миндалем и нежными ирисами. Утро подымалось над Пардес-Ханой, бесцеремонно заглядывая в окна домов. Не обошло оно и дом сапожника, мелькнув солнечным зайчиком в маленьком зеркальце, где отражался Йоське, аккуратно наматывающий кожаные полоски тефеллина на левую руку. Может быть, именно из-за этого зайчика и не заметил Йоске Ангела Смерти у себя за спиной. А если бы заметил, то непременно умер бы на месте, ибо страшен взгляд Ангела, несущего смерть всему живому. А Йоське тем временем закрыл глаза и запел «Шма», равномерно покачиваясь из стороны в сторону. А как пел Йоське, не может петь ни один из известных вам певцов. Ведь настоящих-то сейчас почти не осталось. Разве можно назвать певцами молодых кривляк, орущих в микрофон? Другое дело Йоське. Было в его пении что-то завораживающее и освобождающее одновременно. Казалось, кто-то обнимал вас за плечи, как доброго друга, словно пытаясь убедить: «Все будет хорошо». И вы уже видели перед собой не старого сапожника, а горы и равнины, которых давным-давно нет на земле, но которые обязательно вернутся, чтобы придать нашему миру свой первозданный вид.

На какую-то ничтожную долю секунды представилось грозному Ангелу, как утреннее солнце отражается в росе, бусинками рассыпавшейся по листьям молодого подорожника. А еще представилось, будто он – простой смертный, идущий полем, которому не видно конца и края. И где-то там, на самом горизонте, подпирает небо крыша его лачуги, где женщина в платке замешивает субботнюю халу. На одно мгновение дрогнула карающая десница и выронила меч. Невидимо это оружие для простых смертных, спящих на ходу, погруженных в свои заботы. Только перед самым концом, словно поддавшись внутреннему голосу, вздрагивают они, инстинктивно почувствовав у своей груди смертоносную сталь, открывают глаза и с удивлением замечают вокруг себя мир, который им вот-вот предстоит покинуть. Ударился волшебный меч о каменный пол, и брызнули искры во все стороны, вырвались сотней фиолетовых светлячков из открытого окна, ослепив прохожих на улице и птиц, спорхнувших с ветвей деревьев. Городок встрепенулся, дернул плечами, сбрасывая сон. Кто-то продолжил заниматься своими утренними делами, легкой рукой отведя морок. А кто-то вздохнул полной грудью, втягивая в себя утренний воздух, бодрящий и свежий, услышал шепот листвы, пение ветра и стук собственного сердца. Не сговариваясь, направились люди к дому на окраине города, словно что-то манило их туда, и остановились, завороженные. Только молочница, вдова Фридмана, теребила свой фартук, не замечая, как слезы текут у нее по щекам.

Глянул Йоське под ноги и увидел меч. Старый меч, без драгоценных камней и замысловатых рун. Как он тут оказался? Взял Йоське его в руки, и только сейчас заметил светловолосого юношу в своей комнате.

– Верни меч, Йоське, – сказал тот, и у старика от этого голоса пробежали мурашки по спине.

– Кто ты? – прошептал Йоське.

– Ангел Смерти, – ответил гость.

Нет, не мог этот красивый юноша быть Ангелом Смерти. Не бывает у Смерти таких белых рук и золотых кудрей. Не бывает румянца на нежных щеках, где едва начала пробиваться щетина. А вот глаза… Глаза у него были нечеловеческие, и Йоське не выдержал взгляда, зажмурился и еще крепче сжал рукоять.

Теперь нити тысяч жизней забились в его ладонях. Тысячи судеб оказались в морщинистых руках сапожника, став его судьбой, его жизнью и его смертью. Смерть смотрела на Йоське глазами молодого парня, глазами, в которых колыхалась бездна. Целых тридцать секунд стоял Йоське перед Ангелом Смерти, сжимая в руках волшебный меч. Целых тридцать секунд в мире никто не умирал. Некому было поразить мечом тех, чей путь на земле завершился. На целых тридцать секунд в мире воцарилось бессмертие.

– Верни меч, Йоське, – повторил Ангел, – по-хорошему верни, а то сгоришь заживо!

– Один день, – ответил Йоське, не глядя ему в глаза, – дай мне всего один день.

Оказывается, Ангелы умеют смеяться. Или это человеческое заговорило в Ангеле Смерти, когда он лишился своего главного атрибута.

– Твои минуты сочтены, а ты еще смеешь торговаться? Ну, будь по-твоему. Я приду завтра в это же время.

И меч, вырвавшись из рук сапожника, вернулся к своему хозяину.

Вышел Йоське из дому и удивился, увидев толпу под своими окнами.

– Доброе утро, – сказал он.

Первым, кажется, обрел дар речи Давид, владелец небольшой лавочки в центре города. Он перестал крутить пуговицу рубашки, едва сходившейся на круглом животе.

– Что тут у тебя, Йоське, случилось?

– У меня? Замкнуло проводку, оттого и искры посыпались прямо из стены, – как можно спокойнее ответил Йоське.

Казалось, все вздохнули с облегчением. Это всего-навсего электричество! А мы-то думали! Нет, мы ничего такого особенного и не думали, так и решили сразу: у Йоське в старом доме электричество барахлит. Вот и пришли проверить, все ли в порядке. Соседи, как-никак…

Что бы сделали вы, случись вам выторговать у Смерти один день? Выплатили бы все долги? Переписали бы завещание? Попросили бы прощения у родных и знакомых? Или же пустились бы во все тяжкие, зная, что терять уже нечего?

Йоське подождал, пока все разойдутся, и медленно побрел в свою мастерскую.

Там он и провел свой последний день за работой, клея подошвы, ставя набойки, сшивая лоскуты кожи. Кое-кто в Пардес-Хане еще до сих пор носит башмаки, подбитые старым сапожником Йоське.

## Дарья Зарубина. У деда день рождения в декабре

Дед Сережа был из тех, кого старость дома не застанет. В свои девяносто шесть он был легок на подъем и ясен умом, как в тридцать. Язык у Деда был остер, как бритва, голова бела, как сахарная пудра, а семья велика, как вьетнамский рынок. Дед Сережа не был ее главой, хоть и считался старейшиной рода. Лет тридцать назад он уступил главенство сыну старшего брата, Александра Сергеича, Сашке-малому, которому на тот момент исполнилось пятьдесят, и с тех пор в дела семьи особенно не вмешивался, никому не досаждал и жил сам по себе, белым бобылем, на Сортировке, где-то в районе Южного переулка. Гнал «Сергеича», курил папиросы, читал книги из числа тех, до которых в молодости все как-то не доходили руки, да писал изредка письма многочисленной иногородней родне.

Благодаря Деду Сереже все ветви семьи жили дружно, встречаясь на свадьбах, юбилеях и похоронах, новости распространялись в родственном кругу быстрее света, все знали все обо всех, ходили и ездили в гости. И только о том, что творится в жизни у Деда Сережи, родные как-то не задумывались. Постепенно забылось даже название улицы, где стоял Дедов дом, потому что в гости к Деду никто не ходил – даже в голову не приходило никому зайти. Бесполезное занятие. Дома Деда не было никогда. Тикали часы, помахивая большим полированным маятником; уже оттопырив два пальца на резиновой перчатке, бродило домашнее; полз в змеевике «Сергеич», капая в трехлитровую банку под табуреткой. А хозяина – не было. Поэтому стоило кому из мужиков проштрафиться, явиться домой за полночь, отговорка была одна – Деда, мол, навещал. Да не застал. А до Сортировки концы немаленькие…

Зато уж если Дед навещал кого, то был неотвратим как гроза, как веселая шумная буря, от которой неделю, а то и две после отходят домочадцы, люстра покачивается, а соседи осторожно и с опаской открывают дверь на лестничную площадку. Дед Сережа был жизнелюб старой закалки, наделенный той жаждой жизни, что заставляет покорять снежные вершины, строить магистрали, вспахивать на одном энтузиазме целину, а к преклонным годам переплавляется в едкий, сдобренный матерком и саркастическими присказками неистребимый оптимизм. Под Сталинградом в январский мороз лишился связист Дед Сережа половины правого уха и нескольких пальцев на обеих ногах, и, если верить самому Деду, оттого укоротился он, рослый в те поры красавец, под ножом хирурга в полевом госпитале на добрую ладонь. И еще настолько же усох, тоскуя по жене. Бабушка Таисия, виновница Дедова усохновения, на это только смеялась, разводя круглыми ладонями: простите, мол, люди добрые, болтун и есть болтун, и в молодые годы был плюгавенький да говорливый.

Детей до войны они не нажили, а после уж и негоже было заводить, поэтому вековали вдвоем. Жили душа в душу, оберегая друг друга и по-семейному подначивая. Когда Таисия слегла, Дед Сережа ухаживал за нею сам, не позволяя никому подступать к жене с обидной жалостью. Когда она ушла, все в семье с горькой уверенностью ждали, что последует Дед скоро за супругой, а он все жил у себя на Сортировке в старом засыпном доме со скрипучей деревянной лестницей, все коптил небо – и помирать не думал. И, следуя заведенному еще при супруге порядку, каждый год объявлялся в семейном кругу со своими россказнями, прибаутками, авоськой, в которой гремели бутылки с «Сергеичем», и перевязанным бечевкой тортом «Рыжик» – праздновать «день ангела Деда Сережи».

В ангельский чин Дед возвел себя самолично, не сверяясь со святцами, и никто из семьи ему не перечил и с церковным календарем не лез. Просто потому, что не помнил никто из семьи точной даты Дедова рождения. Знали только, что случилось это в декабре, но не под самый Новый год, а двумя или тремя неделями раньше. И каждый год в начале декабря Дед Сережа брал в одну темную морщинистую руку торт «Рыжик», в другую – бутылку «Сергеича», и методично, день за днем, дом за домом, обходил все семьи большого клана, празднуя далекий день своего рождения. Сперва, лет двадцать пять или тридцать назад, кое-кто еще удивлялся, когда именинник приходил на дом, ставил на стол свое нехитрое угощение и говорил, потирая ладонью белую круглую бородку: «Вот, Таюшка, и еще год отгулял Дед Сережа». Говорили тетки, что предсказала какая-то полоумная цыганка Деду, что придет к нему смерть за праздничным столом в его собственном доме, аккурат на день рождения. Бабушка Тая очень тогда испугалась, вот и решил Дед, чтобы ее успокоить, отметить шестидесятый день рождения не дома. Собрались они с Таисией, взяли торт, бутылочку, позвонили родным. Как-то так и повелось. Когда не стало Таи, новый обычай уж укоренился, и ломать его никто не думал. Так и стал Дед Сережа праздновать в гостях.

Удивляться этому перестали. Как вступал в силу декабрь, в первую же субботу накрывали стол у Сашки-малого, потому что к нему, как к старшему в семье, Дед приходил к первому. Потом бродил еще неделю или две по гостям, а после снова пропадал на год. Только письма шли со всей страны, мол, Дед Сережа написал, новости у вас, и у нас новости.

Вот и в этом году, едва начала крутить воронки вдоль дороги декабрьская вьюжка, Дед еще с пятницы купил в ближнем магазине два «Рыжика», а утром в субботу положил за пазуху бутылку «Сергеича», взял в правую руку еще одну, в левую – торты и собрался к Сашке-малому на Коммунальную.

Правда, Сашки уж не было – схоронили три месяца назад. Но привык Дед начинать свой праздничный обход с квартиры на Коммунальной. Да и сын Сашки, Сан Саныч, уже с утра звонил Дедовой соседке Глафире Яновне, потому как сам Дед Сережа телефон провести так и не удосужился, и спрашивал, не против ли тот, что зайдут Ясюнины – на квартире у них ремонт, а поздравить охота. Не на Сортировку же к нему идти. Глафира Яновна, как всегда не дождавшись Деда, оставила в двери записку. И Дед накарябал на ней сбоку «Не возражаю. Д.С.»: знал, что Глафира видела и Сан Санычу позвонила. Значит, и Ясюнины будут. Кирилл, небось, окуней копченых принесет – мать Кирюшки, Катерина, писала: на рыбалку зачастил. А коптит Кирюшка знатно. Под «Сергеича» ясюнинские окуни – самый смак.

Дед задумался на пороге, вернулся в комнату, пошарил на антресолях и выудил еще одну бутылку «Сергеича». Все-таки с Ясюниными одной мало. Сложил звякнувшее угощение в авоську. Оглянулся из прихожей на свою квартирку, самогонный аппарат, несколько тусклых фотографий в алькове над постелью, вешалку с тряпьем и посудный сундук, бросил быстрый взгляд в зеркало – а то, вишь, вернулся, дороги не будет. Прикрыв дверь, он аккуратно поставил авоську на единственную коридорную табуретку. Над табуреткой с незапамятных времен, когда еще никто не жег из баловства почтовых ящиков и до чужих писем охочих было мало, крепилась массивная полочка, куда почтальонша складывала Дедову корреспонденцию. Дед сгреб в узловатые ладони ворох новогодних открыток и пухлых конвертов и запихнул в авоську к «Сергеичу». Потом пристроил на освободившейся полочке одну бутылку и торт и не по-стариковски бодро пошагал на Коммунальную. Можно было бы и доехать, да погода хороша, а бешеной собаке семь верст не крюк.

У Сашки засиделись, как всегда, за полночь. Сперва разбирали письма и открытки, охали и припоминали, кто кому какой приходится родней. Потом достали гармошку, и Дед Сережа шпарил на ней «Сормача» и «Семеновну» так, что, казалось, вот-вот искры полетят из-под его узловатых пальцев. У Сашки заночевал. Остались и Кирюшка Ясюнин с Асей, а с утра отправились всем шалманом – воскресный день-то, что не прогуляться – в гости к Маше, Дедовой младшей племяннице. По дороге купили еще вина, водочки, и Дед – самолично – выбрал для Машуры свежий «Рыжик». В понедельник Машка пошла на работу, но пришла внучка Машкина, Лизка, с сыном Юркой. Его с насморком в сад не взяли, не посидит ли именинник? Именинник не возражал. Заодно позвонил другой внучке, Рите, и забрал до компании ее двойняшек. А вечером все к Лизке в гости двинули – Юрку отвести, да так и загулялись до вторника…

В общем, домой Дед Сережа вернулся только в субботу – еще пьяненький, довольный и задумчивый. Пошуршал ключом в двери, с первого раза в замок не попал, да куда торопиться. В гулкой тишине коридора эхом блуждали долетевшие с улицы грохот петард и смех. Кто-то кричал кому-то что-то новогоднее. Дед Сережа кивнул, полностью согласный, что год будет и новым, и счастливым.

– Сергей Сергеич? – спросил в полутьме коридора знакомый голос. Дед Сережа кивнул снова, махнул рукой, только Глафира Яновна все равно сослепу не разглядела.

– Дед Сережа?

– Ммм, – промычал он, пытаясь разлепить губы и чувствуя, как в отместку слипаются глаза.

– Эк ты, батюшка, напраздновался, – сокрушенно покачала головой соседка. – Дай помогу.

Она включила в своей прихожей лампу, открыла дверь, чтобы полоса бледного света упала на Деда, дверь и криво торчавший в замочной скважине ключ. Дед Сережа помотал головой: сам, мол. Покачался с секунду у порога на нетвердых ногах, прежде чем угодил, наконец, ключом в скважину замка.

– Стой, Сергей Сергеич, погоди. К тебе ведь приходили на днях, пока ты гулеванил. Не вспомню, в среду вроде бы. А может, и в понедельник.

– Хто?

– Женщина какая-то, – пожала плечами соседка. – Опрятная такая, приятная. Не старая вроде, хоть так сразу и не поймешь. Сказала, у вас с ней было договорено. Нехорошо, Сергей Сергеич. Долго ждала. Торт весь приела, что ты оставил. Я ей чаю вынесла, а от торта уж меньше половины осталось. Неловко было говорить, что неприлично так вот чужую еду кушать. Да ты тоже хорош! Уговорился – и в загул… Да вдобавок и вещи на виду оставил.

Она бормотала еще что-то, но дед Сережа не слушал.

Он наконец провернул ключ и потянул дверь на себя. На пол медленно, как осенний лист, спланировала записка.

Дед поднял ее, щурясь, поднес к глазам.


Ждала весь день, старый ты сук! – значилось в записочке ровным острым почерком. – Делать мне больше нечего, как тебя караулить. Есть ли совесть у тебя, Сережа? Ведь который год одно и то же. В следующий раз приду – не смей из дома уходить.


Чуть ниже, убористее и мельче стояло:


Спасибо за «Сергеича» и торт. Помнишь, паскудник, что «Рыжик» люблю.

Твоя С.


Дед Сережа пьяненько хихикнул и затолкал бумажку в карман. Потом снял пальто и сапоги и, покачиваясь, двинулся к кровати. Но прежде чем рухнуть на нее и проспать до самого утра, скрутил, посмеиваясь, узловатый кукиш и ткнул им куда-то в пространство. Мол, вот тебе, матушка Костлявая, съела. И через год приходи. Родни много, с порога не прогонят.

## Олег Кожин. Разноамериканцы

Я почуял его гораздо раньше, чем увидел. Резкий запах одеколона накрыл меня с головой, рисуя портрет позднего гостя – светловолосый, среднего роста, среднего телосложения, средних лет. Квинтэссенция среднего, воплощенная в одном человеке.

Перед тем как открыть дверь, я щелкнул выключателем, залив крыльцо матово-синим светом энергосберегающей лампочки. В сумерках я вижу ничуть не хуже, но стоит подумать и о госте, верно? Незнакомец оказался почти таким, каким нарисовало его мое воображение. Разве что чуть полнее. Липкое облако одеколонных паров вломилось в открытую дверь, стремясь поглубже залезть в мои ноздри. Дьявол, ну зачем так душиться, когда ртутный столбик даже ночью не сползает с отметки в 101 градус?! Чертова шкала Фаренгейта, никак не могу к ней привыкнуть. Когда наша семья спешно покидала родное Таврово, я никак не мог взять в толк, зачем наряду с действительно важными вещами бабушка прихватила старый спиртовой термометр. Теперь-то понимаю, что мы – это наши привычки. С тех пор, как не стало ни бабушки, ни термометра, мне кажется, что я нахожусь в каком-то температурном аду. Незнакомец, упакованный в костюм-тройку, казалось, совершенно не тяготится влажной летней духотой.

– Мистер Саулофф, я полагаю? – вместо приветствия спросил он.

– Вы полагаете верно.

Поправлять бесполезно. Чертовы янки физически не способны произнести букву В, когда дело касается окончания русской фамилии.

– Меня зовут Ричард Ольсон, и я…

– Спасибо, у меня уже есть бесплатная Библия. Даже две.

Резковато получилось, но, черт возьми, коммивояжеры иначе не понимают.

– Я представляю интересы вашей соседки – миссис Ковальски, – Ольсон смерил меня недовольным взглядом. – Могу я войти?

– Нет, не можете, – вздохнул я, понимая, что столкнулся с кем-то похуже назойливых комми. Усредненный зануда, воняющий усредненным одеколоном, – куда ни шло, но представлять интересы миссис Ковальски может только конченная сволочь. Конченная усредненная сволочь.

– Это касается ее мужа, мистера Ковальски, – многозначительно намекнул Ольсон.

– Вы хотели сказать – ходячего трупа мистера Ковальски? – перебил я.

Чертовы правозащитники! Даже странно, что при таком гипертрофированном уважении ко всему и вся, включая цвета кожи и сексуальные ориентации, они начисто лишены такта в отношении личного времени обычных людей…

– Мистер Саулофф, я бы попросил вас воздержаться от подобных высказываний, – Ольсон подпустил в голос строгости. – Поскольку мистер Ковальски, ввиду объективных причин, не может самостоятельно представлять свои интересы, миссис Ковальски наняла меня. И я вижу, что все основания для этого есть.

– Это навязчивое желание жрать человеческие мозги вы называете «объективными причинами»?

Честно говоря, не ожидал, что старая грымза Ковальски пожалуется правозащитникам. Подумаешь, полаялись по-соседски, с кем не бывает? Видимо, преклонный возраст миссис Ковальски дает о себе знать – старушка явно не в своем уме. Хотя какие могут быть сомнения? Я хочу сказать, разве человек, сознательно сделавший зомби из умершего родственника, может считаться психически здоровым? Я сейчас говорю не о законах, а о здравомыслии…

– Хочу вам напомнить, что некроамериканцы считаются полноправными членами общества, и всякое проявление ксенофобии в их адрес преследуется законом! – отчитал меня Ольсон.

Шпарит как по писаному, говорила про таких вот «Ольсонов» моя ныне покойная бабушка. Но за внешним спокойствием и хорошо поставленной речью, – я чувствовал это, – правозащитник начал закипать. Не любят они правды. Не привыкли. Но шутки шутками, а сегодня закон действительно скорее на стороне зомби и их родственников. Когда три года назад из всех телеящиков, радиостанций, газет, журналов, со всех блогов и сайтов по Штатам начала растекаться эта зараза, сопровождаемая стойким запахом тухлой мертвечины, я, честно говоря, не поверил. А к законопроекту, уравнивающему в правах живых и немертвых, отнесся, как к нелепой шутке, острой политической сатире, обличающей шизанутую американскую толерантность. И, похоже, не я один. Не вижу иного объяснения тому, что этот маразматический законопроект Конгресс одобрил большинством голосов. Подавляющим большинством!

– Да помню, помню, – перебил я. – Процесс «Народ против Купера», решение Конгресса, узаконенная некрофилия…

– Мистер Саулофф я пришел выяснить некоторые детали вашего с миссис Ковальски разногласия. – Лицо правозащитника сделалось пунцовым. – Чем быстрее мы все уточним, тем быстрее я вас покину. Поверьте, общение с вами не доставляет мне никакого удовольствия!

«Равно, как и мне нюхать твой одеколон», – подумал я. Но вслух сказал другое:

– Кто у вас?

– Простите? – не понял Ольсон.

– У такого, как вы, дома наверняка есть свой собственный зомби. Только больной извращенец, сделавший из своего родственника вонючего живого мертвеца, может с таким рвением защищать этот идиотский законопроект. Вот я и спрашиваю – кто у вас?

Ольсон застыл, хватая ртом воздух. Он был в бешенстве. Он был в ярости. И я решил добить его.

– Это ваша супруга? Вы тоже любите трахать мертвецов, как миссис Ковальски?

В последнем я был уверен на сто процентов. В смысле, про сексуальные игрища ущербного семейства Ковальски. Издержки соседства, черт бы его подрал. Мистер Ковальски врезал дуба чуть больше полугода назад. Окончательно рехнувшаяся на этой почве миссис Ковальски выписала профессионального унгана, прямо из Нового Орлеана. Встречая меня возле почтовых ящиков, старая дура неизменно хвасталась, мол, нанятый ею жрец ведет свое происхождение от самой Мари Лаво. Чушь, конечно. Родственные связи рядового унгана и Змеиной Королевы – обычный рекламный трюк. Но дело свое сукин сын знал крепко и десять косарей зеленью отработал по полной программе. Вот скажите мне, откуда у престарелой польской домохозяйки лишние десять тысяч долларов?!

Мне бы спохватиться, предпринять что-нибудь… Из-за своей беспечности я теперь лезу на стенку всякий раз, как ветер дует со стороны дома Ковальски. Да еще стабильно раз в неделю слушаю стоны оргазмирующей шестидесятилетней бабки. То еще шоу. Зомби, они такие покорные и неутомимые, если вы понимаете, о чем я… Достаточно надеть на них намордник. С другой стороны, спохватись я вовремя, что я мог сделать? Ольсон верно сказал – мертвый и живой равны перед законом.

– Детали моей личной жизни вас не касаются, – грубо отрезал Ольсон. – А вот детали ваших разногласий с соседкой касаются меня. Вчера вечером вы ворвались в дом миссис Ковальски и изволили заявить, что…

Он порылся в кармане и вытащил аккуратный блокнот в кожаном переплете. Не дорогой, но и не бумажную дешевку. Очередной средний аксессуар. Дьявол, как же он меня раздражает!

– Цитирую: если вы не избавитесь от этой падали, я возьму дробовик и сделаю это за вас. Конец цитаты.

Захлопнув блокнот, Ольсон пристально взглянул на меня. В мыслях он уже вынес мне приговор, облил бензином и сжег прилюдно.

– Все верно?

Я кивнул.

– То есть вы отдавали себе отчет, что не только оскорбляете мистера Ковальски, но и угрожаете его жизни? Угрожаете жизни полноценного гражданина нашего общества? И, надо сказать, гражданина ответственного и законопослушного! Между прочим, за мистером Ковальски не числится ни единого нападения на людей!

Я кивнул вторично. Какой смысл отпираться? Если дело дойдет до суда, то при нынешнем уровне мнемоскопии доказательства без труда добудут прямо из моего мозга. Действительно, всю прошлую неделю ветер дул с запада, неся невероятную гамму ароматов разложения из дома Ковальски в мой. Я даже окна заклеил в надежде, что запах не просочится! Это летом-то! В 101 градус по чертову Фаренгейту! Конечно, я сорвался! Не понимаю, как с этим справляется сама старуха Ковальски? Видно, помимо червонца на унгана, где-то в заначке у нее нашлось еще шесть-семь тысяч на операцию по умерщвлению обонятельных рецепторов. Ей бы держать мужа в холодильнике, как это советует логика и здравый смысл, – и хранится дольше, и соседям не мешает, – так ведь нет же! Мыслимо ли ограничивать свободу некроамериканцев, защищенных Конституцией Соединенных Штатов Америки? Сейчас даже животных в клетках держат разве что в Африке, Китае и на моей исторической родине. Да засунь миссис Ковальски своего дохлого муженька в ящик со льдом, зуб даю, тот же Ольсон затаскает ее по судам!

– Как можно угрожать жизни того, кто уже мертв?

– Мистер Саулофф, вы отдаете себе отчет, что любой суд признает ваши высказывания оскорбительными? – правозащитник проигнорировал мое робкое возмущение. – И это в самом лучшем случае! В худшем – вам вменят разжигание межвидовой розни! И тогда одними лишь административными штрафами вы не отделаетесь!

Да, разжигание межвидовой розни это серьезно. Если ты не кинозвезда или политик – потянет часов на двести общественных работ. И ладно заставят убирать мусор или разливать суп в столовке для бездомных, так наверняка придется отрабатывать по школам. Мало приятного объяснять соплякам и соплюхам, какой ты был нетолерантной скотиной и насколько глубоко твое раскаяние.

– Извините, ничего не смог с собой поделать. Эта тухлая вонь заставляет меня страдать. У меня очень сильное обоняние. Таким, как я, это свойственно…

– Это все, что я хотел услышать, – довольный Ольсон не обратил внимания на мою последнюю фразу. А следовало бы.

У меня патентованный способ разбираться с Ольсонами. Быстрый и эффективный. Всего несколько слов, и самый упорный правозащитник начинает обходить мое скромное жилище по большой-пребольшой дуге. Надо только подгадать момент, дать ему самому произнести эти несколько слов.

– Увидимся в суде! – победоносно бросил Ольсон и горделиво зашагал прочь.

Я терпеливо ждал, когда он вернется, чтобы сказать Веское Финальное Слово. Ни один труполюб не может уйти, не поставив эпическую точку в тяжелой борьбе с нетолерантностью. Не смог и Ольсон. Обернувшись, он посмотрел на меня с неповторимой смесью презрения и легкого сожаления, на которую способны только качественные правоборцы.

– Знаете, мистер Саулофф, меня тошнит от таких людей, как вы. Вас, русских, похоже, совершенно невозможно научить терпимости! В вашей варварской стране еще полвека назад разгоняли мирные демонстрации сексуальных меньшинств и до сих пор не приняли поправки, уравнивающие некрограждан в правах с живыми! С какой яростью вы отстаиваете свои первобытные понятия о морали! Кичитесь своей ненавистью, лелеете и взращиваете ее, гордитесь ею! Что вы за моральный урод? Почему вам доставляет удовольствие издеваться над теми, кому и так в жизни досталось? Но не волнуйтесь, суд заставит вас думать по-человечески!

– Ричард, – мягко намекнул я, – меня сложно заставить думать по-человечески.

– Рад, что в этом наши мнения совпадают, – правозащитник презрительно поморщился. – Вы же варвар, дикарь. Нет, хуже – вы зверь! Вы животное, мистер, Саулофф!

Дьявол меня побери, может ли быть подарок лучше?! Мой поздний гость сам подставился! Да еще как!

– Почти в точку, Ричард! – весело засмеялся я. – Правда, мы предпочитаем говорить, что в нас только половина животного. Смеем надеяться, что человеческого в нас не меньше. Вы ведь не откажете нам в таком праве, верно?

Глядя, как бледнеет правозащитник, я улыбался уже не скрываясь. У Ольсона затряслась нижняя губа и дрогнули ноги. Отвратительный одеколонный дух перешибло резким запахом пота.

– Да вы же… Вы же оборотень! – как-то обиженно выпалил правозащитник.

Все-таки Ольсон оказался довольно тугоумным сукиным сыном. Я знавал правозащитников, которые раскалывали меня в два счета, по обонянию. Раскалывали и мгновенно снимали любые претензии. Я демонстративно почесал кадык, давая Ольсону возможность разглядеть отросшие черные когти.

– Ликантроп, я бы попросил, – ласково поправил я. – Называя меня оборотнем, вы в моем лице оскорбляете целый народ, который, надо сказать, намного древнее вашего. Я считаю этот термин унизительным и недопустимым! И еще мне кажется, что любой суд признает ваши слова крайне оскорбительными…

Я шагнул вперед, и Ольсон отшатнулся от меня, как от чумного. Что поделаешь, мы не так давно вышли из тени, а законопроект, уравнивающий ликантропов в правах с остальными гражданами Соединенных Штатов, принят всего-то месяца три назад. К нам не привыкли. У нас еще нет собственных правозащитников.

– Знаете, Ричард, меня тошнит от таких, как вы, – продолжая наступать, вещал я. – Вам нравится обзывать представителей малочисленных видов, причиняя им боль? Или вы думаете, что у нас, ликантропов, нет чувств?

В глубине души я откровенно потешался над Ольсоном. Смешно, в самом деле, но не мои когти заставляли его дрожать. Три слова метались в его крохотном мозгу – обозвал ликантропа животным! Ликантропа – животным! Это же за гранью терпимости!

Продолжая отступать, Ольсон спиной натолкнулся на мусорные баки. Мятые жестяные крышки громыхнули, и правозащитник, взвизгнув, припустился вдоль погружающейся в вечернюю тьму улицы. Я помахал ему вслед и самым доброжелательным голосом крикнул:

– Увидимся в суде, Ричи!

В дом я вернулся в замечательном расположении духа. Да, похоже, они еще не скоро привыкнут к официальному наименованию. Мне-то, по большому счету, наплевать. Как говаривала моя покойная бабушка, – назови хоть груздем, только в кузовок не клади. Или про грузди это назвался, вот и не рыпайся? А, к дьяволу! Родное Таврово наша семья покидала в жуткой спешке, я тогда был пятилетним щенком, где уж тут помнить русские поговорки? Зато я отлично помню, как сельчане, прознав, кто мы есть, охотились за нашими головами с топорами и ружьями! И я их не осуждаю. Нормальная реакция нормальных людей на потенциальную угрозу. Вот если б они вдруг начали задвигать нам о равных правах… Вы вообще можете представить, чтобы овца предлагала волку равноправие? Вот-вот! К счастью, Штаты – не Россия. Не хочу торопить события, но среди наших ходят разговоры, будто общине удалось объявить некие обширные охотничьи угодья заповедной зоной ликантропов, со всеми вытекающими. Ну, знаете… никто не будет совать туда нос, и кому какое дело, если в полнолуние там будет пропадать несколько бродяг? Все-таки хорошо, что мы уехали из того воронежского села.

Серьезно, называйте меня как вам удобно, только не суйтесь ко мне с советами. Я думаю, неофициально большая часть живых существ придерживается именно таких правил. Это официальное общество отчего-то считает, что называть вещи своими именами – плохо. Сегодня назвать оборотня – оборотнем все равно что в двадцатом веке назвать чернокожего – ниггером или гея – педиком. Впрочем, сейчас же не двадцатый век, верно? Я хочу сказать, кому нужны ниггеры и педики, когда есть некроамериканцы и ликантропы? Или теперь пора и нас называть ликаноамериканцами?

Улыбаясь собственным мыслям, я плотно прикрыл дверь. Обострившееся чутье подсказывало, что мягкий южный ветер вскоре сменится протухшим западным. Дьявол, когда-нибудь я действительно возьму дробовик и избавлю мистера Ковальски от адского рабства, а себя от жуткой вони разлагающегося мертвяка. А полиции скажу, что ходячие мертвецы оскорбляют мои древние религиозные чувства. В конце концов, мы живем в свободной стране, мать вашу! И ваша свобода заканчивается там, где начинается моя!

## Александр Золотько. Выступление на заседании Клуба любителей фантастики старшего оперуполномоченного уголовного розыска по поводу криминальной составляющей сказок Ш. Перро

Спасибо, я с интересом выслушал все выступления. Нет, все правильно, версии интересные, глубокие…

Тут тебе и Фрейд, и Юнг… Как там? Лес, по Юнгу, наше бессознательное, и путешествие Красной Шапочки обозначало инициацию девушки. Класс.

Счастье, что адвокаты таким не балуются. Там просто – девочка пятнадцати лет отправляется в час ночи с тремя сорокалетними мужиками в сауну за город для того, чтобы попариться. И все. И для нее было полнейшей неожиданностью все, что произошло там потом.

И тут ни хрена не поймешь – то ли девочку жалеть, то ли трех сорокалетних мужиков, которые в тот момент честно полагали, что девочка заинтересована в них, а не в том, чтобы снять немного денег.

Умничаете много, господа докладчики. Умничаете, психологов поминаете, комплексы разные называете. А нужно немного первоисточники почитывать. И не адаптированные для детей, а те, что первоначально, честно и недвусмысленно указывают на суть происходящего.

Вот, в упомянутом выше случае с сауной: девочке предложили съездить в сауну. Расклад простой – она, плюс три мужика, плюс ночь, плюс сауна, как место уединения. Можно сколько угодно плакать о наивности девочки, но факт все равно остается фактом – все она прекрасно знала, ко всему была готова, но внешне… И, по закону, имело место, конечно, изнасилование. Или даже не изнасилование, а вступление в связь с несовершеннолетней, что тоже влечет за собой заключение.

Теперь просто смотрим на Красную Шапочку. Мама отправляет дочку с посылочкой к бабушке. Через лес и одну. Наивная мама, послушная дочка и подлый волк. Теперь – проблемы.

Мама что – не знала о волке? Зуб даю – знала. Не первый же он день в лесу… И, кроме того, это ж в те времена был придуман символ законности и порядка в государстве. Не помним? Ну, о девственнице, которая могла спокойно пронести через все государство мешок с золотом.

Так что, минимум, мы имеем в сказке укор в недостаточной защите закона в данном государстве. Не прошла девушка со своей девственностью.

Идем дальше. Волк. Бог с ним, с тем, что он умеет говорить. И то, что он может, напялив чепчик, сойти за бабушку. Почему он не съел девочку прямо на месте, в лесу?

Сколько там нужно времени – горло перекусил, шейные позвонки сломал, в кусты затащил и – приятного аппетита.

Так нет же, он выспрашивает адрес, бежит к бабушке, жрет ту, переодевается и все равно попадает под топоры лесорубов. Чушь какая!

Сами подумайте, где проще встретить этих мужиков с топорами, в лесу или в бабушкиной избушке? И к гадалке не ходи. Но…

Смотрим дальше, с нашей доброй и наивной точки зрения.

Бедная девочка встречает здоровенного мужика… Что? Волка? Хорошо, волка. Но такого интересного, что в постели она его свободно приняла за человека. Ну, там, глаза большие, уши огромные, и только потом перешли к зубам…

То есть когда вы увидите волка, то вам сначала бросятся в глаза размеры глаз и ушей, и только потом вы заметите, шерсть по всей морде и профиль, мягко говоря, не совсем человеческий?

Значит, девушка встречает не пойми кого, спокойно вступает в разговор и выдает зверю информацию про бабушку и про то, что сама скоро там будет. А когда волк убегает, то спокойно следует своим курсом, не отклоняясь от маршрута. Это вместо того чтобы убежать домой, в слезах и соплях, обратиться в правозащитные органы или к общественности.

Напоминаю про историю с сауной. К девочке подходит мужик (пусть не все три, а только один) и предлагает съездить на ночь глядя в сауну. И девочка, вместо того чтобы бежать и сообщить, наивно соглашается попробовать.

Когда девочка садится в машину, то ее не насилуют там, в салоне, не завозят в ближайшую рощу, а честно доставляют в сауну, где и парятся вместе с ней до, во время или после этого самого…

По версии наивной девочки и мерзавцев – логики никакой. Но по версии сознательной подставы мужиков – абсолютное совпадение.

Вот и с волком. Либо мы признаем, что мама и дочка – наивные дуры, а волк алогичный дебил. Либо и мама, и дочка все прекрасно знали и были готовы… Конечно, не к съеданию. Не было никакого поедания. У писателя все написано по-другому?

Съел?

Вы когда-нибудь видели укус крупной собаки? А тело, которое эта собака рвала? Не нужно морщиться! Какие все нежные, даже страшно. И наивные.

Волк приходит к бабушке, съедает ее, а потом ложится в кровать… Зачем, кстати, ложится в кровать? Представьте себе, домик, спальня, залитая, на хрен, кровью. Откуда? Да бабушку он ел, сами ж говорили!

Проглотил… Мы с вами о волке или о боа-констрикторе? О волке? Тогда прикиньте жуткую сцену – волк, заглатывающий бабушку.

Да знаю я, что сказка, не нужно мне напоминать. Знаете, сколько я таких сказок на работе выслушиваю.

Так что не жрал он бабушку. Максимум задушил или даже оглушил, если помнить весь сюжет истории.

То есть чисто в комнате. Ага…

А теперь представим, что это вы волк и вам нужно Красную Шапочку съесть. Ваши действия?

Ладно-ладно, только предположим. Смелее, мужчина! Ну? Правильно, нужно, чтобы без свидетелей, чтобы никто не помешал. Лес подходит? Абсолютно.

И нет никакой необходимости бежать к бабушке, рискуя нарваться. Нельзя съесть прямо там? Тогда проводить девочку немного и там… Усложним задачу – съесть нужно обязательно в бабушкином домике.

Вошли, бабушку хлопнули… или обездвижили. Дальше? Готовимся принять крошку в вызывающем головном уборе. Надеваем чепец и ложимся в кровать? А зачем? То есть вы на сто процентов уверены, что девочка от двери не срисует этот маскарад? А если не срисует от двери, то, подойдя в упор, все равно ничего не заметит? Вы станете на это рассчитывать? Тогда что?

Правильно, ждать нужно у двери. Можно с тяжелым предметом в руке, можно и просто так, если сила есть. Дальше девочка приходит, дергает за веревочку… Кстати, есть в зале желающие объяснить нам всем, почему это девочке нужно было сообщать, как именно открывается дверь у родной бабушки? Нету? И правильно, поскольку объяснить это можно только одним из двух: либо со времени последнего визита внучки бабушка сменила замок, либо внучка у нее никогда не бывала. Будем голосовать? Или просто запишем в нестыковки? И, кстати, обратите внимание на странную конструкцию запоров… в смысле, замков.

Для чего служит обычно замок? Правильно, чтобы снаружи не мог зайти посторонний. Прикинем, эта конструкция с веревочкой хоть как-то подходит под описание надежного замка. Прикинули? Вердикт – не подходит, ни хрена.

Откладываем в голове и идем дальше. Волк, проникнув в дом и устранив бабушку, вместо того чтобы стать за дверью и принять посетительницу четко и надежно, начинает эти идиотские разговоры.

Идиотские, идиотские. Что он там ей сказал сразу? Поставь, говорит, корзинку и ляг возле меня в кровать. Что значит – нет? Именно так он ей и сказал, читайте первоисточники, блин. Ложись, и все тут.

Замечательная просьба у больной бабушки, которая даже с кровати встать не может, чтобы дверь открыть. Кто ж ей тогда воду подавал и, простите, ночную вазу? Но мы не об этом.

Бабушка предлагает лечь к ней в постель, и внучка послушно ложится. Правда, здорово? Еще как!

С каких это дел? Ну, пришла, ну, угостила пирожком, маслицем, сбегала за водой и подмела в доме. Так нет же, в кровать ложится.

Смотрим с точки зрения визита к старой бабушке – полная бессмыслица. Смотрим с точки зрения акта пожирания – опять-таки чушь.

Полагает, на перине жрать удобнее? А полагаете, что волк был из древних греков и есть мог только в кровати… Нет?

Тогда почему в кровать? Составляем логическую связку – почему не в лесу? И почему в кровать? Есть варианты?

Вижу-вижу, не нужно там подскакивать на заднем ряду. Вы явно читали сказку полностью, вместе с моралью. Что там сказано в морали? Как бы девица ни береглась, все равно найдется волк, который ее это самое… Близко по смыслу? Близко…

То есть мы сейчас с вами совершенно четко понимаем, что суть сказки Шарля Перро сводится к изнасилованию несчастной Красной Шапочки. Волк заманил, уложил и поимел, извините за выражение.

Вот, вижу выражение полного удовлетворения на лице предыдущего докладчика. Тут тебе и трактовка леса по Юнгу ложится в полный рост, как Красная Шапочка в кровать… Тогда чего это я ваше внимание отвлекаю, несу околесицу, вместо того чтобы четко указать на текст выдающегося французского писателя? А потому, что не все так красиво ложится.

Что, мама специально послала дочь на изнасилование? И заодно бабушку подставила, чтобы завладеть жилплощадью покойницы, не дожидаясь завещания? В тексте, кстати, не упоминается папа, словно его нет вообще… Умер? Неизвестен?

И почему послала дочку на смерть или на страдания? Замуж выходила, дочь и бабушка мешали… Или дочь мешала, а бабушка все никак не могла отойти в мир иной и освободить квартиру… извините, дом.

Богатства, кстати, семья небольшого, такая, скорее, бедная семья. Ни слуг, ни транспорта… Да и тормозок для больной оставляет желать лучшего, хотя корова, судя по маслу в горшочке, все-таки есть.

Значит, наняла мамаша волка… Хотя выходит, что и не за что было нанимать. И на что она волка наняла? На изнасилование? Инициировать девочку хотела? Или все-таки замочить? Типа он ее сильничал для развлечения, а потом должен был убить.

Тогда, наверное, можно объяснить то, что он не тронул ее в лесу, заманил дуру в постель… Но бабку-то он не грохнул! Живая потом оказалась бабка, вот в чем закавыка!

Так в чем же там было дело?

Какую мы можем рассказать историю, чтобы все было чисто и состыковано? Кто жертва? Кто злоумышленник?

А тут все как в сауне. С первого взгляда, жертва, конечно, девочка. Глупую заманили, надругались… Следы интимной близости на ней, кстати, были, а насилия – нет. И мама-одиночка очень своевременно оказалась у сауны, чтобы все увидеть, да не одна, а с братом своим и его приятелями…

Не знаю я, кто был этот волк. Ну, не знаю. Может, просто зажиточный крестьянин, купец, мелкий дворянин… Даже, скорее, сын такого сельского вродекакбогача. Явно с деньгами и любитель до девок. Но явно не насильник.

Знаете, есть такие – любят гульнуть, девок потискать, но честно платят за их угощение и даже дарят подарки. Многие из них, кстати, искренне уверены, что их партнерши получают от всего происходящего такое же удовольствие, как и они.

Но женить такого нет никакой возможности. И на папу его тоже толком не надавишь.

Что можно сделать? Совершенно верно. Абсолютно.

Имеется семья, состоящая из трех поколений одиноких женщин… Уже страшно. Мама попробовала без мужа и понимает, что ничего хорошего здесь нет. Нужен муж, а мужу нужно приданое от невесты, а приданого, как мы все уже понимаем, нету. Необходимо выдать без приданого.

Как?

Вначале отслеживаем потенциального клиента, где он бывает, как себя ведет… На сельской гулянке с танцами можно даже ему глазки немного построить, но близости не позволять, типа мамка заругает, соседки донесут… Потом как-нибудь.

Затем бабушка заболела, и об этом узнают почти все, а мама снаряжает дочку в гости к бабушке. Можно быть уверенным, что парень будет виться рядом, а если сам не сообразит, можно ему намекнуть – ах, я не смогу прийти на танцы, иду к бабушке за лес, там и заночую…

Мужики, если честно, кто бы устоял? Кто бы случайно не встретил следующим утром девушку в лесу? Поднимите руку! Нет никого? То-то же…

Значит, встречает наш волк Красную Шапочку, и можно уже приступать, но зачем? Ведь она не возражает, более того, она даже хочет все это удовольствие получить на кровати, в постели… Кто из мужиков станет спорить? И снова – никто.

Только вместе идти не стоит, заметят, мама заругает… А бабушка – не заругает, бабушка поймет и даже поможет. Она все знает, она с внучкой уже говорила об этом, даже больной бабулька прикинулась по этой причине, чтобы любимую внучку из-под мамкиного надзора увести.

Только на всякий случай, для конспирации, чтобы и бабка сводней не выглядела, и дочка чтобы, если не дай бог что, от мамки не пострадала, нужно на бабку вроде как напасть и внучку вроде как обманом взять…

Ну, а дальше… Единственный сложный и не до конца понятный момент – разборка с бабкой. Возможен вариант, что она, дождавшись волка, кстати, обычная во Франции фамилия, уходит из дому… Или он ее все-таки слегка связывает… Лично я склоняюсь ко второй версии, хотя первая дает большую свободу в отношении вызова лесорубов…

Бабка прибегает: помогите, насилуют, – лесорубы честно прибегают разбираться и потом, если дело доходит до суда, честно дают показания…

Если же бабка связана, то заранее предупрежденные лесорубы отсчитывают заранее уговоренное время после входа Красной Шапочки в дом, подбегают к двери, дергают (обратите внимание) за веревочку, дверь сама собой открывается, и они фиксируют ситуацию, когда Красная Шапочка переходит от вопроса про большие зубы к вопросу, извините за двусмысленность, о таком большом хвосте.

Пацан вынужден или жениться на жертве насилия, или откупается от нее, предоставляя приданое бедной девочке.

А виноват, естественно, парень, жестокий насильник и злой волк. И даже знаменитый французский писатель, честно описавший ситуацию, оказывается обманутым совершенно очевидным, на первый взгляд, положением вещей.

А вы говорите – Юнг!

## Жаклин де Гё. Отпуск

Старый Кросби умирал.

Если бы он умирал дома, в Ирландии, в старом, иссеченном ветрами каменном доме на берегу гавани, то баньши клана Мак-Кроссан знала бы, как достойно проводить его в последний путь. Она бродила бы по холмам и долинам и выла от горя так пронзительно, что ее вопли слышны были бы даже на кораблях, стоящих далеко на рейде, и моряки крестились бы поспешно, тревожно вглядываясь в густой туман.

Но Кросби умирал в море, на небольшой шхуне, шедшей от Зеленой Земли предков в Новый Свет. Умирал среди таких же, как он, бедолаг, гонимых из пораженной многолетним неурожаем и эпидемиями страны на поиски лучшей жизни, – крестьян из долин, рыбаков из прибрежных деревень, обнищавших городских ремесленников… И баньши не могла соблюсти старый обычай и оплакать его как подобает – среди священных деревьев, мешая слезы с вечным ирландским дождем и хороня их в терновых зарослях. Все, что она могла – сидеть невидимкой у его ложа и покрасневшими от плача глазами следить, как уходит жизнь из старого фермера, чьему роду она так верно служила. И поглядывать иногда на последнего представителя этого рода – испуганного худенького мальчика лет семи-восьми, единственного из одиннадцати детей Кросби, сумевшего выжить среди голода, сыпного тифа и холеры. А еще – надеяться, что мальчик успеет вырасти, жениться и наплодить детей, прежде чем его призовет к себе Смерть. Потому что баньши жива только до тех пор, пока есть на Земле хоть один человек, принадлежащий к ее клану.

* * *

– Валера, я кому сказала, руки мыть! Маша, пожалуйста, отвлекись хоть на пять минут от этой штуки и займись братом!

– Мам, ну что он, маленький, что ли? – двенадцатилетняя Маша быстро набирала эсэмэску и даже глаз не подняла.

– Да, – пробурчала сквозь зубы Ирина, пытавшаяся одновременно и уследить за котлетами и побыстрее открыть кошачьи консервы для нудно мявкавшего возле пустой миски Барсика. – Пять лет – это, к твоему сведению, еще не очень большой.

– Ну, кран-то открывать он умеет, – все так же, не поднимая головы, пожала плечами Маша. – Кота же искупал.

– Ты хочешь, чтобы он искупал его еще раз?

– Мам, да ничего я не хочу! Дай мне спокойно сообщение отправить! Чей сын, в конце концов, твой или мой?

Ирина, с трудом сдержавшись от того, чтобы шваркнуть кухонным полотенцем по столу, отправилась за Валерой сама.

Сын лежал на ковре, увлеченно рисуя что-то на планшете.

– Сына, остынет же все.

– Ага.

– Что «ага»?

Валерка поднял голову, смешно наморщил нос.

– А чего ты сейчас сказала?

Ирина вздохнула, подняла сына с пола, повлекла в ванную.

В кармане фартука меланхолично заиграл «Полонез» Огинского.

– Та! Татататата! та! татата! – громко и фальшиво подпел телефону Валерка. – Дай потом мне, я тоже хочу с бабушкой поговорить!

– Сладкий мой! – умилилась на том конце провода Надежда Андреевна. – По бабушке соскучился! Ириша, я взяла вам билеты!

– Мама, какие билеты? О чем ты?

– Ира, ну какие я могу взять билеты тебе и детям?

Москва – Дублин, разумеется! Сюда – через две недели, обратно тридцатого августа, чтобы Маша в школу не опоздала.

– Как – обратно тридцатого августа? Полтора месяца?! Меня так надолго с работы никто не отпустит!

– Значит, поменяем твой билет, вернешься раньше, – безмятежно ответила Надежда Андреевна. – А дети пусть отдыхают до сентября. Да и тебе отдохнуть не помешает. Я имею в виду – от них.

– Ма-ма! – выдохнула Ирина. – Ты бы хоть советовалась сначала! Или хотя бы предупреждала! Мы ведь можем и не успеть сделать визы за две недели!

– Ну, на тебя не угодишь, – обиженно сказала мать. – Что ни сделай, все не так. Я стараюсь, хочу как лучше, устраиваю близким приятный сюрприз, а в ответ получаю… Ладно, дай мне внука.

– Сюрприз… – проворчала Ирина, наблюдая за оживленно болтающим с бабушкой Валеркой. – Хорошенький сюрприз! Две недели… Как хочешь теперь, так и крутись.

* * *

Машина остановилась посреди дороги.

– Овцы! – восторженно заорал Валерка.

Его сестра, расслабленно слушавшая музыку на заднем сиденье, приоткрыла глаза, вынула один наушник, спросила:

– Чего?

– Овцы! Живые!

Справа и слева за окнами текла пушистая река, из которой торчали рога, моргали глаза и неслось нестройное меканье. Молодой парень в джинсах и футболке, шагавший рядом со стадом, раскланялся с бабушкой, помахал приветливо ее пассажирам. Вслед за парнем неспешно трусила большая черная собака.

Маша приподнялась, оглядела овец, пастуха, зеленые поля по обе стороны, чисто выбеленные одноэтажные коттеджи за живыми изгородями и изрекла:

– Вот деревня-то.

После чего снова заткнула уши, откинулась на спинку и начала отстукивать ногой такт неслышной другим мелодии.

Ирина в душе была с ней абсолютно согласна, но благоразумно промолчала.

– Уже почти приехали, – добродушно сообщила бабушка, поглядывая в зеркальце на внуков. – Всего два поворота осталось.

Маша зевнула.

– Кстати, Вудсы все-таки продали дом, – продолжала беседу бабушка. – Так что у нас теперь новый сосед. Очень приятный. Из Америки, но с ирландскими корнями. Он потому и купил эту развалюху, что, судя по архивам, раньше ею владела его семья. Хотя я все равно не понимаю, как он рискнул. Предки предками, но там же ремонта – ужас! Хотя он за четыре месяца уже так много сделал, вот сама посмотришь – дом просто не узнать. Очень хозяйственный мужчина. Чуть старше меня и тоже не женат. Высокий такой, спортивный, ужасно симпатичный и почти не рыжий.

– Мама, ты опять? – с подозрением спросила Ирина.

– Что? – невинно спросила Надежда Андреевна. – Ирочка, ты о чем?

Маша хихикнула.

Ирина вздохнула.

Есть вещи, которые не меняются.

Поэтому не стоит даже пытаться их изменить. Нужно просто принимать маму такой, какая она есть.

* * *

За вторым поворотом открылся вид на спуск к морю – поля шли под уклон, сочный зеленый цвет плавно перетекал в серебристую синь полукруглого залива. Слева от дороги махала крыльями ветряная мельница. Далеко на противоположном берегу качались рыбачьи лодки, за ними виднелись стоявшие сплошной стеной желтые здания, а еще дальше, у самого горизонта, – синие горы. А справа, совсем близко, смотрелись в морскую воду три белых домика с темными крышами – крайние побольше, средний поменьше.

Надежда Андреевна свернула с шоссе, подъехала к среднему.

– Ну, добро пожаловать!

Ирина вылезла, потянулась, осмотрелась.

Дом Вудсов, запомнившийся ей как ветхое, унылое строение с облупившимися стенами, теперь действительно было не узнать. Он радовал глаз свежей побелкой, блеском оконных стекол, аккуратно покрашенными рамами и ставнями. Крышу хозяйственный сосед перекрыл заново, повесил новые двери, починил крыльцо, даже веранду к крыльцу успел пристроить. Только сам участок все еще выглядел запущенным – сорняки в рост человека, заросшие дорожки, разрозненные одичалые кусты вместо сплошной ровной изгороди.

Ирина развернулась к другому дому – низкому длинному коттеджу с двумя раздельными входами. Вот уж он совершенно не изменился за те шесть лет, что прошли со дня ее прошлого приезда – все та же старомодная аккуратность с легким налетом упадка, свойственная домам, где давно не живет молодежь. На ступенях одного из входов уже стояла седовласая супружеская пара.

– Добрый день, Эмили! – с энтузиазмом выкрикнула Надежда Андреевна. – Добрый день, Алекс! Вот мои гости и приехали! Алекс, а где же ваша сестра?

На другое крыльцо вышла полная маленькая старушка:

– Добрый день, Надежда.

– Здравствуйте, Клара! Посмотрите, кто ко мне приехал! Вы же помните мою дочь? Ира, ты же помнишь моих соседей, семью Куганов?

Ирина сдержанно поклонилась троим старикам. Они так же сдержанно кивнули в ответ.

«Завтра надо обязательно поменять билет», – подумала Ирина.

* * *

Вечером пришлось идти в гости – мистер Куган с женой пригласили все семейство к себе на ужин. Приглашению обрадовались только Надежда Андреевна и Валерка. Ирине и Маше идти совсем не хотелось, но отвертеться не получилось; Надежда Андреевна так разнервничалась, так упорно повторяла, что неприлично обижать стариков, которые всегда к ней хорошо относились, что даже жалобы на усталость после полета не сработали.

Впрочем, ужин получился довольно душевный. Хозяйка дома, несмотря на возраст, ловко и незаметно управилась с переменой блюд, а ее муж так же легко вел застольную беседу, и Ирина к концу вечера совсем расслабилась. Она автоматически переводила бесчисленные Валеркины вопросы и обстоятельные ответы мистера Кугана и чувствовала искреннюю симпатию к старику за его терпение и добродушие.

– А вот это – как получилось? – Валерка указывал на стоявшую на каминной полке бутылку темного стекла, внутри которой угадывался силуэт кораблика. – Как его туда засунули?!

– Кораблики не засовывают в бутылки, – объяснила Ирина. – Их собирают внутри, специальными инструментами.

– Ух ты! – восхитился Валерка и развернулся к мистеру Кугану: – Это вы сами сделали?

– Нет, – улыбнулся тот. – Я купил это в сувенирной лавке на той стороне залива. Просто на память. Эта модель парусной рыбачьей лодки очень похожа на то суденышко, на котором я рыбачил, когда был молодым… Хорошее было время, а, Эмили?

Жена его нахмурилась, словно пытаясь что-то вспомнить, но увидела, что все ждут ее ответа, и поспешно кивнула:

– Да, дорогой. Отличные времена.

* * *

На другой же день погода испортилась. Точнее, пришла в обычное для Ирландии состояние – зарядил проливной дождь, и за окном в двадцати шагах было ничего не разглядеть, кроме серой мути и одинокого дерева, которое то и дело гнулось под порывами налетающего с залива ветра.

После завтрака Маша устроилась в кресле перед телевизором и с решительным видом начала переключать каналы. Надежда Андреевна ушла на кухню, Валерка увязался за ней. Ирина, предложив для приличия вымыть посуду, получила категорический отказ и ушла с читалкой в спальню. Экран слабо светился в сумраке пасмурного утра, под пледом было тепло и уютно, дождь монотонно стучал в окно. Ирина сама не заметила, как задремала.

Проснулась она от внезапного воя сирены за окном и мерцания синих отблесков на потолке. Вскочила на ноги, подбежала к окну. У дома Куганов стоял фургон «Скорой помощи» с мигалкой.

Ирина побежала вниз.

* * *

«Скорая» уехала и увезла мистера Кугана. Обе старушки – и жена, и сестра, – тоже уехали с ним в больницу. Вернулись они только к вечеру. Надежда Андреевна ушла спросить, не нужна ли помощь, и узнать заодно, что случилось.

Ирина молча наблюдала в окно, как она в прозрачном пластиковом плаще бежит к соседскому дому под струями косого дождя. Заметив идущую наперерез от участка Вудсов высокую, тоже закутанную в непромокаемый пластик мужскую фигуру, поморщилась досадливо – симпатичный и хозяйственный явно не случайно вышел из дома в то же время, что и ее мать. Сосед в несколько шагов нагнал Надежду Андреевну, подал ей руку, помогая подняться на крыльцо…

Ирина отвернулась от окна.

– Маш, Валера! – позвала она. – Вы где?

В дверях появился сын.

– Машка телик опять смотрит, – сообщил он. – А мне скучно.

– Что, передачи неинтересные?

Сын пожал плечами:

– Да вроде интересные, но там же говорят непонятно. А здесь гулять вообще можно?

– Когда нет дождя – можно.

– А когда есть?

– Посмотри в окно. Ты пойдешь гулять в такую погоду?

Валера послушно посмотрел на залитое потоками воды оконное стекло и заявил уверенно:

– Пойду.

Ирина засмеялась.

– Ну, пошли.

Сын взглянул недоверчиво:

– Правда?

– Ага. Дождевики только надо в кладовке найти. Там старый Машкин должен быть, как раз тебе впору. И сапоги резиновые.

* * *

Снаружи все оказалось не так страшно, как виделось из окна. Ветер был теплым, и дождь – тоже.

– Мам, а пошли к морю! – предложил сын.

– Пошли, – согласилась Ирина. – Только не беги, а то видно плохо, можно с разбега в залив бултыхнуться. А лучше дай-ка мне руку.

– Зачем?! – Валерка спрятал руки за спину. – Мы же так вместе бултыхнемся, и кто нас спасать будет?

Ирина сделала строгое лицо.

– Пока руку не дашь, никуда не идем.

Они дошли до края укрепленной серыми камнями насыпи. Здесь обрывалась суша и начиналась вода. Крупная рябь шла по заливу, волны морщились под ударами дождевых капель, пахло рыбой и водорослями.

– Мама, кто это? – спросил вдруг Валерка.

– Где?

– Во-о-он там! – он показывал пальцем куда-то вдоль берега. – Видишь, две тетеньки стоят?

Ирина всмотрелась в колышущуюся пелену дождя и действительно различила стоящий над морем смутный женский силуэт.

– Одна, – поправила она. – Одна тетенька.

– Нет, две! Ну, посмотри же! Они разговаривают!

Ирина наставила ладонь козырьком над глазами, защищая их от водяных брызг, напрягла зрение, повернулась к сыну:

– Валер, ты чего? Там один человек.

– Нет, два! – он даже топнул ногой. – Пойдем поближе, сама увидишь!

И потащил Ирину в сторону одинокой фигуры. На полпути она остановилась:

– Валер, ну одна же.

Мальчик откинул съехавший на лоб капюшон.

– Да, – сказал он растерянно. – Теперь одна.

* * *

Фигура вблизи оказалась старенькой женой мистера Кугана. Она стояла под дождем, и вид у нее был такой, какой бывает у внезапно разбуженного среди ночи человека.

– Добрый вечер, Эмили! – поздоровалась удивленная Ирина. – Что вы здесь делаете в такую погоду?

– Алекс… – глаза Эмили Куган смотрели испуганно, – я так расстроилась из-за него сегодня. Не могла сидеть дома, вышла подышать морским ветром.

– Что с ним? – участливо спросила Ирина.

– Сердечный приступ, – старушка вдруг всхлипнула. – Врачи говорят – состояние тяжелое…

Ирина хотела сказать что-нибудь ободряющее, но не нашла нужных слов и просто погладила Эмили Куган по плечу.

– Если вам нужна помощь…

– Спасибо, спасибо, – бормотала та. – Нет, не беспокойтесь. Он в больнице, там вокруг доктора, медсестры – они знают, что делать. И я уже почти пришла в себя. Просто эта женщина… она говорила такие странные вещи…

– Какая женщина? – насторожилась Ирина.

– Та, что беседовала со мной перед самым вашим приходом. Разве вы ее не заметили?

* * *

Дома Надежда Андреевна уже накрывала стол к ужину. Американский сосед, как и следовало ожидать, оказался приглашен и теперь сидел в гостиной и с восхищенным изумлением таращился на Машу, которая играла в компьютерную игру, успевая набивать при этом эсэмэски.

– Ира, это мистер Кросби, – чуть зарумянившись, представила его Надежда Андреевна. – А это моя дочь.

– Очень приятно. – Кросби поднялся с кресла и оказался действительно очень высоким. – Только «мистер» – это так официально! Мне привычнее, когда меня зовут просто по имени – Райан.

– Хорошо, я буду звать вас по имени, – безразлично согласилась Ирина. – Мама, мы встретили на берегу жену мистера Кугана. Она очень расстроена. А как там его сестра?

– Клара, мне кажется, в шоке. – Надежда Андреевна оторвалась от сервировки стола, посмотрела на Райана, словно ожидая от него подтверждения своих слов. – Молчит, смотрит в одну точку, отвечает невпопад. Мы старались ее разговорить, но ей явно было не до нас. Бедняжки! Я очень надеюсь, что Алекс поправится. Они всю жизнь прожили бок о бок, эти трое…

* * *

На следующий день сияло солнце.

От торфяника поднимался пар, спина под курткой быстро вспотела. Ирина вонзила лопату в черную влажную почву и с удовольствием выпрямилась.

Копавшая рядом Надежда Андреевна последовала ее примеру. Сначала взглянула на уже нарезанные и сложенные в пирамидки торфяные бруски, потом перевела взгляд на соседское поле, проговорила задумчиво:

– Ирочка, как тебе Райан?

– Слишком рыжий.

– Ну, это спорная точка зрения.

Ирина пожала плечами.

– Дело твое.

Надежда Андреевна помолчала, потом спросила убитым голосом:

– То есть он тебе совсем не понравился?

– Мам, да мне-то что? Ты здесь, мы там. У тебя своя жизнь, у меня своя. Главное, чтобы он тебе нравился.

– Ну, все-таки…

– Вот именно. Всегда спрашиваешь чисто для приличия, а потом все равно все делаешь по-своему. Давай копать.

Надежда Андреевна вздохнула, потянулась к лопате и вдруг замерла:

– Смотри! Клара!

Сестра так внезапно заболевшего мистера Кугана шла по обочине дороги в сторону дома Райана.

– Что это с ней? – удивленно пробормотала Иринина мать. – Она в жизни никогда ни к кому из соседей в гости не ходила. Алекс и Эмили – другое дело, они общительные люди. А Клара – домоседка, за порог не вытащишь. Даже за продуктами ездить не любит, всегда дает список брату.

– Может, она не в гости? – предположила Ирина. – Может, просто прогуляться? Воздухом подышать, успокоиться немножко?

Мисс Куган тем временем дошла до калитки на участок Райана, толкнула, свернула к крыльцу.

– Да как-то непохоже на вдыхание воздуха, – нахмурилась Надежда Андреевна. – Вон, в дверь уже стучит. Странно это все. Ладно, я потом его спрошу, что ей вдруг понадобилось…

* * *

Когда вернулись с торфяника домой, оказалось, что пропал Валерка. Маша, которой было поручено присматривать за братом в отсутствие мамы и бабушки, клялась, что по-честному играла с ним все утро и только на минуточку отвлеклась ответить на сообщение. Ирина, не дослушав, выскочила на улицу, побежала к берегу.

Залив сиял под солнцем, и блики яркого света слепили глаза. Ирина, не останавливаясь, пробежала еще метров сто вдоль насыпи. Позвала:

– Валера! Валера, где ты?!

Никто не ответил.

Она повернула, побежала в обратном направлении.

Нигде никого.

Сердце колотилось, воображение рисовало самые страшные картины – Валерка, белый, неподвижный, лежит на дне залива лицом в извивающихся водорослях…

– Вааааалерааааа!

Когда она уже совсем охрипла от криков и задыхалась от душившей ее паники, издалека послышался мужской голос:

– Айрин!

Она резко обернулась на зов. Кросби бежал с пригорка к берегу и махал ей рукой. Рыжая шевелюра его горела на солнце расплавленным золотом.

– Айрин, с вашим сыном все в порядке! Он забрел поиграть на мой участок. Я заметил его из окна кухни и уже отвел домой.

Ирина смотрела на веснушчатое, доброжелательное лицо Райана и чувствовала, что ее начинает трясти озноб.

– Спасибо, – почти неслышно прошептала она. – Сорри… не уследили… за беспокойство… сорри.

И помчалась к дому не разбирая дороги, на бегу вытирая хлынувшие из глаз слезы.

Взбираясь на склон, чуть не налетела на жену мистера Кугана – та медленно брела вниз, к заливу.

Ирина поспешно шарахнулась в сторону, успев разглядеть только, что вид у старушки такой же растерянно-испуганный, как вчера, а в руках у нее что-то белое и пышное, похожее на фату невесты.

* * *

На все упреки мамы и бабушки Валерка отвечал одно и то же – он вышел посмотреть на облака, во дворе у соседа гуляла незнакомая тетенька, он с ней поздоровался, она пригласила его в гости. Мальчик не думал, что она это сделала без спроса.

– Тетенька? – настороженно спросила Надежда Андреевна. – Какая еще тетенька?

– Очень красивая! – восхищенно ответил Валерка.

Надежда Андреевна нахмурилась, вид у нее стал совсем расстроенный. Ирина вдруг вспомнила вчерашний дождливый день. Ухватив мать за локоть, она увела ее на кухню и наскоро рассказала и про спор с сыном на берегу, и про уверения миссис Куган, что с ней действительно только что беседовала какая-то женщина.

– Мама, мне кажется, я должна пойти поговорить с Райаном, – сказала она в заключение. – И заодно зайти к Эмили и Кларе. Здесь творится что-то странное.

– А удобно ли? – с сомнением спросила мать, явно озадаченная тем, что услышала от дочери. – Здесь, знаешь ли, не принято лезть в чужую жизнь. Тем более ты иностранка, и вообще только позавчера приехала…

– Я объясню, что волнуюсь за своего ребенка, – отмахнулась Ирина. – И что это тот случай, когда приходится задавать вопросы о чужой жизни, потому что она пересеклась с твоей собственной. Если они нормальные люди, то поймут. Должна же я знать, кого или что видел Валерка…

– Ты думаешь, у него галлюцинации? – страшным шепотом спросила Надежда Андреевна. – Но душевные болезни в таком возрасте обычно наследственные, а у нас в роду ни с кем такого не случалось! Хоть твой отец и был одной из самых больших ошибок в моей жизни, психом он все же не был. Так что если у ребенка проблемы, то это только со стороны твоего бывшего! Я всегда говорила, что выходить замуж за какого-то никому не известного костромского аспиранта – полная дурь! За тобой ухаживали такие приличные, такие интеллигентные московские мальчики…

– Мама! Давай не будем опять в сотый раз об одном и том же! Ты у нас великий специалист, блин, как надо замуж выходить – с четвертой попытки на ирландский хутор!

Надежда Андреевна выскочила из кухни, громко хлопнув дверью.

* * *

На вопрос о женщине в палисаднике Райан отреагировал очень странно – он побледнел так, что его веснушки стали казаться почти черными.

– Что… что она ему сказала? – спросил он.

– Я не знаю, – его волнение передалось Ирине. – Я не расспрашивала. Да и вряд ли он мог ее понять, даже если она и пыталась с ним заговорить – ведь мой сын не знает английского.

– Ах да, конечно, я как-то не подумал… Но вы все же расспросите его.

– Непременно.

Ирина уже собиралась уходить, как вдруг вспомнила, что забыла задать еще один вопрос.

– Райан, а если не секрет – зачем к вам вчера приходила Клара?

Райан быстро, почти не раздумывая, ответил:

– Секрет.

– Извините, – неловко улыбнулась Ирина. – Я просто очень волнуюсь за Валерку.

Американец испытующе смотрел на нее.

– Знаете что? – сказал он наконец. – Давайте договоримся так. Вы разузнаете, о чем ваш сын беседовал с дамой на моем участке, а я, в свою очередь, поделюсь с вами подробностями визита мисс Куган.

* * *

Жена мистера Кугана, видно, до сих пор не вернулась с залива – дверь Ирине никто не открыл.

Зато на половине его сестры дверь открылась так быстро, словно Клара стояла прямо за порогом и ждала звонка.

«Наверное, в окно меня увидела», – подумала Ирина.

Она ожидала, что Клара пригласит ее в дом, но та продолжала стоять, загораживая вход, и выжидательно смотрела на непрошеную гостью.

– Вас прислала ваша матушка?

– Нет, я пришла из-за сына.

Клара чуть подняла брови:

– Ко мне? Но я вашего сына с самого его приезда даже не видела…

– Да, – Ирина заторопилась, стараясь объяснить все как можно короче и понятнее. – Он второй день подряд уверяет меня, что вокруг этих трех участков ходит какая-то посторонняя женщина. Вчера он видел ее у залива, сегодня – в саду мистера Кросби. Вы приходили вчера к мистеру Кросби…

Ирина не закончила. Мисс Куган выглядела такой же перепуганной, как и Райан, – нет, больше чем Райан. Она смотрела на Ирину широко раскрытыми глазами, прижимая руку к горлу.

– Он… видел ее? – шепотом прохрипела она.

– Кто?

– Ваш сын!

– Да. И ваша невестка тоже. Она даже говорила с ней.

– Это я знаю, – машинально отмахнулась Клара и тут же испуганно осеклась.

– Знаете? – Ирина от волнения даже сделала шаг вперед. – Значит, это не детские выдумки? Здесь действительно бродит чужой человек? Кто она? Что ей нужно?

– Я знаю только то, что сказала мне Эмили. – Старушка явно сильно нервничала. – Всего доброго.

Она попыталась закрыть дверь, но Ирина, забыв о правилах хорошего тона, придержала дверь рукой.

– А куда ушла Эмили? Когда вернется?

– Не знаю. Думаю, она вовсе не вернется. Пустите дверь!

– Как это – не вернется? – опешила Ирина. – Мисс Куган, Клара, пожалуйста, объясните мне, что здесь происходит!

Но старушка только замотала головой.

– Мне нечего вам сказать. Нечего. Ваш сын не должен был ее видеть. Это плохой знак. Очень плохой. Уезжайте. Уезжайте скорее!

И, с неожиданной силой оттолкнув собеседницу, она захлопнула дверь.

Ирина ошеломленно отступила назад.

Черт возьми, что все это значит?!

* * *

В спальне уютно горел ночник.

– В глубокой задумчивости брел он по берегу, – читала вслух Ирина, – пока не вернулся к тому месту, где оставил Муми-тролля искать жемчуг. Там уже лежал целый ряд красивых блестящих жемчужин, а сам Муми-тролль пробкой скакал в волнах прибоя…

Валерка, лежа в постели, слушал ежевечернюю сказку, старательно рисуя что-то на планшете.

– Мам, смотри! Красиво?

– Очень! – похвалила Ирина, глядя на разноцветные кольца многослойной спирали. – А что это?

– А это мы сегодня в саду из камушков выложили.

– С Машей?

– Нет, с той тетенькой. Не у нас, у Райана. Мам, а почему люди умирают?

Руки Ирины дрожали так сильно, что пришлось положить книжку.

– По разным причинам. От старости, от болезни… А почему ты спросил?

Валера поднял на нее непривычно серьезные глаза:

– Она сказала, что я должен попросить у Райана это место в подарок. Ну, то, на котором мы выложили картинку из камушков. Возле кривого дерева. Тогда она не умрет вместе с Райаном. А если я не попрошу, то они оба умрут вместе и очень скоро, потому что ей больше нечего ждать. Мам, но ведь выпрашивать подарки нехорошо?

– Нехорошо… – не очень понимая, что говорит, ответила Ирина.

– А как же тогда? Я не хочу, чтобы кто-то умирал.

– Я подумаю, как сделать, чтоб никто не умер. Обещаю.

– Правда?

– Правда. Спи.

* * *

Снаружи заливала чернотою мир безлунная, пасмурная ночь – после заката с океана опять набежали тучи, затянули все небо. У Куганов на половине супругов не было ни проблеска света, только у Клары светилось окно в спальне. Похоже, Эмили и правда до сих пор не вернулась домой.

Райан открыл только после третьего звонка. Волосы его были взъерошены, лицо заспанное, пуговицы на рубахе криво застегнуты – одевался явно второпях.

– Вы? Почему так поздно? Что-то случилось?

И вдруг выражение лица его изменилось.

– Он вам что-то сказал.

– Да, – кивнула Ирина.

Райан посторонился, приглашая ее в дом.

– Входите.

– Нет, – отказалась Ирина. – Берите фонарь, и идемте в сад. К боярышнику.

– Зачем?!

– Если там есть узор из камней, я вам все расскажу.

A если нет, то и говорить не о чем.

* * *

Они сидели на кухне Райана и тихо переговаривались.

– Понимаете, я сначала подумал, что эта старуха, Клара Куган, или сошла с ума, или пытается меня запугать с какой-то хитрой целью. Но когда вы сказали, что ваш мальчик тоже видел баньши…

Ирина вздрогнула.

– Кого?!

Райан пропустил ее вопрос мимо ушей.

– …тогда мне стало страшно. Потому что я нормальный человек и боюсь смерти. Особенно преждевременной и внезапной.

– Но при чем тут мой сын?!

– Он почему-то может ее видеть, – задумчиво проговорил Райан. – Странно, но, говорят, такое случается…

– Ну да, – кивнула Ирина. – Эмили Куган тоже видела…

– С Эмили Куган не все так просто. Клара уверяла меня, что жена ее брата сама фэйри, только забыла об этом. Потому баньши и обратилась к ней с просьбой передать мне сообщение. Знала, что та ее и увидит и услышит.

– Господи, какой бред! – вырвалось у Ирины.

– Вот и я так подумал, – кивнул американец. – Полный бред. И если бы не ваш сын…

Ирина прижала пальцы к вискам.

– Погодите. У меня голова идет кругом. Совсем запуталась и ничего не понимаю!

– Я сейчас все объясню. Баньши живет только до тех пор, пока жив ее клан. Когда умирает последний представитель клана, умирает и она. А у меня нет детей. И братьев-сестер тоже нет. Так сложилось…

– То есть вы – последний в своем клане?

Райан кивнул.

– Но как подаренная земля может помочь?..

Последний Кросби улыбнулся.

– Это очень просто. В клан попадают не только по рождению. Если бы я женился, моя жена тоже стала бы полноправным членом клана. Если бы усыновил ребенка – то же самое. Даже если бы просто стал опекуном ребенка, без усыновления.

– Я не позволю вам усыновлять Валерку! – тут же заявила Ирина. – И в опекунах он не нуждается! У них с Машкой есть законный папаша, и хотя он не так уж много времени проводит с детьми…

– Да подождите же вы! – перебил ее улыбающийся Райан. – Дослушайте до конца! Я никого не собираюсь усыновлять, тем более мальчика, у которого есть и отец и мать!

Ирина смутилась.

– Извините… продолжайте, пожалуйста.

– Есть еще один, почти забытый со времен английского владычества старинный феодальный обычай. Если глава клана подарит кому-нибудь земельный надел, этот человек становится его вассалом, – таким же, как и другие члены семьи.

– То есть он вступает в клан?

– Совершенно верно.

– И если Валерка попросит этот кусочек земли под боярышником?..

– Я ему его тут же подарю, – очень серьезно ответил Райан. – Это было бы отличным решением проблемы. Просто, быстро и никаких препятствий со стороны законных отцов.

Ирина некоторое время обдумывала все услышанное. Что же, даже если все это полный бред, вреда от такого подарка никому не будет.

– Одного не понимаю, – пробормотала она. – Почему эта ваша фамильная баньши выбрала именно Валерку? Он же даже не ирландец!

Райан пожал плечами:

– Он видит ее.

* * *

Весь следующий день Ирина при каждом удобном случае залезала в Гугл и читала все, что смогла найти на тему фэйри. К вечеру у нее уже сложилась довольно стройная версия о том, кем могла быть Эмили Куган. Конечно, сама Ирина абсолютно не верила ни в эту версию, ни в самих фэйри, но если допустить, что такое возможно, то все сходилось.

А на следующее утро из городка на том берегу залива приехал на лодке вызванный Райаном Кросби нотариус, и они всей семьей отправились к боярышнику – оформлять дарственную на отмеченный белой галькой кусочек земли. Нотариус – высокий, шумный и толстый, – громко шутил, с удовольствием пил предложенное ему пиво, спорил с Райаном, чей клан древнее. Закончив оформление, он убрал в специальную коробочку свои печати, ухмыльнулся весело:

– Все, все, никакого больше пива, а то опять увижу посреди залива прекрасную деву в белом кружевном плаще из пены! – и ушел, подарив на прощание Валерке смешного пластмассового лепрекона.

* * *

Вечером событие отмечали торжественным ужином на новенькой веранде дома Райана. Надежда Андреевна, нарядная, веселая и довольная, как раз поставила на стол блюдо с яблочным пирогом собственной выпечки, когда мимо проехало такси и остановилось у коттеджа Куганов. Все, забыв про пирог, наблюдали, как вылезает из машины сильно похудевший и болезненно-бледный мистер Куган, как бежит к нему с крыльца Клара, обнимает, плачет…

– Где же Эмили? – недоуменно спросила Надежда Андреевна. – Почему она его не встречает?

* * *

Четыре недели пролетели быстро. Пора было возвращаться в Москву. После странных событий в соседских домах Ирина не рискнула оставлять детей в Ирландии одних с бабушкой, да и Машка вся изнылась от безделья, – поэтому, несмотря на протесты Надежды Андреевны, поменяли все три билета.

Ирина подошла к стенному шкафу, достала чемодан. Посмотрела задумчиво в окно на тяжело шагающего вокруг своего коттеджа мистера Кугана. Одной рукой он опирался на палку, другой обнимал за плечи поддерживающую его сестру. Эмили до сих пор так и не появилась.

– Мам, почитай сказку!

– Некогда, Валер, собираться надо.

– Тогда расскажи!

– Хорошо. Какую?

– Про морскую русалку, которую поймал рыбак, – неожиданно сказала вошедшая следом за братом в комнату Маша. – Про то, как она потом нашла в лодке у мужа свой волшебный пенный плащ.

– Да ну! – запротестовал Валерка. – Это грустная сказка! Я такое не хочу!

– Почему грустная? – удивилась Ирина. – Русалка вспомнила, кто она на самом деле, и вернулась домой, в море. А на берегу она была несчастна.

– Грустная! – упрямо возразил сын. – Русалка плохая! Муж и дети ее любили, а она их всех бросила и уплыла! Не хочу про это слушать!

– Маш, – Ирина умоляюще посмотрела на дочь. – Плиз, почитай брату Муми-троллей!

Она складывала свитера и футболки, поглядывала в окно и думала, что, может быть, все было не совсем так, как в сказке. Может быть, у рыбака и русалки не было никаких детей, и они жили вдвоем, пока совсем не состарились и рыбак не заболел внезапно. И тогда ему стало стыдно, что он столько лет обманом держал русалку в плену, и он попросил сестру вернуть ей плащ.

«Господи, какая же чушь лезет в голову в этом странном месте!»

* * *

Дождь моросил с раннего утра, мелкий и нудный. Через лобовое стекло хорошо различались только белые стены соседских домов. Очертания деревьев еле угадывались, темные крыши сливались с серым небом, морской залив за пеленой дождя был почти неразличим.

У выезда на шоссе пришлось остановить машину и ждать – снизу, от луга возле мельницы, поднималось знакомое стадо. Овцы блеяли, толкались, собака скакала сбоку, громко лая и помахивая хвостом.

А позади стада, рядом с пастухом, шагала невысокая хрупкая фигурка. Вот она кивнула ему на прощание, свернула с шоссе…

– О, господи! Ира, это же миссис Куган!

Надежда Андреевна приоткрыла окно:

– Эмили! Где вы были?!

Старушка молча смотрела на нее, улыбаясь светло и молодо. Струйки воды стекали по ее лицу, насквозь промокшее платье висело тяжелыми складками.

– Эмили, боже мой, да на вас же сухого места нет! Вот, возьмите мой плащ!

Миссис Куган улыбнулась еще шире.

– Спасибо, – сказала она. – Только не нужен мне больше никакой плащ. Мне и без плаща хорошо.

Помахала глазевшим на нее из машины Ирине и детям и пошла дальше к своему коттеджу.

* * *

Баньши сидела на сложенных в грузовом отсеке чемоданах и думала, что последнее время приходится часто летать и что путешествовать самолетом совсем не так удобно, как на корабле, но зато быстро. А еще о том, что, может быть, в Москве тоже растет боярышник. А если нет, то она уговорит Валерку его посадить. Мальчик, в жилах которого течет кровь славянского лесного фэйри – лешего, – обязательно поймет, как важно иметь свое родовое дерево.

## Андрей Белянин, Галина Чёрная. Бар «Сивый пони»

– Милый, ты не хочешь сходить к психологу?

Мой муж не ответил.

– Третий час сидишь перед монитором, у тебя же зрение испортится. Кстати, заодно бы и кота сводил.

– Кота, – тупо сказал Алекс, снизойдя до ответа, только когда я встала над ним с тяжелой (не тефалевской) сковородкой в руках, грозная, как гнев Всевышнего.

Нет, поверьте, я очень терпеливая и не умею сердиться долго, но трехдневная депрессия любимого мужа хоть кого доведет до белого каления. Он не выходит на задания, не разговаривает со мной, не пьет (это бы я еще как-то попыталась понять, все-таки родилась и выросла в России), но он же вообще замкнулся в себе и ушел от мира. Это против правил, я так не играю. Меня мама этому не учила!

Печь казанские ичпечмаки – да, варить татар-чай с бараньим жиром – да, делать чак-чак на меду – да, в конце концов, встречать пьяного мужа после Курбан-байрама – тоже, фиг с ним, Аллах не осудит, да! Но чтоб он, шайтан его раздери, сидел, ничего не делал, а я вокруг него плясала – нет!

– Ты устал, тебе явно не повредит психологическая разгрузка, – стиснув зубы, самым елейным голосом пропела я. – И даже не ради себя! В последнее время наш агент 013 сам не свой. Его же реально колбасит! Анхисемпа говорила мне на днях, что у него серьезные проблемы по этой… ну, мужской линии… ты меня понимаешь?

Алекс поднял на меня взгляд, полный неизбывной тоски.

– Нет, нет, у тебя-то все в порядке! – поспешно засуетилась я. – Ты меня во всем и везде устраиваешь. Не то слово, да? А… э-э… я же татарка, любимый, ты не забыл? До шести лет вообще по-русски не разговаривала, до сих пор в словах путаюсь. В общем, забудь все! Я с тобой счастлива как никто и как нигде.

Мой муж вроде бы поверил.

– Но своди кота к психологу! И сам там посиди за компанию. Чего зря время терять, верно? Я тебе даже чаю с мятой в термос налью, все не так скучно будет ждать напарника.

Алекс вяло кивнул. Вот и отлично, это хоть что-то…

Если кто не в курсе, то я напомню – не далее как позавчера в хоббитском квартале, в знаменитом своей неуловимостью гномьем баре «Сивый пони», было вывешено объявление: «Ведущие психологи мифических меньшинств «Туром-Нетуром-лимитед» дают двухдневные курсы по антистрессовой и психологической разгрузке для мифических существ. Вход – одна золотая монета любой страны, любой чеканки, любого времени. Штраф за подделку – молотком в лоб. Мы вас ждем и любим!»

В общем, после двух часов уговоров отважный командор сдался, согласившись под моим бдительным оком сводить кота на сеанс. Теперь дело за малым – уговорить Профессора, а он у нас тот еще капризник. Хотя, конечно, если действовать через ту же Анхисемпу, то…

Я знала, что супруга нашего кота прекрасно понимает человеческий, но говорить на нем не любит даже с медальоном-переводчиком. У нее такие принципы, она все же не хухры-мухры с улицы, а храмовая кошка Древнего Египта.

Пришлось сделать звоночек Гризольде, любовнице нашего шефа. Огромная секретарша-тролль, нажимающая одним пальцем четыре буквы на клавиатуре, умудрялась прекрасно болтать со всеми существами на Базе, а меня считала чуть ли не лучшей подружкой. Так что уже через полчаса агент 013, взъерошенный и надутый, ждал меня на скамейке у оранжереи.

– Милая Алиночка, мне сказали, что ты хочешь поговорить со мной о чем-то важном и серьезном? – раскатал губки кот.

– Да. О моем муже, – отрезала я, ибо помнила, как этот гад на переизбытке тестостерона разок даже человеком оборачивался. – Алекс не в себе. Ему нужна срочная психологическая помощь.

– Ну, так…

– Нет, не напиться и тусить до утра по салунам Дикого Запада, доливаясь дешевым виски и сыпля золотой песок под ноги танцовщицам!

– Да это и было всего один раз…

– Один раз, когда я видела. А сколько раз до меня?! – напомнила я, прямо глядя в его бесстыжие круглые глаза.

Пусик стушевался и переключился на слишком пристальное изучение кончика хвоста, будто бы к нему что-то там прилипло. По морде я видела, что кот близок к капитуляции. Оставалось чисто по-женски слегка надавить на жалость.

– Понимаешь, Алекс очень страдает. А я, хоть и не показываю вида, но страдаю в стопятьсот раз больше него, представляешь? Ночей не сплю, плачу в подушку, баранину есть перестала, волосы кефиром не мою. Мрак, да?

Профессор посмотрел в мои честные карие глаза, убедился, что на ресницах дрожат слезки, и сдался.

– Конечно-конечно, Алиночка. Разумеется, я свожу своего напарника к заезжим психологам. И более того, я не позволю ему удрать, пока он не получит полную порцию психологической разгрузки в «Сивом пони»!

– Э-э… надеюсь, ты не только про алкоголь?

– Нет, как ты могла подумать?! – По морде кота было видно, что именно это он и имел в виду.

Но нет, ребятки, я-то вас отлично знаю, вам с Алексом только повод дай, так вы можете неделю совмещать праздник и работу. Причем судя по тому, как рос в чине Профессор и как пытался дотянуться до него командор, наш агент 013 всегда приписывал себе основные заслуги. Алекс не интриговал, не протестовал, не скандалил, он просто не придавал этому значения.

Мой муж в этом плане совершенно не карьерист. Его вообще планировали как супервоина, а признав причины технической неудачи – милостиво позволили остаться суперагентом. И надо признать, что в этой роли мой муж оказался на своем месте.

Будь на все моя воля (прости, милый!), я бы за три дня сделала Алекса самым главным, лучшим и продуктивным агентом Базы. Если вы помните, Профессор у нас полковник. Какого шайтана мой законный муж еще не генерал?! Там и пенсия выше, и соцгарантии, и квартирная площадь, и вообще все подряд…

Короче, если вы все правильно поняли, то в тот же вечер, ровно к восемнадцати ноль-ноль, я, кот и мой муж торжественно собрались в гномий бар.

Честно говоря, это заведение не для меня. Звучит как старая казачья песня, но тем не менее. Там зависают в основном гномы, потом хоббиты, следом за ними те обитатели Базы, что уверены в своей полной безнаказанности, и только потом мы, люди.

Хотя в чистом виде под категорию людей подхожу лишь я. Алекс Орлов считается человеком из пробирки, а значит, целого рядя привилегий лишен по одному факту рождения. Вы не поверите, но я по тому же факту имею здесь больше прав, чем мой муж и кот вместе взятые…

– Опаздываем, напарники!

Профессор, ожидая нас, напряженно ходил взад-вперед по лавочке, словно легендарный герой Лукоморья. На шее у него была строгая черная бабочка. Наверняка Пусик считал, что так он выглядит солиднее, но, по-моему, это только добавляло ему какой-то мультяшной «мимимишности». Я даже не удержалась и потрепала его за ухом. Кот разомлел…

– Так нам пора или что? – пробурчал мой муж, и в его тоне явно читалась некоторая ревность.

Обернувшись, я быстро поцеловала командора, невзирая на то, что агент 013 тут же состроил самое брезгливое выражение морды. После чего я взяла Алекса под руку, подмигнула коту и повела их обоих в хоббитский квартал.

По пути командор все больше молчал, что не могло меня не тревожить, а вот его хвостатый напарник разливался соловьем.

– Как-то нашел интересную статейку о Древнем Риме. Так вот, друзья мои, вы поразитесь, сколько самых разных прав имели благородные римлянки! Например, если ее законный супруг был занят на службе Риму, пребывал в далекой провинции, ну и всячески оказывался лишен самой возможности отцовства, то римлянка (блюдя честь семьи!) имела право родить даже от раба. Представляете? Ну, конечно, подобное практиковалось редко. Ведь всегда можно было найти кого-то подостойнее. Друга семьи, например. Желательно многодетного! Ох, болтаю тут с вами, а дома аж целых трое котят озорничают…

Как мы с Алексом его не убили, ума не приложу. Лично я шипела и скрипела зубами в сторону «друга семьи», но этот тип игнорировал мои прямолинейные намеки.

В гномий бар – большую, легко убираемую палатку, – где должна была проходить лекция, мой муж скорее уже вбежал, чем вошел, рванулся к стойке и с ходу накатил две кружки темного эля. Никогда не видела, чтоб он так пил, просто заливая стресс сверху, пока тот не потонет! Кот стукнул лапой по столу, и неулыбчивый бармен выставил ему маленькую стопку вишневого ликера.

Покосившись на одного и другого, я решила вспомнить о том, что ислам – безалкогольная религия, и заказала себе грейпфрутовый сок. Судя по времени, лекция должна была начаться через десять минут, мы успели, но…

– Странно, что никого нет, – командор вопросительно обернулся к могучему гному за стойкой. – Так лекторы будут?!

– Объявление висит третий день, – пожал плечами бородач. – Психологи начнут в свой час, уж в этом будьте уверены, сэр! Еще никто не смел напиваться в моем баре и лгать мне же в лицо. Здесь такое не проходит, нет.

– Кажется, я знаю двоих, – чуть было не встряв в мужской разговор, я вовремя прикусила язычок. – Э-э… да, они же сейчас в лазарете, верно?

– Верно, мисс Алина, – благодарно хмыкнул бармен. – Эти гоблины-медики просто творят чудеса, сращивая кости, накладывая швы и гипсуя все подряд. Но мы навещаем несчастных. Из вежливости, разумеется, без угроз. Не примите на свой счет, сэр…

Командор кивнул, молча расплатившись за напитки, и хозяин, одобрительно что-то буркнув в бороду, бесплатно выставил нам блюдце с солеными орешками.

– Ну что… ждем? – весело предложила я, беспомощно озираясь по сторонам. Знаменитый полуподпольный бар был катастрофически пуст. Разве что в самом дальнем углу за столиком почти в обнимку дрыхли два уже готовых гнома в старомодных доспехах.

– Еще одно пиво, и я пошел, – твердо объявил мой нетерпеливый муж.

Кот согласно поднял пустую стопку. Бармен послушно повторил заказанное и, переваливаясь, как морская утка, подошел к стойке с алкоголем, дважды ударив тяжелым лбом о медный поднос. От немузыкального грохота я закрыла уши.

– Итак, дорогие гости, дамы и господа, мадам и мсье, миледи и сэры, позвольте представить вам двух гастролирующих психологов. Туром и Нетуром! Любые проблемы решаемы, если у вас есть советчик и надежная кувалда. Попросим!

Я и глазом моргнуть не успела, как двое дрыхнущих гномов в один миг вскочили на ноги, прижавшись спина к спине в боевых стойках:

– Звал ли нас кто? Имена наши прозвучали, послышалось ли сие нам?

– …….?! – Мы все трое обернулись к бармену.

Тот весомо покачал бородой, типа да, это они самые. Я автоматически сунула руку в сумочку и достала две золотые монеты времен коронации Наполеона.

– К услугам твоим, госпожа прекрасная! – за нашим столом мигом оказались два бородатых психолога. Золото исчезло прежде, чем я успела спросить, есть ли у них хоть какие-то документы на осуществление такого рода деятельности.

– Туром, – один из гномов коснулся колючими усами кончиков моих пальцев, изображая галантный поцелуй. – Твои проблемы нетрудно будет решить нам. Вижу, что две их целых…

– Вы ясновидец, – кротко кивнула я, спасая правую руку. – Вот они, напротив – это первая, а это вторая.

– Мужчина и зверь? – уточнил другой гном, в свою очередь раскатывая губы на мою левую руку. – Момент один, и избавим тебя навсегда от докучливых этих… как их?

– Алекс, Профессор, – привстав, я представила помрачневших напарников. – Мой муж и мой кот. Кто именно есть кто, догадаетесь сами?

– Разум имеем, – переглянулись гномы. – Однако спросить желали бы деликатно: у них проблемы или это проблема они и есть?

Подумав, я неопределенно изогнула полумесяцем бровь. Да кто их, к шайтану, разберет, скорее всего, и то и другое…

– Две монеты, клиента два, честь по чести все, – после такого же минутного размышления решили Туром и Нетуром. После чего каждый выбрал себе «жертву», и они буквально взялись за дело, засучив рукава и заправив бороду за пояс.

– В чем дело? Проблемы в чем? Видим, молчи, угадаем сами, опыт большой имеем ибо! Двое мужей (ну, коту комплимент), а так двое все ж, она же одна средь вас. На беду ли, на счастье, но корень в ней и добра, и зла! Спорить не надо, чревато оно…

Я хотела было вмешаться, потому что идея о том, кто тут «корень зла», мне категорически не нравилась. Пусик, вообще-то, тоже женат, и, значит, не «одна я средь них двоих». Сейчас эти четверо тупо обо всем договорятся, а я, как всегда, останусь крайней, бедной жертвой мужского шовинизма!

– Минуточку, а можно мне…

– В процесс излечения психологического влезать нельзя, девам особенно, – резко оборвал меня тот, что назвался Туромом.

– Тем более женам законным, пристрастным изрядно и умным чрезмерно, – добил его братец. После чего они просто встали и утащили Алекса с Профессором за другой столик, видимо, для индивидуальной беседы.

Я надулась, как самая мрачная ондатра, и начала барабанить по столешнице ноготками. Бородатый бармен отреагировал меньше чем за минуту, выставив передо мной полуторалитровую кружку черного пива. Утопиться, что ли, с горя? Я меланхолично отхлебнула.

О чем конкретно беседовали психологи с мужской половиной нашей команды, слово в слово слышать не получалось. Я просто вертела головой вправо-влево, как дрессированная полярная сова, и впервые жалела, что у меня уши не как у Чебурашки. То есть, увы, до меня долетали только обрывки разговоров.

– Бить иногда полезно бывает, но рассудок не теряя, ибо сильно в лоб дашь ей – дурой останется навеки, а слабо дашь ей по лбу – сдачи огребешь позже, ночью, кайлом по запретному… Гномы поныне в шлемах спят и щитом прикрывают что надо!

– Так напои же ее, медом хмельным ли, крепким ли элем, вином дорогим соразмерно, крепкий еще в деревнях гонят первак самогонный. Метод проверенный сей и срубает девиц без разбору! Главное, сам ухитрись не напиться до свинства, ибо, бывало, в луже себя обнаружишь, с той же свиньею в обнимку. Как вспомню, так вздрогну…

– Нужно мужчине, подобно герою всех песен, в путь уходить за добычей, за славой, за пивом. Тут же твоя чернобровая станет в тоске и рыданьях томиться. Пусть же скучает! А ты насладись дикой яростью боя, стонами сотен врагов и надежною сталью в тяжелой руке, ибо битва – есть суть благородного мужа! Жене недоступно сие, ибо она не… Как это, как это… ходит с тобою в походы?! Валькирия, что ли? Приплыл ты, герой…

Что ему отвечал Алекс, я не знаю, похоже, он говорил сквозь зубы и односложно. В голове у меня слегка шумело от выпитого пива, это было в чем-то даже весело. Кажется, гномий бар наполнялся еще какими-то посетителями, они что-то заказывали, но вели себя тихо, всем было интересно, о чем беседуют психологи с психами.

Нет, не так, конечно, но после пива мысль о том, что Алекс и кот однозначные психи, раз подписались на такое, вдруг показалась мне смешной. Тем более что я сама их на это и уговорила…

– А они меня послушались, хи-хи, – мне неожиданно захотелось поделиться этой важной информацией, но встать с табурета почему-то не получилось. Наверное, это из-за гномьего пива. Чего они туда добавляют?

– Бармен, еще кружечку! – громко попросила я, но никто не ответил.

Обернувшись всем телом, я увидела, что бледный, как шляпка шампиньона, бородач замер, подняв руки, за барной стойкой, а на него навели бластеры сразу шесть биороботов из внутренней службы.

– Так что, не понял я сразу, повтори, сделать не можешь ты? Ребенка? Ей, любимой жене, и давно ли? А на других женах не старался ли так же? Дай отдышусь, а не то лопну от смеха, гы-гы…

– Ну, покажи, покажи, чем красотку пленять ты собрался? О-о… упс… а где?! Что значит – все? Это все?! О, небеса! Все сюда, посмотреть на кота, что думает, будто размер не имеет значенья! Нет, мы сейчас прямо тут… бу-га-га!

– Вэк, – пробормотала я, краем глаза видя, сколько биороботов с бластерами, сетями, цепями и сачками для ловли бабочек незаметно набились в бар.

– Ах ты, недомерок…

Сейчас даже трудно вспомнить, кто это первым сказал, мой муж или наш кот. Может быть, даже одновременно, но драка вспыхнула в ту же секунду.

Командор держал своего психолога за бороду на весу на полтора метра от земли и тряс, как академик Дарвин папу римского. Агент 013 с шипением бросился на второго гнома, вцепился ему когтями в нос и завалил под стол в партерной борьбе.

– Все арестованы! – добавили общего веселья биороботы, дружно бросаясь в атаку. Хозяин бара, пользуясь тем, что с него на секунду сняли наблюдение, хлопнул ладонью по выключателю, погружая помещение в кромешную тьму. Вот тогда, наверное, и началась общая месиловка, именуемая у мужчин психологической разгрузкой.

Мебель, столы, стулья, табуреты, посуда, кружки, бутылки, гномы, кот, биороботы и даже мой муж летали по всему бару с грохотом, звоном, проклятиями и уговорами сдаться. Побоище было на уровне Полтавской битвы или взятия Казани войсками Ивана Грозного!

Я знаю, о чем говорю, я в этом участвовала. В смысле, во взятии Казани.

А в этом бардаке – нет, тут мне досталась роль неадекватно хихикающей свидетельницы. Я сидела за своим столиком в обнимку с полупустой кружкой и временами подсвечивала это реалити-шоу сотовым телефоном. Как они вообще меня не сбили, ума не приложу, но Аллах знает! Когда минут через десять-пятнадцать все утомились и кто-то включил свет…

– Сколько я должна за пиво?

Задавать такой провокационный вопрос в помещении, которое походило на последствия ковровой бомбардировки, было чревато, но скрученный четырьмя биороботами бармен щербато улыбнулся в ответ:

– За счет заведения, мисс Алина!

Минутой позже подъехавший мелкий автозак с фургончиком повез всех (кроме меня) на разборки к шефу Базы. Мне пришлось топать до дома пешком, по пути раздавая пинки особо наглеющим хоббитам, интересующимся:

– А не угостит ли одинокая девушка конфеткой?

Как вы уже, наверное, догадались, ночевать мне пришлось одной. Но после всего пережитого и, главное, под влиянием гномьего пива, я вдруг подумала: а какого кривоногого шайтана? Если мой муж считает себя вправе нарываться на приключения, так почему мне нельзя?! Надо срочно кого-нибудь пригласить и… это… тоже весело провести ночь!

Короче, в результате недолгого созвона мы прекрасно провели время с Гризольдой и Анхисемпой, напившись и вызвав на стриптиз грифона Рудика.

Вот и вся моя женская месть мужскому шовинизму…

Как вы, наверное, уже поняли, двух братцев-гномов Турома и Нетурома поймать не удалось. Откуда они вообще появились у нас на Базе, тоже толком никто объяснить не мог. Хозяин «Сивого пони» если и знал, то молчал как белорусский партизан. Разумеется, никаких дипломов психологов у близнецов не было, а тот факт, что хоть кто-то реально хвалил их за авторитетную помощь, объяснялся банальной мужской пьянкой и разговорами по душам.

Командора выпустили наутро. Да, он просто попал под маховик системы и оказался крайним в операции по захвату незаконных эмигрантов. Думаю, об этом знали многие (иначе почему популярнейший гномий бар был пустым?), но нас лично ни одна вша не предупредила. Ладно, я умею мстить, и хоббиты еще получат свое.

Но самое главное – я случайно узнала о реальной проблеме своего мужа. То есть тот факт, что у нас до сих пор нет детей, он относит в вину исключительно себе. Как же я его люблю…


P. S. Коту набила морду Анхисемпа. Очень своевременно, и есть за что, как мне кажется. Профессор, как всегда, скребся и орал под нашей дверью в поисках утешения, но мы были очень заняты. Вот сейчас ему тут никак не рады.

Если вы поняли, что я имею в виду…

## Алекс Кош. Волчье сердце

Невысокий бородатый мужчина стоял на платформе Павелецкого вокзала, ожидая, пока приехавшие вместе с ним люди разойдутся и станет немного свободнее. У его обутых в матерые «кирзачи» ног покладисто сидела похожая на волка серая собака с умными ярко-голубыми глазами. Эта парочка – пес и человек, смотрелись на удивление гармонично, словно сошли с обложки какого-нибудь журнала об охоте. Не хватало только винтовки в брезентовом чехле за спиной мужчины и какой-нибудь шапки из лисьего меха. Новоприбывший выглядел явно старше своих лет благодаря загорелой обветренной коже и бороде, но даже со скидкой на это ему было никак не меньше сорока. Мешковатые темно-зеленые брюки, высокие сапоги, дутая куртка и огромный рюкзак выдавали в нем бывалого путешественника. А странная татуировка в форме волчьей головы на виске привлекала внимание не только обычных прохожих, но и стражей порядка.

– Не слишком-то приветлива столица, да, Цезарь? – сказал мужчина, потрепав собаку за загривок.

Гостей Москва встретила мелким надоедливым дождиком и слабым, но успешно пробирающим до костей ветерком. Запоздалая весна медленно отвоевывала свои позиции, но до теплых солнечных деньков было еще явно далековато.

Мужчина спокойно наблюдал за спешащими в метро и к такси людьми, вяло осматривающими новоприбывших полицейскими и вдыхал стойкий запах жареной кошатины, доносящийся от близлежащего ларька с хот-догами. Именно кошатины, уж в чем-чем, а в этом он разбирался отлично.

– Одобряешь? – насмешливо спросил мужчина собаку, проведя рукой по волосам и смахнув стекающие в глаза капли воды.

Пес лениво посмотрел на хозяина и насмешливо фыркнул, мол, так им, кошачьим, и надо.

– Ну, пойдем, что ли.

Стоило мужчине и собаке сделать несколько шагов по направлению к зданию вокзала, как на их пути тут же выросли двое полицейских: оба дородные, слегка полноватые, удивительно похожие друг на друга. С другой стороны, кто из нас вообще всматривается в лица полицейских, максимум – оцениваем объемы живота, так что для большинства обывателей все они остаются на одно лицо. Пожалуй, единственным отличием у этих двоих можно было назвать возраст – один выглядел постарше другого лет на десять.

– Сержант Куваев, – представился тот, что постарше. – Мужчина, почему ваша собака без намордника? Это общественное место.

– Это правила такие? – озадаченно спросил гость столицы. – Я не в курсе, впервые в Москве.

– Да, правила, – нахмурился старший. – А вдруг ваша собачка кого-нибудь покусает? Кто будет отвечать?

– И документики предъявите, – попросил второй, тот, что помоложе.

– Это дрессированный пес, он без моего приказа и шагу не ступит, – уверенно ответил гость столицы, протягивая свой паспорт.

Полицейские переглянулись.

– Придется вам заплатить штраф, – проговорил молодой, изучая паспорт, – Юрий Сергеевич Ашин.

– У меня нет наличных, – развел руками Юрий. – Могу выдать оленьим мясом, вроде еще немного осталось в рюкзаке.

– Издеваешься? – без злости спросил второй. – Раз ты такой шутник, то продолжим разговор в участке.

Юрий вздохнул и брезгливо скривился.

– Ну, хорошо. Я действительно пошутил, это не моя собака. Сами видите, она даже без ошейника, прибилась ко мне, почувствовала запах оленьего мяса.

Собака совсем по-человечески покосилась на него и будто бы сокрушенно мотнула головой.

– Мы видели, что вы вышли из поезда вместе, – начали раздражаться полицейские.

– Так в поезде собака ко мне и привязалась, – оставаясь совершенно невозмутимым, ответил Юрий.

– Тогда мы сейчас живодеров вызовем, – пригрозил старший полицейский.

– Вызывайте, – пожал плечами гость столицы. – Ну, я пошел тогда, а вы сами с собакой разбирайтесь. Только учтите, что собачка опасная, может и покусать.

В подтверждение его слов пес показал в «улыбке» все свои зубы и тихо рыкнул.

– Вы нам угрожаете? – резко спросил молодой полицейский, сделав шаг назад и положив руку на кобуру пистолета.

– Давайте определимся, – предложил Юрий, и в его глазах вновь промелькнула брезгливость. – Либо это моя дрессированная собака, которой нет нужды ходить на поводке и в наморднике, либо приблудный пес, способный в любой момент вцепиться вам в глотку. И поверьте, двигается он очень быстро, и далеко не факт, что гипотетический полицейский успеет открыть кобуру и хотя бы просто вытащить гипотетический пистолет, который наверняка еще и не взведен.

– Хочешь загреметь на пару лет за нападение на должностное лицо при исполнении? – криво усмехнулся старший.

– Я лишь предлагаю различные варианты решения вашей проблемы.

– Нашей проблемы?! – взъярился молодой, однако не решаясь доставать пистолет.

– Разумеется, вашей, – хищно улыбнулся краем губ Юрий. – Потому что до вашего появления лично у меня никаких проблем не было. Правда, Цезарь?

Цезарь тихо гавкнул, как бы соглашаясь с хозяином. И в этот момент из-за туч показалось солнце, и глаза пса сверкнули неестественно яркой синевой, словно в них вдруг промелькнул кусочек безоблачного неба. Вспышка была практически незаметна, но полицейские зажмурились так, словно им в лицо ударил луч мощного прожектора.

Проморгавшись, они переглянулись и практически синхронно пожали плечами.

– Ладно, иди отсюда, и собаку забери, – неуверенно сказал молодой полицейский, возвращая мужчине паспорт. – Не знаю уж, твоя она или нет, но чтобы обоих я через минуту здесь не видел.

– С радостью, – все так же кривясь в ухмылке, ответил Юрий.

Неторопливо пройдя сквозь вокзал, они с собакой вышли на площадь.

– Мог бы и не помогать, я бы сам разобрался, – сказал мужчина псу, но тот даже ухом не повел, словно не восприняв его слова всерьез.

Приставучие таксисты почему-то не особенно стремились предлагать свои услуги бородатому потертому мужчине с рюкзаком за спиной и идущей рядом матерой псиной. Возможно, виной тому была даже не грозная собака, а выражение лица Юрия, смотревшего по сторонам с откровенной брезгливостью и неприязнью. Нелюбовь к городу, едва ощущаемая им на станции, резко усилилась по мере «вхождения» в суетливую атмосферу столицы.

Несмотря на ранний час, поймать машину возле дороги не составило никаких проблем, хотя от услуг первых трех извозчиков Юрий отказался, предварительно покосившись на недовольную морду пса. Тот брезгливо косился на гостей из южных республик, одному даже налил на колесо, но никого из них не посчитал достойным сомнительной части подвезти его и хозяина. Только четвертая машина чем-то приглянулась псу, и по удачному стечению обстоятельств это оказалось официальное городское такси класса «премиум».

– Ничего, что я с собакой? – уточнил Юрий, прежде чем сесть внутрь.

– Да все нормально, машина казенная, – легкомысленно отмахнулся молодой темноволосый парень. – Главное, чтобы дел не наделала.

Пес прищурился и тихо зарычал.

– Шутит он, – успокаивающе похлопал его по загривку Юрий, открывая заднюю дверцу. – Всем же ясно, что ты серьезный, воспитанный пес. По лицу видно.

Таксист с интересом наблюдал за странным клиентом и его собакой. Пес вальяжно разлегся на заднем сиденье, как-то неожиданно заняв его целиком, хотя изначально не казался таким уж огромным. Мужчина кинул в багажник рюкзак и сел на переднее сиденье рядом с водителем.

– Так куда вам? – весело спросил парень.

Похоже, его искренне забавлял колоритный клиент.

– В отель.

– С ним? – уточнил таксист, кивнув на пса.

– Да, если знаете отель в центре города, в который пускают с собаками, то будет просто великолепно.

Таксист что-то прикинул в уме, глядя на Юрия, помялся и все-таки решил уточнить:

– Какой ценовой диапазон?

– Не имеет значения, – даже бровью не повел клиент.

– Вообще?! – не поверил таксист.

– Да.

– Любой каприз за ваши деньги, – подмигнул парень, все еще не веря в слова клиента. – Насколько я знаю, «Корона Плаза» принимает гостей с животными, это на Краснопресненской набережной.

Если он ожидал, что после названия гостиницы мужчина передумает, то сильно ошибался.

– Пойдет.

– О’кей, – удивленно присвистнул парень.

По пути общительный таксист пытался разговорить клиента, но Юрий не был расположен к ведению бесед, предпочитая молча смотреть в окно. Как и лежащий на заднем сиденье пес.

– И давай заедем по пути в банк, – вдруг опомнился Юрий, когда они уже подъезжали к гостинице. – У меня с собой нет наличных. Подойдет любой.

– Вам повезло, – добродушно улыбнулся таксист. – Мне как раз установили экспериментальную систему оплаты кредитными картами. Пока только на десяти машинах во всем таксопарке она есть.

Подъехав к отелю, Юрий рассчитался с таксистом кредитной картой угольно-черного цвета без каких-либо опознавательных знаков, чем вызвал у него немалый интерес.

– Первый раз вижу, – удивленно сказал парень. – Даже не слышал о таком. Ни названия банка, ни имени и фамилии – вообще ничего не написано.

– Карта как карта, – пожал плечами Юрий. – Слушай, я сейчас заселюсь, приму душ, и нужно будет съездить еще в пару мест. Если хочешь, подожди, простой я оплачу.

– Любой каприз, – заверил его парень, вытаскивая из кармана визитку. – Меня, кстати, Артур зовут. Если в будущем понадобятся услуги такси, тоже звоните.

– Обязательно, – ответил Юрий, взяв визитку и открыв дверь перед собакой. – Тебя там как, не укачало?

Цезарь даже ухом не повел в его сторону, величественно прошествовав к стоящей у входа в отель кадке с большой пальмой и сделав свое мокрое дело. Похоже, отель он одобрил.

– Буду минут через тридцать, – пообещал Юрий, направившись к входу в отель.

– Эй, а рюкзак-то в багажнике забыл! – запоздало крикнул Артур.

– Выкинь его в ближайшую помойку, – не оборачиваясь, попросил Юрий.

Отель оказался невысоким в масштабах Москвы, всего-то тринадцать этажей, но смотрелся солидно, чего нельзя было сказать о самом Юрии. У входа охрана одарила его и пса очень подозрительными взглядами, но останавливать не стала. Опыт и интуиция подсказывали, что некоторые гости могут позволить себе ходить в чем угодно и на их платежеспособность это никак не влияет.

– Здравствуйте. Чем могу вам помочь? – дежурно улыбнулась девушка на ресепшене.

– Самый большой номер в отеле, – ответил Юрий, протягивая ей кредитку и паспорт. – На три дня.

Улыбка застыла на лице девушки восковой маской.

– Простите, но самый большой номер президентский, и он стоит…

– Вот его, – подтвердил Юрий, кивнув на кредитку в руке девушки. – Вы проводите, проводите.

Девушка слегка дрожащей рукой провела кредиткой по терминалу и спустя несколько секунд с легким удивлением сказала:

– Оплата… прошла… подождите секунду, я отсканирую паспорт.

Спустя пару минут работник отеля проводил Юрия в его номер на счастливом, тринадцатом этаже. Трехкомнатные апартаменты, обставленные элегантной мебелью «под старину» и укомплектованные забитым до отказа холодильником и шикарной ванной комнатой с джакузи. И если ванную тут же занял Юрий, то холодильник серьезно заинтересовал Цезаря. Пес деловито прошел на кухню, поднялся на задние лапы, открыл дверь и принялся изучать мини-бар. Хотя «мини» в случае президентского номера как-то неуловимо превращалось в «макси», что не могло не радовать Цезаря, ведь собаку газировкой не накормить. А вот огромным батоном колбасы – запросто.

– Ты мне хоть что-нибудь оставил? – спросил Юрий, выйдя из душа завернутым в полотенце спустя добрых полчаса.

Его внешность претерпела некоторые изменения: кожа на лице стала выглядеть так, словно Юрий целыми днями пропадал в модных спа-салонах, а неопрятная борода превратилась в изящное украшение на манер так любимого девушками Роберта Дауни-младшего. Да и сам мужчина теперь чем-то неуловимо напоминал этого актера.

Пес вытащил из открытого холодильника бутылку с питьевым йогуртом, подбежал к столу, встал на задние лапы и аккуратно положил ее перед Юрием.

– Какой ты заботливый, – ехидно сказал Юрий, открыв йогурт и подойдя к зеркалу. – А все мало-мальски похожее на мясо, видимо, уже бесследно исчезло. Как думаешь, стоит немного подправить внешний вид?

Цезарь наклонил голову набок, внимательно посмотрев ему в лицо и тихо рыкнул.

– Наверное, действительно добавлю немного семейного сходства, тогда ни у кого не возникнет желания лишний раз проверять документы.

Юрий достал из висящей на спинке стула куртки фотографию крепко сложенного молодого человека, с острыми чертами лица, небесно-голубыми глазами и открытой улыбкой. Затем он подошел к зеркалу и внимательно посмотрел на свое отражение. Под его взглядом черты лица слегка поплыли, скулы чуть заострились, а также изменилась форма носа. Пожалуй, теперь его можно было принять за родного брата человека с фотографии.

– Ну что, поехали в управление? – предложил Юрий псу, закончив с изменением внешнего облика и начав одеваться. – Хотя сначала все же заскочу в магазин и приоденусь.

Артур терпеливо ждал клиента на стоянке у отеля.

– Куда едем? – спросил таксист, когда странный пассажир и его пес заняли свои места в машине.

– Сначала в ближайший торговый центр.

Купив хороший костюм, Юрий без сожаления выкинул старую одежду в помойку и вернулся в такси.

Увидев его в обновке, парень в очередной раз присвистнул и вновь поинтересовался:

– Так с какой целью вы приехали в город?

– На похороны, – спокойно ответил Юрий.

– Соболезную, – тут же смутился Артур, но с любопытством справиться не смог. – Кто умер?

– Брат.

– И во сколько похороны?

– Они прошли неделю назад.

– Но чьи тогда…

– Тех, кто его убил. – Юрий заметил, как слегка побледнел таксист, и попытался разрядить обстановку: – Шучу.

Вот только выражение его лица при этом оставалось серьезнее некуда.

– Так куда мы теперь?

– Вот по этому адресу, – протянул ему Юрий конверт.

Пес вдруг ощерил острые белые зубы и грозно зарычал на хозяина, а затем и вовсе начал лаять.

– Сначала в управление, а потом в больницу, – успокаивающе сказал Юрий. – Один час ничего не решит, а мне нужно как можно быстрее ознакомиться с документами по делу, если уже не слишком поздно. Не будь эгоистом.

– Это вы мне или ему про больницу? – на всякий случай уточнил таксист.

– Обоим. Езжай пошустрее, сам видишь, что мой зубастый товарищ в плохом настроении.

Цезарь зло сверкнул голубыми глазами, но лаять все же перестал.

До указанного на конверте адреса они добрались на удивление быстро, даже несмотря на будничные пробки. Следственное управление располагалось в невысоком трехэтажном здании довольно архаичного вида, тем не менее оснащенном вполне современными системами видеонаблюдения, проходной, рамками для обыска и даже рентгеновским сканером. У Юрия проверили документы, немного застопорившись на фотографии, изучили предъявленное им письмо и все же пропустили внутрь, любезно проводив в кабинет к следователю, ведущему дело о смерти Михаила Ашина. Странно, но идущий рядом с Юрием огромный серый пес не вызвал никаких вопросов, словно охранники и вовсе его не заметили.

Следователь выглядел настолько добродушно, насколько позволяла полицейская форма. Толстенький, невысокий мужчина в очках с печальными карими глазами.

– Я Юрий Ашин, брат Михаила, – представился Юрий.

– Соболезную, – сказал следователь после обмена рукопожатиями. – Меня зовут Леонид Карский, я занимался делом вашего брата.

– В прошедшем времени? – уточнил Юрий.

– Дело закрыто, – едва заметно пожал плечами мужчина. – Увы, но все ясно как божий день.

– А точнее? – нахмурился Юрий. – В письме практически не было информации, только общие слова.

– Конечно, вот вам все факты. Александра Соболева и Михаил Ашин проживали в гражданском браке. В ночь на восемнадцатое июля в местное отделение поступила жалоба на доносящийся из квартиры шум, кроме того, соседи уверяли, что слышали выстрел. По прибытии наряд выломал дверь и обнаружил следы драки и два тела. Гражданка Соболева получила сильные телесные повреждения и находилась в крайне тяжелом состоянии, а капитан Ашин был мертв. Выстрел в висок.

Юрий мельком взглянул на пса, но тот лишь навострил уши, внимательно слушая следователя и словно понимая каждое его слово.

– И каковы результаты расследования?

– Бытовая ссора. Ашин в порыве ярости ударил Соболеву в висок твердым предметом, решил, что убил ее, и покончил собой с помощью табельного оружия.

– А причины? – холодно спросил Юрий. – Найден ли в его крови алкоголь? Были ли жалобы соседей на скандалы до этого дня?

– Следов алкоголя не найдено. Соседи описывают пару исключительно с положительной стороны, но причины найти легко… Знаете, Александра эффектная девушка, из богатой семьи, наверняка у нее было множество ухажеров. А Михаила на службе характеризуют как жесткого и достаточно резкого человека, вполне способного на агрессию.

– Значит, вы считаете, что всему виной ревность?

Карский тяжело вздохнул.

– Это самое логичное объяснение.

– Допустим. А поговорить с девушкой возможно?

– Она так и не пришла в себя и лежит в коме, вот уже две недели. Прогнозы врачей не слишком оптимистичные.

Цезарь тихо заскулил и прижался к ноге Юрий.

– Это собака?! – удивленно воскликнул Карский, только сейчас заметив Цезаря. – Как она сюда попала?!

– Через дверь, – отмахнулся Юрий. – Я хотел бы ознакомиться со всеми документами по этому делу, а также мне нужны контакты людей, работавших с ним в одном отделе.

– Простите, но на получение этих данных требуется…

Пес грозно зарычал, привлекая внимание следователя, а когда тот посмотрел на него, голубые глаза Цезаря ярко сверкнули.

– Вот папки, занесете, когда изучите, – быстро проговорил следователь, буквально впихнув в руки Юрия документы.

– Спасибо, – поблагодарил Юрий, правда, не следователя, а Цезаря.

После этого Юрий покинул следственное управление, неся в руках пять довольно увесистых папок. Шестую деловито тащил в зубах Цезарь, решивший активно поучаствовать в процессе.

Перед тем как сесть в машину, Юрий остановился и тихо спросил у Цезаря:

– Судя по твоему спокойствию, ни на ком в этом управлении волчьей метки нет?

Пес согласно склонил голову.

– Ладно, тогда поехали в больницу.

Адрес больницы обнаружился в папке с делом о самоубийстве Михаила Ашина. Как и неутешительный диагноз Александры Соболевой, со всеми снимками и прочей врачебной информацией.

– Какие же люди хрупкие создания, – пробормотал себе под нос Юрий, рассматривая рентгеновские снимки. – Чуть что не так, и сразу смерть.

Цезарь тут же глухо зарычал.

– Да жива она, – успокоил его Юрий. – Пока…

При входе в больницу Юрию пришлось потратить некоторое время на то, чтобы получить разрешение на посещение Александры Соболевой, но в этот раз обошлось без помощи волшебных глаз Цезаря. Все решила не менее «волшебная» денежная купюра. На пса же ни охрана, ни администраторы не обратили вообще никакого внимания, словно его и вовсе не существовало.

– Но в палату вам можно только по разрешению дежурного врача, – предупредила Юрия женщина администратор.

– Тому заплати, этому заплати, – пробормотал себе под нос мужчина, заходя в лифт. – Летят столетия, а людишки совсем не меняются.

Палата, в которой лежала Александра Соболева, располагалась на пятом этаже и считалась элитной. Во всяком случае, внутри она выглядела как неплохой номер пятизвездочного отеля. Вот только едва ли девушка могла насладиться этим шиком, лежа в коме.

Открыв дверь, Юрий к своему неудовольствию увидел в палате не только врача, но и еще одну посетительницу. Миловидная, холеная брюнетка смотрелась так, будто сошла с обложки глянцевого журнала. Вид портили лишь красные, чуть заплаканные глаза и печальное выражение лица.

– Ой, какой милый песик, – всплеснула руками девушка, слабо улыбнувшись. – И как его в больницу пустили? У них же режим.

– Попробуй такого не пусти, – усмехнулся врач, внимательно глядя на гостя. – Этот «милый песик» полтуловища откусит и не заметит. Но действительно, как вы смогли сюда пройти с собакой?

– Администрация разрешила, – спокойно ответил Юрий, протянув врачу очередную купюру.

Цезарь деловито прошествовал через палату, подошел к кровати, сел рядом и положил голову, уткнувшись носом в бледную ручку девушки. Светлые волосы Александры Соболевой были собраны в аккуратный хвостик, под глазами пролегли землянисто-черные синяки, какие бывают только у людей, получивших сотрясение мозга от очень сильного удара. Но даже в таком состоянии было видно, насколько девушка красива.

– Кто я такой, чтобы спорить с администрацией, – хмыкнул врач. – Тогда я оставлю вас, если что-то потребуется, медсестру можно вызвать этой кнопкой.

Когда он ушел, Юрий внимательно посмотрел на девушку.

– А вы?..

– Я подруга… Миши и Саши, – отрывисто ответила девушка. – Меня зовут Светлана. А вы, видимо, брат Миши? Вы очень похожи… И примите мои искренние соболезнования…

– Спасибо, – коротко кивнул Юрий. – Как она?

Девушка чуть прерывисто вздохнула.

– В коме. Врачи говорят, что состояние все еще стабильно критическое, но шансы на выздоровление есть.

– Если вы не против, я хотел бы задать несколько вопросов о моем брате и его девушке. Какие у них были отношения?

– Разные, – немного смутилась девушка. – Саша девушка непростая, и со стороны могло казаться, что она сводит его с ума, но это было не так. Миша ее боготворил.

Цезарь тихо заскулил, тычась носом в руку лежащей на кровати девушки.

– Вот примерно так же Миша смотрел на нее, – грустно улыбнулась Светлана, взглянув на пса. – Такими же преданными собачьими глазами. Саша часто шутила на эту тему.

Вдруг лежащая на кровати девушка зашевелилась. Мониторы замигали и запищали. В палату тут же ворвалась медсестра и остановилась на пороге, открыв рот от удивления: пролежавшая две недели в коме девушка привстала на локте и ласково гладила по голове сидящую рядом с ней огромную собаку.

– Сашка! – обрадованно воскликнула Светлана.

Далее последовала долгая череда объятий, слез и очередь из слегка ошалелых врачей, лихорадочно считывающих показания с медицинских приборов. Безусловно, Юрий тоже радовался за девушку, но вот поговорить с ней о том, что произошло в вечер смерти Михаила Ашина, для него было куда важнее, чем всякие врачебные дела. Но, увы, когда завершилась вся эта чехарда, выяснилось, что девушка слишком устала и ей нужно отдохнуть.

– Скажите только, что вы помните о том вечере? – спросил Юрий, посмотрев на пытавшегося выпроводить его из палаты врача так, что он невольно отшагнул назад.

Александра зажмурилась так сильно, что на ее глазах выступили слезы.

– Я… помню, что мы сидели и смотрели телевизор…

– Александре нельзя нервничать, – вновь напомнил о себе врач. – Прекратите немедленно!

– О нет, – вдруг еще сильнее побледнела девушка. – Он… он убил себя…

Все ее тело затряслось в судорогах, а глаза закатились.

– У нее шок! – крикнул врач, бросившись к выгнувшейся дугой девушке. – Быстрее успокоительное!

Потребовалось некоторое время, прежде чем девушку успокоили и уложили спать. Доктор явно намеревался высказать все, что думал о Юрии и его вопросах, но, столкнувшись с ним взглядами, вновь стушевался.

– Приходите завтра, – выдавил он из себя, глядя преимущественно на Светлану. – И собачку свою заберите, пожалуйста.

Лежащий рядом с кроватью девушки пес приподнял голову и так посмотрел на врача своими ледянистыми глазами, что тот выскочил за дверь быстрее, чем посетители.

– Ты идешь? – спросил Юрий пса.

Цезарь отвернулся и продолжил спокойно лежать рядом с кроватью.

– Хорошо, – легко согласился мужчина. – Я вернусь завтра утром. – Он подошел к псу, опустился рядом с ним на корточки и погладил загривок. – Ты точно хочешь остаться здесь?

Пес печально посмотрел ему в глаза и тихо рыкнул.

– Слышал, она говорит, что Ашин покончил с собой. А ты что на это скажешь?

Еще один тихий рык чуть более высокой тональности.

Светлана смотрела на странного мужчину, разговаривающего с собакой словно с человеком, и ей на какое-то мгновение показалось, будто бы зверь даже вполне осмысленно отвечает.

– Вы так просто оставите его в больнице? – озабоченно спросила она. – А кто будет кормить собаку, выгуливать? Да и врач ведь запретил.

– Не волнуйтесь, с врачом я договорюсь, – заверил ее Юрий. – И покормят, и выгуляют, и спать уложат.

«Еще и одеяльце ему подоткнут, если понадобится, – мысленно добавил он. – Продажные человечишки».

– Вообще, Саше явно идет на пользу его присутствие, она всегда любила собак, – признала девушка.

– Охраняй, – то ли разрешил, то ли приказал псу Юрий.

Когда они выходили из палаты, Светлана не удержалась и спросила:

– А ее нужно охранять?

– Весьма вероятно, – ответил Юрий. – Все же она могла стать свидетелем преступления.

– Значит, вы не верите в самоубийство Михаила? Но ведь Саша же сама сказала…

– Не верю, – коротко, но веско ответил мужчина. – Извините, мне нужно переговорить с врачом.

Воистину, деньги творят чудеса. Спустя всего пару минут пес получил не только разрешение на нахождение в палате, но и индивидуальную сиделку, ответственную за его выгул и кормление.

А у Юрия на этот день была запланирована еще одна встреча, на этот раз с непосредственным начальником Михаила Ашина. Без способностей Цезаря все немного усложнялось, но он все-таки надеялся на свою интуицию.

У выхода из больницы он вновь столкнулся со Светланой. Похоже, девушка дожидалась его.

– Юрий! – окликнула она мужчину. – Подождите! Вас подвезти?

– Я с водителем, – ответил Юрий. – И очень тороплюсь. Нужно успеть кое-куда до закрытия.

– Да, конечно, – смутилась Светлана. – Я просто хотела узнать, есть ли у вас какие-то подозрения, кто это мог сделать с Мишей и Сашей? И не стоит ли нам нанять охрану?

– Поверьте, ни с какой охраной девушка не будет в большей безопасности, чем под присмотром Цезаря, – отмахнулся Юрий. – Всего доброго.

Девушка остановилась на тротуаре, наблюдая, как мужчина садится в такси.

– А ведь сначала казался таким воспитанным, – пробормотала она себе под нос.

В то же время Юрий, забравшись в такси, подумал о том, что слегка отвык от общения с людьми. Шутка ли – провести несколько лет в полном одиночестве в лесах Алтая. И, если честно, ему хотелось как можно скорее закончить все дела и вернуться обратно. Город и толпы людей вокруг сильно выводили его из равновесия.

– Милая девушка, – заметил таксист. – Ваша знакомая?

– Нет, – хмуро ответил Юрий. – Давай-ка пошустрей вот по этому адресу.

Увы, но поговорить с сослуживцами Михаила Ашина в этот день не получилось. На проходной Юрия завернули, заявив, что отделение уже опустело, а все дежурные уехали на срочный вызов. Поэтому ему осталось лишь вернуться в отель, отложив встречу на другой день.

* * *

В это же время в здании отделения у окна стоял седовласый мужчина и смотрел, как несостоявшийся посетитель в дорогом костюме садится в такси.

– Действительно очень похож на Ашина.

– И так же, как он, сует нос куда не следует, – недовольно сказал его собеседник – дородный мужчина с орлиным носом и классической грузинской внешностью. – Что ж за день-то такой, баба та пришла в сознание, теперь этот хлыщ лезет во все щели. Карский доложил, что тот заходил к нему и каким-то образом умудрился взять папку с личным делом Ашина.

Седовласый поправил воротник полицейской формы, словно тот душил его, хотя на самом деле рубашка и так была расстегнута на одну пуговицу.

– Мне только что звонила Светлана. Заверяет, что подружка Ашина ничего не помнит.

– А чего это она тебе названивает? – удивился грузин.

– Я же друг семьи. Вполне логично, что я попросил подругу Соболевой звонить при любых изменениях ее состояния.

– Что ж, значит, девчонка пока не успела никому ничего сказать, – резюмировал грузин. – Но ведь память может и вернуться.

– К тому же, по словам Светланы, брат Ашина уверен, что это не самоубийство, – недовольно сказал седовласый. – В этот раз мы рисковать не будем, разберемся со всеми и сразу.

– Это же ты решил поиграть в благородство с Ашиным, – заметил собеседник. – Надо было сразу девчонку убрать. Вслед за ним.

И вновь седовласый с трудом сдержал раздражение.

– Да, это было ошибкой. Я уже отправил Охрина в больницу.

– Травма оказалась сильнее, чем считали врачи?

– Да, она умерла во сне.

– А брат Ашина?

– Убивать его будет слишком подозрительно. Для начала просто узнаем, чего он хочет, и попробуем слегка припугнуть. А уж если не сработает, тогда устроим ему прогулку в лес…

* * *

После восьми вечера посещение больных, даже лежащих в ВИП-палатах, было строго запрещено. Но следователь смог преодолеть охрану и воинственно настроенных сиделок без особых проблем. Владимир Охрин работал в органах уже больше десяти лет и умел добиваться желаемого любыми способами. После пяти лет в армии он поступил на юридический, отучился на следователя и был принят на работу в один из отделов Подмосковья. Увы, но на первом месте работы быстро выяснилось, что Охрин больше предрасположен к силовому решению проблем, нежели аналитическому. Да и характер бывшего военного, большую часть службы прослужившего в горячих точках, оказался не слишком подходящим для такой работы. Зато вскоре его навыки оценили и пригласили в центральное управление, где он быстро стал правой рукой начальника отдела особых расследований. Той самой рукой, которая решает проблемы. В том числе и такие, как эта…

Разумеется, официально Охрин наведывался вовсе не к Соболевой. Изучив личные дела людей, попавших в больницу в результате противоправных действий, а проще говоря, прочитав заявления в полицию, он выбрал наиболее подходящего кандидата, лежащего на том же этаже – мужчину, подвергшегося нападению рядом с ночным клубом. К нему-то Охрин официально и направился на разговор. А то, что он на минуту собьется с пути и заглянет в соседнюю палату – это всего лишь случайность.

– Все хорошо. Я следователь и получил разрешение у главврача, – уверенно сказал Охрин дежурной медсестре.

– Но там лежат больные в критическом состоянии, – уперлась дородная женщина. – Да и время уже позднее, посещения давно запрещены.

– Мне сказали, что с Овдиным можно поговорить, – не согласился Охрин. – Мы поймали нападавших на него людей, и мне срочно нужно задать ему несколько вопросов.

– Только в присутствии медсестры!

– Разумеется, – легко согласился следователь.

Далее он устроил спектакль с допросом при медсестре, а затем сказал, что ему нужно в туалет, и быстро заскочил в палату к Соболевой.

Один укол в питательную смесь, и девушка больше никогда не проснется…

Между Охриным и лежащей в кровати девушкой поднялась серая тень. Раздался тихий и басовитый рык.

«Откуда тут собака?!» – раздраженно удивился мужчина.

– Эй, брысь отсюда, – шикнул он на пса, но тот никак не отреагировал.

– Пшел!

Но пес продолжал стоять на месте как вкопанный, глядя незваному посетителю прямо в глаза. В свете многочисленного электронного оборудования зверь смотрелся так зловеще, словно это была какая-то адская гончая.

– Твою же мать, – тихо выругался мужчина. – И что мне с тобой делать?

Охрин сделал шаг вперед, и пес тут же глухо зарычал, продемонстрировав во всю длину белые клыки.

«Знал бы, что здесь будет такое, взял бы с собой кусок колбасы или что-то вроде того, – раздраженно подумал следователь. – Со стрихнином, разумеется».

Он действительно не знал, как выполнить задание. Едва ли у него было много времени, прежде чем медсестра что-то заподозрит, да и стрелять в здании больницы нельзя, ведь смерть девушки должна была выглядеть естественно. Поэтому Охрин вновь попробовал обойти собаку и приблизиться к кровати.

В этот раз пес рычать не стал. Одним коротким рывком он бросился навстречу Охрину и схватил его за ногу. Не слишком сильно, но достаточно крепко, чтобы у него не возникло желания двигаться дальше. Следователь понял предупреждение, сделав шаг назад, и пес отпустил его ногу, оставив на ней пару неглубоких, но болезненных следов.

В очередной раз выругавшись, Охрин вынужден был признать, что момент уже упущен, и ретировался из палаты. Закончив мнимый допрос пострадавшего, он покинул больницу, так и не выполнив поручение начальника. Остановившись возле машины, он достал телефон и на какое-то время задумался, подбирая слова для объяснения своей неудачи. Но прежде чем он успел позвонить генерал-майору, его отвлек тихий рык, раздавшийся совсем рядом.

«Кажется, я начинаю ненавидеть собак», – зло подумал он, поворачиваясь на звук, да так и застыл от неожиданности. Перед ним стоял уже знакомый по больнице серый пес. Ну, или похожий на него как две капли воды.

– Брысь отсюда! – раздраженно рявкнул Охрин, схватившись за пистолет. – В этот раз я могу и выстрелить!

В свете уличного фонаря сверкнули льдистые глаза, и пес прыгнул на Охрина, в этот раз метясь вовсе не в ногу. Тело с разорванным горлом упало на асфальт, а по улице разнесся протяжный победный вой.

* * *

Юрий сидел в номере гостиницы чуть ли не на другом конце города, но все равно оторвался от документов и прислушался, словно действительно мог услышать вой пса, почувствовавшего вкус крови врага.

– Охота начинается, – плотоядно усмехнулся он.

Изучение бумаг, полученных от следователя по делу о смерти Ашина, ничего не принесло. То есть чтиво было, безусловно, любопытное, но оно нисколько не проливало свет на возможную причину убийства Михаила. Да, их отдел вел множество расследований, прежде всего связанных с коррупцией и хищениями. Всего в отделе работали семь человек, включая Михаила Ашина и их непосредственного начальника – Геннадия Ивановича Савина. С очень высокой вероятностью в убийстве Ашина мог быть замешан кто-то из его сослуживцев, а может быть, и весь их отдел. Да, несмотря на слова Александры о том, что Михаил совершил самоубийство, Юрий считал иначе. И у него были на то более чем веские причины – шесть волчьих меток на людях, виновных в смерти Ашина. Своеобразное посмертное проклятие, доставшееся семье Ашиных от древнего рода алтайских шаманов. Юрий не мог чувствовать эти метки, и уж тем более самостоятельно найти их, но для этого у него был Цезарь. Правда, теперь волк наплевал на свои обязанности, и неизвестно, что смогло бы его заставить покинуть пост у кровати девушки.

В любом случае для начала стоило бы встретиться с сослуживцами Михаила, чтобы понять, связана его смерть с работой или нет. И если Цезарь не согласится покинуть свой пост у кровати Александры, то Юрию придется воспользоваться другим способом определения волчьих меток. Менее точным, но тоже весьма действенным.

Собственно, так и случилось – на следующий день Цезарь отказался отходить от спящей под воздействием снотворного девушки, старательно делая вид, будто вообще не замечает Юрия. Врачи и медсестры уже смирились с его присутствием, поняв, что грозный с виду пес ведет себя очень покладисто. Хорошо, что никому и в голову не пришло связать спящего возле кровати девушки пса с найденным на парковке трупом. Светлана уже была в палате, когда пришел Юрий, и прожужжала ему все уши об ужасном кровавом убийстве.

– Говорят, ему разорвали горло, – рассказывала она. – Я люблю собак, но с бездомным зверьем надо что-то делать. Да и домашние собаки не все так хорошо дрессированы, как ваша.

Цезарь не удержался и фыркнул.

– Да, он у меня и мухи не обидит, – согласился Юрий, украдкой осматривая шерсть пса и лапы, не осталось ли на них следов крови.

– Когда-нибудь я себе тоже заведу большого умного пса, который будет меня защищать. А пока я просто ношу с собой перцовый баллончик, – продолжила девушка и немного кокетливо спросила: – А вы бы смогли защитить девушку от злой собаки?

– С собакой я всегда смогу найти общий язык, – раздраженно ответил Юрий, не глядя на девушку.

– В отличие от людей, – тихо сказала Светлана.

Пес зашелся глухим кашлем. Хотя кому-то могло показаться, будто он рассмеялся.

– Что говорят врачи? – хмуро спросил Юрий, пропустив замечание девушки мимо ушей. – Когда она придет в себя и с ней можно будет поговорить?

– Они не знают, – устало вздохнула девушка. – Вчера Саша вышла из комы, но психологический шок был слишком силен и полностью подорвал остатки здоровья. Ей вкололи успокоительное, и теперь остается только ждать, когда она постепенно начнет приходить в себя.

Увы, но как раз на это времени у Юрия совершенно не было. Если девушку попытались убрать один раз, то наверняка сделают это снова. Конечно, с Цезарем девушка была в полной безопасности, но работать в одиночку Юрию совершенно не улыбалось. Оставалось надеяться, что деньги смогут помочь там, где должны были работать способности Цезаря.

– Вы как-то не очень выглядите, – сугубо из лучших побуждений сказал он Светлане перед уходом. – Поехали бы домой, отдохнули. Вряд ли вы сейчас чем-то поможете Александре.

«Зато запросто можете попасть под руку очередному подосланному убийце, – мысленно добавил он. – Двоих Цезарю будет защитить гораздо сложнее».

Девушка одарила его таким уничижительным взглядом, что любой нормальный человек сгорел бы со стыда, но мужчина этого даже не заметил, погрузившись в свои мысли и покинув палату. Для начала Юрий решил узнать личность того, кого ночью загрыз Цезарь. Это оказалось нетрудно сделать, поскольку полиция все еще оставалась у огороженного места преступления. Пара пятитысячных купюр легко развязала язык одному из полицейских в оцеплении, и Юрий узнал имя и фамилию человека, покушавшегося на девушку. Им оказался Владимир Охрин, уже знакомый ему по исследованным давеча личным делам сослуживцев Михаила Ашина.

«Минус один, – резюмировал Юрий. – Осталось всего пять. Играем дальше. Ставлю на то, что и все остальные метки окажутся на его сослуживцах».

Решив тут же проверить свою догадку, он направился на место работы Михаила, предварительно заскочив в зоомагазин, чтобы взять напрокат миниатюрный детектор волчьих меток.

– Ой, какой милый песик, – удивленно сказал Артур, увидев нового четвероногого товарища Юрия. – Если это подружка для Цезаря, то выбор, на мой взгляд, не слишком удачный.

Маленький йоркширский терьер с независимым видом устроился на коленях у Юрия и чихнул в сторону водителя, обозначив свое отношение к глупым шуткам.

– Просто без собаки мне неуютно, – не особо заморачиваясь придумыванием объяснений, сказал Юрий.

«К тому же так сложилось, что именно собаки любых пород и могут чувствовать наложенное на убийц проклятие», – добавил он уже про себя.

Спустя полчаса Юрий вошел в следственное управление с миниатюрным псом на руках. Ему не терпелось поскорее убедиться в своей правоте и заняться самой приятной и кровавой частью своей миссии.

Охранник у входа одарил мужчину в дорогом костюме с «йорком» под мышкой насмешливым взглядом, но пройти все же разрешил. Разумеется, после обыска и прохода через рамку.

В коридоре по пути в кабинет непосредственного начальника Михаила Ашина Юрий практически нос к носу столкнулся с худым усатым мужчиной в форме, бережно баюкающим перевязанную бинтом кисть. При его приближении маленькая собачка в руках Юрия буквально изошлась лаем.

– Да что такое с этими собаками сегодня, – раздраженно рявкнул мужчина. – Кто вас пустил в управление с животным?

– Охрана, – пожал плечами Юрий, удерживая сходящего с ума зверя. – Тихо, тихо, друг.

Песик тут же замолчал, продолжая сверлить полицейского злыми глазами-бусинками.

– Черт-те что творится, – пробормотал усатый.

«Похоже, мы нашли еще одну волчью метку», – довольно подумал Юрий, гладя собачонку по спине.

Усатый зашел в один из кабинетов и с силой хлопнул дверью, но прежде чем дверь закрылась, Юрий успел рассмотреть лица сидящих за столом мужчин. Там собралась вся троица сослуживцев Михаила Ашина, фотографии которых Юрий видел в папках, полученных от следователя, занимавшегося его убийством. Во главе стола сидел толстый грузин – напарник Михаила, занимавший должность замначальника отдела. Трое других были простыми оперативниками. И, судя по волне эмоций, исходящих от собаки, на всех этих людях так же были волчьи метки.

– Бинго, – довольно сказал Юрий, погладив четвероногого товарища. – Осталось найти последнюю метку.

Непосредственный начальник Михаила генерал-майор Геннадий Иванович Савин выглядел как типичный кагэбэшник старой школы. Седовласый, крепко сбитый, с всепонимающим и добрым взглядом. Наверняка так же добродушно смотрели на своих жертв испанские инквизиторы, когда выдирали им ногти и ломали кости. Было что-то в этом человеке такое, всколыхнувшее в Юрии воспоминания именно о тех временах. Может, это подсказало отточенное за сотни лет чутье или об инквизиции напомнила показная набожность Савина – по всему кабинету висели иконы и кресты. Да и сидящая у Юрия на руках собачка вновь сошла с ума, чуть ли не брызгая пеной и пытаясь вырваться, чтобы вгрызться в глотку хозяину кабинета.

– Здравствуйте, – привстал со стула Савин, явно намереваясь пожать посетителю руку, но предпочел ограничиться вежливым кивком.

– Тсс, – мягко сказал Юрий, и пес тут же успокоился. – Здравствуйте. Меня зовут Юрий Ашин, я хотел поговорить с вами о смерти моего брата. Не было ли в его поведении чего-то странного, каких-то предпосылок к произошедшему?

– Понимаю, присаживайтесь. Для нас его смерть стала полной неожиданностью, Михаил очень позитивный, честный человек и отличный следователь. Но есть женщины, которые доведут кого угодно, в том числе и до самоубийства.

Юрий нахмурился.

– О чем это вы?

– Самые частые причины самоубийств мужчин – это отсутствие денег или присутствие женщины. С деньгами у Михаила проблем не было.

Собачонка продолжила буравить Савина черными глазами-бусинками и тихо зарычала, явно не особенно доверяя его словам.

– А я слышал, что они любили друг друга.

Седовласый мужчина вздохнул.

– Увы, любовь это еще не все. Нужно взаимное уважение, понимание и множество других факторов. Уж поверьте человеку, женатому вот уже тридцать лет.

– И не было никого, кто хотел бы его смерти?

– Разумеется, были, – пожал плечами генерал-майор. – С нашей работой невозможно не нажить врагов. Но все они не имеют к его смерти никакого отношения. Леонид Карский все проверил, да и мы со своей стороны провели расследование.

– А есть какие-то документы о проведенной вами работе? – спросил Юрий. – Можно их посмотреть?

Разумеется, ему было плевать на эти документы, просто хотелось вывести седовласого убийцу из равновесия.

– Увы, – сокрушенно покачал головой седовласый мужчина. – Это рабочая информация, разглашать которую я не имею права.

Юрий удовлетворенно хмыкнул, словно ожидал подобного ответа.

– Что ж, тогда я хотел бы поговорить с его сослуживцами.

– И снова сожалею, но вчера ночью был убит один из работников нашего отдела, и все заняты расследованием.

– И что же случилось? – полюбопытствовал Юрий.

– Нападение какой-то сумасшедшей уличной псины. Возможно, кто-то использовал специально выдрессированную собаку, а может, просто случайность. Будем разбираться.

«Ну-ну, разбирайтесь, – подумал Юрий. – Если успеете».

– В общем, рад был с вами поговорить, но у меня много дел, – тонко намекнул на дверь генерал-майор. – Поверьте, все, что написано в официальном заключении о смерти Михаила, – правда. Тут и думать нечего.

Возможно, Юрий и мог бы поверить в эту сказочку, вот только самоубийцы не оставляют после себя посмертные проклятия.

– Может быть, так и есть, – задумчиво сказал он. – В любом случае врачи обещали, что сегодня вечером я смогу поговорить с Александрой Соболевой. Возможно, она сможет что-то вспомнить.

– Кхм… – явно растерялся Савин. – Да. Кстати, рад, что она пришла в себя… и передайте ей мои искренние соболезнования.

– Обязательно передам, – заверил его Юрий.

Распрощавшись с генерал-майором Савиным, Юрий покинул его кабинет и в коридоре вновь столкнулся с усатым мужчиной. Тот шарахнулся в сторону от вновь разразившейся лаем собачонки.

– Твою ж мать, опять эта псина! – раздраженно рявкнул полицейский. – Идите уже отсюда, а то я за себя не отвечаю, пристрелю чертову шавку!

Усач прошел мимо них в сторону лестницы, и маленькая собачка забилась в руках Юрия еще сильнее.

– Что, друг, хочешь прогуляться? – ехидно спросил он. – Ну, беги, мой хороший.

Юрий опустил пса на пол, и тот пулей устремился вслед за рассерженным усачом. Спустя несколько мгновений с лестницы раздался задорный лай пса, очередная ругань полицейского, а затем грохот падающего по ступенькам тела.

– Минус один, – резюмировал Юрий, вновь забирая на руки весело виляющего хвостом песика. – Ты мой маленький суровый мститель.

Когда Юрий вышел из отделения и сел в такси к Артуру, к зданию как раз подъезжала «Скорая помощь».

– Что там случилось? – удивился Артур.

– Кто-то упал с лестницы и свернул шею, – ответил Юрий. – Ничего особенного. Поехали обратно в больницу.

«Сегодня вечером там будут гости, и я бы хотел поговорить с Александрой до их появления, – подумал Юрий. – С каждой минутой промедления шансы выполнить мою миссию все меньше и меньше. Эх, эта сопливая работенка явно не для меня».

Когда они подъехали к больнице, Юрий расплатился с таксистом, не поскупившись на чаевые.

– Ну, вот и все. Чувствую, мои дела в городе практически закончены, и мне вряд ли еще понадобятся твои услуги. Если тебе не трудно, то завези этого милого песика обратно в зоомагазин. – Он задумчиво посмотрел на довольного жизнью пса, сидящего на заднем сиденье машины. – Слушай, а не хочешь завести себе собаку?

В конце концов, Цезарь никогда бы не сел в машину к человеку, не любящему животных.

– Честно говоря, как-то не думал об этом, – удивленно ответил парень. – Я ведь постоянно на работе, разъезжаю по городу.

– Он любит кататься в машине, – заверил Юрий.

– Хах, а почему бы и нет, – неожиданно легко согласился парень. – Работать станет веселее. А как его зовут?

– Амикус[19], сокращенно Ами, – ответил Юрий. – Поверь, он будет верным другом.

Распрощавшись с таксистом, Юрий поднялся в палату Александры, но внутрь его не пустили двое охранников в полицейской форме.

– Вам туда нельзя, – заявил один из них. – Вход разрешен только родственникам.

– У меня там собака.

– Мы думали, это ее пес, – искренне удивился охранник. – Сожалею, но у нас четкие указания не пускать в палату никого, кроме родственников и следователя. Если хотите, мы выведем собаку к вам.

– А давайте, – легко согласился Юрий.

«Похоже, этот Савин решил позаботиться о том, чтобы девушка не смогла никому рассказать правду о случившемся с ней и Ашиным. Убивать ее теперь не станут, скорее запугают или будут накачивать какой-нибудь гадостью, чтобы поддерживать в невменяемом состоянии. Надеюсь, проклятие не станет затягивать с наказанием всех виновных, а то уж слишком шустро они работают. Не хотелось бы, чтобы кто-то еще пострадал, и особенно Александра Соболева».

Когда охранник вывел на удивление покладистого пса, тот лишь взглянул на Юрия, тихо рыкнул, сверкнул глазами и махнул головой. Мол, пошли со мной.

– Простите, что не признали, – виновато сказал охранник, несколько раз удивленно моргнув. – Проходите.

Неизвестно, что именно внушил им волк, но Юрий прошел в палату без всяких проблем. Девушка была в сознании, но на его появление никак не отреагировала, продолжив лежать, глядя в потолок.

– Здравствуйте, Александра.

Девушка едва заметно повернула голову, чтобы увидеть посетителя, но вновь ничего не ответила. Зато стоило Цезарю подойти к ней и ткнуться носом в руку, как Александра приподнялась на локте и начала его гладить.

– Меня зовут Юрий Ашин, я брат Миши.

И вновь она промолчала.

– Я вижу, вам нравится мой пес, его зовут Цезарь.

– Почему Цезарь? – каким-то мертвым голосом спросила девушка.

– Цезаря тоже когда-то убили сослуживцы, – хмыкнул Юрий. – Не обращайте внимания, это мой странный юмор.

Александра наконец посмотрела на него и нахмурилась.

– Хоть вы и похожи, я точно знаю, что старший брат Миши погиб давным-давно. И еще… – Девушка несколько раз моргнула. – Мне кажется, что у вас лицо странно двоится… Наверное, слишком много успокоительных…

– Вы правы, я не его брат. Я даже не человек.

Девушка слабо улыбнулась.

– Да ладно?

– Расслабьтесь и чуть расфокусируйте взгляд, – посоветовал мужчина.

Спустя несколько секунд Саша дернулась назад, упав на подушку.

– Вы… вы кто?!

Юрий знал, что именно увидела девушка, и отлично понимал ее реакцию. Он мог сколько угодно менять свою внешность, но внутри всегда оставался самим собой – давным-давно истлевшим до костей мертвецом. Вот только его сущность могли видеть лишь люди, и сами стоящие на пороге смерти.

– Не бойтесь меня, я…

Тут в палату ворвались слегка растерянные охранники вместе с дородным грузином в полицейской форме.

– Арестовать его! – рыкнул толстяк.

Цезарь глухо зарычал и скинул с себя руку девушки, явно намереваясь броситься на полицейского, но Юрий остановил его коротким жестом. Еще не время, третий помеченный умрет чуть позже.

– Я всего лишь хотел поговорить с Александрой, – мягко сказал он.

– Ты обманом проник к охраняемому свидетелю! – зло сказал толстяк, пока охранники надевали на Юрия наручники. – Запугивать ее вздумал?!

Александра попыталась было вмешаться, но ее никто и слушать не стал. Мужчину вывели из палаты, почему-то вновь не обратив никакого внимания на огромного пса.

– Обыщите его!

Один из парней тщательно, явно профессионально провел обыск, но не обнаружил ничего, кроме бумажника.

– Безоружен? – удивился толстяк.

Оружия Юрий с собой не носил. Да и зачем ему оружие?

Юрия погрузили в «уазик» и доставили в ближайшее отделение полиции, посадили в камеру с несколькими наркоманами и на какое-то время забыли о его существовании. Лишь под вечер мужчину сковали наручниками и привели в небольшой кабинет, где Юрия уже ожидал генерал-майор Савин.

Демонстративно положив на стол перед собой пистолет, он закурил сигарету и выдохнул дым в лицо Юрию.

– Я тут навел некоторые справки. У Ашина действительно был старший брат, вот только умер он более десяти лет назад и выглядел совершенно иначе. Ума не приложу, почему нам сразу не пришло в голову проверить его фотографию. Кроме того, твой паспорт также является подделкой, пусть и очень хорошего качества. Так кто же ты на самом деле?

– Я брат Ашина, – спокойно ответил Юрий. – Не по крови, а по духу.

– Что за философская чушь? – криво усмехнулся седовласый мужчина. – Это не ответ.

– Это ответ, – усмехнулся в ответ Юрий. – Просто тебе его не понять.

– И как же ты собираешься мстить мне без оружия в участке, полном полицейских?

Юрий пожал плечами:

– Я никого не убиваю.

– Ну да, и мой коллега умер именно в тот момент, когда ты находился в нашем отделении, совершенно случайно! Я смотрел видеозапись. Используешь дрессированных животных? Крапивина тоже убила одна из твоих шавок?

– Ты будешь удивлен, но я здесь не ради мести. Все, кто участвовал в убийстве Михаила Ашина, так или иначе умрут в ближайшее время, и мне для этого ничего делать не нужно. Я просто не прочь понаблюдать за процессом. Ради удовольствия.

На какое-то время между мужчинами повисла тягучая, как смола, пауза.

– И какие же у тебя дальнейшие планы? – слегка откашлявшись, спросил Савин.

– Забрать то, зачем я сюда приехал, и исчезнуть.

– И что же это?

Лже-Ашин проигнорировал вопрос следователя, с вялым интересом разглядывая пожелтевшие обои.

– И тебе неинтересно, почему погиб Ашин?

Юрий с трудом сдержал зевок.

– Причины убийства меня не волнуют.

– Но даже такая вендетта, которую ты устроил, требует доказательств…

– Не требует, – индифферентно ответил Юрий. – И так понятно, что ваша продажная компашка просто решила избавиться от единственного честного сотрудника в отделе, а что именно к этому привело, совершенно не важно. И я уже сказал, что никому не мщу. Смерть найдет тебя сама, и без моей помощи, а я в этот момент просто буду стоять рядом, смотреть и получать удовольствие.

– Псих, – резюмировал Савин. – А ведь ты никто и звать тебя никак. А значит, и искать тебя никто не будет. – Он забрал со стола пистолет, вышел из-за стола и крикнул: – Громов!

В кабинет заглянул знакомый Юрию грузин.

– Ты знаешь, что с ним делать. А с девчонкой я сам разберусь.

Юрия вывели из участка, посадили в уже знакомый «уазик» и повезли куда-то за город. Он отлично знал, зачем его туда везут, но спокойно сидел и наслаждался видом из зарешеченного окна. Он не любил город, но это не мешало ему восхищаться тем, как далеко продвинулось человечество со времен плетеных хижин и одежды из шкур. Люди меняли мир вокруг себя, но сами практически не менялись, оставаясь жалкими и агрессивными эгоистами. Не все. Но исключения чаще всего заканчивали жизнь так же, как Михаил Ашин.

Спустя что-то около часа его вытащили из машины и повели в лес. На небосводе появилась нисходящая луна, и вновь заморосил дождик, создавая просто идеальную атмосферу.

– Я так понимаю, мы сюда не за грибами приехали? – насмешливо уточнил Юрий. – Просто не сезон же еще.

Все трое мужчин промолчали.

– Неужели вы собираетесь мне ноги переломать?

– Нет, переломами тут не обойдется, – спокойно ответил толстяк.

Юрий внимательно посмотрел ему в глаза и рассмеялся.

– А ведь правда не обойдется.

Кусты вокруг вдруг зашелестели так, словно за те несколько минут, что они потратили на «прогулку» в глубь парка, их окружила целая толпа.

– Слышь, фокусник, ну-ка прекрати, – неуверенно прикрикнул грузин. – Может, ты еще и подраться решил, псих?

Но вместо того чтобы броситься на них, Юрий тихо зарычал.

– Ну, точно больной, – слегка нервно фыркнул бритый.

И вдруг из темноты послышался еще один рык, а затем еще. Из теней кустов и деревьев начали выбегать десятки и десятки собак, словно только и ожидавших приглашения.

– Это что такое? – опешили мужчины. – Ты дрессировщик, что ли?

– Фокусник… дрессировщик, – все так же хищно усмехаясь, проговорил Юрий. – Нет, я просто обычный пастырь. Волчий пастырь[20].

Собак тем временем становилось все больше и больше. Уже не десятки, а сотни рычащих зверей продолжали окружать мужчин, постепенно оттесняя от них Юрия.

– Слышь, ты, убери своих тварей! – уже почти взвизгнул следователь.

Юрий задумчиво посмотрел на небо.

– Скоро будет гроза.

Один из следователей направил на него пистолет.

– Быстро убери их.

Юрий проигнорировал его слова, и следователь выстрелил. Но за секунду до этого одна из собак прыгнула и схватила его за руку, сбив прицел. Пуля лишь чиркнула по руке Юрия и словно послужила командой на старт для всех собак. Свора бросилась на двоих мужчин с визгом и лаем, и еще несколько раздавшихся в этой какофонии выстрелов уже ничего не могли изменить. За считаные минуты людей разодрали на мелкие кусочки.

– Ну что ж, – пробормотал Юрий, вытаскивая из кармана платок и подкладывая под рукав пиджака в место ранения. – Минус три. И, пожалуй, мне стоит поторопиться.

Вернувшись к полицейской машине, он сел за руль и запоздало понял, что не забрал ключи из остатков одежды одного из полицейских.

– Аф!

К машине подошел огромный, грязный и сильно всклокоченный пес с порванным ухом. В зубах он держал испачканную в крови связку ключей.

– Молодец, друг, – похвалил его Юрий, погладив по одноухой голове. – А ты смышленый парень, пожалуй, у меня есть к тебе еще одна просьба…

Проинструктировав внимательно выслушавшего его пса, Юрий отправился обратно в город. К счастью для него, в машине обнаружился навигатор, иначе бы никакие сверхъестественные силы не помогли ему найти дорогу к больнице.

«Ох, надеюсь, я не опоздаю, – чуть встревоженно думал он. – Если эта сволочь доберется до девушки раньше меня, то я… не увижу его смерть! Тогда эту поездку точно можно будет считать испорченной!»

Вдруг зазвонил телефон, оставленный кем-то из следователей. Экран высветил фамилию Савина, и Юрий с огромным удовольствием ответил на вызов.

– Алло.

– Тимур, вы закончили?

– Скорее с Тимуром закончили, – весело ответил он. – Собаки последние куски растаскивают. И это не метафора.

– Ты?!

– Я.

– Да я тебя лично убью!

– А других вариантов и нет, – хмыкнул Юрий. – Все остальные твои дружки уже мертвы. Жду тебя в больнице.

Выключив телефон, Юрий выбросил его в окно и надавил до отказа на педаль газа. Несмотря на нелюбовь к людям, результатами прогресса он пользоваться умел и любил. Поэтому при желании мог не только умело вести машину, но и пилотировать вертолет, самолет и даже не сплоховал бы, оказавшись на космической станции.

Домчавшись до больницы, Юрий уперся в закрытые двери. Разумеется, ночью посетителей никто не ожидал, поэтому ему пришлось проявить недюжинную ловкость, чтобы забраться на пятый этаж. Расположение палаты Соболевой он запомнил еще в первое посещение, так что вскоре Юрий уже влезал в открытое окно. Кем открытое? Цезарем, разумеется.

– Какая умная у вас собачка, – на удивление спокойно сказала девушка, наблюдая за тем, как пес возвращается к ней и садится рядом. – Открыть зубами оконную ручку и задвижку – это надо очень постараться.

– И вы так спокойно об этом говорите? – с интересом спросил мужчина, спрыгивая с подоконника. – Даже нет желания позвать охрану?

Александра едва заметно повела головой.

– Нет сил удивляться, да и охрану уже убрали, заверив, что мне нечего опасаться. К тому же я не уверена, что охранники смогли бы остановить ходячий труп.

– Я вполне живой, – не согласился Юрий. – Просто вы видели мою сущность, дух, если хотите. И на самом деле я здесь, чтобы говорить не о себе.

– Я уже сказала следователям, что ничего не помню о том вечере. В глазах стоит лишь тот момент, когда он выстрелил себе…

Девушка замолчала.

– Что бы там ни случилось, это было не самоубийство, – успокоил девушку Юрий. – Его вынудили выстрелить. И не волнуйтесь, все, кто причастен к его смерти, скоро умрут.

Александра впервые проявила какие-то эмоции, нахмурившись и резко спросив:

– Вы здесь, чтобы отомстить за него?

– Нет, я лишь наблюдатель, – уже не в первый раз за этот день сказал Юрий.

– Следите за тем, чтобы свершилась месть? – осторожно уточнила девушка.

– О, и снова нет, это скорее для удовольствия, – хищно усмехнулся мужчина. – Мироздание не станет тратить силы и ценные ресурсы, то бишь меня, на такие мелочи, как месть, этим занимается простое человеческое проклятие семьи Ашиных.

– Миша говорил мне, что Ашина в переводе с монгольского – благородный волк. И его род имеет древние алтайские корни…

– Так, и есть, – подтвердил Юрий. – И именно поэтому практически все люди, причастные к его смерти, уже мертвы.

Александра нахмурилась.

– Так, может, и тот человек, которого загрызли вчера возле больницы…

– Да, он один из проклятых, – подтвердил Юрий. – И еще раз да, во всем виноваты сослуживцы Михаила. Именно поэтому вокруг вас вились полицейские, желая узнать, что вы помните.

– Но я ничего не помню! – зло сжала край одеяла девушка.

– Это и есть моя миссия – дать вам возможность вспомнить, чтобы у души убиенного был шанс.

– Шанс?

Мужчина устало вдохнул и скривился так, словно у него вдруг заболел зуб.

– После смерти душа потомка древних шаманов возвращается в лес и принимает свою естественную форму – превращается в зверя. Разумеется, в такой ипостаси сохранять человеческие воспоминания слишком тяжело, поэтому они постепенно стираются из памяти. Но в некоторых, очень редких случаях чувства человека оказываются сильнее звериной природы…

Девушка внимательно слушала Юрия, глядя на пса расширившимися от удивления глазами.

– Это… Миша?

– Его дух, – уточнил Юрий. – Он не сохранил всех воспоминаний Михаила Ашина, но все же отказывается отпускать кое-что. Точнее, кое-кого.

Саша, все еще не веря словам странного… человека, ласково провела рукой по голове пса.

– Но как же…

– Только одно светлое чувство достойно того, чтобы возвращаться из мертвых, и это вовсе не месть… – продолжил Юрий таким тоном, словно был не согласен с подобным порядком вещей. – Недавно я слышал от одного человека, что любовь – это далеко не все… Так вот для некоторых людей любовь – это все, для чего стоит жить…

– И умирать, – тихо добавила Саша.

Девушка неотрывно смотрела в небесно-голубые глаза пса, и в ее голове рождались образы воспоминаний… не своих… чужих…

* * *

Этот вечер был посвящен очередному просмотру любимого сериала. По сформировавшейся со временем традиции, они сидели в обнимку на диване, ели итальянское мороженое и болтали о всяких мелочах. Странно, но даже спустя несколько лет знакомства им всегда было о чем поговорить. Несмотря на то, что они жили вместе уже полтора года, даже обычный разговор по телефону посреди рабочего дня запросто мог затянуться на пару часов. Они словно путники, много лет бродившие по пустыне и наконец нашедшие источник свежайшей родниковой воды, никак не могли напиться друг другом.

Идиллию прервал звонок в дверь.

– Кто бы это мог быть? – удивилась Саша.

– Может, цветы от очередного твоего поклонника, – съехидничал Михаил.

– Ой, это было-то всего один раз, – фыркнула Саша. – Я же не могу каждому клиенту нашей фирмы объяснять, что у меня есть… молодой человек.

Возможно, она хотела сказать «любимый молодой человек», но, несмотря на долгое время их знакомства, Саша так и не смогла сказать ему этого слова. Она говорила себе, что относится к этому слову слишком серьезно, чтобы просто так им разбрасываться, но правда… правду не знала даже она сама. Что-то в прошлом мешало ей открыться даже человеку, любящему ее всей душой.

– А можно бы и объяснить, – насмешливо сказал Михаил, сделав вид, что не заметил небольшой паузы. – И намекнуть, что у него есть табельное оружие, если что.

«Ничего страшного, солнце, – подумал он, легко поняв причину заминки. – Я тебя не тороплю, скажешь это, когда будешь готова».

– Если что, у него есть верная, умная и красивая девушка, – щелкнула его по носу Саша. – Посмотрим, кого это принесло на ночь глядя.

Она вышла в коридор и загремела замком. А затем раздся тихий вскрик и звук глухого удара. Михаил среагировал мгновенно, бросившись к сейфу с пистолетом, набрав код… и все равно опоздав.

– Не двигаться!

Михаил медленно обернулся, чтобы увидеть направленные на него дула пистолетов. Двое мужчин ничем не примечательной внешности выглядели так спокойно, словно зашли в гости просто выпить чаю. Обоих гостей Михаил отлично знал, и от этого было только хуже.

– Вы? Что вам надо?

– Я же предупреждал, что чрезмерное рвение ни к чему хорошему не приведет, – криво усмехнулся седовласый мужчина. – Не стоило копать под Громова. И ты правильно сделал, что достал пистолет. Теперь медленно поднеси его к виску и нажми на курок.

– Ээ… что? – опешил Михаил.

– Все очень просто. – Седовласый крикнул в коридор: – Эй, Крапивин, тащи девчонку сюда!

Еще один сослуживец зашел на кухню, волоча за волосы девушку одной рукой и держа у ее виска пистолет другой. Судя по взгляду Саши, она «поплыла» от сильного удара по голове и с трудом понимала, что происходит.

– У нас здесь милая девушка, получившая не сильный, но, возможно, опасный удар по голове и потерявшая сознание. Если ты будешь благоразумен и сам решишь нашу маленькую проблему, то Крапивин не выстрелит, и она останется жива. Мы даже, по доброте душевной, вызовем для нее «Скорую».

Михаил судорожно прикидывал возможные способы сопротивления, но в голову ничего не приходило.

– Дергаться я бы не советовал. Не знаю уж, что ты успеешь сделать, но твоя подруга в любом случае умрет.

– Ты клянешься, что не тронешь ее? – обреченно спросил Михаил.

– Клянусь. Мы уже много лет работаем вместе, и ты отлично знаешь, что я человек верующий и к клятвам отношусь серьезно, – рассмеялся мужчина. – Итак, сейчас я досчитаю до трех, и твою подругу пристрелят. Раз. Два…

– Стойте! – Нападение произошло настолько неожиданно, что Ашин не мог даже толком собраться с мыслями. – Хорошо… я сделаю это…

Герои, способные разоружить или даже убить трех человек, стоящих на расстоянии нескольких метров, бывают только в фильмах. Чтобы нажать на курок, нужны доли секунды. За это время невозможно вскинуть пистолет, взвести затвор и выстрелить, тем более убить двух человек, да к тому же еще и разобраться с третьим, держащим пистолет у виска твоей девушки.

Говорят, перед смертью у человека перед глазами проносится вся жизнь. Михаил в этот момент думал только о последних минутах, проведенных вместе с Сашей, и о том, что это закончится навсегда. Он попытался поймать взгляд девушки, но та окончательно потеряла сознание и обмякла.

Прежде чем нажать на курок, Ашин зарычал от бессильной ярости, а потом мир скрыла тьма…

– Это было проще, чем я думал, – хмыкнул седовласый. – Минута на то, чтобы создать видимость ссоры, и валим отсюда.

Трое мужчин быстро утроили в комнате бардак и подтащили девушку к трупу Михаила.

– Она еще жива, – заметил грузин. – Добить?

– Я же поклялся, – укоризненно посмотрел на него седовласый. – К тому же удар такой силы в висок в любом случае приведет к смерти. Ей осталось недолго.

– Лучше действовать наверняка, ведь… – начал спорить лысый, но вдруг из подъезда донесся собачий вой. Завыла сначала какая-то мелкая собака, затем к ней присоединились еще несколько с других этажей.

– Валим!

Даже когда они спешно покинули подъезд, уже на улице, их продолжал сопровождать протяжный и полный печали собачий вой – все животные в округе словно сошли с ума.

* * *

Девушка сидела, держа руку на голове волка, а по ее бледным щекам текли слезы. Юрий смотрел на нее с вялым интересом, чувства не были его сильной стороной, зато ему было любопытно узнать, чем же все это кончится.

Вдруг дверь в палату распахнулась, и тут же раздалась серия тихих хлопков-выстрелов.

– Ого как, – удивленно выдохнул Юрий, медленно оседая на пол. Изо рта мужчины полилась кровь, очевидно, одна из выпущенных ворвавшимся в палату мужчиной пуль попала в легкое.

– Я закончу это здесь и сейчас! – зло рявкнул генерал-майор Савин, переводя пистолет на девушку и волка. – Сдохните!

Цезарь тут же очнулся от транса и бросился на последнего оставшегося в живых обладателя волчьей метки. Раздалось еще несколько выстрелов, и волк рухнул на врага всем телом, тут же вгрызшись клыками в его горло.

– Миша! – запоздало воскликнула девушка, наконец придя в себя после видения из прошлого.

Саша оказалась посреди больничной палаты в окружении двух истекающих кровью мужчин и волка. Савин явно был мертв – от его шеи практически ничего не осталось, а вот лже-Юрий Ашин еще дышал, даже несмотря на несколько полученных пуль и огромную лужу крови под ним. Стоило бы задуматься, почему мертвец вообще истекает кровью, но девушке было не до этого – она поспешно бросилась к волку.

– О нет, – выдохнула Александра, с огромным трудом перевернув тяжеленную тушу Цезаря. – Миша, ты жив?

Это звучало довольно странно в отношении души человека, переродившейся в волка. К тому же волк принял на себя все выстрелы Савина и теперь мог лишь слабо поскуливать.

– Нужно отнести его в лес, – прохрипел Юрий.

– Лес?! – ошарашенно переспросила девушка. – Откуда в центре Москвы лес?!

Юрий закатил глаза, поражаясь непонятливости девушки.

– Рощица на той стороне аллеи тоже подойдет.

Девушка попыталась поднять волка, но это оказалось выше ее сил. Даже будь она здорова, Цезарь весил никак не меньше пятидесяти килограммов.

– Я не смогу… – со слезами на глазах сказала девушка, прижимая к себе волка.

Белая больничная сорочка девушки вся покрылась пятнами крови и облепила ее тело, ставшее практически невесомым за то время, что она пролежала в коме.

– Если любишь… сможешь, – выдохнул Юрий, устало закрыв глаза.

Саша ожидала, что он скажет еще что-нибудь, но мужчина застыл без движения. Даже не нужно было проверять пульс, чтобы понять, что он уже мертв. Хотя он вроде бы таким и был, но опять-таки девушке было не до подобных размышлений.

– Лю… – тихо прошептала Саша и неожиданно легко подняла волка на руки. – Конечно, люблю!

Охранники вбежали в палату как раз в тот момент, когда Саша вышла в окно пятого этажа и исчезла в темноте. Кому-то показалось бы странным, что охрана среагировала на выстрелы и крики с таким опозданием, но в последнее время в больнице вообще творилось много чего непонятного.

А тем временем девушка в окровавленной одежде несла на руках огромную серую собаку в глубину прилегающего к больнице лесопарка.

– Потерпи, Миша, – шептала она. – Осталось совсем немного. Дыши. Слышишь? Дыши!

Волк неожиданно глубоко вздохнул, выдохнул очередную порцию кровавой пены и перестал скулить.

– Нет! – яростно зашептала Саша. – Нет! Мы уже почти пришли! Почти!

Девушка продолжала углубляться в лесную рощицу, баюкая на руках пса, пока их не скрыла темнота.

Спустя несколько минут охранники выскочили из больницы и вбежали в рощу вслед за девушкой, но увидели лишь следы крови, резко обрывающиеся прямо посреди поляны. Ни обыск всей территории клиники, ни изучение записей камер не дали абсолютно ничего, словно девушка просто бесследно растворилась в воздухе. Зато в ее палате остался лежать труп генерал-майора Савина с полностью опустошенным пистолетом. Один-единственный труп. А по всему городу вновь завыли собаки, но на этот раз в их вое слышалось торжество…

* * *

Активные поиски Александры Соболевой продолжались несколько недель. Разумеется, в первую очередь ее подозревали в убийстве Геннадия Ивановича Савина, но были попытки связать ее и со смертями других работников отдела. Так продолжалось до тех пор, пока у следствия не появились улики, указывающие на причастность Савина и его подчиненных к многочисленным кражам и злоупотреблениям властью. Когда виновные уже мертвы, расследование начинает двигаться на удивление бойко, и очень часто к нему как к катящемуся с горы снежному кому налипает множество «висяков». На фоне всего этого таинственное исчезновение девушки быстро потеряло актуальность и было благополучно погребено под многочисленными уголовными делами. Спустя какое-то время Александру признали погибшей, возможно, и от руки нечистых на руку полицейских, а поиски были прекращены. Мужчина с огромной собакой, называвший себя Юрием Ашиным, и вовсе оказался призраком, не засветившимся ни перед одной видеокамерой. Видели его лишь несколько человек, и никто из них почему-то не мог точно описать внешность мужчины. Даже следователь Леонид Карский, занимавшийся делом Александры Соболевой до передачи его в главное следственное управление, уже не мог точно сказать, как выглядел Юрий Ашин и существовал ли он вообще.

Пожалуй, единственным человеком, не потерявшим надежду найти Александру и сохранившим все воспоминания о странном человеке с собакой, была Светлана. Со дня пропажи подруги она не могла избавиться от постоянного ощущения тревоги и ночных кошмаров. Девушка винила себя в том, что общалась с Савиным и делилась информацией о текущем состоянии Александры. Неизвестно, куда бы ее завело нескончаемое самоедство, если бы не одно странное событие, неожиданно принесшее ей успокоение.

Возвращаясь как-то вечером с работы, Светлана поставила машину на парковку рядом с домом и неторопливо доставала пакеты из багажника, когда позади раздался тихий рык. Обернувшись, девушка увидела огромного грязного пса с порванным ухом. Он спокойно сидел перед ней, будто бы вопросительно наклонив голову набок.

– Ой! – невольно воскликнула девушка. – Ты меня напугал.

Пес лишь фыркнул в ответ.

– Что ты хочешь? Чтобы я тебя покормила? Но у меня здесь только овощи…

Пес замотал головой, будто бы действительно поняв ее вопрос.

– А что тогда? – спросила девушка, чувствуя себя донельзя глупо.

Разумеется, пес не ответил, продолжив сидеть и с любопытством разглядывать девушку. Набравшись смелости, Светлана приблизилась к нему и осторожно протянула руку. Пес понюхал ее, вроде бы одобрил и позволил погладить его по голове.

– А ты умный, – улыбнулась Светлана, осторожно почесывая его макушку. – Чем-то напоминаешь собаку одного моего знакомого… ну как знакомого, видела его пару раз… а может, и не видела, уже и сама не знаю…

Девушка вдруг поняла, что уже некоторое время разговаривает с собакой так, словно та ее понимает. А еще она осознала, что, возможно, именно такого все понимающего слушателя ей и не хватало все это время.

– Ты же ведь ничей?

Ошейника на псе действительно не было, но вел он себя так, словно был неплохо выдрессирован.

– Хороший. Извини, но я не могу взять тебя с собой, правда. У меня небольшая квартирка, да и дома я бываю не слишком часто.

Девушка вернулась к машине, забрала вещи, еще раз потрепала пса по голове и направилась домой. Увы, собака тут же последовала за ней. Более того, стоило Светлане открыть дверь, как крупный лохматый пес необычно проворно для таких размеров проскользнул в подъезд. И девушка скорее обрадовалась этому, чем испугалась.

– Ну да, погода не очень. Здесь тебе, наверное, будет лучше, – хмыкнула она. – Но домой я тебя не пущу.

И Светлана сама не заметила, как пес не только прошел в ее квартиру, но и разделил с ней ужин. Несмотря на довольно грозный вид, вел он себя очень покладисто. Разумеется, девушка часто думала завести какое-нибудь животное, котенка или хомячка, но уж никак не огромного уличного пса. Но этот зверь вел себя так уверенно, что она просто не смогла его прогнать, решив оставить его, по крайней мере, на ночь.

Когда пришло время сна, пес тактично лег на пол рядом с кроватью, немного повозился, грустно вздохнул и тихо засопел. И столько в этом сопении было уюта и защищенности, что впервые за долгое время Светлана спокойно уснула и увидела удивительный в своей реалистичности сон.


Человек, называвший себя Юрием Ашиным, сидел на берегу зеркально гладкого озера с удочкой и недовольно косился на затеявших драку щенков. Три пушистых комочка копошились возле банки с червями, явно намереваясь в очередной раз повалить ее в воду.

– Цезарь… Тьфу, то есть Миша, уйми ты их! – крикнул мужчина. – А то мы так без ужина останемся!

Серо-белый волк появился на пороге небольшого деревянного домика, лениво потянулся и тихо рыкнул. Щенки тут же прекратили возню и побежали к папке, виновато прижав острые ушки. Следом за Цезарем из дома вышла белоснежная красавица волчица и ласково ткнулась носом ему в шею.

На какое-то мгновение их фигуры расплылись, и вот уже на пороге стояли вовсе не волки, а Миша и Саша. Они застыли обнявшись, девушка положила голову на плечо Михаила и ласково улыбалась бегущим к ним детишкам – двум сорванцам братьям и их беловолосой сестренке.

– Что смотришь? – усмехнулся Миша. – У тебя клюет.

– Ох, е! – опомнился Юрий, обернувшись и не найдя поплавка. – Сейчас я ее…

Вдруг по лесу пронесся протяжный, полный тоски волчий вой.

– Похоже, рыбалка откладывается, погонщик, – подмигнула ему волчица. – Одному из братьев вновь нужна твоя помощь. Я чувствую любовь и боль в его сердце…

## Арти Д. Александер, Алекс Громов. Хищники корпоративного духа

Офисная фея лучезарно улыбнулась и, поставив мне на середину лба красную точку – тику, вымолвила:

– Иди работай!

И я поднялся и поплелся в свою часть извилистых офисных перегородок, сливающихся в корпоративный лабиринт. А куда деваться-то? Через семь дней прибывает комиссия с Бетельгейзе – тестовый запуск Радужного Теле-Порта через полгалактики. Пока мы испробовали его только на крысах, завтра будет пробовать беспородную собачку, а через шесть дней – уже человека. План, план, план. Быть ему иль не быть?

В любом офисе есть шеф, его злодей-заместитель, девушка-мечта, Первый галактический отдел (технологии и шпионаж к вашим услугам! Прайс-лист прилагается), антикризисный чародей и офисная фея.

Именно она строго раз в месяц проводит профилактический осмотр трудового и не очень трудового народа, отмечая прохождение осмотра и разрешения продолжения деятельности той самой точкой – тикой. Которая когда и где-то, если не врут историки с планеты Земля, означала благословение и покровительство высших сил. А теперь – и защиту от враждебного корпоративного сглаз-воздействия и перекодирования.

Мой очень старенький дедушка – а он, как сам уверяет, сразу с ночного горшка пошел на работу, – даже будучи трезвым, говорит, что раньше все было иначе.

Такого, как чародейство и фейства в офисах в его времена не было. Конечно, случались в офисах всякие резни, да великие пьянки, да служебные романы, мелкая поножовщина и крупное крысятничество, но фей тогда никто в глаза не видел. Разве что секретарша шефа кем-то в шалости прикидывалась или кавайно наряжалась, насмотревших японского анимэ для взрослых, или главбух загодя международный женский день праздновала. Но фей по должности не было. Потому как даже слегка доступные офисные женщины без особых запросов – все же не то. И к тому же кто-то должен был и о, как это правильнее выразиться, – высоком думать и народу в зале и курилке соответствующие разумные и нематерные слова говорить.

Ходили в народе, конечно, какие-то слухи про всяких офисных демонов. И вроде их даже в Интернете показывали. Но и в Интернете, понятно, правдива только реклама, которой и в реале можно верить. Остальное – распакованные иллюзии и тлен цивилизации.

Когда нефть стала заканчиваться – все волшебники и повылазили разом. Словно до этого в городских парках прятались и невидимками по подъездам шныряли. Многие называли себя детьми мага Мерлина, показывая на теле тайные знаки и в руках – какие-то стремного вида документы, крича в начальственных кабинетах: «Мерлин – наш рулевой!» Нашлись и те, что прямо на улицах представлялись людям Фаустами и его учениками, провоцируя за небольшие деньги на познание мира. Но потом тоже опомнились и побежали в корпорации, крича о парадигме и грядущих поползновениях, если да кабы не принять срочно мер соответствующих.

Ну и, в общем-то, докричались – психологов, которые не смогли запас нефти на земле сохранить, повсюду сократили – ведь люди же, не звери, нефть профукали! А кто с людьми-то работал? Пожалуйте, товарищ, психологов без вещей на выход! Многих ученых тогда тоже, по слухам, расстреляли, как один известный товарищ-бизнесмен-психокультурист Стерлинг-Мерлинг посоветовал. И сказал он примерно так, что это ученые виноваты, что природа самым безобразным образом изувечена, разграблена, почва отравлена, полный пипец и абзац. Даже кислорода всем не хватает, и потому народ так нездорово на соседей косится и плотоядно облизывается… И все по вине этих самых ученых – не так разработано и во вред человечеству. Как говорится, изрек от всего сердца и по простоте душевной. Может быть, даже он и хотел как лучше, а только как повелось испокон веков, несмотря на новые технологии, все же вышло, как всегда, и то самое, которое в книгах неприлично упоминать. И кто ж виноват, что народ все им сказанное напрямую воспринял. И несчастных ученых так сократил, что, вероятно, уже ни одного не осталось. Даже на разведение…

Вот на их место, от щедрот корпоративных отстраненных, и пришли в офисы маги – и за дело, засучив рукава, взялись. Кто – в балахонах, кто – в кожаных тужурках с волшебными палочками в кобурах. Кто с костяными дубинками и в расписных шелковых халатах и штанах-алладинках именитого модельера Ахалай-Махалая. Кто с навороченными рамочками, заместо лозоходцев, теперь более понятную и полезную энергию повсюду замерял и места переработки вторичных отходов в золото перепрограммировал. Многие вообще в туниках да в золотых цепях являлись прямо на работу. Причем абсолютно никого не смущаясь, таким наглым нарушением официальных правил дресс-кода. И бубнами да прочими предметами вовсю размахивали… И пошел вызов корпоративного духа повсюду, ибо падкое начальство на деньги большие оказалось.

И начали маги-чародеи в работниках силу воли и тягу к познанию сокровищ пробуждать и потом складыванию сих материальных благ в закрома частых организаций и фирмочек.

Сам-то я магов уже не застал – то ли их голодный корпоративный дух сожрал, то ли они друг друга удавили по своей крутости, но батя тогда уже из пригородного села вышел, в чей-то офис зашел. Там и остался. Так он – хотя и корпоративную подписку о том, что видел, слышал, делал и не делал, давал, все равно мне, юному, рассказывал. После того как та самая корпорация, где он трудился, сгинула. Съели ее и даже логотипа не оставили.

Но пока жива была, говорит батя, – до глубины души пробирало и до самого нутра это корпоративное заползало, даже женщины и алкоголь не помогали. Сидит, наливает себе самогон и тихонько мне на ушко рассказывает. А сам по сторонам зыркает – чтобы никто не подглядывал и не записывал на берестяной свиток для предоставления какой корпоративной службе безопасности – что сидит некто в своей избе и неромантическую пургу про прошлое гонит. Или группе по внедрению корпоративного духа доложат. Ну, это как у кого из организаций называется. И батя на мое ухо горячо шепчет:

– Проходим мы как-то в понедельник пораньше потрудиться, а столы все цепью железною скованы, бухтелки наши не запитаны, и стоит посреди шеф сам – грознее тучи его харя. Дух, говорит, наш корпоративный на вас, извергов, прогневался, и настала пора искупить. А мы-то чего – итак, почитай, полгода без премии, больничный не берем – за жизнь свою в корпоративной клинике опасаемся.

Молчим, а сами думаем – нечего манагеру терять помимо трудовой книжки. Тем более – Юрьев день на носу – соблюдая старинные традиции, в него и уволиться можно. Так, чтобы проходящим мимо грузовиком не задавило вусмерть.

Но шеф нас постращал, а потом к делу приступил. Сейчас, говорит, будем все преображаться. И тут, словно из леса, то бишь шкафа, собранного из самого натурального ДСП, выходит этакий мужик. В шкуре якобы звериной и с кривой рогатиной в левой руке. А чего у него было в правой – того не помню, – продолжил батя. – Может, ничего не было, а может – у него и правой руки вовсе не было. Такому образине и одной левой вполне для дела хватит. И мужик этот, зловредно прищурясь с улыбкой на все отбеленные в дорогущей клинике клыки, тихо нас спрашивает, чего про предков помним.

Тут мы, конечно, все застремались, но потом плюнули и спрашиваем:

– Чего, мол, в нашем офисе пропало и на кого валить будут? И поскольку нам скидываться для возмещения корпоративного убытка? В придачу субботники-воскресники на месяц будут али больше?

Мужик с рогатиной вмиг посуровел и завел свою пластинку:

– Как известно, корпоративная магия древних славян состояла, – и, помолчав, аж гордо нам назвался – волхв Бабловар, и добавил, покачивая пшеничными усами, – из магии и самих славян.

Дальше пошел тяжкий тренинг по предковским заветам, накоплению и бережливости, почтению к руководителям да разбор наказа княза-олигарха Рюрика и практическое применение ритуалов древних земли и неба. С соответствующими песнями и плясками у священного и животворного офисного огня. Некоторые настолько втянулись, что даже собственные имена забыли, не будь на них прикрепленных бейджиков, безымянными бы остались до самой старости. А кто бейджиков не имел, то, как понимаете, сам виноват. Тех всем отделом новым именем награждали и в новую корпоративную жизнь выпускали, с самого нуля карьеру начиная. Те и копошились до пенсии внизу офисной пирамиды, потому как лишь избранным удавалось еще 10 или более таких же лопухов наловить и к основанию пристроить, чтоб самому по ним повыше подняться, хоть на одну ступень. И ощутить себя уже не просто офисным планктоном, а рыбой, например, эволюция она везде эволюция. А планктон всегда был и остается внизу пищевой цепочки, хоть пляши, хоть мантры офисные пой. Даже стулья, поставленные в магический корпоративный круг или выстроенные стройной шеренгой, мало помогали, а может, через зад мало что воспринималось и лучше бы все стояли, благоговейно сложив ладони перед вещающим офисные истины Бабловаром. Некоторые в такой запредельный трансоэкстаз впадали, что полгода вкалывали без зарплаты и не жаловались. Бывали и такие, что пропадали без вести, затерявшись навеки в зловещих офисных коридорах. Они тоже приносили свою посильную пользу, поскольку призраки они были высококвалифицированные и официально не уволенные. Только платить им начальство никак не собиралось, и кормить их тоже вроде не требовалось. Потому даже как бы выгодно было иметь часть таких сотрудников, не важно, зомби они или еще вполне живые люди. Может быть, их даже специально из еще живых в неживых превращали…

Прошел месяц в трудах и спокойствии, – продолжил батя, наливая себе целительную брагу в рот из графина, – и однажды в понедельник спозаранку столы все цепью железною скованы, бухтелки наши не запитаны, и стоит посреди уже не шеф сам, а страшна-девица. На нас злобно уставилася да слова суровые молвит. Типа, все мы народ потерянный, со своей корпоративной душой разлученный и потому – глобально и конкретно несчастный. Но она волею шефа нашего – дай бог ему здоровья и бабла столько же, сколько имеет, будет нас спасать-выручать, а мы за это – ей и шефу в ножки кланяться и производительность труда всячески поднимать. И потом уж мы повспоминали, – батя тут ощутимо из бутыли графиновой отхлебнул, вытер потное личико об обои с родными прежде логотипами и девизами и дальше забубнил про свое горячее прошлое и встречу с корпоративным духом: Золотой век и типа золотое время родных корпораций.

Было все поначалу как бы чики-пуки, без всяких таких перегибов, а потом нахлынуло. Наружу полезли всякие реинкарнации, и прошлое взад раком пятится, офигенно сдвигая всех на своем пути и не извиняясь.

Так, на сеансе воспоминаний о Будущем одна манагерша припомнила:

– Сначала выключили отопление, а потом пришел ледник… Так я не понял, что действительно ледник по Земле пошел, что ЖЭК какой-то не вовремя батареи отключил? И где тогда корпоративный дух ЖЭКа был? Куда смотрел?

И вспомнив это, батя заплакал и пошел в сарай, где робот поломанный хранится, масла ему машинного – как по праздникам делает – налить. Типа – другу человека. Раз приручил и потом в ремонт не отдал. А можа – ремонтов уже и не было?

А феи офисные – так они же офисные, этим все сказано. В офисах – жизнь особая, тут нервным и манерным не место, слабые попросту не выживают, а потому тут, как в аномальной зоне – чего только не водится. Ну, были фирменные маги, теперь офис-феи, потом бизнес-нимфы. Лишь бы все не парились и начальство удовлетворялось.

Есть, конечно, мнение, что корпоративный дух – это не только совокупность душ членов совета директоров, акционеров и покровителей коммерческой организации, но и всех ее работников. Или, на худой конец, – части их душевных устремлений и неиспорченных пока идеалов.

Поэтому во многих коммерческих конторах при поступлении на работу подписываются документы, в которых новые труженики обязуются не только сохранять служебную информацию, но и не продавать свою душу (даже в ритуально-символической форме) конкурентам из других коммерческих организаций. И посему в светлых и просторных офисах регулярно проводят изгнание чужих – с точки зрения коммерческой – корпоративных духов-захватчиков, проявляемое в разговорах, сплетнях, неуместном восхвалении не своего, которое вроде и не кормит, и не поит, а таки искушает как зарплатой вроде большой и премией немалой. И надо не поддаться на провокации, ибо разве можно быть уверенными, что не в нашей корпорации – жизнь лучше? Вон как у нас офис-фея трудится, начальство улыбается и светлое будущее по понедельникам разворачивает, даже зелень пластиковая в своих горшочках в коридорах радостно расцветает…

Другое в нутрях слегка гложет. Вот сдадим мы портал – а куда ж не сдать. Но ведь шефы с Бетельгейзе приедут. А у них наверняка свой собственный корпоративный дух. Так чего – нам на их корпоративный дух сдавать придется? А может, они там, на своей Бетельгейзе, ходят с песьими головами, а нормальные головы только в командировках носят? Но с другой стороны – говорил же как его там, умник один, что, дескать, Земля-то только колыбель и не век нам в ней оставаться – куковать. Надо трудовому манагеру и к звездам тянуться и быть готовыми к их инопланетному корпоративному духу. Чай, не одни Чужие там живут. Ну а Хищники – они везде. Потому что каждый корпоративный дух и корпорация кормиться должны…

## Андрей Таран. Выйдя за ограду

Унылый сентябрь напоил воздух моросью. Она медленно, будто нехотя, пропитывала одежду. Израненная лопатами земля разбухла от влаги. Могилу выкопали у кладбищенской ограды. За ржавыми прутьями дрожал осинник и осыпал листьями свежий холм. Стволы прятались в зыбком мареве, тяжелые капли, срываясь с ограды, отбивали о землю глухой похоронный ритм.

Глеб стоял у могилы. Слез не было. Хотелось лечь и вдавить лицо в грязь, захлебнуться в ней – быть может, тогда предсмертная агония разобьет ледяной кристалл в его голове. И он наконец оплачет свою жену, свою Алину.

Глеб зажмурился.

Пора уходить. Сколько он стоит здесь – час, два, десять? Чего ждет? Должно быть, просто боится. Ночи в пустой квартире, ее одежды, развешанной в шкафу, любимой чашки на кухонном столике. Себя наедине с воспоминаниями.

Рядом деликатно кашлянули.

Глеб открыл глаза. Могилу укрыл ковер из крупных белых лепестков.

В паре шагов от Глеба стояла рыжеволосая девушка. Высокая, эффектная, в модном плаще и с рюкзачком за плечами. Одной рукой она прижимала к груди остатки роскошного букета, второй рвала цветки и осыпала ими землю. Глеб хотел спросить, зачем она это делает, но девушка улыбнулась и сказала:

– Она могла бы любить ирисы. Как думаешь, братец?

Позади раздался смешок, и Глеб, обернувшись, увидел жилистого парня с всклокоченной пепельной шевелюрой. В его шальных глазах плескалось веселье. Кажется, этой парочки не было на похоронах. Кто они и зачем пришли?

– Родственники мы, – сказал жилистый, – троюродные. Я Серый.

Глеб кивнул: конечно, родственники, он забыл.

– Сергей… извините, не помню вашего отчества.

– Не Сергей, – парень мотнул головой. – Серый я. Эта рыжая – она и есть Рыжая, а вон тот чернявый – Вран.

У кладбищенской ограды замер, будто жердь проглотил, третий незнакомец – худющий тип с длинным носом. Он таращился на Глеба с презрением, как на муху. Неприятный человек.

– Если вы не против, я хотел бы остаться один, – сказал Глеб и отвернулся.

Краем глаза он видел, как Серый кивнул, а через миг оказался рядом. Странно, но двигался парень совсем бесшумно: ни шагов, ни шелеста одежды Глеб не услышал.

– Извини, братишка, времени жалко, – Серый подмигнул ему. – Давай-ка, чайку хлопни для обогрева, а то с таким примороженным клубнем не поговорить.

Рыжая скинула рюкзак и выудила из него термос. Открыла, протянула Глебу. Он вдохнул густой аромат травяного настоя, отхлебнул. Вкус был странный. Вроде вяжущий и горький, хуже растворимого кофе, но и приятный, расслабляющий. Почти не заметив, он выпил все, а Рыжая улыбалась и кивала: давай-давай, тебе нужно. И вправду полегчало: голова сделалась пустой и ясной, отступила горькая желчь.

– Ну что, готов? – спросил Серый.

– К чему?

– Прогуляться. Мы же не поганые горнадапнеры, чтобы волховать на погосте.

Носатый у ограды встрепенулся и, прищурив глаз, бросил:

– Карачун карапузику.

– Прекрати! – Серый нахмурился. – Он не карапуз, а очень даже подходящий кандидат. Парень себя еще проявит, я верю. А ты не каркай!

Он подхватил Глеба под руку и поволок в лес. Осины щедро кропили их ледяными каплями. Прелая листва разъезжалась под ногами. Туфли мгновенно намокли и хлюпали с каждым шагом. В кронах насмешливо свиристели птахи: должно быть, они впервые видели дурака, бредущего по лесу в костюме. Глеб подумал, стянул с шеи галстук и сунул в брючный карман.

– Куда мы идем? – спросил он.

– Считай, уже на месте, – ответил Серый. – Можем начинать.

– Что?

– Испытание. Ритуал. Сделку. Называй как хочешь. Суть проста: каждый из нас исполнит одно твое желание. В обмен загадаем свои. Три желания – тебе, три – с тебя. Честная игра. Согласен?

Глеб остановился.

– Глупость какая-то, – сказал он. – Я думал, вы действительно дальние родственники Алины, приехали скорбеть, а вы… Не тот момент выбрали для шуток, уважаемые: я сегодня жену похоронил, мне не до идиотских забав. Прощайте.

Он развернулся и зашагал обратно. «Если остановят, – думал, – буду орать. Клоуны недоделанные!» Но его никто не хватал, не преграждал дорогу, не уговаривал. Странная троица молча шла следом. Глеб оборачивался, и всякий раз Рыжая кивала ему, а Серый ухмылялся. Носатый глядел в сторону.

Кладбищенская ограда словно растворилась в тумане. Глеб ждал, что вот-вот наткнется на нее, в крайнем случае, выйдет к дороге, но минуты ползли, он месил промокшими туфлями лесную гниль, а проклятый осинник не думал кончаться. Мобильный, вытащенный украдкой, честно вывел на экран текущую локацию, но позабыл дать хоть какие-нибудь ориентиры. По мнению дурацкой программы, на десятки километров вокруг раскинулся девственный лес. Можно было повернуть на север и часов через пять-шесть добрести до охотничьей сторожки – единственного строения, отмеченного спутником. Вот только в лесу начинало темнеть, а надоедливая морось постепенно превращалась в дождь.

– Ладно, – сказал Глеб, развернувшись, – я не знаю лес, я заблудился в трех соснах, а вы хотите позабавиться. Предположим, я стану играть на ваших условиях, но тогда вот первое желание: выведите меня из леса.

Серый расхохотался.

– Удрать решил, умник, обратно под крылышко вайфая и доставки на дом? Нет, первым загадаю я. А ты думай. Поспешное желание, как незрелая слива – никакой пользы от нее, лишь оскомина и понос.

Глеб хотел спорить, но тот запанибратски хлопнул его по спине и сказал:

– Давай-ка ты угостишь меня обедом, а? Вот такое простенькое желание. Соглашайся!

Заплатить за ресторан? Так просто? «В конце концов, устроить нормальные поминки я обязан, – подумал Глеб, – зато эти доведут меня до города. Потерпеть час-другой – и больше я с ними не увижусь». Он кивнул.

Рыжеволосая взяла его под локоть и, заглядывая в глаза, сказала:

– Тогда повторяй: «Я, Глеб Старостин, доброй волей и именем рода клянусь исполнить желание Вольха Серого, велесова зверя, и угостить его так, как того требуют сказки и правды».

Глеб пожал плечами и повторил.

Серые сумерки укутали лес, по земле пополз туман. Длинными языками щупал траву, собирался рыхлыми лепешками на полянах. В обманчивых его отблесках зашевелились кусты, деревья искривили стволы, будто намереваясь вырвать из земли корни-якоря и пойти вслед за туманом. Звуки стали глуше, размеренное совиное уханье заглушило щебетание лесной мелочи.

С пепельноволосым творилось странное. Он припал к земле, шальные глаза засветили в полумраке, а лицо исчезло в пляске суетливых теней. На миг показалось, будто это и не лицо вовсе, а волчья морда, если только бывают у волков такие огромные, такие бездонные и жадные крокодильи пасти.

Чудовищные зубы сомкнулись на ногах Глеба и откусили их.

Он рухнул в мокрую траву, даже не успев испугаться. Лишь долгим мигом позже, когда культи охватило жидкое пламя, а ржавый тесак боли разворотил внутренности, Глеб закричал.

Он орал так, что липкий туман втянул свои щупальца и исчез среди деревьев.

Высоко-высоко в черном небе захохотали звезды.

Над Глебом склонились лица. Рыжая улыбнулась чуть виновато и бросила ему на грудь ломаные стебли – тех самых ирисов, лепестки которых усеяли могилу Алины. Вран глядел без интереса. Зато Серый – обычный Серый, с человеческим лицом – хлопнул вопящего от боли Глеба по щекам и, склонясь к уху, зашептал:

– Ты умираешь, братишка. Ну надо же: еще миг назад здоровый мужчина, и вдруг почти труп. Несправедливо, да? Но, с другой стороны, признаем: ты был жалок. Сидел в офисе, психовал из-за мизерной зарплаты, вместо дружбы приятельствовал, занимался сексом – вместо любви. И горсть этих убогих несуразностей называл жизнью. Так стоит ли страдать ради них? Теперь, когда вот-вот все закончится, пора сказать себе: мне незачем жить, я не знаю, что это такое, я никогда не пробовал.

Он вытащил из кармана сигареты, прикурил одну и вставил Глебу в рот.

– Затянись напоследок, говорят, помогает. Хотя чего уж теперь? Вторую попытку из нее не выдымишь. Но ты же вроде и не собирался, ты умереть хотел. Я понимаю: держаться-то не за что. У одного дочка маленькая, он ради нее стальную арматуру зубами перегрызет. Еще у кого – пес любимый или кот, тоже не бросишь за просто так. А у тебя? Даже хомячка нету. Самое время умирать…

Серый ухмыльнулся и выдохнул едва слышно:

– …или загадать правильное желание.

Глеб хотел ответить. Он хотел закричать в темнеющее небо, но из горла лезли лишь хриплые стоны. Тогда он собрался, вдохнул побольше воздуха – и выгнулся дугой в припадке режущего кашля.

– Ну хватит! – сердито бросила Рыжая. – Будто не видите, что он уже все понял!

Она нагнулась и поцеловала Глеба. Ее губы словно выбили жгучую пробку. Он вдохнул и застонал:

– Жить! Я хочу жить!

Вран выудил из кармана два пузырька и перебросил Серому. Тот взял черный, откупорил и обильно полил культи Глеба. Запахло болотом. Через миг боль утихла, словно и не было. Зачесались колени. В бедрах стрельнуло, будто слабый электрический разряд пробежал по костям. Глеб оперся на локти и сел. До пояса тело слушалось свободно, но вот ноги, его голые розовые ноги, лежащие на пропитанной кровью земле… их он не ощущал.

– Погоди, братишка, – сказал Серый, – это была только мертвая вода.

Он щедро плеснул из белого пузырька, остатки влил Глебу в рот. Эта вода пахла земляникой, на вкус была и сладкая, и горькая, и соленая одновременно. Кишки взорвались фейерверком, небо полыхнуло багровым.

Дернулись ноги.

Слева послышалось лисье тявканье, справа мелькнула волчья тень. «Обложили, – решил Глеб, – загнали в угол. Не доели. А мы еще посмотрим кто кого!»

И он рванул. Помчал, не особо заботясь о направлении, лишь бы подальше. Земля летела под ногами. Он петлял между деревьями, перепрыгивал кусты и коряги, разбрасывал в стороны сухие шишки. Пиджак цеплялся за сучья, и тогда Глеб скинул его, а вскоре сорвал и рубашку, подставив разгоряченное тело ночному ветру. От костюма остались лишь брюки, откушенные – обгрызенные? оборванные? – выше колен. В какой-то миг представилось, как он выглядит со стороны, и Глеб засмеялся: доморощенный мауглик, йети его йетить! Ну и что? Зато он живой. И свободен, и ночная чаща перестала пугать неведомыми опасностями. И он с детства не бегал так – самозабвенно, восторженно, когда нет ничего, кроме страстного желания обогнать самого себя, когда только плотный воздух, обхвативший грудь, мешает взлететь.

Глеб ворвался в лесную речушку и, не сбавляя хода, запрыгал по мокрым камням. Глубины здесь не было, вода едва доставала до колен, и тогда он нарочно стал крушить сонную гладь, поднимая брызги выше головы. Мокрые волосы упали на глаза.

Он выскочил на берег и с разбега уткнулся в горячий мохнатый бок. Медведь взревел, разворачиваясь, и мгновенно подмял его под себя.

Зверюга с ворчанием обнюхала неожиданную добычу, чихнула и раззявила пасть. «Я идиот!» – успел подумать Глеб, прежде чем шершавый язык прошелся по его лицу и груди. От медведя разило мокрой шерстью и облепихой. Как ни странно, но огромные клыки не вызвали ужаса. Глеб не то опьянел от выпитой чудо-водицы, не то уверился, что попал в сказку и ничего кошмарного не приключится. Он даже вздумал ухватить медведя за уши и стащить с себя, но мохнатый фыркнул с насмешкой, сгреб его руки и прижал к бокам.

– Отпусти! – прохрипел Глеб.

– Грумх, – ответил медведь и ткнул мокрым носом ему в щеку.

Слева хихикнули.

Глеб скосил глаза и увидел валяющуюся на животе Рыжую. Та положила подбородок на кулачки и, согнув ноги, беспечно болтала ими в воздухе. Похоже, его возня с медведем изрядно забавляла девушку.

– Не-а, нипочем не выпустит, – сказала она, – пока не откупишься. Подарок нужен.

– Какой еще подарок? Где я его возьму?

– А мне откуда знать? – удивилась Рыжая. – Думай.

«Издевается», – решил Глеб. На нем были лишь остатки брюк, но не отдавать же их медведю? Да и зачем зверюге драные штаны? Но тут его пальцы нащупали в кармане какой-то комок, и Глеб вытащил мятый галстук.

Сойдет за подарок? А выбирать-то не из чего.

Почти не дыша, он высвободил руки и накинул галстук медведю на шею. Зверюга всхрапнула и приподняла здоровенную башку, словно помогая ему. Пальцы дрожали, но кое-как Глеб справился с задачей.

– Носи на здоровье! – сказал он, глядя в умные карие глаза.

Медведь лизнул его в щеку, поднялся и затрусил к лесу. «Если лесник или охотник увидят – решат, что спятили», – подумал Глеб и расхохотался. Отчего-то его симпатии были на стороне медведя, а не людей.

– Кстати, – он обернулся к Рыжей, – а где мое желание? Куда это косолапый утопал?

Девушка фыркнула.

– Ну ты даешь! Собрался к каждой встречной животинке приставать, всем букашкам-таракашкам загадывать? Не выйдет. А между прочим, тебя Вран ждет.

– Карету, картавый карлик! – скомандовал чернявый, выходя из-за деревьев.

Глеб беспомощно обернулся к Рыжей. Та хихикнула и пояснила:

– Вранчик у нас посланник Варуна, в двух мирах живет, в обоих вещует. Оттого иногда путается – каркает человеком, а вороном говорит. Сейчас он хочет, Глебушка, чтобы ты покатал его. Так что давай: «Я, Глеб Старостин, доброй волей и именем рода клянусь исполнить желание Врана Черного, Варуновой птицы…»

– В каком смысле: покатать?

Огромный иссиня-черный ворон упал с неба и впился когтями в плечо. Глеб охнул, а птица тюкнула его в висок: не дергайся! Он скосил глаза и утонул в антрацитовых зрачках Врана. Такая бездна, такое безвременье клубилось во взгляде птаха, что Глеб зажмурился. Так, с закрытыми глазами, подгоняемый нетерпеливыми хлопками крыльев, он сделал шаг, другой.

– Всякого я навидался, но чтоб по Нави вслепую бродить… даже не пойму, ты совсем дурак или башковитее всех умных?

Голос у Врана оказался стариковским, брюзгливым. Зато никакого карканья – словно уселся на плечо обычный дед и ворчит над молодежью. Разве что когти у старого лет пятьсот как нестрижены.

Глеб открыл глаза. Сердце прыгнуло к горлу и застряло там, перекрыв дыхание.

Ноги утопали в зыбком нечто, которое и туманом не назовешь. По мутным облакам скользили картинки. Ненастоящие, словно плохонький проектор стрекотал обрывками старых фильмов. Вот плеснуло волной море, усеянное ледяным крошевом. Вот поплыли под ногами верхушки неосязаемых деревьев. Через миг сменила их бурая степь, вся в заплатках сухой травы, и тут же уступила место городу – мертвому, кривому, изуродованному. Циклопические здания, будто изъеденные проказой пальцы, наползали друг на друга, щерились провалами окон. По крышам гуляли багровые сполохи.

Глеб отвел взгляд от облаков под ногами и посмотрел вверх. По черному беззвездному небу ползло стылое солнце. Угрозы в нем не было, одна лишь пустота и равнодушие.

– Налюбовался, турист? – спросил Вран с ехидцей.

– Что это за место?

– Навь, мир умерших и нерожденных, мир покойного ожидания. Здесь бывало то, что еще будет, и обязательно случится то, чего никогда случиться не может. В Нави ты давно умер, хотя, вероятнее всего, твои родители еще не появились на свет. Можно найти в этом мире и своих предков, и потомков.

– Зачем мы здесь?

– Ради желания, разумеется. Видишь ли, с возрастом чрезвычайно надоедают блеяния про деньги, женщин и дворцы. Скудные фантазии, не находишь? В первый раз ты загадал верно, но признаем: это братец Серый принудил тебя. Ткнул мордой в смерть и хорошенько повозил. А сейчас? Впрочем, выбирать не мне. Закажешь дворец с бабами – будет тебе Тадж-Махал, не отмахаешься.

Ворон распластал крылья и, соскочив с плеча, закружил вокруг Глеба.

– Ты не спеши, осмотрись. Я по делам слетаю и вернусь, тогда удивишь меня. А пока, чтобы не заскучал, оставлю тебе компанию.

И он исчез, словно растворился.

Из тумана возник летний скверик с раскидистым вязом и скамеечкой под ним. Чуть дальше угадывались тихие пруды в оправе пешеходных дорожек и газонов. Туманный силуэт явился из ниоткуда и сел под деревом. И хотя картинка вышла бесцветная, сплошь из оттенков серого, Глеб узнал булгаковский сквер, и этот вяз, и эту скамейку. А главное, он различил туманную фигуру: Алина. Так они познакомились. Она читала Коэльо, а он с приятелями спешил в «Беседку» на пятничную пьянку «а-ля совьетик» под водку, пельмени и винегрет с килькой. Но заметив, как сидящая с книжкой девушка в задумчивости покусывает роскошную золотистую косу – замер посреди дороги и на все подначки товарищей отвечал блаженной улыбкой. Он топтался на месте с час и подошел к ней, когда изломанные тени легли на зеркало прудов.

Сейчас Глеб не медлил. Он бросился к Алине, смеясь и размахивая руками. Кто его знает, по каким законам существуют нави, но он верил, что жена заметит мужа, узнает. Он вопил какую-то чушь: «Любимая! Это я! Я нашел тебя!» – а туман-не-туман мелко дрожал, словно хихикая над ним. Глеб мчался к жене, а Навь не замечала его усилий: скамейка под вязом все так же висела в пустоте на расстоянии десяти шагов, зыбкая фигура все так же склоняла голову над книгой. Глеб взвыл.

– Развлекаешься? – спросил появившийся из ниоткуда Вран.

– Я хочу мою Алину! – закричал Глеб. – Я хочу знать, как вывести ее отсюда!

– Отличное желание: «знать». Ведать. Видеть истину. Ты загадал стать ведуном, но что это такое? Знание не подчиняется мечтам, оно либо есть, либо нет. Оно может разочаровать, ранить или убить. Его нельзя выбросить на помойку. Ты просишь знание, но готов ли ты?

– Да! Да-да-да!

– Что ж, это твое желание, ведун, – сказал ворон и ударил массивным клювом в лоб.

…Глеб очнулся лежащим на траве. Над головой участливо шелестели березы, в вышине плыли облака, заглядывая в разрывы между кронами. Рассвет щедро плеснул в небо розовым, поблекшая луна уползала за горизонт. Голова раскалывалась. Глеб тронул лоб, нащупал глубокую ссадину. Словно дыра для третьего глаза. На пальцах осталась кровь.

– Очухался? – спросил Серый. – Сходи, попей водички.

Глеб не шелохнулся. Хотелось лежать и разглядывать облака. Еще хотелось свернуть шеи всем троим, но, как он теперь понимал, это было нереально: с вестниками богов так не поступают. В лучшем случае им можно плюнуть в морды. Или высказать все, что он о них думает.

– Вы обманщики. Жулики, устроившие дешевый лохотрон. Оказывается, я никогда не был женат и никогда не знакомился с Алиной. Мы не жили вместе, она не знакомила меня со своими родителями. Свадьбы не было. Со мной никогда не случилась эта история. Эта память – лишь ваши забавы. Вы придумали мне жизнь, заставили поверить в нее, а после отобрали. Смерть, кладбище… зачем? Неужто вас настолько забавляет чужое горе?

– Что поделать, если боль – единственный способ обнажить душу, – Серый улегся рядом, – а только человек с обнаженной душой способен на поступки. Знаешь, люди все больше напоминают хомяков – тащат в норы барахло и меряются размером щеки. У кого больше влезло – тот и победитель. А между прочим, у хомяков плохое зрение. Груды накопленных богатств заслоняют мир, не дают разглядеть хоть что-то за пределами норы. Мы же хотели поговорить с тобой о совсем ином.

– Неужели?

– Конечно. О множестве миров. О том, как мало ты понимаешь в самом себе. И что разум – не венец творения, а инструмент, который можно использовать, а можно забросить на грязную полку и забыть.

– Ради этого ты откусил мне ноги, а ворон чуть не пробил череп?

– Караул! Карячил кариес Карлушу! – гаркнул Вран.

– Методы, конечно, жестковаты, – Серый усмехнулся, – зато каков эффект, а? Разве ты не чувствуешь себя новым человеком, ведающим?

– Я чувствую, что вы крутите мною, но не понимаю для чего.

– Болтаете? – Рыжая встала над Глебом, уперев руки в бока. – Моя очередь загадывать, а они тут лясы точат!

«А она настоящая?» – подумал Глеб. Он украдкой сложил пальцы в руну истинного зрения и надавил на уголок левого глаза – девушка не исчезла.

– Так-так, балуешься новыми уменьями? – Рыжая хихикнула. – Хотел разогнать морок или увидеть меня голой? Молодец, начинаешь соображать. Но раз ты такой умный, то добудь мне свой галстук. Это мое желание.

– Да, но я ведь…

– Ничего не знаю! – Рыжая тряхнула кудрями. – Когда мы договаривались, он был при тебе. Так что повторяй: «Я, Глеб Старостин, доброй волей и именем рода клянусь исполнить желание Лисы Рыжей, зверя пресветлой Мары…»

Глеб оглянулся на Серого, но тот лишь развел руками: «Женщины!»

Вран демонстративно отвернулся. Став человеком, он вернул себе и презрительный вид, и молчаливость.

Глеб помнил, куда ушел зверь. К кусту прилип бурый волосок. Глеб взял его, обнюхал, положил на язык. «Не медведь, а медведица, – пришло вдруг понимание, – молодая и очень необычная». Он шагнул на звериную тропу и сразу попал в заросли шиповника. Колючки впились в тело, разукрасили его извилистыми царапинами. Глеб шипел сквозь зубы, раздвигая ветви руками. Но хуже всего, что исчез обзор, тропа петляла свихнувшейся змеей, и уже через полсотни шагов Глеб потерял направление. Со всех сторон стоял шиповник, над головой сотни ветвей сомкнулись шатром, закрывшим и небо, и деревья. Глебу казалось, что он заблудился в колючем лабиринте, который и к лесу-то отношения не имеет, а уж куда выведет – неизвестно. И словно в воду глядел. Вырвавшись из цепких кустов, Глеб замер на краю гигантской проплешины.

Деревья здесь не росли, трава оказалась присыпана серым пеплом. Ветер поднимал мириады пылинок, собирал в плотные маревые облака и гонял над землей. Странно, но за границы этой поляны пепел не летел, кружил-разгонялся, но замирал в полуметре от деревьев и заворачивал обратно. Дымом и гарью не пахло, а значит, пожарище было старым.

Слева, сквозь пепельную пургу, угадывался обрыв – в той стороне не было ни леса, ни земли, только далеко-далеко, почти на горизонте, вставал город. Глеб узнал силуэты домов – он жил среди этих коробок – но сейчас город казался пришельцем, коварным и уродливым завоевателем. Вернуться к нему, раствориться посреди проспектов и суетливых толп? Глеб хмыкнул. Возможно, он так и сделает.

Справа стояла изба-пятистенок. Крыльцо, некогда высокое, почернело и, просев, почти ушло в землю. Крыша над ним развалилась, остатки трухлявых досок висели над дверью. На стенах лежал толстый ковер пепла, такого густого, что нельзя было разглядеть ни бревен, ни окон. Сама изба походила на обросшую мхом скалу. Позади виднелся расчищенный круг, шагов на пять в диаметре, с десятком обугленных столбов по границе.

Глеб шагнул на поляну, и тотчас исчезли звуки и запахи. Его окружила мертвая пустота с вальсирующим в ней пеплом. Ноги утонули по щиколотки, нестерпимый зуд пошел по коже, будто в нее впился комариный рой. Оскальзываясь на серой массе, Глеб заспешил к избе. Добрался до крыльца и почти упал, плечом пихнул тяжелую дверь.

Внутри было темно. Воняло шерстью и кровью.

Глеб выставил руки, шагнул раз-другой и уперся ладонями в кирпичную кладку. Узнал на ощупь печь, на шестке нащупал коробок спичек, чиркнул. Отыскал свечу, запалил и пошел вдоль стены. Изба оказалась почти пуста – лавка, стол и колченогий табурет под ним. В красном углу вместо икон висели сушеные травы.

Раздался стон. От неожиданности Глеб чуть не выронил свечу, но вовремя спохватился и шагнул на звук. Отдернул выплывшую из мрака занавеску и встал перед широкой кроватью.

На ней, под ворохом одеял и шкур, металась в беспамятстве девушка.

Лица Глеб не разглядел, поскольку внимание его целиком заняли ее ноги. Вернее, левая нога – вывернутая, она лежала поверх одеял, а тонкую ее лодыжку перерубал ржавый медвежий капкан. Железные зубья разорвали мясо до кости, из-под них сочилась густая кровь, пачкая кровать. Цепь, за которую капкан привязывали к камням или деревьям, была оборвана, неизвестная сила выкрутила крайнее звено штопором.

Глеб отставил свечу и ухватился за челюсти капкана. Хотел развести их аккуратно, чтобы не потревожить рану, но не сумел. Тогда обмотал ладони тряпками, вдохнул поглубже и рванул. Огромные дуги разошлись со скрипом, девушка вскрикнула, так и не придя в сознание.

От железяки тянуло смертью. Глеб отбросил ее в угол, вытер руки. После нагнулся над девушкой. Темно-русые волосы скрывали лицо, он отвел длинные пряди в сторону, легко коснулся пальцами ее лба. Кожа была сухой и горячей.

Он оторвал кусок одеяла и, как сумел, замотал раненую лодыжку. Девушка заметалась со стоном, ворох шкур пополз вниз, оголив плечи.

Глеб замер. На девичьей шее красовался черный галстук.

– Эй, есть кто дома? – раздался звонкий голос, дверь толкнули, и в избу вошла Рыжая. – А я думаю: куда запропастился мой гонец? Обещал желание исполнить и сгинул. А ты здесь в айболитов играешь. Хотя, конечно, молодец: и галстук отыскал, и прекрасную незнакомку спас. То есть почти спас. Как дальше думаешь? Возьмешь последнее желание себе или загадаешь ее исцеление? Мне-то все равно, лишь бы уговор исполнился. А решение за тобой.

Глеб посмотрел на раненую девушку. Она была красива и молода, и обстоятельства сложились так, что просто требовали романтики. Несчастная дева и спасающий ее отважный рыцарь. Вот только обстоятельства ли? Или одна рыжая сводница, вестник богини плодородия и смерти Мары, сыграла над ним очередную шутку?

Немногого стоит якобы свободный выбор, если всю дорогу его водят, как медведя на веревочке.

Кстати, о медведях…

– Так что решил? – спросила Рыжая. – Чего попросишь за галстук?

Глеб усмехнулся.

– А знаешь, я ведь кое-что про вашу троицу понял, – сказал он. – Во-первых, вы никогда не даете ожидаемого, зато любите опровергать очевидное. Всегда все не так и не то, чем кажется. Во-вторых, у вас не бывает случайностей. Всегда есть план внутри плана, тайный подсмысл. А в-третьих – тебе не нужен галстук, тебе нужен я. Здесь и сейчас. И поэтому раненая девушка мечется в бреду, а за избушкой стоит капище с богами-идолами. Я ведь не ошибся, там капище? И ему нужен служитель, волхв?

Рыжая хихикнула.

– До волхва, Глебушка, ты еще очень сильно не дотягиваешь. Разве что до молодого ведуна, если попрактикуешься хорошенько. А в остальном – ты что, против? Велесов волк дал силу и звериное чутье для Яви. Варунова птица одарила истинными знаниями Нави. Я готова излечить девчонку, и, поверь, вас ждет настоящая любовь. Ты будешь с ней восхитительно счастлив. Где здесь подвох?

– В обещанном выборе, – Глеб подошел к кровати, нагнулся и поднял на руки горячее тело. – Она ведь оборотень-бералак, верно? И она прикует меня к этому месту покрепче любой цепи.

Он шагнул к двери, но на пороге обернулся.

– Знаешь, я благодарен вам. И почти готов остаться. Но есть маленькая проблемка: я не могу исполнить твое желание. Я отдал галстук ей, а подарки не передаривают. Придется тебе подождать, пока я ее исцелю. Сам, без вашей помощи.

С девушкой на руках Глеб пересек пепелище. На краю обрыва помедлил и стал осторожно спускаться. Он шел в город. Быть может, чтобы вылечить девушку, а может, чтобы взять передышку и самому решить свое будущее. Как бы то ни было, сейчас Глеб ощущал себя свободным, как никогда, и не намерен был терять это чувство.

На крышу избы сел ворон.

– Ну как, упустила человечка? – спросил он у огромной лисицы, развалившейся на пепельной подушке.

– Вот еще! – фыркнула та. – Прибежит, никуда не денется! Ты можешь представить эту парочку в офисе?

Они захохотали, а из чащи их поддержал торжествующий волчий вой.

## Татьяна Тихонова. Попробуй сам

Море набрасывалось на мои ноги, шипело и откатывалось назад. Сидевший рядом Охан штопал свое изношенное сердце. Лели топталась где-то сзади и пыталась жевать оставшиеся после прилива и присохшие к камням водоросли. Но пятнистые лошади Зеты не привыкли к такой еде. И Лели фыркала и уходила все дальше, в пустоши.

– Как такое возможно, – монотонно говорил Охан, втыкая иглу с нитью в сердце, дряблые сосуды его уползали внутрь, сердце тихо и неровно билось на колене, сквозь грубый шов сочились капли крови, – забили мальчишку камнями. Как такое может быть. За то, что он своровал кусок лепешки. Лучше бы себя отхлестали по щекам за жадность. Как бы такое придумать.

Я смотрел на сужающуюся светлую щель на горизонте. И думал, что этот старый бог Охан отживал свое. Ему приходилось нелегко. Сердце его давало трещину по пустякам, а старый меч уже не успевал отбивать удары молний. Я улыбнулся, вспомнив, каким увидел его в первый раз.

Охан казался ростом с гору, его четыре руки с четырьмя мечами мелькали в черном грозовом небе. Рыжие космы змеями закрывали лицо. Молнии бесновались вокруг и осыпались ему под ноги.

– Тебе показалось, – монотонно сказал Охан, нарушив течение моих насмешливых мыслей, – тогда получилось не очень. И люди чуть не узнали, кто я на самом деле.

– Кто же ты? – Мне было интересно, ведь он не должен был даже догадываться.

Хоть его и учили всемогуществу и всезнайству, хоть он легко настраивался на мою волну и считывал мысли, он мог пересадить мне сердце гиены, а я бы даже не заметил этого. Но знать того, кто он на самом деле, он не должен.

– Не бог, – спокойно ответил Охан.

Я рассмеялся. Но посмотрел искоса на него. Пятиметровая сутулая фигура бога, свист его недошитого сердца, крупные капли пота на лбу. Андроид здорово сдал за эти пять тысяч лет. Недаром он экстренно вызвал помощь. Но что могло так подкосить его. Ведь не эти жалкие двуногие с Зеты, находившиеся на той грани развития, когда до него, до бога, как с древней Земли до Зеты.

– Я очень рад, что ты прилетел, – говорил тем временем Охан, вытерев пот со лба, – хоть и ждал кого покрепче.

– Надеюсь, никто не видел, – проговорил я, оглядывая в который раз окрестности.

Но погасшее светило окончательно уползло за горизонт. А пустоши, раскинувшиеся за плотными рядами колючего кустарника, дышали зноем и были тихи и спокойны. Лишь Лели вздыхала в темноте.

– Места здесь пустынные. – Охан откусил бионить. Покрутил сердце и удовлетворенно крякнул. Все-таки видел он, как и положено видеть андроиду той странной «божественной» серии SS1, и я в который раз подумал, что не понимаю причины его слабости. – Народ суеверный и боится ходить в эти места. Только жрецы. Но и они теперь не ходят. Однако мне пора подумать, чем я буду тебя угощать. Это мне света дневной звезды хватает.

Охан одной из своих четырех рук вставил сердце на место, я слышал, как влажно чвякнула синтетическая плоть, принимая его. Бог вздохнул, отер опять пот, закрыл грудную клетку и расправил плечи. Ему стало заметно лучше, когда сердце оказалось заштопанным.

От поверхности моря шло слабое свечение. Будто мириады неведомых существ выбрались с наступлением ночи с глубин.

– Сейчас, – тихо сказал бог, – подожди.

Его огромный силуэт рисовался черной глыбой в смутной светящейся темноте. Воздух переливался бликами. Иногда мне казалось, что что-то касается влажно лица, и я пытался вытирать его.

Охан присел и пошлепал по воде огромной ручищей.

– Ети похожи на земных косаток. Но летучие. Если прибыл на Зету, ты не можешь улететь, пока не увидел живого бога Охана, – тут Охан обернулся и, наверное, подмигнул или улыбнулся мне, – и ети. А, вот и они. Здесь хорошие глубины идут сразу от берега. Старые скалы. Не поймешь, где кончается пустошь, а где начинаются горы. Да и не горы вовсе, хребет виден лишь под водой.

Он наклонился вперед. Что-то огромное мелькнуло перед ним в воде. Охан ступил на воду, его понесло вперед с такой силищей, что я вскочил на ноги. А Охан исчез во мгле. Только его громогласный хохот долетел до меня:

– Попробуй сам! Тебе понравится!

– Попробуй сам, – проворчал я, наклоняясь к лижущей край обрыва волне, – оно мне надо? У меня нет титанового корпуса, и задачи сдохнуть на Зете не было…

Мокрая туша коснулась ладони. Заметно резануло острой кромкой, возникло ощущение огромного плавника. Я, глупо улыбаясь, напряженно вытянув шею и вглядываясь в темноту, ступил босой ногой на воду. Мягкий толчок с глубины холодной гладкой поверхности заставил перенести вес тела вперед и невольно согнуть ноги в коленях. Но ступни вдавились в мягкое и скользкое, пальцы ног судорожно поджались.

Я понял, что по-прежнему глупо улыбаюсь. И лечу. Лечу. Над водой. Существо под ногами еще касалось брюхом волн, брызги поднимались выше меня. Впереди виделось светящееся море и темный силуэт бога, сидевшего на чудовище с крыльями, размах которых поражал и заставлял забыть о страхе. Охан раскинул все свои четыре руки и кричал. Голос трубный переходил в оглушительный смех. А я слушал свой какой-то скулящий восторг, екающее, порой ощутимо в пятках, сердце и продолжал, согнувшись, удерживаться на спине животного. Потом уселся, как Охан, на широкую спину позади спинного плавника, попытался обхватить его руками и засмеялся – обхватить не получилось.

А чудовище вдруг нырнуло острым носом в волну и исчезло. Нет, оно было подо мной и продолжало двигаться вслед за Оханом. Я теперь торчал вместе с плавником из воды как гвоздь, захлебывался и не видел ничего. Задыхался и отплевывался. А зверь опять поднялся медленно на поверхность. Я отдышался. Понял, что рядом движется около десятка животных. Они выпрыгивали и долго летели. Крылья перепончатые, огромные распахивались по бокам веретенообразных туш. Хвосты раскрывались трехметровым веером. В серебристом воздухе они находились достаточно долго. Взмахи огромных крыльев были плавны и медлительны. А то они замирали, и тогда рыбы-птицы парили в этой светящейся темноте.

Вскоре вся стая поднялась в небо. Охан перестал орать, наконец, и лишь виделся темной глыбой на спине своего ети.

Два больших опахала-крыла морского зверя монотонно опускались и поднимались. Туша дышала ровно. Бока ходили как мехи непостижимой кузницы, выковавшей это совершенное, живущее в воде и на воздухе, животное. Я пытался думать об амфибиях, даже вспомнил о пакицетах. Но соленый ветер, эти молочные сумерки ночной Зеты, когда воздух кишит мельчайшими существами, заставляли забыть обо всем.

И я про все забыл. Смотрел, как ети ныряли в волны, вырывались на поверхность, держа больших вертлявых рыб мощными челюстями, проглатывали на ходу, опять летели, кувыркаясь с наслаждением в воздушных потоках.

Мой ети шумно вздыхал, снижался несколько раз и, разинув глотку, будто ковшом, ловил что-то.

Шум от брызг, от мягких взмахов крыльев, глушил звуки, и, казалось, что я один во всем мире. Где-то впереди, конечно, есть безумный старый Охан. Где-то в темноте спят поселения Зеты, мерцает далекая Земля. Но сейчас мне казалось, что я совсем один…


Потом мы долго сидели у костра, совсем по-земному. Я жарил рыбу и толстых улиток прямо в их раковинах, вытянутых и длинных, шумно высасывал сладковатое мясо. Охан молчал и вздыхал. А я знал, что ему жаль улиток и рыб. Он так устроен. Бог, штопающий свое сердце. И мне повезло, что против меня он не в силах поднять меч. Потому что каждый раз, когда сердце его давало трещину, он разил злодея своими мечами или насылал на его поля саранчу, или забирал у него коня, или творил всякие разные мелкие пакости, выпуская птицу из загона в поле, а то и рвал сети, расставленные на рыб.

– И что мальчишка? – спросил я. – Ты нашел и наказал убийц?

– Нет, – ответил бог. – Ведь он своровал.

Я так и застыл с улиткой в руках. Это что-то новое.

– И тебе его нисколько не жаль?

– В моей заповеди сказано, что…

– Голодный нищий мальчишка! О чем тут можно еще рассуждать! А как же твое сердце?!

– Разорвалось. Но если каждый начнет воровать…

– Да ты совсем спятил тут, на Зете! И кто тебе позволил думать? Если сердце разорвалось, ты должен покарать того, из-за кого оно разорвалось! А потом шить и проливать слезы на виду у всех! – Прокричавшись, я почувствовал удовлетворение и добавил уже тише: – Эта их легенда… она прекрасна. Вот почему ты, старый дурак, сегодня шил здесь, в своих пустошах. Ты кончился как бог. В тебе нет главного – доброты.

– Да, – равнодушно ответил Охан и встал, нависая в темноте пятиметровой махиной надо мной, нижние две руки его висели плетьми вдоль мощного торса, третья указывала на север. – Когда у них началась война, и степняки пришли к пахарям, и пожгли все деревни, я носился в своей колеснице над их землями, насылал полчища местной фиолетовой саранчи и травил их скот на ядовитых водопоях. А потом пахари пришли отомстить и вырезали множество стойбищ под корень. Тогда я разрушил их запруды и затопил поля. А потом не стало никого. И лишь распухшие от голода люди-тени умирали вдоль дорог. Кого я должен был наказать за это? Себя. И я перестал зашивать себе сердце.

Вот откуда эта его странная слабость.

– Ты не можешь… Как ты сумел обойти процедуру? – задумчиво протянул я. – Ты не можешь чувствовать себя виноватым.

Охан запрокинул голову и громогласно расхохотался. Хохот его, как и положено божественному гласу номер один, раскатывался над пустошами, больно отдавался в моих ушах – я стоял слишком близко. Он что-то прокричал. Я не расслышал.

– Перестань! Я ничего не слышу!

Он перестал смеяться на раз-два. Будто и не смеялся вовсе.

– Они меня прокляли, – сказал он.

– Прокляли? – растерянно повторил я. – Как они могли…

– А потом появилась она. Ясиль. Маленькая жрица в моем храме. Она убила своего мужа и за это должна всю оставшуюся жизнь дарить себя каждому прохожему. Соплеменники ее мужа приходили каждую ночь. Насиловали и избивали. Довели ее до безумия. А я знал, что муж ее был настоящей скотиной, что отец продал ее ребенком на невольничьем рынке за мелочь в кармане. И однажды утром всех насильников нашли мертвыми в храме.

Я молчал.

Охан отвернулся и стал звать Лели.

Он засвистел так, что волосы мои встали дыбом от этого звука. Лели появилась из темноты первой, потом послышалось ржание. Выскочил пятнистый жеребец, за ним еще один, и еще. Второй догонял первого и кусал его, крупные зубы блестели в сумраке, лошадиный храп и фырканье наполнили ночь. Охан поднял все свои четыре руки, что-то говорил, гладил лошадей и трепал их. Кони были ему под стать, огромные и прекрасные, и только Лели была среди них живой. Хотел бы я увидеть его колесницу. Мне много рассказывали про нее.

Колесница оказалась недалеко. Видно было, что бог давно не пользовался ею. Трава проросла сквозь спицы колес, высохла от жары и проросла вновь. Одного колеса не было вовсе, и витое сиденье опиралось на валун. Охан возился с лошадьми, впрягал их. Отгонял от себя Лели, которая отчего-то не отходила от него. Будто чуяла недоброе. Она наклонялась к богу и бодала его лбом.

– А ты ведь не человек, – сказал Охан, оглянувшись на меня.

– Что это меняет? – ответил я.

– Ничего, – ответил Охан, – думаю, ты прибыл заменить меня.

И я опять молчал. А что я мог сказать. Только удивиться, что он не произнес этого раньше. Но я приехал не заменить его. Не прошло и пяти тысяч лет, и Земля отказалась от вмешательства в дела других планет. Однако она решила, что у нее везде должны быть глаза и уши. И вырастила меня, землянина и зетянина одновременно.

– Я сразу понял это, как увидел тебя, – говорил бог, уже отвернувшись, он накинул захваты упряжи на лошадей, ведь летучая колесница не должна отстегнуться в воздухе. – Иначе зачем ты похож на жителей Зеты.

– Мне ведь в море мог встретиться первым не ты, а какой-нибудь рыбак. И увидеть звездолет, – пожал плечами я, внутренне собравшись, что может натворить этот безумец, невозможно было предугадать.

– Но это все уже неважно, я сам попросил о помощи. Я больше так не могу. Все пошло не так. Это проклятие… оно изменило процедуру. Изменившись один раз, она теперь все время меня спрашивает «вы действительно хотите…», а я начинаю…

Тут он замолчал.

– Сомневаться, – проговорил я за него, следя за тем, как он одной рукой легко приподнял сиденье, другой выудил из травы недостающее колесо и насадил его на ось. Я покачал головой: – Ты начинаешь сомневаться. А тебе не нужно этого делать. Твое дело – сострадание и кара.

– Они перестали бояться. А я стал жалеть тех, кого должен наказывать. Я стал очень стар, я накопил в себе много горя и боли, я видел, что мальчик был жесток и отобрал лепешку у слепого старика, и при этом маленький паршивец пнул его. Я стал слишком стар. Я не знал, кого мне жалко больше. И я, наверное, люблю ее. Так это называется? А, человек?!.

Охан вскочил в колесницу. Занес руку с золотым сверкающим хлыстом и засвистел-заулюлюкал во все небо, во все пустоши. Мне показалось, я даже пригнулся от этой мощи. Да, велик был Охан. Много в него вложено. В меня не вложили и половину, зато я больше знал. Ему сейчас кажется, что он сам несется по-над своими пустошами. По которым гонял на огненной колеснице пять тысяч лет. Что он сам решил сделать то, что сделает сейчас. Что он сам, никто ему в этом не указ. Пусть думает. Пусть лучше сам сделает это. Мне было его жаль. Но нужна ли ему моя жалость. Ему была нужна всего лишь любовь. Любовь тех, кто его проклял.

Охан двумя руками держал повод, одной рассекал воздух хлыстом, а другой растерянно ерошил золотые свои спутавшиеся кудри. Он поднимался все выше и выше, и мне стал уже почти не виден. А потом направил колесницу вниз.

Хохот бога слышен был далеко, раскатывался по окрестностям. Летучая колесница врезалась в землю, взорвалась огненным шаром, полыхнув жаром по пустоши. Пламя стало расползаться прекрасным золотым озером по сухой траве.

Колесница выгорела вмиг и светилась теперь титановыми ребрами своими, лошадей и бога в черной ночи…

Мне осталось поймать Лели.

Дым полз от пожарища. Светало. Те, что выбрались ночью из глубин и летали, обезумев от счастья, над волнами, теперь осыпались высохшей пылью и казались лишь хлопьями от горевшей травы.

Лели шарахнулась от меня было, а потом подошла. Создатели постарались, и она признала во мне что-то от Охана. Отголоски земных и зетянских богов, мы с ним были похожи и не похожи, как братья…


Лели потрусила по обочине пустошей. Ее длинное пятнистое туловище еле справлялось с моим весом. Но что я по сравнению с Оханом – каких-нибудь три метра ростом, как обычный зетянин. Четыре руки, один глаз и весь в саже – чем не пахарь.

Пустоши тянулись далеко вокруг. Сухие травы клонились под жарким ветром. Далеко на горизонте показалось строение. Нелепое и длинное, оно походило на двугорбого верблюда, прилегшего отдохнуть. Вскоре я добрался до него. Огромный вход зиял, будто древний верблюд зевнул и забыл прихлопнуть пасть. А крыша была проломлена, и сквозь прореху торчала каменная рука.

В храме было прохладно и тихо. Земляной пол чисто выметен. Охан, грубый и величественный, смотрел на меня с высоты своего огромного роста. На статуе видны были следы топора или еще чего-то рубящего.

Перед каменным Оханом лежала, вытянувшись руками вперед, девушка. Худая, с всклокоченными длинными волосами. Из одежды на ней был только атук – перевязь невесты через левое плечо. Девушка что-то шептала и, казалось, не слышала, как я вошел. Но нет. И красивый глаз уставился на меня сквозь путаницу волос.

А через мгновение девчонка повисла на мне, крепко обхватив ногами бедра и положив голову на грудь. Я вдруг вспомнил, что страшно одинок. Но это, наверное, так и бывает.

– Охан и Ясиль… Ясиль и Охан, – повторяла девушка, – ты вернулся.

Я же подумал, что надо, наверное, все-таки стащить ее с себя. Она отстранилась и посмотрела на меня своим сине-фиолетовым глазом в огромных прямых ресницах из-под черных волос. Хм… И вовсе она не безумна. Ну и что, что убила своего мужа. Я бы убил и папашу. Продать за гроши на невольничьем рынке… Пахло от нее морем и горьким ичисом, которым поросли пустоши Зеты. Потом я подумал, что надо уходить отсюда, из этого храма, подальше.

Стащил Ясиль с себя, накинул на нее длинную зетянскую хобу. Усадил на Лели, и мы пошли по пыльной дороге. Лишь однажды я оглянулся на храм проклятого бога, штопающего свое сердце, и мне показалось, что рука Охана в дыре на крыше качнулась, будто прощаясь. Но это лишь с руки слетела степная крикливая птица. Ее крик долго еще летел нам вслед. А мне слышалось далекое:

– Попробуй сам! Тебе понравится!

Дойти до поселения, построить нехитрый зетянский дом и родить детей. Вот и все, что требуется от наблюдателя. Нет… я еще должен как попугай повторять всем, что миром правит любовь.

Я достал из мешка иглу и зашил себе рот.

Легенда гласила, что бог Вихо победил старого Охана, сказал всем, что миром правит любовь, и зашил себе рот. Чтобы больше ничего не сказать, потому что это было самое важное, как сказали ему духи неба.

Ясиль улыбнулась и прошептала:

– Вихо. – Потом громче: – Вихо! Вихо пришел, люди!

Вихо. Бог, зашивший себе рот. Долго потом живший среди простых людей, лечивший и помогавший бедным.

А я вспомнил, что так ничего и не сказал. Это проклятие, все из-за него. Но пошло все к черту… И пока не попробую сам, не скажу им ни слова.

## Игорь Вереснев. Маленький человечек из картонной коробки

История эта началась с пустой коробки… Нет, не так! Шорохи на чердаке я слышала и до того, как впервые увидела дверь. А еще раньше приходили странные люди, но я не уверена, что они как-то связаны с последующими событиями. Зато Дюк связан наверняка! Может быть, правильно начать с его появления? В общем, я не знаю, как поступить. Поэтому расскажу обо всем, что запомнила.

Дом родители купили в начале осени. Сентябрь выдался теплым и влажным против обыкновения. Сеток на окнах не было, и полчища комаров набились в комнаты, пока прежние хозяева выносили мебель. Они противно пищали по ночам, кусали везде, куда умудрялись пробраться, и никакие фумигаторы не спасали. Наверное, из-за комаров дом мне сперва не понравился. Зато маме он понравился очень! Она давно мечтала о собственном доме, выискивала объявления в газетах, ходила смотреть, приценивалась. Но «соотношение цена-качество», как говорит папа, ее не устраивало. А тут вдруг повезло. Хозяевам понадобилось уезжать, потому они готовы были хорошо уступить за срочность. Мама сразу сообразила, что предложение «горячее», за такие деньги его с руками оторвут. Позвонила папе, потребовала, чтобы он досрочно возвращался из «командировки», сняла сбережения с карточки, и через две недели мы стали владельцами по-настоящему большого дома: с двумя спальнями – родительской и моей, – гостиной, кабинетом, просторной кухней, ванной, где при желании можно оборудовать небольшой бассейн, подвалом и чердаком. Папа ворчал, что слишком уж поспешно мы его покупаем, не проверили все как следует. Но если мама принимает решение, то идет вперед неудержимо, как ледокол.

Накануне переезда мы обзавелись котенком. Пока мы жили в съемной двухкомнатной квартире на восьмом этаже, о котах не могло быть и речи. Но дом – совсем другое дело! Мама сама принесла его от подруги – пушистого, беленького, с розовым носиком и розовыми ушками. Котенок бегал по квартире, забирался под кровать, за холодильник, изучал все уголки. Бесполезное занятие – завтра придется исследовать жилище по-новому.

– Его зовут Марсик, – пояснила мама. – Но если хочешь, придумай другое имя. Он маленький, привыкнет.

Я подумала, подумала, и решила, что имя Марсик меня устраивает.

В машине котенок ехал у меня на руках и умудрился заснуть. Папа остался выгружать вещи, а мы с мамой поспешили к порогу. Мама отперла дверь, распахнула пошире, скомандовала:

– Варя, запускай кота!

Однако Марсик «запускаться» не пожелал. Спросонья он уцепился коготками мне в сарафан, да так глубоко, что поцарапал кожу. Я ойкнула, растерялась, не зная, что предпринять. Дверь передо мной была раскрыта, я шагнула вперед, осторожно, чтобы не порвать сарафан, отцепила коготки, посадила Марсика на пол. Он зевнул, вопросительно посмотрел на меня. И зачапал в глубь дома.

– Кот должен первым переступить порог, – пробормотала мама. – Примета.

– Он и переступил – у меня на руках, – отмахнулась я. Взрослые иногда бывают такими суеверными!


Прежние хозяева были людьми своеобразными – в не слишком хорошем смысле этого слова. Они оставили горы старого ненужного хлама во дворе, в сараях, в гараже. Папе пришлось собирать его в мешки и носить к мусорным контейнерам на соседней улице до самых морозов. Он постоянно бухтел недовольно, но мама только посмеивалась – мол, за такую скидку можно и поработать.

Одним хламом странности не ограничились. Примерно две недели спустя после новоселья к нам пожаловала первая гостья. Женщина, закутанная в черный с золотыми и красными узорами платок, в темном платье до щиколоток не остановилась у калитки, даже на пороге не остановилась – зашла прямо в дом. Чем изрядно напугала маму.

Это была первая ласточка. Незваные гости повадились ходить к нам с завидной регулярностью. Отец познакомился с соседями напротив, и дядя Сережа рассказал, что прежняя хозяйка была то ли медиумом, то ли гадалкой и клиентов принимала на дому. Они были странные, ее клиенты. На вид – люди как люди, в основном женщины средних лет. Но наглые – перли прямо в дом. Папа сделал звонок, прицепил кнопку возле калитки, но это не помогло. Сначала родители пытались объяснять им по-хорошему, что гадалка здесь больше не живет. Они не спорили, уходили. Но через неделю-другую заявлялись вновь. В конце концов, папа не выдержал и пообещал вызвать милицию. Угроза подействовала, и к Новому году поток визитеров постепенно иссяк. Во всяком случае, нам так казалось.

Прошла зима. Яркое мартовское солнце растопило сугробы, закапали и истаяли длинные сосульки у меня за окном, Марсик сходил на первое свидание и почувствовал себя взрослым котом. Мне исполнилось тринадцать, но до моего первого свидания было еще далеко, поэтому я ему завидовала. Потом зазеленела трава во дворе, зацвели в саду абрикосы, вишни, яблони, груши. Папа уехал в свою «командировку» – на заработки. Примерно в это время я первый раз услышала шорох над головой. Тогда я была уверена, что Марсик шныряет по чердаку. Но это был не Марсик…

В середине мая к нам снова пожаловали «клиентки». Мама задерживалась на работе, а у меня уроки уже закончились. Я спешила домой, вся в мыслях о том, как залезу в «контактик», пока мамы нет, и почитаю, что там написали о моем вчерашнем селфи. Захлопнула калитку, подбежала к порогу…

На пороге стояли две женщины в темных платьях. Одна настойчиво дергала ручку двери, другая вглядывалась в окно.

– Э… вы… – от неожиданности у меня язык прилип к нёбу.

Женщины разом обернулись. Я узнала их – они приходили осенью. И не один раз.

– Девочка, Ираида Рудольфовна вернулась?

– Нет, не вернулась! – Злость на непредвиденную задержку придала мне решимости: – Уходите, а то я дядю Сережу позову! – Я вспомнила угрозы отца и добавила: – А он милицию вызовет!

Женщины поджали губы, обиженно прошествовали мимо меня к калитке. Та, что постарше, пообещала напоследок:

– Вот вернется Ираида Рудольфовна, мы ей расскажем о вашем самоуправстве.

Я едва удержалась, чтобы язык им не показать. А на следующий день у нас поселился Дюк.


Мама позвонила мне после работы:

– Варвара, встреть меня. Я в магазин заскочила, накупила всего, – сумки тяжелые. И побыстрее, пожалуйста!

– Хорошо, мама!

Я натянула кроссовки, набросила джинсовую курточку поверх домашнего сарафана, выскочила из дома. От нашего двора до автобусной остановки – пять минут ходьбы. Если по улице. И три – если напрямик, через пустырь. Ясное дело, я всегда хожу напрямик.

Я была на середине пути, когда кусты справа от тропинки зашуршали. Я взглянула туда украдкой: вдруг подумают, что подглядываю – понятно ведь, для чего люди заходят в кусты. Однако на тропинку выбрался не человек – овчарка с черной спиной, рыжими подпалинами на боках и рыжей мордой, но не хитрой, как у лисы, а дружелюбной. Ошейника на нем не было, левое ухо упорно не хотело стоять торчком – кончик пробит. Пес посмотрел на меня, поразмыслил. И зарысил следом. Он был большой, но я отчего-то не испугалась.

Пес проводил меня до самой остановки. И не пошел дальше, сел рядом.

– Ладно, сиди, – согласилась я. – Если маме понравишься, возьмем тебя к себе жить.

Зря мама меня торопила, ждать пришлось минут десять. За это время мы окончательно подружились с Дюком.

Наконец подъехала маршрутка. Мама отдала мне сумку и удивленно уставилась на пса.

– А это кто?

Я объяснила. Мама хмыкнула, осмотрела Дюка со всех сторон. Предложила ему:

– Ну пошли к нам, если хочешь.

Дюк пошел. Без вопросов забежал в калитку, выел предложенную миску борща. И остался жить во дворе. Марсик первое время поглядывал на нового соседа опасливо, но Дюк обнюхал его, лизнул пару раз и, очевидно, принял под свою опеку. Зато чужих котов он во двор не пускал. И не только котов: незваных «клиентов» мы больше не видели. Не знаю, приходили они еще или нет – Дюк разбирался с ними самостоятельно.


Примерно через месяц я снова услышала шорох на чердаке. Привычно подумала о Марсиковых похождениях… и спохватилась: белый пушистый «сверток» спал у меня на диване.

Я прибежала на кухню, где мама жарила котлеты:

– Ма, у нас кто-то на чердаке шуршит! Это не Марсель, он дома!

Мама задумчиво посмотрела в потолок.

– Наверное, мыши завелись. Там тоже барахла хватает, прошлой осенью до чердака руки не дошли.

С этого дня мыши докучали нам все чаще. Обычно они просыпались вечером, когда мы выключали телевизор, укладывались спать и в доме становилось тихо. Затем стали будить и посреди ночи.

В конце концов, мама не выдержала:

– Что за безобразие! Кот в доме, а мыши по головам ходят! Варвара, сегодня вечером отправь кота на чердак. Пусть поохотится.

Тогда мысль эта показалась мне здравой. Едва стемнело, я положила в карман фонарик, взяла Марсика на руки и понесла его на «сафари».

Чтобы попасть к нам на чердак, надо по лестнице забраться на крышу гаража и оттуда, переступив узкий проход между гаражом и домом, шагнуть в чердачную дверь. Марсик не понимал, что ему предстоит, поэтому не вырывался, и я спокойно доставила его к «пункту назначения».

Чердак и в самом деле был завален хламом. Стопки старых журналов, перевязанные крест-накрест бечевкой, поломанные утюги и пылесосы, пакеты с оставшимися от ремонта обрезками дощечек и пластиковых труб, рулоны выцветших обоев, картонные коробки всевозможных размеров.

Я усадила Марсика посреди чердака, велела – «Охоться!» – и быстро выпрыгнула на гараж, захлопнула за собой дверь.

Марсик охотиться не пожелал, и вскоре мы услышали его истошный мяв на пороге под дверью. Как он выбрался, ума не приложу. Мыши в эту ночь праздновали победу.

После неудачи с Марсиком мама принесла мышеловку. Поставила ее на чердаке, нацепила на крючок кусочек сыра, и у меня появилась новая обязанность – каждый день проверять, не попала ли в наш «капкан» добыча. Мыши на мамин сыр не польстились, зато я изучила чердак вдоль и поперек. Нашла там несколько интересных для меня вещиц и массу непонятных. А сильнее всего меня удивила картонная коробка. Их там было много, и на первый взгляд эта ничем не выделялась среди прочих. То ли из-под небольшого холодильника, то ли из-под стиральной машинки – никаких надписей на ней не было. Зато была аккуратно нарисованная черным фломастером дверь. Старинная, двустворчатая, с фигурной ручкой и всякими завитушками. Дверь мне понравилась. Я думала забрать эту коробку, но потом решила, что мама будет ругаться. Она всегда ругается, когда находит у меня в комнате ненужный хлам.


В начале осени мыши обнаглели вконец. Не было ночи, чтобы они не устраивали на чердаке возню. Мама жаловалась, что не высыпается, ругала мышей, ругала Марсика, ругала изготовителей мышеловок и производителей сыра. Даже папу ругала – за то, что не выбросил с чердака хлам. Мне оставалось только сочувствовать ей – я-то сплю крепко, чтобы разбудить меня, мышам нужно хорошо стараться. И они постарались.

…Я открыла глаза, уверенная, что по-прежнему сплю. Потому что этого не могло быть наяву! По чердаку кто-то ходил, – я явственно слышала шаги, – передвигал хлам, будто искал что-то. Он был так близко, прямо над головой! И потолок комнаты казался слишком незначительной преградой.

Внезапно нечто грузное и большое упало наверху, заставив меня дернуться невольно. Я хотела закричать, разбудить и позвать маму, но голосовые связки отказались повиноваться. Я онемела от ужаса! Тогда я снова зажмурилась, спряталась с головой под одеяло. Лишь бы ОНО меня не заметило в этом страшном сне, который никак не кончится!

Проснулась я утром, когда мама заглянула ко мне в комнату и всплеснула руками от огорчения:

– О боже, это еще что?!

Обои на потолке лопнули в нескольких местах. Отвратительные прорехи зияли на вчера еще безукоризненно белом и ровном поле.

– Полгода не прошло, как ремонт делали, – мама сокрушенно качала головой. – Дом усадку дал за лето. Надо что-то с этим делать…

Я промолчала. Ничего не сказала ей о шагах на чердаке, – пусть это будет сном. Каким угодно страшным, но сном. Я и в «контактике» писать не стала. А три дня спустя на город обрушился ураган.

Ветер завывал в трубе дымохода, ветер стучал по крыше ветками яблони, ветер дергал и рвал провода, ветер нашел где-то старый пакет, повесил его на орех перед моим окном, и тот развевался, словно фиолетовый флаг неизвестной державы. Ветер гнал мусор по улице, срывал шифер с крыши клуба, переломил и бросил поперек тропинки старую иву на пустыре. Иногда к ветру присоединялся дождь, и тогда тяжелые и быстрые капли звонко барабанили к нам в окна.

Мы с мамой дружно решили никуда из дому не выходить, пока буря не уляжется. Даже в магазин за хлебом! Сидели, смотрели в окно и надеялись, что нам не оборвет электричество и Интернет.

Первым пропал Интернет. Затем погас свет. Затем к звукам ветра добавились новые – шорохи на чердаке. Не такие, как прежде, непохожие на мышиные. Мыши ведь не могут ронять и перетаскивать с места на место хлам? Разве что, очень сильные и продвинутые мыши.

Мама озадаченно уставилась на потолок. А когда наверху громко бахнуло, не выдержала, вскочила:

– Да что там творится?!

Накинула на плечи дождевик, выбежала из дому. Я поспешила следом.

Ветер и впрямь был ураганный. Ветви деревьев бились друг об друга, весь двор был усыпан их обломками. Стоявшее у порога пластиковое ведро улетело в самый дальний угол. А потом я увидела главное: дверь чердака распахнута настежь.

– Вот оно что стучит! – мама тоже увидела. – Ветром, должно быть, открыло. Теперь все понятно.

Я не спорила, хотя мне ничего понятно не было. Дверь отворялась наружу. Откуда внутри чердака мог взяться ветер, чтобы ее раскрыть?

– Варвара, полезь закрой, – распорядилась мама. – А то хлам по всему чердаку разлетится. И плотнее закрывай!

Я осторожно взобралась по мокрой лестнице на гараж, не поднимаясь с четверенек, – чтобы ветром не сдуло! – подползла к двери. Потянула ее, преодолевая напор. На чердаке и правда похозяйничала буря. Перевернула стопки журналов, разбросала по всем углам пустые коробки. Только коробка с нарисованной дверью лежала на месте. Я почти закрыла чердак, когда поняла – нарисованная дверь приоткрыта!

Рука моя замерла. Я постаралась уверить себя, что это мне показалось в полутьме чердака. Такого ведь не может быть, выбросить из головы и не вспоминать! Но я знала – не успокоюсь, пока не проверю.

Я потянула дверь назад… и тут порыв ветра вырвал ее у меня из рук, распахнул. Я охнула от неожиданности, чуть не потеряв равновесие и не свалившись в «ущелье» между домом и гаражом. Не от ветра, разумеется. Кто-то маленький и мохнатый выскочил из темного угла чердака, юркнул в нарисованную дверь и захлопнул ее за собой. Не мышь, не крыса, даже не кот – крупнее. И он был двуногим.

Я глянула вниз, но мама успела убежать в дом. Один Дюк стоял и вопросительно смотрел на меня. Его взгляд добавил мне смелости. Сжав зубы, чтобы не заскулить от страха, я шагнула на чердак.

Дверь на коробке не могла открываться, она действительно была нарисованной. Я колупнула картон ногтем, чтобы убедиться в этом окончательно, заглянула внутрь – пустая, осторожно приподняла – точно пустая! Значит, либо я видела мираж, либо…

Что это еще могло означать, я не хотела думать. Поставила коробку на место, попятилась к выходу, не в силах повернуться к чердаку спиной, также задом наперед сползла на гараж. Плотно закрыла дверь. Пожалела, что на ней нет щеколды – запереть бы чердак на замок вместе со всем содержимым!

Маме я ничего рассказывать не стала, – не поверит. Я бы попросила совета у друзей в «контактике», но Интернет не работал!

Следующее утро встретило меня ярким солнцем и синим небом. О буре напоминали лишь поломанные ветви и принесенный невесть откуда мусор. Электричество вскоре подали, немного позже отремонтировали Интернет. Но к тому времени я уже убедила себя, что виденное на чердаке мне почудилось. Я тешила себя этой иллюзией две недели. А потом началось по-настоящему страшное.


Лай Дюка я услышала, едва свернула на нашу улочку.

– Здравствуй, Варя. Что-то ваша собака разлаялась. – Дядя Сережа возился возле своего гаража и обернулся, когда я с ним поздоровалась. – Никак, кошку на дерево загнал?

Я пожала плечами, хотя уверена была: опять пожаловали «клиентки», и Дюк взял их в оборот. Но я ошиблась.

Дюк стоял у подножия лестницы и, задрав голову, лаял со всей свирепостью, на какую был способен. Я глянула, куда он лает… и оцепенела.

Дверь на чердак была открыта. В проеме сидел на корточках человек. Вполне нормальных размеров, в черной пайте с надвинутым на глаза капюшоном, в черных спортивных штанах, черных войлочных туфлях. Увидел меня и зло оскалился, обнажив мелкие острые зубы.

Дюк придвинулся ближе, прижался боком к моей ноге. И это добавило мне смелости.

– Дядя Сережа! Дядя Сережа! – Я бросилась вон со двора. – У нас на чердак какой-то дядька залез! Чужой!

Сосед не переспросил, не потребовал объяснений. Он бросился в гараж, выскочил оттуда с монтировкой в руке, побежал к нашей калитке. Скомандовал на бегу:

– Собаку придержи!

Пока я оттащила Дюка в сторону, дядя Сережа уже был на чердаке. Я ждала криков, ругани, шума драки. Но ничего не услышала.

Наконец сосед выглянул из двери:

– Пусто. Никого нет.

Я не поверила, тоже забралась наверх, заглянула в дверь. И впрямь, черного человека на чердаке не было.

– Да я проверил, не сомневайся, – засмеялся дядя Сережа. – Убежал он, пока ты меня звала. С вашего гаража на соседский, оттуда на землю спрыгнул – у них же собаки нет, – и драпанул через дворы. И пришел, должно быть, тем же путем. Развелось тут всяких тварей… Ладно, если кого увидишь – зови!

Спускаться по лестнице дядя Сережа не захотел, спрыгнул с гаража прямо на улицу. Наверное, в молодости он служил в десанте. А я осталась на крыше. Потому что заметила – дверь на картонной коробке вновь приоткрыта.

Оглядываясь по сторонам, я приблизилась к коробке, нагнулась. За дверью сидела черная хвостатая крыса и злобно таращилась на меня. Прежде я никогда не видела крыс живьем и как с ними поступать при встрече, не знала.

– Брысь! – топнула я на нее ногой.

Крыса не послушалась. Кажется, она меня даже не испугалась. Я оглянулась в поисках чего-нибудь подходящего: длинной палки или увесистого камня. И увидела Марсика, заглядывающего в чердачную дверь. Пожалуй, это – самое подходящее!

– Марсик, иди сюда! – окликнула я кота.

Он не торопился, потому я подхватила его на руки, поднесла к коробке. Крыса тут же припала к полу, ощерила маленькие острые зубы. Но Марсик был уже взрослым полуторагодовалым котом, подобная демонстрация его не испугала. Он угрожающе заурчал, напрягся, выпуская из подушечек когти, заерзал, готовясь к доброй драке. Я хотела бросить его в коробку, прямо на спину крысе…

– А ну не лезь, куда не просят!

Я резко обернулась. Маленький, чуть более полуметра ростом, покрытый с головы до пят темно-пепельной шерстью человечек стоял позади меня. Нос пятачком, маленькие глазки, морщинистое личико. Из одежды – короткие штанишки на лямочке. Синие, в розовую полоску. Эти штанишки меня добили.

Человечек чинно проследовал к картонной коробке. На каждой ноге у него было по два колена, на каждой руке – по два локтя.

– Лазеют тут всякие, потом вещи пропадают, – пропищал он. – Вот кто мою шляпу стащил? Соломенная такая, с цветочком.

– Я не знала, что это ваша… – растерянно проблеяла я. – Вы… леший, да?

– Ты где здесь лес видела? Я чердачный!

Он подошел к двери, заглянул.

– Там крыса, – предупредила я его.

– А то я не вижу. Пошел отседова! Пошел вон, я сказал!

Происходящее скорее походило на сон, чем на явь, но страшно мне не было. Может быть, из-за того, что вместе со мной был Марсик.

– Так это вы у нас по чердаку топаете? – потребовала я объяснений у чердачного.

– Вот еще! У меня лапки мяяягонькие, никто не слышит, как я хожу.

Он приподнял волосатую ногу, демонстрируя. Хоть ростом он едва доставал мне до пояса, но ступня у него была сорокового размера как минимум.

– А куда человек в черной пайте делся? – продолжала допытываться я. – Он… в дверь сбежал, да? И пришел оттуда?

– Ты смотри, какая догадливая.

– А что там, за дверью?

– Много знать будешь, скоро состаришься.

Марсик наконец освободился, спрыгнул на пол. Покосился на меня вопросительно, подошел к чердачному.

– Хороший котик, – тот протянул шестипалую ручку, погладил Марсика. – Не боится крыс.

– Крысы вам досаждают, да? Давайте мы поможем их прогнать.

Человечек нахмурился. Буркнул:

– Сам справлюсь!

Быстро шагнул в дверь и захлопнул ее за собой. И дверь вновь сделалась нарисованной.


В начале ноября у мамы на работе бывает «корпоратив» – день рождения их фирмы. Обычно к этому времени папа возвращается с заработков, но в этом году он задержался. Так что я сидела дома одна, читала, краем уха слушала концерт в телевизоре. Короткий ноябрьский вечер постепенно превратился в ночь, за окном было холодно и сыро, а мне – муторно и одиноко. Вдобавок Марсик ушел гулять, словно сейчас март, а не ноябрь.

Шуршание и громкая возня над головой застали меня врасплох. Я замерла, приоткрыв рот, уставилась в потолок. И тут на чердаке отчаянно запищали.

Конечно, это мог быть мышиный писк или крысиный. Но мне показалось, что я узнаю высокий голосок. И даже разобрала слово. Чердачный кричал: «Помогите!»

К возне добавились шаги. Много. Я представила, как люди в капюшонах выбираются из коробки, ходят по нашему чердаку. Меня передернуло от холодного озноба. Я схватила телефон, готовая немедленно звонить маме… но это была плохая идея. В ресторане, где она празднует, шум и громкая музыка, вряд ли получится быстро дозвониться. А если и дозвонюсь – сколько времени понадобится, чтобы растолковать и чтобы мама приехала с противоположного конца города?

Я пожалела, что не записала номер телефона дяди Сережи. Но делать нечего. Я обулась, натянула куртку, выбежала из дому. В соседских окнах не было ни одного огонька. Разумеется, сегодня же суббота, а они собирались на выходные ехать к родителям!

Я не знала, что делать. И тут ко мне подбежал Дюк, ткнул холодным носом в ладонь, лизнул пальцы. Вот кто справится с непрошеными гостями, загонит их назад в коробку! Только как ему помочь забраться на чердак?

За гаражом лежали длинные широкие доски. Если положить поверх лестницы… Я схватила одну, попыталась приподнять. Доска была слишком тяжелая для тринадцатилетней девочки, но я не отступила. Оттащила доску в сторону, приподняла один конец, положила на ступеньку лестницы. Передвинула выше, еще выше, еще. Лишь бы успеть до того, как черные пайты откроют дверь и выпрыгнут на гараж. Тогда их не удержать. Я перемазала о грязную мокрую доску не только руки, но и куртку, и джинсы. Мелочи! Зато я справилась.

Я быстро вскарабкалась по лестнице, позвала:

– Дюк, за мной!

Он опасливо поставил лапу на скользкую доску, помедлил. А потом двумя большими прыжками заскочил на гараж.

– Молодец, хороший пес! – похвалила я его. И, резко распахнув дверь чердака, скомандовала: – Фас, Дюк! Взять их!

Дюк рявкнул и прыгнул в темноту. На чердаке истошно завизжали, кто-то грузно плюхнулся, рычание и крики слились воедино… и стихли.

Я нащупала в кармане куртки фонарик, включила. На чердаке было пусто, ни пришельцев, ни Дюка. Створки нарисованной двери отворены настежь.

– Дюк? – позвала я. – Дюк, ты где? Возвращайся!

– Мяв! – ответили мне.

Рядом со мной сидел невесть откуда взявшийся Марсик.

– Мяв! – повторил он требовательно. Запрыгнул на чердак, подбежал к коробке и юркнул в двери.

Мне ничего не оставалось, как последовать за своими питомцами.

Я боялась, что не протиснусь в нарисованную дверь. Но стоило сунуть туда голову, и коробка словно увеличилась до размеров комнаты. Я моргнула и поняла, что стою на четвереньках на каменном полу незнакомого пустого помещения. Два факела на стенах освещали его середину, а по углам пряталась темнота. Здесь тоже имелась нарисованная дверь – на боковой стенке камина. За ней угадывался заваленный хламом знакомый чердак.

В комнате кроме меня были двое. Первый – широкоплечий мужчина с рыжей «шкиперской» бородкой, одетый в черную кожаную куртку, рыжие лосины и сапоги с голенищами почти до колен. Левую скулу его до самого уха перечеркивал старый рубец. Второй – юноша в белом мохеровом свитере, белых джинсах и таких же белых кроссовках. Длинные светлые волосы его ложились на плечи, над верхней губой пробивался едва заметный пушок. Я никогда не видела их прежде – в этом обличье, – но узнала сразу. И не удивилась почему-то.

– Куда это мы попали? – спросила я их. Но вместо человеческих слов получилось «Мяу?» Потому что я стала кошкой! Самой обыкновенной полосатой серой кошкой.

Герцог посмотрел на меня, повернулся к Марселю:

– Что говорит Маленькая Хозяйка? – И когда парень перевел вопрос, – он-то меня понимал, сам недавно ходил в кошачьей шкуре! – объяснил: – Это Привратная Башня. Крысам мало собственного мира, решили пробраться в наш и покрысятничать. Воспользовались безалаберностью здешнего привратника…

– Они его похитили! Я слышала, он звал на помощь! – возразила я. – Или… убили.

Герцог нахмурился.

– Убить привратника крысам не по зубам. Но если они осмелились тронуть его, то это очень серьезно. Только привратник может открывать и запирать Врата. Придется его поискать.

– Где же мы его найдем? – удивился Марсель. – Крысы могли утащить его куда угодно!

– Нет, – Герцог покачал головой. – Привратника невозможно увести от Врат. Он где-то поблизости. Скорее всего, заперт в одной из комнат башни. Обыщем все. У тебя оружие есть?

Он распахнул куртку и положил ладони на рукояти длинных кинжалов, заткнутых за пояс.

– А как же, оружие всегда при мне. Добрый нож незаменим в драке! – Марсель поспешно вынул из кармана складной ножик. Звякнув, из рукояти выскочило узкое лезвие в пол-ладони длиной.

Герцог хмыкнул, кивнул.

– Хорошо, идем. – Он подошел к двери, – настоящей, – отворил ее. Оглянулся на меня:

– Маленькая Хозяйка, тебе лучше уйти в наш мир и подождать там. Мы скоро вернемся.

Уйти?! Одним глазком заглянуть в настоящее, – не киношное, не книжное! – волшебство, и тут же назад? Ну уж нет!

– Мяв! – сказала я возмущенно и проскользнула у Герцога под ногами.


Дверь выходила на верхнюю площадку винтовой лестницы. Маленькие клинообразные ступени круто уводили вниз, перила отсутствовали, вдобавок полумрак, разрываемый редкими факелами. Будь я в человеческом облике, поостереглась бы спускаться здесь. Но кое-что кошке сделать легче, чем девочке. Я поскакала по ступеням вниз, не дожидаясь спутников.

Лестница вилась в середине башни, окон здесь предусмотрено не было. А мне так хотелось увидеть, что там, снаружи! Как он выглядит, этот иной мир? Честно говоря, я не подумала, что в комнате с нарисованной дверью окно было. Узкое, похожее на бойницу. И темное – в ином мире, как и в нашем, стояла ночь. Разглядеть что-то я вряд ли смогла бы. Даже с кошачьим зрением.

– Маленькая Хозяйка, осторожнее! – крикнул Герцог, громко топая стальными подковами.

Осторожнее? Чего мне бояться? Для меня лестница достаточно широка, а если и оступлюсь – кошка всегда приземляется на четыре лапы.

Я спустилась на самый нижний ярус, оставалось преодолеть последние десять ступеней. И тут я поняла, отчего центральная шахта казалась бездонно-черной, несмотря на факелы, освещающие башню. Дно ее устилал живой ковер – тысячи, а то и десятки тысяч крыс восседали плотными рядами. И все, как одна, смотрели на меня.

Топот сапог Герцога, едва слышный шорох кроссовок Марселя разом стихли.

– Это… это что? – сипло спросил парень.

– Крысиная армия, готовая к вторжению, – ответил Герцог. – Значит, то были разведчики, а не случайные мародеры. Поэтому они решились на похищение.

– Надо предупредить кого-нибудь!

– Поздно, не успеем. Единственная надежда – найти привратника и закрыть Врата. – Резким движением Герцог выхватил кинжалы, скомандовал: – Бери Маленькую Хозяйку и бегом наверх! Проверяйте комнаты, я задержу крыс. Факел захвати!

Высказать свое мнение по этому поводу я не успела, – очутилась на руках у Марселя, и мы понеслись обратно. Я вывернулась, успела увидеть, как Герцог размозжил сапогом череп бросившейся на него крысы, рассек на лету еще двух. Но полдюжины уже вцепились ему в лосины, в рукава куртки.

– Стой, так нельзя! Мы не можем его бросить! – завопила я по-кошачьи.

Но Марсель не остановился. Подбежал к первой двери, ударил в нее плечом. Дверь оказалась не заперта, и я поняла смысл последней фразы Герцога. В комнате было так темно, что мое кошачье зрение помогало слабо.

– Блохи тебя закусай! – выругался Марсель.

Выскочил назад на лестницу, выдернул факел из держателя на стене, вернулся в комнату. Она оказалась пуста. Лишь голые каменные стены и темное окно-бойница.

Так мы проверили и вторую комнату, и третью, и четвертую. Марсель спешил – Герцогу все труднее было сдерживать натиск крыс. Он медленно пятился, не позволяя обойти себя, кинжалы молниями сверкали в красноватых отсветах факелов. Гора изрубленных черных тушек высилась у подножия лестницы и на дне шахты, но крыс было чересчур много. Из кожаной куртки Герцога торчали выдранные зубами клочья, рыжие лосины покраснели от крови.

Когда я неслась вниз по лестнице, то не считала ни двери, ни ярусы. Зато сейчас мне представилась такая возможность. Лестница делала три полных витка, по три двери на каждый. Самая верхняя вела к Вратам. Мы с Марселем уже приближались к ней, оставалось проверить последнюю комнату, привратник должен быть там! Потому что спрятаться в башне больше негде. Ее девять комнат походили друг на друга, как близнецы: каменные стены, окна-бойницы да неразожженные камины. Ни мебели, ни вещей.

Марсель распахнул дверь, шагнул на середину, поднял факел повыше. Пусто. Привратник исчез.

Парень потоптался на месте, предположил неуверенно:

– Может, пока мы вниз спускались, он убежал назад во Врата?

Я не знала, что на это ответить. Либо Марсель прав, либо Герцог ошибся и крысы утащили чердачного. Тогда нам не избежать вторжения. Тысячи крыс ворвутся на чердак, превратятся в злобных людей в черных пайтах, и… Продолжение было слишком страшным, и я предпочла его не придумывать.

– Пошли, проверим, – наконец решился Марсель. Развернулся, готовый покинуть комнату. И тут я сообразила! И заверещала во все горло:

– Стой, стой! Он тут! Поленья!

В отличие от всех прочих, камин в этой комнате не был пуст. В него зачем-то навалили целую гору поленьев. Словно в ответ на мой крик они шевельнулись.

Марселю не нужно было растолковывать, он мигом понял. Воткнул факел в пустой держатель на стене, шагнул к камину…

Он не успел подойти. Из незамеченной нами дыры у основания камина внезапно вынырнула крыса. Мгновение – и они посыпались в комнату одна за другой! Добрый десяток их стал в ряд на нашем пути. Крысы поднимались не только по винтовой лестнице, но и по дымоходам, по тайным ходам, прогрызенным в стенах башни!

Марсель выхватил нож, щелкнул лезвием. И попятился к двери.

– Стой, ты куда?! – закричала я. – Ты же не боишься крыс!

– Не боюсь! Когда по-честному, один на один. А тут их видишь сколько?

– Герцог один против тысячи стоит. А ты трус!

На самом деле он не был трусом, просто рассудительный парень – то есть кот. Но я хорошо помнила человека в черной пайте у нас на чердаке, помнила слова Герцога: «Единственная надежда – найти привратника и закрыть Врата!» И понимала, это – правда.

С отчаянным мявом я вырвалась из рук Марселя, прыгнула на загривок ближайшей крысы. Я не знала, как правильно драться, но мои кошачьи инстинкты знали. Зубы сами собой впились в загривок твари, челюсти сжались, заставив позвоночник хрустнуть. Крыса дернулась и обмякла. Вкус ее крови был отвратителен и вместе с тем приятен.

Крысы опешили от подобной наглости. А я не медлила. Выпустила задушенную тварь, полоснула когтями следующую, раздирая ей бок до внутренностей, прыгнула на третью. Крысы опомнились, перешли в контратаку. Но Марсель уже стоял рядом. Пусть ножик у него был маленький, но бил он им метко, каждый выпад достигал цели.

Крысы порскнули назад в нору, а Марсель поспешил разбросать поленья. Я не ошиблась – чердачный лежал там, связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту. Вряд ли враги могли так «упаковать» его в своем крысином обличье. Наверняка они сделали это у нас на чердаке, а затем притащили привратника сюда.

Острое лезвие перерезало веревки, Марсель рывком поставил человечка на ноги, выдернул кляп.

– Охти… – промямлил тот.

И тут крысы снова посыпали из дыры.

– Беги, закрывай Врата! – выпалил Марсель. Развернул чердачного к двери, дал пинок под зад для ускорения. Я хотела и от себя кое-что добавить, но тут меня подняли за шкирку и сунули чердачному в руки.

Крысы поджидали нас на лестнице. Герцог отбивался пятью ступенями ниже, но его уже обошли. Черные твари висели у него спине, на руках, карабкались к шее.

– Охти… – Чердачный затанцевал на месте, не зная, что предпринять. И с каждой секундой промедления все больше крыс отрезали нам путь к Вратам.

– Быстро, наверх! – я взвыла, как дикая кошка, вырвалась из шестипалых лапок и сиганула на загривок крысы.

Во второй раз эффект неожиданности не сработал. Крыса отпрянула, увернулась из-под моих когтей, попыталась вцепиться мне в морду. Но на чердачного мой вопль подействовал, точно кнут. Он перепрыгнул через ближайших крыс, ловким ударом ноги сбросил в шахту пытавшуюся тяпнуть его за пятку и что есть духу зашлепал по ступеням. Человечек оказался на удивление проворным, миг – и он на верхней площадке. Дотянулся до дверной ручки… я вдруг представила, как навстречу ему выскакивают крысы… но нет, обошлось. А потом на меня набросились со всех сторон.

О, эти крысы умели драться. И были они почти вдвое крупнее тех, с кем приходилось иметь дело прежде. Не иначе крысиная гвардия. Острые зубы больно впились мне в спину, в плечо, в заднюю лапу, в хвост, в бок. Наверное, я должна была испугаться. Но на страх времени не оставалось. Рвать зубами и когтями ненавистные черные шкуры, пока есть силы…

– Держись, Маленькая Хозяйка!

Герцог пробился ко мне, упал на колени, наклонился, прикрывая. Его кинжалы полосовали вцепившихся в меня крыс, сильные пальцы разжимали их челюсти. Но по лестнице поднимались новые батальоны. Словно черная лава, они накрыли нас, грозя похоронить заживо.

– Сюда, сюда! – услышала я рядом голос Марселя. – В комнату, быстрее!

На четвереньках, не пытаясь отбиваться, лишь прижимая меня к груди, Герцог ввалился в комнату, где мы нашли чердачного. Позади раздался отчаянный писк, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась с влажным чавканьем – не иначе раздавила кого-то, – грюкнул засов. Еще несколько минут вокруг царила возня – мои спутники добивали проникших в комнату крыс, – потом шум стих. Герцог и Марсель в изнеможении повалились рядом со мной на пол.

– Все, Врата закрыты, – сообщил Герцог. – Крысам не обломилось в этот раз.

– Откуда знаешь? – не поверил Марсель. – Ты что, раньше бывал здесь?

– Приходилось. – Герцог посмотрел на него, на меня и пояснил: – Мы, Орден Сторожевых Псов, приглядываем за Вратами. Плосколапым доверия мало, как видите.

Мы помолчали немного. Марсель снова спросил:

– Так, может, крысы теперь уйдут? Что им здесь делать, если Врата заперты?

Герцог отрицательно покачал головой.

– Крысы – самые мстительные твари на свете. Обязательно захотят поквитаться за неудачу.

И тут же я услышала за дверью шорох и потрескивание.

– Началось. – Герцог вскочил на ноги, приготовил кинжалы. Скомандовал Марселю: – Стань у дыры. Они нападут с двух сторон одновременно.

– Это… это они дверь грызут? – Парень тоже поспешно поднялся. Ему никто не ответил – вопрос был риторическим.

Чтобы прогрызть дубовую дверь, крысам понадобилось минут пять. Затем начали отваливаться щепочки, в одном месте дверь шевельнулась – крысиная морда сунулась в проделанное отверстие. Герцог ткнул туда кинжалом, отскочил, подобрался. Марсель занес тонкое лезвие ножика над дырой… а я вдруг заметила, как посыпались крошки цемента со стены. В одном месте, в другом, в третьем…

– Мяяяввв! – я заорала, поняв, что происходит. Крысы дырявили стены комнаты, будто головку сыра. Они собирались напасть на нас не с двух сторон, а со всех!

Герцог завертел головой, пытаясь что-то придумать. В глазах его я уловила отчаяние. Мы угодили в крысиную ловушку, выхода из которой не было…

…За окнами-бойницами где-то далеко в ночи протрубил рог.

Писк и возня за дверью мгновенно стихли. А потом я услышала топот. Тысячи маленьких ножек стучали коготками по ступеням. Крысиная армия в панике разбегалась.

– Что это? – Марсель ошарашенно посмотрел на Герцога.

– Королевская Охота. Крысам против нее не выстоять.

– Вовремя… – Марсель облегченно выдохнул, улыбнулся. Я, честно говоря, тоже. Тело болело от укусов, но самое страшное было позади.

Герцог обвел нас грустным взглядом:

– Не радуйтесь раньше времени. Мы здесь преступники. Без разрешения вторглись в их мир.

– Но мы же сражаемся с крысами, как и они! – возмутилась я.

Герцог пожал плечами:

– Враг моего врага – мой друг? Это правило действует только в сказках.

– И что они с нами сделают? – Марсель больше не улыбался.

– В этом мире законы жестокие, – уклончиво ответил Герцог.

Рог вновь затрубил, значительно ближе. Из-за бойницы донесся лай десятков собачьих свор.

– Так чего мы тогда стоим? Бежать надо! – Марсель отпер дверь, приоткрыл осторожно. На лестнице было пусто, лишь валялись тут и там крысиные трупы. – Быстрее! Привратник, наверное, ждет нас!

Он ошибся, никто нас не ждал. Врата были всего лишь нарисованной углем картинкой.

– Открывай! Да открывай же! – Марсель забарабанил кулаками по стенке. Открыл ножик, попытался колупнуть, поддеть. Безрезультатно.

– Не откроет, – резюмировал Герцог, – обделался со страха. Как это говорят у людей, – он взглянул на меня: – Обжегшись на молоке, дуют на воду, верно?

Мы опять услышали лай гончих. Громкий и гулкий – со дна лестничной шахты. Королевская Охота входила в башню.

Марсель опустил ножик, отошел от камина.

– Они… они нас повесят? – Голос его снова осип.

– Вряд ли. Вешают здесь за гораздо меньшие преступления.

– И что нам делать?

– Я бы советовал не даться живым в руки.

Герцог вдруг сел на пол, выложил перед собой кинжалы. Марсель не осмелился последовать его примеру, стоял, сжимая свой бесполезный ножик. А я не могла поверить, что выхода нет. Это неправильно, мы же победили, не пустили крыс в наш мир. Мы – герои! Героям полагается награда, а казнь… казнь это вовсе не награда. Я хотела кричать об этом Герцогу так громко, как могла. Может, если я смогу убедить его, если он мне поверит, все изменится…

Я промолчала. Герцог не поймет моего мява, и вряд ли перевод Марселя прозвучит убедительно.

В комнате повисла тишина. Ужасная, мертвая тишина! И в этой тишине мы услышали, как звякают шпоры о каменные ступени. Королевская Охота поднималась по лестнице, выискивая незваных чужаков. Ближе. Ближе. Ближе. А на двери этой комнаты не было даже засова…

– Чего расселись? – Высокий голосок запищал из-за спины. – А ну марш домой! Лезут куда не просят, а мне за них нагоняй получать!

Чердачный отнюдь не выглядел испуганным или виноватым. Словно не из-за его оплошности нам пришлось биться с крысами. От злости я едва не вцепилась в сморщенное личико когтями. Но тут дубовая дверь комнаты дрогнула, начала открываться.

Кто стоял за ней, разглядеть я не успела. В следующую секунду я, Дюк и Марсик кубарем выкатились на чердак из пустой картонной коробки.

– Варя?! – Первое, что я услышала, был мамин голос: – Варя, ты где? Варвара, ты что ночью на чердаке делаешь?! О боже!


Крысиные укусы оказались ранами неожиданно серьезными, к утру у меня подскочила температура, и в итоге я свалилась в постель на целых две недели. А потом выпал первый снег, лестница и крыша гаража обледенели, лазить туда мне запретили категорически. Так что на чердак я попала только весной. Там было пусто. Совсем. Папа «навел порядок»: все, что горело, сжег, остальное вывез на свалку. Коробка с нарисованной дверью тоже пропала. И я никому не рассказала об ином мире по ту сторону Врат. Я была уже достаточно взрослой девочкой, чтобы понимать – не поверят.

А еще в ту зиму, как раз в канун Нового года, от нас ушел Дюк. Улучил мгновение, когда мама открыла калитку, и проскочил у нее под ногами. Родители уверяли меня, что он погуляет и вернется. Но он не вернулся.

Почему я вспомнила эту историю спустя почти пять лет после тех событий? Вчера, по дороге из института, я увидела компанию парней, устроившихся за пивным ларьком. В черных пайтах с надвинутыми на лоб капюшонами, в черных спортивных штанах, они сидели на корточках, пили пиво из бутылок, лузгали семечки, отрывисто и бессвязно переговаривались, громко смеялись. Один заметил меня, оскалился, показав мелкие острые зубы. А я подумала: что, если где-то в другом месте, через другие Врата крысолюди все же пробрались в наш мир?

И теперь переиначивают его по своему разумению.

## Сергей Волков. Три крестик девять

### 1

…В тот день вернулся Илья Муромец домой усталый. Скальп Соловья-разбойника повесил за ушко сушиться на солнышке, богатырским ударом ноги распахнул дверь и вошел в избу.

В избе пахло пылью, мышами и веником.

– Марьюшка! – ласково рявкнул Илья, тяжело опуская натруженный многодневным скаканием зад на дубовую лавку. Лавка жалобно пискнула и развалилась пополам.

Потирая ушибленное, богатырь поднялся на ноги, незлобливо помянув лавкину мать и божка-покровителя зайцев Йоба.

– Марья! Где тебя носит, красавица ты моя… глухая?!

Богатырский глас прогулялся по избе, свернул за печку, и оттуда выкатилось глумливое эхо.

Илья хозяйским оком окинул избу и приметил мерзость запустения. Нужно было навести порядок, чем богатырь и занялся: поменял местами портреты президента и премьера – время пришло, улыбнулся и вспомнил про жену. Марьи все не было. Пришло время богатырского гнева.

– Мужик с дороги, коняка нерасседлана, жрать охота, а ее нет! – распалял себя Илья, бестолково бегая по избе. И тут голодному и злому богатырю попался на глаза клочок бересты, пришпиленный к полатям.

Осторожно сняв обрывок, Муромец бережно разгладил его и, шевеля опухшими губами, по складам прочел вслух:

– И-щи сва-ю жа-ну в «три крестик девять» царс-тве. Ха-ха-ха. Ка-щей».

Внизу берестяного обрывка красовалась скабрезная картинка, изображавшая толстого мужика с бородой, глупо таращащегося на собственный срамной уд небывалых размеров.

– Ка-щей, значит… – задумчиво проговорил Илья, поскреб пятерней затылок и сузил красные с недосыпу глаза. – Ну-ну… Ха-ха-ха, стало быть… «Три крестик девять». Это что же? Иде ж царство-то такое, а? У-у-у, паскуда! Все одно найду! Ноги переломаю, руки выдерну, моргалы выколю, рога поотшибаю, уши оторву, носы пооткушу, голову откручу, ребра пересчитаю. Он, падла, бессмертный – пущай мучается!

С этими словами и вышел Илья Муромец на двор. Цыкнув на жующего лебеду у забора коня, богатырь подпер дверь в избу мельничным жерновом, вскочил в седло и галопом понесся на восход, встречь солнышку – только куры полетели в разные стороны…

### 2

Скоро сказка сказывается, да и то, если разобраться, далеко не всякая. А уж дело, особенно серьезное, делается долго. Иногда – очень долго. В общем, быстро рассказываются только анекдоты. Анекдоты Илья любил с печного детства, отрочества и юности, но не помнил ни один, кроме одного. Любимого.

Это был анекдот про лису, которая притворилась курицей и кудахтала из репейников, чтобы заманить туда петуха, а потом выйти, облизываясь, и сказать, приторно улыбаясь: «Вот как полезно знать хоть один иностранный язык!» Илья всегда был уверен, что лиса получила от петуха то, что хотела, причем во множественной и, возможно, даже извращенной форме, и только пару лет назад Лихо Одноглазое растолковал богатырю, что Патрикеевна попросту съела гребешистого, отчего случилась с Ильей нервная нехорошесть, именуемая еще когнитивным диссонансом.

Дело было так: отрядил князь Илью проинспектировать мост через Каялу-реку – де, нарекания стали поступать от купцов заморских, гишпанских да персианских, мол, завелся в тех местах древнегреческий террорист по имени Полифем, не дающий прохода ни конному, ни пешему. Норовил этот самый Полифем заманить всякого проезжего человека в свое пещерное жилище и там всякие излишества нехорошие с ним учинял.

К примеру, князя Новосельского раздел догола и гузном евоным переколотил куриные яйца в лохани. А боярина Мясного мехами надувал через задний проход, от чего он вскорости помер.

Прибыл Илья на место, огляделся, провел по всем правилам рекогносцировку, разведку боем и скрытое наблюдение под прикрытием. Супостат обнаружился быстро. Имел он единственный глаз посередь философского лба и отличался изрядной статью, что даже польстило Илье – тут-то уж ни один боян не пробылинит, что он взял врага числом, массой, объемом и закидал трупами. Тут все по-честному будет, как с Валуевым.

– Выходи биться, супостат окаянный, чувырла недоделанная! – дежурно и протокольно приветствовал одноглазого Илья, входя в его пещеру.

– Это кто там в задницу пищит, комар-наркоман, что ли? – доставая из закромов дары разнообразных земель, столь же учтиво и следуя кодексу богатырского поведения, отвечал Полифем. Затем, отойдя от протокола, махнул волосатой дланью на стол: – Прошу, коллега, закусим, чем Даждьбог послал.

Даждьбог в этот день послал одноглазому бутылку зубровки, домашние грибки, форшмак из селедки, украинский борщ с мясом 1-го сорта, курицу с рисом и компот из сушеных яблок. Присели хозяин с гостем и приступили к трапезе. А что за еда без хорошего разговора? Вот и начал Полифем про свою жизнь рассказывать, откуда он, какого роду-племени да как из краев своих греческих на святой Руси очутился.

Поначалу все ладно да складно у него было – родился, учился, женился, в армии царя Эгея служил. А потом пошел полный раздрай в семейной и личной жизни, да и с работой не заладилось.

– А уж когда рэкетиры на мой бизнес наехали, тут вообще кранты, – роняя слезы из единственного глаза, говорил Полифем. – Прибыли они ночью, я в овисе был как раз – овец пас. По беспределу в хату завалились, начифанились, баранов моих покоцали, бухло прикончили и – в отрубон. Я вернулся, а там хипешь, как на майдане – овцы блеют, дрова прогорели и отморозки кругом. Че делать?

– Порядок надо наводить, – солидно прогудел Илья в воротник походного ватника.

– О тож! – согласился Полифем. – Ну, я и навел. Двоих за ноги взял, об порог вдарил, съел, вход камнем завалил и спать лег. Утро, думаю, вечера мудренее, потому что похмелья не будет – эти твари все вино выжрали. А они…

Полифем тут снова закручинился, весь стол слезами залил. Илья от него насилу добился, что гадские рэкетиры ночью чисто по беспределу хозяина хаты размотали, да так, что он глаз открыть не смог, и по-тихому из пещеры свалили, закосив под баранов.

– Это что хоть за чепушилы бакланистые были? – спросил Илья, дружески похлопывая Полифема по горбатине.

– Залетные, – промычал одноглазый. – А шишку у них держит американец, О'Диссей.

– Запомню, – кивнул Илья и со знанием дела добавил: – От этих пиндосов все беды. Решили, что хитроумные больно. Ну да на всякий хитрый Вашингтон есть «Тополь-М» с винтом, то ишь с системой преодоления ПРО.

История жизни Полифема повергла Илью в грусть-тоску-печаль, тут-то и поименовал он нового приятеля Лихом за столь фатальную невезучесть, обнял за волосатое плечико и продудел в не менее волосатое ухо:

– Буйная ты головушка, да дураку досталась. Не кручинься, сейчас развеселю я тебя…

И рассказал Илья свой любимый, подсердечный, от отца доставшийся, заветный и единственный анекдот.

Тот самый, про лису. А бывший Полифем, отныне Лихо, возьми да и растолкуй богатырю, чем лиса на самом деле в кустах занималась.

После этих несвятых откровений стройное здание миропонимания Ильи обрушилось вниз, как рождественская елка под котом. Лихо едва не стало Безглазым, что, собственно, понятно – а нефиг лезть с разоблачениями. Ну, и дружба, понятное дело, закончилась, толком не начавшись. Бушевал Илья долго, около часа. Даже мост повредил, не говоря уж об окрестном пейзаже. Лихо успел далеко убежать, в болоте завязнуть и даже выбраться, а Муромец все сосны щепил, переживая.

С той поры Илья почти на месяц закручинился, загрустил, отказался от службы в дружине и сидел сиднем на пне у Трех дубов, кутаясь в бобровую шубу и приговаривая: «Зима близко…»

Из транса богатыря вывели под белы рученьки скоморохи. Лихо Одноглазое, интуитивно чуя вину за содеянное, наняло целую артель добрых молодцев и девицев, и те как заайдачили перед смурным Ильей представление, как пошли впризадку, как задудели в дуделки, загундели в гунделки, засоплели в соплелки и давай выкаблучивать коленца, одно каблукастее другого, – аж небу жарко стало.

Вздыхал Илья. Отворачивался. Потел. Скоморохи гусли достали, в струны ударили, песню затянули про изгиб и купол неба. Да так душевно, так пронзительно вывели, шельмы, что скатилась скупая мужская по крутой скуле богатырской, кануло без вести в густой бородище, прожгла кольчугу на груди, уколола сердце, печень, желчный пузырь, почки, растворила там камни, а также все, что только можно, и через пятку ушла в сыр-тяжел песок.

Тут и не усидел Илья. Сорвал, скинул он с плеч шубу бобровую, поднялся во весь свой богатырский рост, грянул шапкой оземь и заблазнил на всю округу:

– Как здорово, что все мы здесь!!!

С той поры отпустило Илью, вернулся он на службу и побивал супостатов по всем фронтирам и пределам государства древнерусского, невзирая на молодость и силу оных нисколечко.

Но анекдоты с той поры не терпел и даже отрихтовать череп мог, если кто в кабаке или кружале ляпал, не подумав:

– А я вот тут анекдот вспомнил…

### 3

День-ночь – сутки прочь. Ехал богатырь, ехал, и вот заехал в дремучие Муромские леса, благо они неподалеку от дома его и начинались.

А в лесах-то Муромских и сыро, и темно, и комаров видимо-невидимо, и кукушек слыхино-неслыхино. И мухоморы везде.

Про эти мухоморы отдельная история. Илья, он ведь как – если до чего охотник, то тут все, тушите лучины, сливайте воды, ловите младенцев. В смысле – ни уему, ни меры, ни краев не знает. Вот кашу он любит, к примеру, бобовую. Так может, если не остановить, сожрать столько, что опосля спать его Марьюшка-жена выгоняет в поле – дабы атмосфера в Карачарове была экологически чистой.

Или с брагой – это вообще беда. Пить ее, окаянную, Илья приспособился, еще когда на печи лежал. И в день мог выпивать до двадцати ушат. А то и поболе. Ну, а как на ноги встал, так вообще спасения никому не стало – хлещет и хлещет, льет и льет в себя, как в прорву бездонную.

И ведь что примечательно и даже обидно – не берет его брага. Ну ни капельки. Сидит, бывало, Илья за пиршественным столом, пьет с двух рук, с двух ковшей, и хоть бы что ему сделалось, только посмеивается. А вокруг все друзья-богатыри, купецкие гости, князья да бояре лежат вповалку, заблевав полы палисандровые, ковры хоросанские, скатерти камчовые, наряды атласные да панбархатные.

А уж окрестным мужикам какое разорение и приунылье от этой бражной страсти богатырской! Ходят по всей земле Муромской грустные, тверезые и от нечего делать землю пашут, дрова рубят и с женами спят. Зато жены ихние не нарадуются – в Муроме поленницы выше всех на Руси, и земля по шесть раз за неделю перепахана, и жены тоже… Ну вы поняли. За это Илье от бабского племени честь и хвала, а от мужеского… свирепое молчание, ибо критику Илья любит, но только конструктивную, а таковой в природе, как известно, не бывает.

Ну, так и с мухоморами у него страсть приключилась, причем уже в зрелом возрасте. Подсунул ему эту заразу кто-то из толерастных скандинавов, то ли Рагнар Волосатые Штаны, то ли Харальд Синие Зубы. Дело было опять же на пиру княжеском по случаю дружеского визита заморских гостей. Прибыли европейцы ко двору князя с предложением ввести на Руси свой обычай мужикам на мужиках жениться – с бабами красивыми в Европах, известное дело, туго, всех красавиц святая целибатная инквизиция на кострах посжигала от зависти, вот и пошла у них там мода на бородатых жениться. Князь из-за дипломатического политесу сразу посольство на три древнерусские буквы послать не мог, для блезиру устроил пир. Тут Илья и оскоромился.

У нас ведь мухоморы не едят, других грибов навалом, сморчков там или шампиньонов всяких, а европейцы, они, известное дело, завсегда всякую дрянь в рот тащат, то лягушек, то улиток, а то вот – мухоморы.

Сжевал Илья один грибок, другой – и увидел небо в алмазах, натурально. Хорошо ему сделалось, весело и даже очень. Берсеркеры варяжские зовут его на двор силой померяться, а ему не до забав богатырских. Сидит, ржет, аки Сивка-Бурка, и пузыри пускает.

Ну, с той поры так и повелось – как увидит Илья мухомор, так сразу в рот его – и айда ржать. Князь эту тему просек и всегда норовил так маршруты странствий богатырских составлять, чтобы через мухоморные места Илья не ездил, но вот нынче промашка вышла. Нынче не по княжеской милости, а сам-свой ехал Илья – и наехал на полянку заветную, всю мухоморами усыпанную.

Сходил тут Илья с богатырского коня, снимал шелом золоченый, откладывал щит, что на спор с царьградским базилевсом от ворот тамошних отодрал, булаву-кладенец с пояса снимал, на четвереньках потому что с булавой ползать несподручно, а стоя до грибов не достать, руки короткие получаются.

В общем, изготовился Илья и пошел зигзагом по полянке грибы собирать да прямо на ходу трескать – только писк за ушами стоял. Долго ли, коротко ли насыщался богатырь, вдруг глядь – избушка перед ним. Все чин-чинарем – к лесу передом, к Илье задом, подол задран, курьи ноги в сетчатых чулочках врозь стоят.

– Страмота! – сказал Илья избушке. – А ну поворотись, как положено! Мне недосук сейчас, потому что мухоморы!

Заскрипела избушка, поворотилась, и вышла на крылечко избушкина хозяйка Баба Яга – нос крючком, патлы торчком, нога костяная, юбка лубяная.

– Здравствуй, добрый молодец! – говорит, да лукаво так, с прищуром. – Чую, русским духом пахнет, тройным, одеколонистым. Откуда ж ты взялся, куда пусть держишь?

Доел Илья последний мухомор, выпрямился и честь по чести ответствует:

– И тебе не хворать, незнакомая старушка. Ты сперва меня в дом проводи, за стол усади, накорми, напои, спать уложи, а потом уже и спрашивай.

– Заходи, заходи, гостенек дорогой! – умильно так, приветливо отвечает Яга. – Сейчас скатерочку новую постелю, меню принесу…

Илья от такой радости – ну и от мухоморов, конечно, – заржал, как водится, но не тут-то было! Старуха вдруг козью морду скорчила да как рявкнет:

– Это я вот так, по-твоему, должна была тебя встретить, да?! Я, Баба Яга, Костяная Нога, я пестом путь проторяю, помелом след заметаю! А ну лезь на лопату да садись в печь, наркоман окаянный!

Заглянул Илья в избу, посмотрел на печь, вздохнул и развел измазанными в мухоморах руками.

– Я, бабусенька, на енту канитель никак не вмещусь. Чо поделать – шисят седьмой размер.

– Тьфу ты! – с досады Яга топнула ногой, а поскольку та была костяная, то пробила в сырой земле изрядную дыру. – Ну что за жизнь, а? Как у анаконды – жрешь раз в полгода…

– Так ты голодная, что ли, бабусенька? – Илья хоть и был замухоморен по самые брови, но догадливости не утратил. – Дык это дело поправимо. Есть у меня пряник заветный, ванильно-медовый, самим князем-батюшкой пожалованный. На, пожуй!

И выдал Илья Яге большой печатный пряник производства Тульского пряничного завода. У старухи, как она съестное увидала, ажно глаза загорелись, брови опалив! Схватила она пряник, впилась в него тремя единственными зубами и… завыла нечеловечьим голосом на весь лес, на всю болотину:

– А-а-а-а-а-а, штоб тебя приподняло да пришлепнуло што шемдесят шемь раш! Шубы мои, шубы, а-а-а-а-а!

– Что, бабусенька, шубы покрали? – участливо так спросил Илья. – Дык шубохранилище надо было строить!

– Да не покрали, а выпали от прянишка твоего! – заорала Яга. – Он у тебя шисто камень! Ну теперя дершишь! Ишбушка-ишбушка, утопи-ка ентого рушкого богатыря в болоте для нашала!

Ну, и пошла тут потеха. Избушка шепелявой ягинской речи не понимает, суетится, лапами машет, колготки порвала об корягу, прикручинилась, забралась по колено в воду и отказалась вылезать. Яга за помело взялась, да куда там – не достать.

– Вот так-то! – сказал старухе Илья, дабы примирить ее с реальностью. – Зато теперь на ярмарках можешь выступать, скороговорки всякие говорить на «ш». Например: «Сажала Саша «Мессершмитт» без шасси на шоссе». Кстати, не подскажешь, где это царство такое – три крестик девять?

– Шарштво?! – подпрыгнула на месте от негодования Яга. – Шарштво тебе надобно? Ишволь – штупай вшегда прямо, прямо и прямо. Как леш коншитша, увидишь горы Рипейшкие. Там шпрошишь, кашдый покашет!

– Ну спасибо тебе, бабуся, – поклонился до земли Илья. Сел он на верного коня, вытянул его плеточкой шелковой и поскакал прямо, дивясь про себя, какие в этот раз в Муромских лесах мухоморы забористые попались.

### 4

День скачет Илья, другой. Потом третий. Потом четвертый. Короче, если говорить оптом, то проскакал он целую неделю. И все время прямо, как Яга и советовала.

Характер местности начал разительно меняться. Смешанный лес уступил место хвойному, темному и мрачному, где в основном преобладали ели и папоротники. Стали часто попадаться кости различных животных, по большей части вымерших еще в мезозойскую эру, а то и ранее, в силур или девон с ордовиком. Верный Сивка-Бурка прял ушами, тряс гривой и скакать дальше отказывался. Не то чтобы он боялся костей, все же ж богатырский же конь, но перспектива питаться хвоей и папоротниками его явно не прельщала.

– И что ты предлагаешь? – честно поинтересовался на привале у верного друга Илья. – Оставить тебя пастись на полянке вон ентой, а самому – пешком?

Сивка радостно кивнул головой, обнажив в улыбке свои лошадиные зубы и топоча ногами. Илья поморщился – он не любил молодых талантливых авторов.

Но делать нечего – распрощался богатырь с верным скакуном и пошел дальше сам-пех. Идет Илья, поганки топчет, палицей шишки с елок сбивает. Дай, думает, песню запою, чтобы веселее было.

Песни Илья любил и знал много. Три. Про Щорса, про любо, братцы, любо, и еще одну. Ее и запел:

На поле орки хохотали,
Назгулы шли в последний бой,
А молодого Гиль-Гэлада
Несли с пробитой головой.
По шлему вдарила дубина,
Причем четыре раза аж!
И трупы юных рохиримов
Дополнят утренний пейзаж.

Дул-Гулдор, пламенем объятый,
Вот-вот рванет Ородруин.
«А жить так хочется, ребята!» –
Кричал нам Черный Властелин.

Извлек Кольцо из-под обломков
Исилдур, а не Гиль-Гэлад.
И возле Ирисной низины
Стоял эльфийский грубый мат.

И полетят тут орлы Манвэ
Валаров хитрых известить,
Что Гиль-Гэлад к ним не вернется
И не приедет погостить.

В углу заплачет тихо Варда,
Взрыднет Илуватар-отец.
Никто из эльфов не узнает
Про Гиль-Гэладовский конец…

И будет Палантир пылиться
На полке в крепости Ортханк.
А ведь не помер Гиль-Гэлад бы,
Изобрети Валары танк!

И кончилась песня. И увидел Илья пещеру каменную, а в ней чудище невиданное, страхолюдное, о трех головах, о семи хоботах, об одном хвосте. Чудище сладко спало, похрапывало и пускало слюни во сне.

– Ура, ура, закричали тут швамбране все! – пробормотал Илья, взмахнул палицей и хищно осклабился, потому что прочитал табличку рядом со входом: «Змей Горыныч обыкновенный (Zmeezavr Gorynichus Vulgaris).

А надо вам сказать, что нет для богатыря большей радости, чем повстречать в своих странствиях Змея Горыныча, потому как одолеть его и есть самая главная богатырская задача. Ну, это примерно как сдать сопромат или теоритическую механику. Подвиг, короче.

– Э-ге-гей! Выходи на честный бой, чудище злобное! – заорал Илья, размахивая палицей.

– Сам ты гей, – хмуро ответила Левая голова, не открывая глаз, а Правая добавила: – Мы не в форме. У нас локаут.

Тут Средняя голова открыла один глаз и пояснила:

– Ступай, если есть желание подтвердить чемпионский титул, к Идолищу Поганому. Он по версии ВФБ нынче единоличный лидер. А нам нездоровится.

Опешил Илья от такой наглости. Схватил он Змея Горыныча за хобота, ударил о мать-сыру-землю и выбил из чудища весь его поганый дух.

Завоняло, задушнело – на весь дикий лес! Дятлы гроздями с елок осыпались, мыши к кротам в гости ушли, цветы на бересклете завяли, хвоя пожелтела, сыроежки позеленели, а бобры натянули противогазы. Ну, а что вы хотите, газовая атака!

– Ох, спасибо тебе, богатырь русский! – блаженно жмурясь, пропыхтела Левая голова.

– Полегчало… – прохрипела Средняя.

– Мы тут, – пояснила Правая, – понимаешь ли, завод по производству пармезана на Вологодчине съели. В рамках импортозамещения. Ну и случились у нас… диспепсические явления в организме. Олигархическая болезнь. В нас все входит, а из нас – никак.

– И теперь! – торжественно заявила Левая голова. – Проси у нас что хочешь, любое желание исполним!

Илья сдвинул шелом на затылок, почесал лоб – этому его Добрыня научил – и сказал:

– Ничего мне от тебя не надобно, чудище лютое, окромя одного: укажи, будь ласка, дорогу в царство три крестик девять.

– К Кащею?

– К нему.

– Ну, будь по-твоему! – хором сказали все три головы, и Горыныч хвостом вымел из глубин пещеры блюдечко с наливным яблочком.

– Да я вроде не голоден, – заметил Илья.

– Сия премудрая вещица нам от Василисы досталась при разводе, – сказала Левая голова. – Ты ей пункт назначения укажи – и она тебе весь маршрут дотуда построит и по дороге рассказывать будет, как лучше ехать, чтобы в пробки не попасть.

– Навигатор, что ли? – поразил Змея познаниями в гаджетах Илья.

– Он самый! Ну, бывай здоров, Илья Иваныч, а мы спать будем, – и Горыныч начал укладываться, сопя и почесываясь.

Взял Илья блюдечко, вернулся к полянке, на которой Сивка-Бурка пасся, уселся в седло, катнул яблочко и сказал:

– Хочу ехать в царство три крестик девять!

– Введите данные по начальной точке маршрута, – сказало яблочко приятным женским голосом.

– Я был готов к этому вопросу, – ухмыльнулся Илья. – Начальная точка – мое местоположение!

– Идет построение маршрута. Бздынь! Маршрут построен. Вы направляетесь на северо-восток. Двигайтесь по прямой… пять тысяч километров.

– Ну вот, совсем другое дело! – обрадовался Илья и пришпорил Сивку. – Поехали!

### 5

Не быстро и не коротко ехал Илья. Проезжал он страны разные, страны разные, чужеземные, чужеземные да чужестранные. Там видал он людей удивительных, людей дивных, с людями несхожих ни обычаем, ни обликом, ни говором…

В общем, далеко занесла богатыря злая судьба – лихая доля, да еще и выбора не оставила: или жену спасай, или из богатырей дезертируй. А все яблочко на блюдечке. Чуть что, подбадривает:

– Внимание! Через триста километров сверните направо! Сверните направо на съезд!

Скачет Илья по полю, думу думает, буйну головушку повесил, повод отпустил. Галопирует верный Сивко сам-свой, мнет ковыли, пофыркивает, уздечкой побрякивает, копытами постукивает.

Вдруг встал богатырский конь, точно вкопанный. Илья сей беды не ждал, не ведал – и полетел промеж конских ушей в зелену траву канабис, только сафьяновые сапожки серебряными подковками сверкнули.

Выбрался богатырь из зарослей, отряхнул усы от налипшей пыльцы, огляделся, и видит – стоят посередь чиста поля, на кургане степном, ворота тесовые. Рядом забор притулился. Невелик заборчик, ничего он не огораживает, и всей длины в нем – десяток шагов.

– Эт-то что за диво бестолковое? – удивился Илья и хотел уже осерчать на Сивку, но тут углядел богатырский глаз на том заборчике зайца косоглазого. Чудно уселся заяц, прямо на частоколы острые, а чтобы, видать, удобнее было, обрядился косой в штаны невиданные, серебром блистающие, не иначе – заморские. И что примечательно – прореха на тех штанах болтами закручена, оцинкованными, на тридцать два.

– Эй, на заборе! – крикнул Илья, приложив варегу к бороде. – Ты чего тут?

– А ваше какое горе, сударь проезжающий человек? – тонким голоском отозвался заяц. – Может быть, я сменщика, медведя, поджидаю? Вы лучше ответьте, будьте так любезны – кто вы, какого роду-племени и чем за проезд через наш таможенный узел на незалежную территорию платить собираетесь?

Илья, приосанившись, положил руку на рукоять меча и представился по всей богатырской форме:

– Зовусь я Ильей, сыном Ивановым, прозываюсь Муромцем. Родом я из села Карачарова. Богатырь русский!

Не успел богатырь договорить, как заяц от услышанного с забора тут же и свалился.

– Но позвольте… – донесся из лопухов его дребезжащий голосок. – Как же так? Отца вашего зовут по-гречески, вас – по-иудейски, прозвище ваше финно-угорского происхождения, а село, в котором вы родились, и вовсе носит тюркско-татарское название! Как же вы русский?

Тут уж Илья и сдерживать себя перестал. Гаркнул на всю округу, аж канабисы полегли:

– Русский богатырь я! Понял, крапивное семя?! И платить я ничем не буду. Потому как… Ну, в общем, ибо… И дабы…

С этими словами вскочил Илья в седло и погнал Сивку прямо – мимо ворот, мимо заборчика, мимо отчаянно верещавшего зайца.

И долго еще вслед богатырю доносилось:

– Это не по правилам! Так нельзя! Вы нарушаете тридцать седьмую поправку к статье сто тридцать пятой Таможенного кодекса, гласящую, что…

Когда ворота скрылись из виду, Илья остановился.

– Ну что, блюдце? Куды дальше-то?

– Идет построение маршрута, – сообщило яблочко и через минуту добавило: – Связь со спутником потеряна.

– Вот те нате, – сказал Илья коню. – Сивка, что делать будем?

Конь скосил лиловый глаз, пожевал губами, но ничего не ответил богатырю.

Впереди расстилалось зеленое море тайги…

На лесной опушке богатырь остановил коня и призадумался. Где полночь, а где полдень – в этом Илья разбирался на раз, недаром школу юных богатырей закончил с отличием и золотой булавой. По мху зеленому, по коре березовой, по ветвям и сучьям умел он отыскать в лесу дорогу. Но вот беда, любой беды бедее – как узнать, какая дорога нужная? В какую сторону умыкнул проклятый супостат милушку-голубушку?

Так и думал бы свою тяжкую думу богатырь, но тут, как всегда, неожиданно, затрещали кусты, закачались рябинки да осинки, и на опушку из лесу вышел волхв.

То, что это волхв, Илья понял сразу. Собственно, никем иным старичок быть и не мог, но ежели кто засомневался, то для таких невер висела на впалой груди волхва дощечка с надписью чертами и резами: «Волхвъ».

Сморщенный, точно гриб-моховик, с длиннющей, волочащейся по земле некогда седой, а теперь просто грязной бородой, в которой запутались сухие листья и дохлый ежик, волхв остановился и принюхался.

Вместо епанчи носил он шкуру неубитого медведя, вместо шапки косматую голову старика венчало кукушечье гнездо, а вместо посоха его костлявая рука сжимала высохшую лосиную ногу.

– Э… Гм-гм… Кхе-кхе… – неловко начал беседу Илья. Неожиданно откуда-то пришли ладные да складные слова, и воодушевленный богатырь заблазил на всю округу:

– Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною, а?

– А-а, ы-ы-ы, грх, прх! – ответил волхв, выразительно размахивая грязными руками. Из гнезда на голове старичка высунулась ворона и добавила к речам хозяина дозволенное:

– Карр!

– Э-э-э, да ты немой… – удивился и опечалился Илья.

– Ага, и слепой к тому ж! – ехидно добавил старичок. – Чаво надоть?

– Мне б дорогу сыскать к Кащееву царству три крестик девять, жона у меня там, Марьюшка, – искательно сообщил волхву Илья, свесившись с коня.

– Иди в баню! – отрезал волхв. – Там тебе и Кащей, и миски щей, а особливо марьюшек будет в достатке!

– Больно притесняете вы меня, папаша, – нахмурился Илья. – Да что это, в самом деле? Что, я управы не найду на вас?!

– Разруха, – наставительно поднял испачканный в козявках палец волхв, – в головах. И примешь ты смерть от коня своего!

Плюнув на прощание, волхв двинулся прочь, а озадаченный Илья вдруг почувствовал, что откуда-то пахнет дымком, пивком да распаренным веничком…

### 6

Много на Руси всякой нечисти обитает, это каждому известно. Русалки всякие, полуденницы, лешие, водяные, василиски ползучие, лихоманки летучие. Расселились они по всей нашей земле великой и обширной, словно тараканы по запечью, обсели Русь-матушку, как клещи лося, и спасу нет от них, ни продыху, ни отдыху, причем ни денно, ни нощно.

И даже утром нудят.

Но есть нечисть особая, зловредная, которая никуда не расселялась, а к одному месту будто бы привязана. «Где родился – там и пригодился», – это про нее сказано, проклятую.

В первую голову это овинники, конечно. Живут в овинах да хлевах, как привязанные. Нехай сгорит изба, поломаются ворота – овинник из своего закута никуда не тронется. И за хозяевами, в отличие от домовиков, никогда не переезжает, и в лапте, ни верхом на кошке, ни в старом горшке.

Ну, и мельничные черти такие же, никуда со своей мельницы не деваются, живут там как приколоченные, воют по ночам, жернова вертят вхолостую, ставнями скрипят, одиноких путников пугают да сторожам в самогонку куриный помет подмешивают – для забористости.

Однако самая злобновывернутая нечисть обитает в банях. Если она мужескаго полу, то зовется банником, а коли женского – баньшей. Суффикс «ша» тут как-то случайно приблудился. Вообще-то он в нашем языке применяется он для уменьшения и ласкания поименованного – Наташа, Маша, Паша, Глаша. Но баньшу уменьшать и ласкать даже мельничные черти не удумали бы, себе дороже выйдет. Однако ж почему-то живут на свете белом баньши, доставляя своей этимологией несказанные мучения Фасмеру, Розенталю и прочим знатокам русского языка типа Бодуэна де Куртенэ.

В чем вредоносность и пакостливость баньш, много кто знает, да не все рассказывают. Чего они там по баням да саунам с мужиками вытворяют и как потом все это лекарится и врачуется по лазаретам коммерческим да по пиписькиным домам с вывеской КВД, про то широкой общественности лучше слухом не знать, духом не ведать, во избежание разрушения института брака как такового.

Илья, впрочем, мужик был сызмальства устойчивый ко всякой нечисти и, окромя тяги к мухоморам да браге, никаких иных привычек и пристрастий к излишествам всяким нехорошим не имел.

Не состоял. Не был. Не привлекался. Прочерк.

Поэтому смело поехал она на запах банный и вскоре уже парковал Сивку у дверей дубовых под вывеской малеваной: «Баня русская «У Анюты». Сауна. Хамам. Свежее пиво. Массаж. Релакс. Шаурма. Шиномонтаж вход со двора».

Протиснул Илья плечи богатырские в просторную горницу и обнаружил тут шаечку ольховую, веничек можжевеловый, полотенце махровое и прейскурант, на стенку прибитый. Ничем его этот прейскурант не удивил, не обидел, и, скинув кольчугу запыленную да ватник походный, отправился Илья Иваныч в парное отделение – смыть, так сказать, трудовой пот да дорожную пыль.

Тут-то все и приключилось. Лежит, значит, Илья на полке, по́том обтекает, рядом веничек в кипяточке заваривается, источает ароматы всяческие. В печке поленья потрескивают, пар у потолка колышется – лепота, в общем.

Вдруг – чу! Как бы сквознячком потянуло. Илья один глаз приоткрыл – вроде никого. А тут опять – чу! И раздается голосок такой, вкрадчивый, нежный, шаловливый – ну чисто «Энигма» запела:

– Здравствуй, гостенек дорогой! Как вам-тебе парится, как отдыхается?

– Спасибо, – отвечает Илья, лежа на полке. – Нормально все. Парок в самый раз, температура тоже подходящая. Щас полежу еще малеха да пойду вниз париться.

– А давай-как, гостенек дорогой, я вас-тебя сама попарю, – тем же шалавным голоском предлагает кто-то, и видит Илья своим приоткрытым глазом, как голая бабья рука за веник, запаренный в шайке, берется.

То, что бабья – это к Нострадамусу не ходи, уж чего-чего, а рук на своем веку Илья повидал предостаточно. У мужиков завсегда жилы видно, ну и волосы, конечно, а бабья рука – она гладкая, округлая, на скалку похожа или на рыбу налима.

Пока все эти мысли размышлялись в голове Ильи, на него веник и обрушился! Да как зачал его хлобыстать по всем филейным, окорочным и крестцовым частям телес – только полог затрясся. И пар, пар пошел с новой силой, ровно попал Илья ненароком в Цусимское сражение, да сразу к топке броненосца «Ретвизан», где кочегары замертво падали от жары.

А незнакомка все парит богатыря, все поддает на каменку да веником все шибче и шибче. И приговаривает, приспрашивает при этом:

– Ну что, гостенек дорогой, как вам-тебе моя банька? Не слаб парок, не мягок веничек?

Чует Илья – все, конец, сейчас мясо от костей отделяться начнет, как у цыпленка табака. Но гордость богатырская не позволяет слабину показать, он и хрипит в ответ:

– Ай, хорош парок, да слабенек чего-то. И веничек пора сменить, больно мягок стал.

– Ну, будь по-вашему, по-твоему… – отвечает голосок, и все с тем же произношением «энигмовским», шалавным.

И как шибанул парок – ажно крыша над баней приподнялась! Как засвистел новый веничек, да не один, а пара сразу! Как пошла невидимая баньшица ухать да охать, богатыря охаживая, тут и понял Илья – вот она, смертушка лютая. Не в чистом поле явилась с копьем хазарским наперевес, не в темном лесу подкралась с секирой варяжской в руках, не на острие стрелы кленовой из заречной дали прилетела, а нашла его тута, в бане.

Нашла и уже не выпустит!

Лежит богатырь, Даждьбогу душу отдает помаленьку. И вроде все чинно, правильно – уже и ног не чует, и руки отнялись, в ушах шумит, перед глазами круги…

Но что-то мешает! Что-то прямо вот не дает Илье помереть спокойно. Заноза какая-то в мозгах. Как камешек в сапоге, как гвоздь в лавке, как соломинка в коктейле.

А мысли у Ильи уже не ворочаются, лежат просто в голове, как бревна. Но пришлось поднапрячься, одно из бревен повернуть, активизировать, так сказать, процесс. И понял Илья, отчего ему не помирается.

«Энигма» же! Когда с Марьюшкой он женихался еще, очень популярными были эти полузадушенные шалавные песни. Из каждого ларька, из каждой форточки неслось:

Я больше не могу спать,
(Время пришло!)
Я хочу тебя,
(Время пришло!)
Возьми меня,
Я – твоя,
Миа кульпа!

Я хочу достичь рубежа моих фантазий,
Я знаю, что это запрещено,
Я сошла с ума,
Я отрекаюсь от себя,
Мия кульпа!

И привиделось Илье в предсмертном мороке лицо Марьюшкино. И было оно нефига не мило, не благостно, а, напротив, весьма гневливо, ибо Марьюшка «Энигму» эту проклятущую терпеть не могла никогда и всегда плевалась, когда слышала «Диман, диман…» и прочие запевки.

А надо вам сказать, что когда Марьюшка гневалась, Илья себе места не находил, натурально. И стоило только ему увидать женины сердитые очи, как сразу помирать богатырь отставил. Вскочил он на полке, башкой о притолку вдарился, от искр прижмурился и вниз спрыгнул, да так проворно, что веники по лавке вхолостую захлестали:

– Шлеп! Шлеп! Шлеп!

Охнул голосок, взвизгнул потом, ноги босые по полу протопали. Илья пар рукой разогнал, смотрит – и видит: стоит перед ним баба в простыне. Ну, баба как баба, даже очень: ланитами баска, персями заманчива, бровьми союзна, устами сахарна, очами шкодлива, чреслами манлива. Власы пушистые торчком стоят, и сама вся трясется.

– Ты чего, – спрашивает, – вскочил, гостенек дорогой? Это так у нас не полагается! Ты уже отходить должон, в Ирий-сад направляться, а ты…

И голосок, надо сказать, у нее уже вовсе не как из «Энигмы». Скрипучий такой голосок. Мерзковатый. Да чего там, просто мерзкий. Как у продавщицы в винном отделе.

Илья, конечно, в бабах толк знал, богатырь все же. Знал он, к примеру, что все бабы разные, но при этом все одинаковые. Как так получилось – про то Алешка Попович хорошо растолковывал, что-то там про единство противоположностей, диалектику и прочие мудреные вещи. Этим он всегда курсисток умел соблазнить, причем по трое зараз.

Илья такое было без надобности, и из всей Алешкиной философии уяснил он только одно: баба как конструктор. Можно ее сделать и высокой, и низкой, и красивой, и страшной, и фигуристой, и плоской, и умной, и дурой полной, да только вот все это из одних и тех же деталей делается, одинаковых. А потому в поведении бабском или там в желаниях разобраться можно на раз-два.

Надо только детали знать и в общей конструкции их увидеть.

– Иди-ка сюда, красна девица, – поманил бабу Илья пальцем. – Ща я из тебя Афродиту буду делать. В пене и мыле. Миа кульпа, твою мать!

– Ой, не замай, родимый! – совсем уж бабьим, а точнее, бабским голосом заблазнила хозяйка бани и в дверь бросилась. Ну, Илья за ней. Выскочил в предбанник – и видит, что никакая не баба перед ним, а самая настоящая баньша! Куда чего девалось – простыня дерюгой обернулась, волосы – мочалом, лицо скукожилось, перси опали, ланиты почернели.

– Ах ты поганка! – заревел Илья, хватая баньшу за шкирняк. – Тебе кто велел меня тут до смерти запарить?! Говори!

– Ой, Илья Иваныч, не губи, всю правду скажу, как на духу! – заскрипела баньша, извиваясь в богатырских руках. – Не виноватая я, он сам пришел!

– Кто? Кащей?

– Он, он, лихоманкая его затряси! Встреть, грит, Илью Иваныча, да попарь в баньке с вечником, как ты любишь… А я что, я личность подневольная! Дитя природы, дурное причем!

– Ты меня не жалоби, – нахмурился Илья. – Дитя природы дурное – про то все знают – это Яга, фольклорный элемент. А ты, паскуда, нечисть окаянная. И таких, как ты, я всегда давил и давить буду! Вор должен сидеть в тюрьме!

Баньша грустно вздохнула.

– Будете сидеть! Я сказал! – Илья разжал пальцы и крепким пинком отправил баньшу в свободный полет. Поднявшись в воздух, та что-то заорала диким голосом, но вскоре скрылась за дальним лесом.

– Хорошо пошла, – пробормотал Илья, из-под ладони проводив баньшу взглядом. – Небось, до Англии долетит. А может, и до Ирландии.

### 7

Вылил на себя Илья десять бочек студеной колодезной воды, охолонул, натянул ватник, сел на Сивку и закручинился. Ни на шаг он не приблизился к Марьюшке своей, да вдобавок выяснил, что суровый ворог ему козни чинит, нечисть науськивает.

– И кто бы мне подсказал, что делать, кто бы верной тропой направил? – сам у себя спросил Илья. И сам же себе ответил: – Никто! Один в поле не воин, если только этот один – не Один. Эх, была не была, наперекор всему буду делать! Никуда не поеду!

И наступила тут тишина великая на весь окрестный мир – птицы от удивления щебетать перестали, зайцы на огороде капустой подавились, собаки в будки заховались и хвосты поджали и даже бык на базу перестал колоду бодать и башку рогатую задрал – мол, как так «не поеду»?

– А вот так! – Илья слез с Сивки. – Будем ломать систему. Если гора не идет к Магомеду, значит, все нормально – горы не ходят. Дзэн, короче. Не хоти – и все тебе будет. А посему – привал и отбой. После баньки – самое оно.

И только развалился богатырь в теньке, только собрался задать храпака, как сработал дзэн! Прямо вот по всей восточной правильности сработал, как надо – послышалась издалека песня гнусная, песня гнусная, немелодичная. Надтреснутый старческий фальцет выводил:

– Ты Джонни Депп и Брэд Питт в одном флаконе.
Как «Самый лучший» ты записан в телефоне.
И ты – волшебный, ты – с другой планеты.
Я на все вопросы в тебе нашла ответы.
О, Боже, какой мужчина!
Я хочу от тебя сына,
И я хочу от тебя дочку,
И точка, и точка!

– Надо же, Боян! – обрадовался Илья и поднялся на ноги.

По дороге действительно пылил седой старичок с гуслями под мышкой. Он в очередной раз задрал узкое морщинистое личико к Яриле и собрался снова завести свое: «О, Боже, какой мужчина!», когда заметил Илью.

– Поешь, значит? – хмыкнул богатырь.

– Дык это… – Боян неожиданно смутился и покраснел. – Здравствуй, свет-Илюшенька, славный богатырь киевский!

– И тебе не хворать, – кивнул Илья. – Тебе сколько раз в дружине говорили: засунь свою попсу в… в нее и засунь, короче. «Батяню-комбата» выучил?

– Ага! – обрадованно закивал Боян.

– А «Блокпост»?

– Ну-у… выучил, да. Тоже.

– А ну давай!

Боян вздохнул, перетянул гусли на пузо, провел рукой по струнам и зачастил:

– Ну вот и все, остались мы – я и Андрюха с Костромы.
В живых на нашем блокпосту среди акаций,
Есть пулемет, есть автомат,
Есть мой подствольник без гранат,
И есть, конечно же, комбат, но тот – по рации.
Комбат по рации кричит:
«Всем действовать по плану «Щит»,
А нам с Андрюхой все равно – что щит, что меч…
Наш лексикон предельно прост,
Идет атака на блокпост,
Нам не до планов, нам бы головы сберечь…

– Достаточно, – махнул рукой Илья, незаметно промакивая рукавом ватника скупую мужскую слезу. – Верю. Выучил.

Боян облегченно вздохнул.

– Ну, я пошел тогда.

– Постой-ка, – Илья внимательно посмотрел на старичка. – Знаешь, монголы говорят: «Если два богатура встретились в степи, это не случайно».

– Дык ить я не богатур! – смикитив, что дело пахнет припашкой, заголосил Боян.

– Я образно! – оборвал его Илья. – Короче, вопрос у меня… Про Марьюшку мою и Кащея. Ты по свету мотаешься, со всяким отребьем якшаешься – может, знаешь его?

Боян еще раз вздохнул – весь жизненный опыт вопиел ему, что если сразу отмазаться не получилось, то, значит, теперь уже и не получится.

– Знаю, Илья Иваныч, как не знать. Все уже про то говорят, даже менестрели с минезингерами и акынами.

– Не, ну как всегда! – зарычал Илья. – Я все узнаю последним. А ну! – приказал он Бояну.

Уселся Боян, ноги заплел по-татарски, привалился плечиком к пню дубовому, подзинькал гуслями и объявил:

– «Про царевича Серегу и Агриппину Кащеевну».

Быль!

– Про кого-о?! – у Ильи вытянулось лицом. – Какого еще Серегу?!

– Илья Иваныч, – мягко произнес Боян. – Ты не серчай до времени, ты весь борщ выхлебай, тогда и мясцо на дне найдешь…

– Понял тебя. Валяй, – кивнул Илья, приготовившись слушать.

– Ларчик открываем, сказку начинаем. Дело долго делается, да сказка скоро сказывается… – загнусавил Боян, перевернув гусли – чтобы не мешали своими струнами, не отвлекали от сути. – Когда Василиса Премудрая, Василиса Прекрасная и Василиса Микулишна одна за другой отвергли костлявую руку и холодное сердце Кащея, бессмертный повелитель Тридевятого царства загрустил.

На запах грусти тут же явились и заморский гость Грин Тоска, и гость с востока Лень-ибн-Лень аль-Лениве, и давний Кащеев приятель Хандра Глумич Скукицкий.

Все обитатели Тридевятого царства – лешие, домовые, василиски, аспиды, русалки, Одноглазое Лихо и Баба-Кикимора с Кикиморанятами – приготовились к плохому. Плохое сразу же и случилось.

Кащей вместе с приятелями так грустил, тосковал, ленился, хандрил и скучал, что весь его чернокаменный дворец покрылся плесенью, зарос мхами и лишайниками. Окна занавесились паутиной, замки на дверях заржавели, а над башнями повисла темная туча, из которой все время шел дождь.

Осталось Тридевятое царство без правителя. Повздыхала нечисть, погоревала – да и принялась жить сама по себе. Долго ли, коротко ли все это продолжалось – никто не ведает, да только совсем разбаловалась тридевятая нечисть. Кот Баюн мышами увлекся, совсем перестал одиноких путников подстерегать, волшебник Черномор полетел в гости к Алладину, да так и не вернулся, кикиморы в спячку залегли, и по неведомым дорожкам шатались одни только объевшиеся мухоморами лешие.

Смотрела Баба-Кикимора на все это безобразие, смотрела – да и решила брать дело в свои цепкие руки. Раздала она Кикиморанятам метелки, себе самое большое помело взяла – и давай порядок наводить, только пыль столбом встала над Тридевятым царством!

Выгнала Кикимора из Кащеева дворца иноземных гостей, отскребли Кикиморанята мох да плесень, самого Кащея в баньке отпарили, щелоком почистили, в парадный кафтан нарядили да на трон усадили.

«Беспорядок у тебя, батюшка! – говорит ему Баба-Кикимора. – Зарос весь по самые брови. Развел, понимаешь, грязюку, а царство тем временем пошатнулось. В общем, голубь, хош ты али не хош, но придется тебе жениться!»

«Я бы и сам рад, – отвечает Кащей, – да кто за меня пойдет…»

«Как это – «кто»? А дочка моя меньшая, Скрипица Кикиморовна? Ты погляди, батюшка, какая красавица, какая умница…»

И подводит Баба-Кикимора к Кащею дочку свою. Глянул Бессмертный – а невеста тоща, зелена, на носу бородавка, зубов всего два, и оба кривые. Хотел он уже было отказаться, но Кикимора помелом пристукнула, брови нахмурила, и оробел Кащей.

Тут и свадебку сыграли. Все Тридевятое царство на ней гуляло, молодых поздравляло. В положенный срок, в темную ночь, родила Скрипица Кикиморовна Кащею не сына, а дочь.

Кащей рад-радешенек. Если бы сынок родился, пришлось бы ему трон уступать, а тут и родителям радость, и царство в своих руках останется.

«Нарекаю тебя Агриппиной, будешь людей изводить, насылать на них грипп, ОРЗ и разные ОРВИ!», – сказал Кащей новорожденной и отправился пировать.

А девочка вовсе не хотела никому вредить. Пошла она не в отца да и не в мать. Те оба костлявые, носатые, хитрые да злобные, а Агриппина вышла прямо на загляденье – личико розовое, губки бантиком, бровки домиком, глазища синие, а косы рыжие.

Так и стали жить-поживать – Кащей злодействами занимается, Тридевятым царством под бдительным оком Бабы-Кикиморы управляет, жена его по хозяйству хлопочет, а царевна Агриппина Кащеевна у окошка сидит, косы заплетает, горюет да слезы льет.

Это еще не сказка, это присказка. Сказка впереди будет…

* * *

Царевичу Сереге не везло с самого рождения. У всех царевичей имена правильные, героические, всех Иванами зовут. А его царь-батюшка Иван Стодевятнадцатый Серегой назвал. «Мой прадед Иван Иванычем был, мой дед Иван Иваныч, отец тоже Иван Иваныч, и я сам Иван Иваныч! Хочу, чтобы мой наследник нормальное, человеческое имя носил!» – так сказал на пиру по случаю рождения сына царь-батюшка, и писцы тут же и записали новорожденного царевичем Серегой Иванычем.

В детстве еще ничего было, а как вырос Серега и пришла пора подвиги всякие совершать – тут и началось. Вот поехал царевич со Змеем Горынычем сражаться. Ну, Змей перед битвой, само собой, спросил: «Как зовут тебя, добрый молодец, скажи напоследок, чтоб мы знали, кому эпитафию писать?» Ответил царевич: «Зовусь я царевич Серега…» Ну, Горыныч как начал хохотать да по земле валяться – чуть не раздавил царевича. Хорошо еще, что закашлялся, огнем поперхнулся, сам себе хобот спалил, а то сраму не оберешься.

Или вот другой случай. Выдал отец Сереге лук и отправил в чисто поле – невесту искать. Царевич честь честью выстрелил, улетела стрела в болото, прямо к Царевне-лягушке. Пришлепал к ней Серега, сам весь радостный такой! Еще бы, вон какие дела намечаются – и поход за суженой, и приключения, а в конце женитьба на красавице!

Но не тут-то было. «Здравствуй, Иван-царевич!», – человечьим голосом говорит ему лягушка. «Я не Иван», – отвечает Серега. «А кто же ты, ква-ква?» – удивилась лягушка. Пришлось сказать… В общем, прогнала зеленая Серегу. «Мне, – говорит, – Иван-царевич нужен. А с таким именем, как у тебя, добрый молодец, царевичей не бывает, ква-ква! Иди на Черном Бумере женись».

Ой, стыдобушка, ой, позорище – лягушка-квакушка отказалась замуж выйти! После этого случая опечалился царевич Серега, прихватил плащ дорожный да меч-кладенец и отправился куда глаза глядят, лишь бы от того болота подальше. Хотелось Сереге какое-нибудь доброе дело сделать, а то и буйну голову сложить. Все одно не жалко, раз никому такой царевич не нужен – не надобен, даже лягушке…

* * *

Вот едет он по дремучему лесу, семечки грызет. Смотрит – сидит на пенечке старичок. Сам ростом со сморчок, в руках лукошко, в лукошке окошко, из окошка мышка глядит, ушками шевелит.

«Здравствуй, дедуля, – вежливо обратился к старичку Серега. – Не подскажешь, куда это я заехал, что за царство-государство такое?»

«Здравствуй, добрый молодец царевич Серега, – отвечает ему старичок, – далеко ты забрался. Это царство Тридевятым зовется, и правит тут Кащей Бессмертный, а пуще него – Баба-Кикимора».

«Ага! – обрадовался Серега. – Стало быть, надобно злодеев извести и жителей освободить от таких-то правителей?»

«Да что ты, что ты! – старичок лукошко выпустил, руками на царевича замахал. – В нашем царстве одна только нечисть и обитает. Нам другого царь и ни к чему. Но ты, я вижу, парень добрый, сочувствливый. И про беду-печаль твою тоже мне ведомо. Дам я тебе, царевич Серега, мышку-норушку. Она тебя прямо к Кащееву дворцу чернокаменному и выведет, тайной тропкой, хитрой стежкой». – «Так а зачем же мне во дворец-то, коли вы своим Кащеем довольны?» – удивился Серега. «А вот узнаешь, узнаешь», – захихикал старичок, сунул царевичу в руки мышку и пропал без следа.

«Эй, дедуля!» – на всякий случай крикнул Серега, но никто не отозвался. «Ну дела, – подивился царевич. – И чего мне теперь с этой мышкой делать?»

Тут мышка на землю – скок! – и прямо в лесную чащу побежала. Привязал Серега коня и следом бросился…

* * *

Бежал-бежал царевич через дремучий лес, плащ походный о сучья изодрал, сапожки сафьяновые о корни пооббил. И вывела его мышка прямо к Кащееву дворцу. Вывела, пискнула на прощание, хвостиком махнула – и в норку спряталась.

Огляделся Серега. Вокруг дубы да ели, коряги да топи. Дворец в небо уходит, и ни двери, ни ворот не видать. Лишь на самом верху, под крышей, окошко виднеется.

Пока царевич присматривался, в окошке девица показалась – косы рыжие, брови дугой, глаза синие, губки алые. Глянул на нее Серега – и обомлел. Стоит, ни рукой, ни ногой шевельнуть не может, так приглянулась ему Кащеева дочка.

А девица села у окошка, гребень достала, принялась волосы свои расчесывать да песню петь:

У синички два крыла,
У коромысла два ведра,
У зайчика два ушка,
Две лапки у лягушки,
В избушке два окна,
Лишь я всегда одна…

Стоит царевич Серега, а на него сверху дождик капает – это царевна Агриппина Кащеевна по своей горькой доле плачет-убивается.

Не выдержал тут добрый молодец и крикнул: «Не плачь, красна девица! Авось я тебя освобожу из неволи!»

«Как же ты меня освободишь?» – спрашивает его Агриппина. «К батюшке твоему пойду и посватаюсь», – отвечает Серега. «Ой, что ты, что ты, и думать не смей! Батюшка мой бессмертный, тебя на бой вызовет да и погубит. Давай лучше я тебе косы свои спущу, ты ко мне и поднимаешься, а?»

Почесал царевич голову, пораскинул умишком: «Была одна птичка в клетке, а ежели я к ней залезу – две станет! Что же делать?»

Думал-думал – и придумал! «Эй, краса ненаглядная, ты лучше косы свои к окошку привяжи да сама по ним ко мне спускайся. Я тебя домой увезу, женой мне будешь, царевной, а придет срок – и царицей!»

Теперь Кащеевой дочке пришел черед думать. «Коли я косы привяжу да спущусь, потом их обрезать придется. Как же без косынек своих останусь?» Но поглядела Агриппина на чернокаменный дворец, на дремучий лес вокруг, потом на Серегу, что внизу стоял, рукой махал, и решилась.

Привязала она свои косы, спустилась вниз и говорит: «Вот она я. Не хочу я быть Кащеевной, не хочу людям вредить, грипп-простуду на них насылать. Руби мои косы, свет-Серега, и бери меня в жены!»

Обрадовался царевич, выхватил меч-кладенец, махнул раз, махнул другой – а косы-то и не рубятся! Заколдовала косы внучкины Баба-Кикимора, крепче железа, крепче камня их сделала.

«Что же нам делать, суженый мой?» – спрашивает Кащеева дочка. «Не бойся, Агриппинушка, не плачь, милая. Я сейчас наверх поднимусь, косы твои отвяжу, ты и беги прямо к моему батюшке, царю Ивану Стодевятнадцатому. Пусть он войско поднимает да на Кащея войной идет, а я покамест в твоей светелке оборону держать буду!»

Не знали Серега-царевич и Агриппина Кащеевна, что Баба-Кикимора давно уже их разговоры подслушивала. Как услыхала старая ведьма, что за беда Тридевятое царство ждет, бросилась она опрометью в светелку, сама косы внучкины отвязала и вниз скинула.

«Езжай с ним куда хошь, – кричит, – непокорница-своенравница! Езжай, чтобы духу твоего не было! А приданое после обозом пришлем…»

Обрадовались тут Серега да Агриппина, обнялись и рука об руку через дремучий лес пошли. Пробрались сквозь чащу, сели на коня и помчались что есть духу.

* * *

Царь Иван Стодевятнадцатый благословил молодых, под венец поставил. Обручились царевич Серега и Агриппина Кащеевна, свадебку веселую сыграли, даже тестюшка приезжал – молодых поздравить.

Все, сказке конец, закрываем ларец.

Договорил старичок, закрыл глаза да и захрапел с присвистом, словно в носу у него бузинная свистулька вставлена была.

– Э, дед! – толкнул Бояна Илья. – Мы так не договаривались! Ты мне что обещал, пенек трухлявый? Ты мне про Марьюшку мою обещал обсказать, а вместо этого какую-то семейную сагу выдал. А ну, рота, подъем!! Форма одежды – голый торс, выходи строиться!

Боян подскочил на месте как укушенный, глаза открыл и запричитал, точно на свадьбе:

– Ой, не губи, ой, не дави, славный богатырь! Запамятовал я, упустил самую мякотку, финалочку былинную!

– Ну так давай, рожай, – покачивая булавой, посоветовал Илья. – Время не ждет!

– Истину глаголешь, Илья Иванович. Ну, так слушай, – Боян снова уселся поудобнее, закатил глазенки и завел своим заунывным голоском: – Все бы хорошо и ладно стало в тридевятом царстве, кабы не одна беда-напасть – засохли цветы-вониолусы, что у подножья Черной башни росли. Раньше-то Кащеева дочка их своими слезами поливала, а теперя некому стало в светелке горевать да плакать.

– Да и Блуд с ними, с вониолусами этими! – махнул рукой Илья. – Подумаешь, велика беда!

– Велика, ой, велика оказалась беда… – Боян затряс бороденкой. – Дело в том, что сама Баба-Кикимора те цветы пуще всего на свете любила…

– Эстетика! – понимающе кивнул Илья.

– Какой там, – махнул рукой Боян. – Есть она их любила. В салате или квашеными. В общем, деликатес, понял?

– Понял, понял, Марьюшка моя при чем?

– Ну, Кащей, он ведь от возраста да и по наследственности невеликого ума мужчина, прямо скажем, – рассудительно проговорил Боян. – Вот в силу своих способностей он и рассудил – новые слезы нужны, и чтобы катились они из глаз таких же голубых, как и у дочери. И чтоб волосы, губки и прочее – все такое же было. Смекаешь?

– Смекаю… – прорычал Илья, закатывая рукава. – Это что же, сморчок ты вонючий, по-твоему выходит, что Марьюшка моя на Кащеевну похожа?! Да я тебя!..

– Погоди, Илюшенька! – взмолился Боян, проворно сунул руку за пазуху и вытащил парсунку на липовой дощечке. – Гляди!

– Ты пошто лик Марьюшки моей с собой таскаешь? – еще более нахмурился Илья. – Извращенец, штоле?

– Да не Марьюшка это, а сама царевна Агриппина Кащеевна Царева, жена царевича Сереги Ивановича! – выпалил Боян. – Видал, как схожи? Теперь понял?

– Теперь понял… – прошептал Илья, глядя на ненаглядный лик. – Точно извращенец…

### 8

Бояна Илья отпустил под вечер, когда огненный лик Ярилы потускнел и ленивым колесом закатился за синие горы. Старик был пьян, охрип от песен, но бодро вышагивал по дороге, пыля лаптями и время от времени выкрикивая:

– Артиллеристы, Сталин дал приказ!
И по лесам, по сопкам, по воде!

Илья посмотрел ему вслед, потряс опустевшей баклажкой, пальцем подхватил последнюю, прозрачную, как бриллиант, каплю спирта и слизнул ее шершавым языком.

– Эх, чего ж его все время не хватает… – с тоской проговорил богатырь и зашвырнул баклажку в придорожный бурьян.

Пить с Бояном Илья затеялся после того, как осознал все выданные стариком на-гора новости. Сказать, что были они безрадостными – значит ничего не сказать. Марьюшка ненаглядная сидела в Кащеевой высокой-превысокой Черной башне и поливала слезами вониолусы Бабы-Кикиморы, и освободить ее не было никакой возможности, окромя прямого решительного штурма, сопряженного с широкомасштабными боевыми действиями, влекущими за собой большие человеческие жертвы, разрушения жилого фонда и изменение рельефа местности.

Попытку договориться с Кащеем добром Илья отмел сразу как несостоятельную. Во-первых – с кем договориться? С Кащеем?! Ага, щаз! А во-вторых, когда это русские богатыри с кем-то договаривались? Он же Муромец, а не Муромович.

Оставался только конфронтационный, сиречь военный вариант развития событий. Но для его реализации требовались: а) оружие, обмундирование и амуниция с боеприпасами; б) живая сила в количестве, достаточном для выполнения задания.

Ни того, ни другого в наличии не наблюдалось. Обо всем этом Илья успел подумать, пока потчевал Бояна спиртом и пел с ним военные песни.

Свечерело. Надо было что-то делать. Ничего не происходило. Сивка копытил землю, добывая трюфели. Взошла луна. Ветер шумел в ивах, в пруду квакали лягушки. Наступил тихий час теней.

– Твою же ж мать! – с чувством произнес Илья в пустоту волнующихся пространств.

Он не знал, что делать.

Богатырь свято чтил завет старого китайца Сунь Цзы: «Война – это путь обмана», и рад был бы обмануть всех и вся, а уж особенно Кащея, но понятия не имел, как совершить сие достославное деяние. Ложиться спать не хотелось, и опять же по двум причинам – утром наступит похмелье, это раз, и ничего не изменится – это два.

В темноте по дороге прошли двое путников невысокого роста. Они пошатывались, цепляясь друг за друга, загребали пыль волосатыми ногами и на два голоса тянули заунывную песню:

– Братка Мерри, идти не могу.
Я ногой зацепился за сук.
Мне б еще только рану в боку –
И тогда вообще – каюк!
И зачем на рожон было лезть,
Жизнь сто раз за Кольцо отдавать?
Братка Мерри, оставь меня здесь,
Буду тут я лежать-помирать… – завывал один.

Второй немедленно откликнулся:

– Говорить такого не смей!
Мы пять лиг всего чапаем!
Что, устал уже, Перегрин?
Шевели давай лапами!
Я травы нарвал – покури.
Вот Валарам молюсь за нас.
Потерпи, Перегрин, потерпи,
Добредем как-нибудь, Гэндальф даст…

Тут снова подхватил первый, тоненьким и тоскливым голоском:

– Мне глядеть на тебя смешно!
А трава вся пробитая…
У Валаров небось дел полно,
Чтоб возиться с хоббитами.
Ну а если они слышат нас,
Передай мысль заветную:
Пусть пошлют они нам тотчас
Эльфов рати несметные.

Второй путник не замедлил с ответом, сурово допев:

– Ты словами так не шали,
Эльфов нам ни к чему приплетать…
Мы с тобой пол-Фангорна прошли,
Где же энты, едрена мать?!
Завтра утром с восходом зари
Наберемся мы силушки.
Потерпи, Перегрин, потерпи,
Потерпи, Перегринушка!

Путники прошли мимо Ильи и канули в ночной тьме, только их и слышали.

– Мне бы тоже эльфов рати несметные не помешали, – проворчал в бороду Илья.

До самого рассвета думал богатырь тяжкую думу, да так ничего и не придумал. И когда солнечная супонь ослабла и позволила светилу расталдыкнуть лучи по белу светушку, Илья поднялся, с хрустом потянулся и запрыгнул на Сивку.

– Вот всегда одно и то же, – сказал богатырь, умащиваясь в седле. – Как не мозгуй накануне, а все одно в бой едешь, будто кувшин…

– Поясни! – прошелестело из бурьяна.

– Пустой и звонкий! – усмехнулся Илья и, не оглядываясь на спросившего, взял коня в плеть. Сивка пошел ровным наметом, выбивая из дороги пыль.

К обеду одолел Илья не менее тридцати верст. Пора было делать привал, Сивке требовался отдых, да и сам богатырь не прочь был перекусить и перекемарить под бузинным кустом. Этот закон жизни Илья знал на ять: после обеда штаны продай, но выспись!

Однако бытие всегда развивается совсем по иным законам, и главнейшим из них является отнюдь не пресловутая 282-я статья, а Закон подлости.

И вот только Илья улегся и смежил вежды, как послышался бодрый конский топот и чей-то надменный и дерзкий голос произнес:

– Кто ты такой и откуда?

Илья открыл один глаз. Перед ним высился всадник, закутанный в темный плащ, полы которого оттопыривали сразу два меча. На лбу всадника блестел золотой обруч. Конь его храпел и ронял в пыль клочья пены.

– Да пошел ты, – пробормотал богатырь в нарушение всех традиций и перевернулся на другой бок.

Озадаченный всадник спешился и, звеня шпорами, двинулся к Илье.

– Имя! – каркнул он. – Имя… сестра!

– Не сестра я тебе, гнида арканарская, – проворчал богатырь, потом понял, что сон ушел окончательно, и назвался: – Илья.

– Илья… – произнес незнакомец. – Я знавал одного Илью. Первый богатырь при дворе Киевского князя. Ты его родственник?

– Увы, да, – сказал Илья. – Правда, дальний родственник, но им все равно… до двенадцатого потомка.

– И чего же ты тут лежишь, Илья?

– Отдыхаю перед дальней дорогой.

– И куда же ты едешь?

– Куда-нибудь… Подальше. Многие едут в Ирукан. Попробую и я в Ирукан.

– Так-так, – произнес всадник. – И ты вообразил, что благородный дон проведет тебя через заставу?

Илья промолчал.

– Или, может быть, ты думаешь, что благородный дон не знает, кто такой богатырь Илья из села Карачарово?

Илья молчал. Всадник запрокинул голову и прокричал, подражая глашатаю на Королевской площади:

– Обвиняется и повинен в ужасных, непрощаемых преступлениях против бога, короны и спокойствия!

Илья молчал.

– А если благородный дон безумно обожает дона Рэбу? Если он всем сердцем предан серому слову и серому делу? Или ты считаешь, что это невозможно?

– Ща в лоб дам, – басом сказал Илья. – Утомил.

– Видишь ли, я думал, что ты шпион. Я всегда убиваю шпионов, – улыбаясь, произнес всадник.

– Шпион… – повторил Илья. – Да, конечно. В наше время так легко и сытно быть шпионом. Ладноть, хватит дурака валять. Здорово, блааародный дон Румата.

– Здорово, Илья! – Румата улыбнулся, спрыгнул с коня, присел рядом. – Чего ты тут? Дело пытаешь или от дела плутаешь?

– Кащей Марьюшку похитил. Уволок, падлюка, в свое гнусное царство три крестик девять. Знаешь туда дорогу?

Румата задумался.

– Это трудный и опасный путь, – сказал он.

– Богатыри не ищут легких путей, – возразил Илья.

Румата снова задумался.

– Ну, – сказал он, – тогда получается, что у нас есть только одна дорога – и она заведомо никуда не ведет. Нам не добраться до царства Кащея. Элронд мудр, мы все это знаем, и единственную дорогу, ведущую к победе, никто не назовет дорогой безрассудства… но вместе с тем она неодолима, и нас неминуемо ждет поражение.

– Поражение неминуемо ждет лишь того, кто отчаялся заранее, – возразил Илья… – Признать неизбежность опасного пути, когда все другие дороги отрезаны, – это и есть истинная мудрость. Поход в царство три крестик девять кажется безрассудным? Так пусть безрассудство послужит нам маскировкой, пеленой, застилающей глаза Кащею. Ему не откажешь в лиходейской мудрости, он умеет предугадывать поступки противников, но его сжигает жажда всевластья, и лишь по себе он судит о других. Ему наверняка не придет в голову, что можно пренебречь властью над миром, и наше решение уничтожить Кольцо… тьфу ты, спасти Марьюшку, собьет его с толку.

– Я тоже думаю, – проговорил Румата, – что поначалу он не поймет, в чем дело. Дорога к Кащею очень опасна, но это единственный путь к победе. У себя дома он всемогущ, так что тому, кто отправится в тридевятое царство, ни сила, ни мудрость не дадут преимуществ – тайна, вот что здесь самое важное, и, быть может, эту великую миссию слабый выполнит даже успешней, чем сильный, ибо сильный не привык таиться от опасностей, а борьба с Кащеем приведет его к гибели. Слабые не раз преображали мир, мужественно и честно выполняя свой долг, когда у сильных не хватало сил.

– У сильных не хватало сил… – передразнил Румату Илья. – Масло масляное. А говорят, профессор филологии писал! Ладно, я один пойду, ты только дорогу укажи.

– Когда сквозь муть осенних слез оскалится мороз,
Когда ясна ночная студь, В глуши опасен путь,

– сказал Румата и добавил: – Но неразведанный путь гораздо опасней.

– Все, все, хватит! Просто рукой покажи! – взмолился Илья.

– Ехай вон туда, – махнул латной рукавицей Румата и вскочил на коня. – До границ Черной страны осталось совсем недалеко.

И он ускакал, оставив Илью в одиночестве.

Богатырь сплюнул в дорожную пыль и проворчал, глядя вслед хромающей лошади Руматы:

– Интересно, что у него с ногой?

### 9

Направление, указанное арканарцем, оказалось верным – через два дня Илья добрался до скальных теснин, словно бы сошедших с картины Бориса Валеджи.

– Так вот ты какое, царство три крестик девять, – сказал Илья, разглядывая скудоумную местность, раскинувшуюся вокруг. Повсюду были шлак, пепел, воронки, обожженный камень и валялись пустые бутылки из-под водки «Казаки». Кое-где воздух над камнями дрожал, словно над мартеновской печью, и в воздухе проскакивали красноватые искорки. Сивка заржал и наотрез отказался идти дальше.

– Вот так так… – пробормотал Илья.

– Карр! – сказал носатый ворон, примостившийся на ветке анчара. – Что, брат, проблемы, э?

– Типа того. Мне бы к Черной башне проехать.

– А ты езжай прямо шагов десять, потом поверни к серому камню с трещиной, оттуда держи на ствол засохшего дерева и от него двигай прямо вон на ту гору. Как до разрушенного дома доберешься – увидишь старую дорогу на Янов. По ней и до башни доедешь.

– Спасибо на добром слове, о ворон, птица вещая! – чин-чинарем поблагодарил Илья.

– Карр!

Богатырь тронул коня и поехал мимо дрожащих мерцаний и искр, степенно оглядываясь. У засохшего дерева бороду ему приопалил невесть откуда взявшийся огонь, но чуткий Сивка шарахнулся в сторону и уберег седока.

Вот и развалины дома, выстроенного тут невесть кем и невесть когда. За ним, на склоне, Илья увидел старый, растрескавшийся асфальт дороги.

– Еще раз спасибо, ворон! – крикнул он вещей птице, внимательно следившей за богатырем.

– Во! – обрадовался ворон. – Я же говорил – брешут, что там аномалия! Брешут!

Взлетев, ворон сделал круг над озадаченным Ильей и улетел куда-то в сторону Западного Самоа. Над горами плыли серые, мглистые облака. Где-то заунывно провыл волкодлак. Горький ветер принес тучу пепла и заскрипел ржавой табличкой, кое-как приколоченной к гнилому столбу. На табличке с трудом различались полустертые буквы: «Увага! В'їзд в зону відчуження без дозволу Адміністрації зони відчуження ЗАБОРОНЕНИЙ!» Ниже шел текст на каком-то совсем уж бусурманском языке, но тут Илья сумел прочесть лишь одно слово: «Attention!»

– Вот и приехали… – прокомментировал богатырь, протирая глаза от пепла. – Милости простим, так сказать…

И он направил верного коня по заросшей крапивой и лебедой дороге, объезжая остовы ржавых автомобилей. Выглянуло солнышко, завыли, застонали, залаяли по оврагам псевдособаки, заблеяли псевдокони, заржали псевдоовцы, а псевдокозы бросились скакать по кучам радиоактивного мусора, отчаянно матерясь человечьими голосами.

– Это, однако, кхм-кхм… – озадаченно почесал лоб Илья. – Перебор, короче.

Было жарко. Кровосос, бежавший куда-то по своим кровососным делам, вляпался в аномалию «Трамплин» и полетел на орбиту, являя собой сбывшуюся мечту всех советских детей. Илья проводил его взглядом запекшихся глаз и въехал в заброшенную деревню. Большая глыба избы возвышалась над ним как гора. Под копытами Сивки хрустели россыпи отстреленных гильз от автоматов Калашниковых. Труп человека в защитной камуфле лежал у стены, тараща свои застекленевшие глаза на богатыря. Илья поморщился – графоманов он не любил еще больше, чем молодых талантливых авторов.

Илью мучила жажда и зубная боль. Жажду вызывала жара, боль – дикие вопли неведомых тварей, обитающих, судя по всему, за границами локации.

– Пить как охота… – пробормотал Илья. Откуда-то пришли звуки и сами собой сложились в слова: – Квасу бы сейчас холодного. Да чтоб в нос шибало…

Сказано – сделано. Впереди показались развалины завода. На сером бетоне забора Илья увидел корявую, пробитую пулями, вывеску: «Бар 100 рентген». Ниже притулилась табличка «Меню». Подъехав поближе, богатырь выяснил, что в баре подавали «боржч», «колбасу и батоны хреновые», «тушенку» и водку «Казаки». «Продуктовый набор из серии «Заходи – не бойся, выходи – не плачь», – подумал Илья и направил Сивку к воротам, охраняемым ражими молодцами с противогазами вместо лиц.

– Тебе сюда нельзя! – вместо приветствия сообщил один из молодцов.

– У меня дело к бармену! – отрезал Илья.

Видимо, это был пароль – молодец отошел в сторону, невнятно вякнув:

– Проходи, бармен ждет!

Привязав Сивку у входа, Илья долго блуждал по каким-то задворкам, пока не оказался в низком, прокуренном подвале. Это и был бар. В баре стоял гул голосов и непринужденная обстановка. С десяток противогазных морд толпились поодиночке у столиков, пожирая хреновые батоны с колбасой.

– Что притащил? – осведомился у Ильи щекастый бармен, масляно помаргивая круглыми глазами.

– А чего надо? – резонно спросил в ответ Илья.

– Таки ви из наших, – понимающе кивнул бармен, переходя на «вы». – Хорошо, ви будете иметь у меня большие скидки, если принесете что-то стоящее.

– Мне б водички… – попросил Илья.

– А тебе моя водичка зачем нужна?! – заорал вдруг один из противогазных.

– Не обращайте внимания, идьет, – отмахнулся от него бармен. – Могу предложить энергетик, водку и отличный натовский ствол калибра 5,56 с обратным запиранием канала отвода пороховых газов посредством скользящей личинки затвора. Оптический четырехкратный прицел «огого», подствольный гранатомет АБВ-123, улучшенная динамика, настильность и отдача, а прикладом можно орехи колоть. Для вас как для родного, отрываю от сердца. Будете брать?

– Сколько? – спросил Илья, чтобы хоть что-то спросить.

– «Аккумулятор», «зуда», «черные брызги» и прочая бижутерия мне не нужны, – доверительно сообщил бармен.

– А что нужно?

– «Ведьмин студень».

– Ах «ведьмин студень» тебе нужен, – понимающе кивнул Илья. – А «смерть-лампа» случайно не нужна?

– Представьте себе, нужна, – кивнул бармен.

– Ну так «ведьминого студня» вон полные подвалы. Бери ведро да зачерпывай. Похороны за свой счет.

– Ты бы еще консервных банок насобирал, – окрысился бармен. – Мне нужен реальный товар.

– Слушай, – Илья одним глотком опустошил банку с энергетиком и тихо спросил: – Как к Кащею пройти?

– Не учатся ничему некоторые, да и учиться не хотят, – с вызовом заявила одна из противогазных морд, не дав бармену ответить. – Кина американского насмотрелись или крышу срывает от жадности? Ты ему про аномалии – он тебе про хабар…

Илья понял, что дальше будет про кишки на ветках, и решил, что ему пора. Бар он покинул в печальном расположении духа – никаких новых сведений узнать не удалось.

На улице его поджидали радиоактивный дождь и неприятный сюрприз – пока он общался с барменом, псевдотатары съели его коня, остался лишь обглоданный череп. Илья вспомнил волхва, в задумчивости поставил на череп ногу и продекламировал:

Князь тихо на череп коня наступил
И молвил: «Спи, друг одинокой!
Твой старый хозяин тебя пережил:
На тризне, уже недалекой,
Не ты под секирой ковыль обагришь
И жаркою кровью мой прах напоишь!

Так вот где таилась погибель моя!
Мне смертию кость угрожала!»
Из мертвой главы гробовая змея,
Шипя, между тем выползала…

Для порядка он подождал с полчаса, но из черепа никто не выполз, зато из бара выбрался парень в кожаной куртке с капюшоном и рюкзаком за спиной.

– Эй, служивый, – обратился к нему Илья. – Дорогу до Кащеева логова знаешь?

– Ну.

– Покажешь?

– Нет, – жестко ответил парень и собрался было уходить, но тут Илья взмолился:

– Возьмите меня, мистер Шухарт! Мне разные люди предлагали, но я хотел бы только с вами, они ведь все никуда не годятся!

### 10

Они шли весь день, пробираясь через заросли, обходя развалины и петляя между холмов и дважды выходя к морю. К вечеру впереди показалась железная дорога.

По сторонам насыпи лежал густой туман. Время от времени он наползал на рельсы тяжелыми серыми струями, и в этих местах они шли по колено в медленно клубящейся мути. Пахло мокрой ржавчиной, из болота справа от насыпи тянуло тухлятиной. Вокруг ничего не было видно, кроме тумана, но Илья знал, что в обе стороны тянется холмистая равнина с каменными россыпями, а за равниной во мгле скрываются горы. И еще он знал, что, когда взойдет солнце и туман осядет росой, он должен увидеть где-то слева остов разбитого вертолета, а впереди – состав вагонеток, и вот тогда начнется самое дело.

Судя по карте, старой, вытертой карте, найденной в сундуке на втором этаже дома, одиноко стоявшего на морском берегу, до башни, в которой была заточена Марьюшка, оставалось полдня пути.

Ночь прошла спокойно – они переночевали в цементной трубе туннеля, задвинув вход ржавым листом железа. Вышли по холодку. Утро выдалось ясное, золотистое. Илья не стал спрашивать, как они пойдут; авось, думал он, догадаюсь по дороге.

Лес по обе стороны густел и густел: смыкающиеся деревья были моложе, а стволы у них – толще; потом тропа углубилась в лощину, справа и слева нависали заросли орешника.

А дальше, в сторону карьера, к северу от поезда, воздух над рельсами мутно дрожал и переливался, и время от времени в нем мгновенно вспыхивали и гасли маленькие радуги. Проводник посмотрел на это дрожание, сплюнул почти всухую и отвернулся.

– Дальше, – сказал он, и Илья повернул к нему напряженное лицо. – Вон тряпье, видишь? Да не туда смотришь! Вон там, правее…

– Да, – сказал Илья.

– Так вот, это был некий Хлюст. Давно был. Он не слушался старших и теперь лежит там специально для того, чтобы показывать умным людям дорогу.

– Так я и думал! – воскликнул Илья. – Это указательная стрелка. Значит, там Полярная звезда, а вон там веселые доллары… Э-э-э, я хотел сказать, Марьюшка. Клянусь громом, у меня все холодеет при одной мысли о Кащее. Это одна из его милых острот. Он остался здесь с шестью товарищами и укокошил их всех. А потом из одного убитого смастерил себе компас… Кости длинные, на черепе рыжие волосы. Э, да это Аллардайс, накажи меня бог! Ты помнишь Аллардайса, Том Морган?

– Я не Том Морган, а Морган Фримен, – буркнул проводник.

Они прошли еще примерно с милю или версту, миновали ущелье, как вдруг проводник остановился и посмотрел на Илью.

– Что это у тебя в заднем кармане? – спросил он небрежно.

– Пистолет, – буркнул Илья и закусил губу.

– Зачем он тебе?

– Стрелять! – сказал Илья с вызовом.

– Брось, брось, – строго проговорил проводник. – Давай его сюда. В Зоне стрелять не в кого. Давай.

Илья хотел что-то сказать, но промолчал, сунул руку за спину, вытащил армейский кольт и протянул проводнику, держа за ствол. Парень взял пистолет за теплую рубчатую рукоятку, подбросил его, поймал и спросил:

– Платок у тебя есть какой-нибудь? Давай, я заверну…

Он взял у Ильи носовой платок, чистенький, пахнущий одеколоном, завернул пистолет и положил сверток на шпалу.

И в ту же секунду из ущелья впереди выкатилось оставленное ими эхо – шарканье подошв, стук копыт, – и вздрогнули нижние ветви сосен.

– Скачи! – крикнул проводник Илье. – Скачи! Прочь от врагов!

И убежал в поле.

А сзади раскатом гулкого эха грянули копыта, из ущелья вылетел Черный Всадник и придержал коня, покачиваясь в седле. Еще один, еще один и еще двое.

Илья видел их теперь совершенно отчетливо: ни капюшонов, ни плащей – серые латы, белые саваны и длинные седые космы. Мечи мерцали в костяных руках, глаза сверкали из-под надвинутых шлемов, и свирепый вой не умолкал.

– Коня! Полцарства за коня! – вскричал богатырь.

Из кустов раздались звуки рояля – кто-то сыграл «Фугу» Баха – и приветливое ржание, а следом за ним на дорогу выбежал Сивка-Бурка, живой и невредимый.

– Сивушка! – прослезился Илья и одним молодецким махом запрыгнул в седло.

– И помню, как в испуге диком
Он леденил всего меня
Отчаянья последним криком:
«Коня, полцарства за коня!»

– насмешливо проскрипел мерзкий голос, Черные всадники остановились, и вперед выехал сам Кащей, костлявый старикан в бронированном экзоскелете, и верхом на скелете протоцератопса. В одной руке Кащей держал кривой заржавленный меч небывалой длины, в другой – золотой пистолет-пулемет «Бизон» со шнековым магазином на 64 патрона калибра 9х18 ПМ.

– А-а-а! – обрадовался Илья. – Бессмертный Кащей из одних костей! Не ест ничего, ни каши, ни щей… – ни мармелада, ни шоколада, а только маленьких детей!

– Наговариваете вы на нашу семью. Грех это! – обиделся Кащей.

– Хватит пустому базару греметь, – оборвал его Илья. – К барьеру!

### 11

И началась битва злая и лютая, эпическая и героическая. Современники сравнивали ее с репетицией Дагор Дагората, потомки – с деяниями Геракла и Ахиллеса, а в памяти народной она не уступила по остроте и накалу разборкам между католиками и гугенотами в средневековой Франции.

До наших дней сведения о поединке Кащея и Ильи дошли благодаря все тому же вездесущему Бояну, что присел в кустах рядом с роялем и подробно зафиксировал все перипетии сражения методом зарубок и насечек на прикладе старенькой берданки.

Когда артефактное оружие было обнаружено в ходе раскопок на горе Арарат совместной российско-сирийской археологической экспедицией и ученые произвели расшифровку по методу профессора Гельмгольца, нам стали доступны все подробности битвы.

Вначале Кащей бросил в атаку своих приспешников, Черных Всадников, но Илья справился с ними так же легко, как Эовин на Пелленорских полях. Когда последний назгул рухнул в прах и пустой шлем с дребезжанием откатился в сторону, главные действующие лица остались один на один друг с другом.

Тут произошел некий «kasus belli», в результате которого Кащей, назвав себя старым и больным, предложил Илье сразиться с человеком, несомненно, благородным и готовым постоять за Бессмертную честь – своим собственным зятем царевичем Серегой. Поскольку это не противоречило богатырскому дуэльному кодексу, Илья с охотой согласился.

Серега выехал на битву в элегантном реглане и шляпе с пером. В остальном он был гол и бос, что допускалось этикетом.

В кустах напротив Бояна с комфортом разместились приехавшая погостить к отцу Агриппина Кащеевна и Марьюшка, с которой царевна очень сдружилась. Они наблюдали за сражением и слышали каждое слово, произнесенное дуэлянтами.

Вначале заговорил Илья:

– Неужели вы воображаете, дражайший царевич, что можно убивать безнаказанно, пользуясь тем благородным и почетным случаем, когда сто против одного? Как бы не так! Приходит день, когда враги снова встречаются, и сдается мне, что сегодня этот день настал! Меня так и подмывало разнести вашу башку выстрелом из пистолета, но, увы, я был не в силах хорошенько прицелиться, потому что у меня дрожат руки из-за ран, которые вы предательски мне нанесли.

– Мою башку?! – спрыгивая с лошади, прорычал Серега. – Слезайте, граф, обнажайте шпагу! Вперед! Вперед!

И Серега выхватил шпагу из ножен.

– Мне послышалось, что твой назвал его голову башкой, – прошептала царевна Агриппина на ухо Марьюшке. – По-твоему, он некрасив?

– Очарователен! – со смехом ответила Марьюшка. – Я вынуждена заметить, что в пылу гнева твой Серега был несправедлив. Но тише! Давай смотреть!

Илья спешился так же быстро, как и Серега, снял свой вишневый плащ, ватник, противогаз, разгрузку, бронежилет, бережно положил их на землю, вынул булаву и встал в позицию.

– Ай! – вскрикнул он, вытягивая руку.

– Ox! – простонал Серега, распрямляя свою руку.

Читатель помнит, конечно, что оба они были ранены в правое плечо, а потому всякое резкое движение вызывало у них сильную боль.

За кустом послышался смех, который смеющиеся безуспешно пытались сдержать. Обе принцессы не могли не засмеяться при виде двух бойцов, с гримасой на лице растиравших раненые плечи. Их смех донесся и до двух дворян, не подозревавших о присутствии свидетелей; они оглянулись и узнали своих дам.

Илья твердо, автоматически снова стал в позицию, Серега очень выразительно сказал «Черт побери!», и они скрестили оружие.

– Вот как! Да они дерутся не на шутку! Они зарежут друг друга, если мы не наведем порядок. Довольно баловства! Эй, господа! Эй! – крикнула Марья.

– Перестань! Перестань! – сказала Агриппина, которая видела Серегу в бою и теперь в глубине души надеялась, что он так же легко справится с Ильей, как справился с двумя племянниками и сыном Меркандона.

– О-о! Сейчас они действительно прекрасны! – сказала Марья. – Так и пышут огнем.

В самом деле бой, начавшийся с насмешек и колкостей, шел в молчании с той самой минуты, как шпага скрестилась с булавой. Противники не доверяли своим силам; при каждом резком движении тому и другому приходилось делать над собой усилие, превозмогая дрожь от острой боли в ранах. Тем не менее Илья с горящими глазами, с неподвижным взглядом, полуоткрыв рот и стиснув зубы, маленькими, но твердыми и четкими шагами наступал на противника, а тот, чувствуя в богатыре мастера фехтовального искусства, все время отступал – тоже медленно, но отступал. Так оба противника дошли до канавы, за которой находились зрители. Серега, сделав вид, что отступает только для того, чтобы приблизиться к своей даме, сразу остановился, воспользовался слишком широким «переносом» булавы Ильи, с быстротой молнии нанес прямой удар, и тотчас на белом атласном камзоле противника появилось и стало растекаться пятно крови.

– Смелей! – крикнула царевна Агриппина.

– Ах, бедняжка Илья! – с душевной болью воскликнула Марья.

Илья, услышав ее возглас, бросил на нее взгляд, проникающий в сердце глубже, чем острие шпаги, и, выполнив булавой обманный полный оборот, сделал выпад.

– Бум! – гулко ответила на удар Серегина голова.

Обе дамы вскрикнули в один голос. Окровавленный конец булавы отлепился от головы царевича. Однако ни один из них не упал; оба стояли на ногах и, открыв рот, глядели друг на друга; каждый чувствовал, что при малейшем движении потеряет равновесие. Серега, раненный опаснее, чем противник, сообразив наконец, что с потерей крови уходят силы, навалился на Илью, обхватил его одной рукой, а другой старался вынуть из ножен кинжал. Илья тоже собрал все силы, поднял руку и эфесом булавы ударил Серегу в лоб, и тут царевич, оглушенный ударом, упал, но, падая, увлек за собой противника, и оба скатились в канаву.

Марья и Агриппина, увидав, что они чуть живы, но все еще пытаются прикончить один другого, бросились к ним вместе с Кащеем. Но, прежде чем все трое успели добежать, противники разжали руки, из которых выпало оружие, глаза их закрылись, и оба в последнем судорожном движении распластались на земле. Вокруг них пенилась большая лужа крови.

– Храбрый, храбрый Илья! – уже не в силах сдерживать восхищение, воскликнула Марья. – Прости, прости, что я не верила в тебя!

И глаза ее наполнились слезами.

– Увы! Увы! Мой мужественный Серега! – шептала царевна Агриппина. – Скажите, видели вы когда-нибудь таких неустрашимых львов?

И она громко зарыдала.

– Черт подери! Страшные удары! – говорил Кащей, пытаясь остановить кровь, которая текла ручьем. – Эй, кто там едет? Подъезжайте скорее!

В вечернем сумраке показалась красная тележка; на передке ее сидел мужчина и распевал старинную песенку, которую, конечно, вызвало в его памяти чудо у Кладбища невинно убиенных:

По зеленым берегам
Тут и там,
Мой боярышник отрадный,
Ты киваешь головой,
Как живой,
Мне из чащи виноградной!..
Сладкозвучный соловей
Меж ветвей,
Что тенисты и упруги,
Здесь гнездо весною вьет
Каждый год
Для возлюбленной подруги!..
Так цвети же долгий срок,
Мой цветок,
И не сладить вихрям снежный
С бурей, градом и грозой
Над тобой,
Над боярышником нежным!

– Эй! Эй! – снова закричал Кащей. – Подъезжайте, когда вас зовут! Не видите, что ли, что надо помочь этим дворянам?

Человек, чья отталкивающая внешность и суровое выражение лица составляли странный контраст с этой нежной буколической песней, остановил лошадь, слез с тележки я наклонился над телами противников.

– Отличные раны! Но те, что наношу я, будут получше этих, – сказал он.

– Кто же вы такой? – спросила Марья, невольно почувствовав непреодолимый страх.

– Сударыня, – отвечал незнакомец, кланяясь до земли, – я – Кабош, палач парижского судебного округа; я ехал развесить на этой виселице тех, кто составит компанию господину адмиралу.

– А я жена богатыря Ильи Марья Муромец, – сказала Марья. – Свалите здесь трупы, расстелите на тележке чепраки наших лошадей и потихоньку везите этих двух дворян следом за нами в Лувр… Тьфу ты, во дворец Кащея!

Так закончилась эта эпическая битва, и Боян, пятясь, выбрался из кустов и припустил бежать по пустынной дороге прочь, торопясь донести все подробности до просвещенной публики.

…Прошли годы. Затянулись старые раны, помирились и выпили вкруговую пенную чашу бойцы и их супруги; во время жарки яичницы случайно покончил с собой Кащей, смерть его была признана несчастным случаем, и никого не посадили.

Илья с Марьей вернулись домой и стали жить-поживать, да добра наживать.

### Эпилог

…Полная луна заглянула в окно избы. Серебряные четырехугольники разлеглись на выскобленных досках пола. Марья Муромец проснулась от неясной тревоги. Все вроде было хорошо, но что-то – не хорошо. Слышится Марье, будто то ли что-то гремит, то ли что-то стучит. Чудится Марье, будто пахнет ветер не цветами с садов, не медом с лугов, а пахнет ветер то ли дымом с пожаров, то ли порохом с разрывов.

Она оторвала голову от пуховой подушки, приподнялась на локте и увидела, что Илья не спит. В темноте жутковато и таинственно светились белки его выпуклых глаз. Как зачарованный, богатырь наблюдал за медленным шествием лунного диска по небосклону.

– Э, Ильюшенька, ты чего? – встревожилась Марья. – Тебя не оборотень ли покусал, часом? Кожа не чешется, зубы не растут? А то в прошлом годе у Пересветов среднего кицуна за ногу тяпнула, так он в полнолуние рыжей шерстью покрывался весь и хвост отращивал.

– Кицуна – это кто? – лениво спросил Илья, не отрывая глаз от луны.

– Лисичка такая. Лисичка-оборотень, импортная. Японская, – охотно объяснила Марья.

– Ясно. Не, не кусал меня никто. Просто вот… думаю.

– О чем же, Илюшенька? – Марья попыталась заглянуть в глаза мужу.

– О том, что за калибр такой дурацкий был у Кащея – 3×9?

## Василий Головачёв. Покупка

### Совсем не научная фантастика

Константин шёл по рынку и ради смеха приценивался ко всему, что видел глаз. Удачно доведённая до логического конца операция с соседскими цветами позволяла ему чувствовать себя хозяином положения до двух часов дня включительно и сулила не только пиво, на что он рассчитывал вначале, но и заграничную жидкость под названием «Гавана-клуб», что в переводе означало примерно то же, что и самогон.

Подойдя к краю шеренги «кустарей», изготовлявших вручную всякую всячину от сапожных гвоздей до средства от насморка, он заметил странную личность в непонятном одеянии, державшую в руках блестящую штуковину с рычагом. «Личность» была на вид худа и невзрачна, многодневная, но редкая щетина не могла скрыть под собой горную складчатость лица, громадные чёрные брови прятали в пропастях глазниц тёмные омуты глаз. «Леший! – решил про себя Константин. – И не боится при народе!..»

– Привет, – сказал Константин «лешему», удовольствовавшись осмотром, и потрогал рычаг штуковины. – И как же эта твоя хреновина работает?

– Отвали, – прогундосил «леший», презрительно окидывая Константина взглядом. – Твоих средствов не хватит, брандахлыст.

Константин от такого обращения оторопел, но так как он не знал значения слова «брандахлыст», то ограничился только коротким:

– Сам дурак! У меня, может, целый капитал – одиннадцать рублей под кепкой! А ты – средствов не хватит!

– Инда другое дело, – изменился в тоне «леший». – А работает она проще пареной репы: нажал тута, и весь сказ. Бери, за рупь отдам.

– Тю! – обалдел Константин. – Ты же брехал – «средствов не хватит»! Рекфеллюр косоглазый!

– А чё с хорошего-то человека деньгу драть, – совсем ласково прошлёпал губами «леший». – Бери, дешевле грибов.

Константин хмыкнул, сдвинул кепку на затылок и с некоторым трудом подсчитал в уме предлагаемый убыток. Без рубля закусь выходила не ахти какая: если брать заморский «Клуб», то на кильку хватало. «А, сатана его задери! – уговорил он себя. – Возьму! Жёнку удивлю и соседу пузатому покажу – знай наших!»

– На, хрен старый, – достал он железный рубль и протянул продавцу. – На зуб спробуй, может, фальшивый.

«Леший» рубль на зуб пробовать не стал и тут же сгинул, будто его и не было.

– Во даёт! – крякнул Константин, шибко почесал темя и с трудом выпрямился, держа на весу тяжёлую штуковину с рычагом. – Мать честная, да в ей же пуда четыре! А на вид не больше трёх!

Кое-как дотащив покупку до скверика, Константин опустил её на скамейку и вытер лицо кепкой.

– Ух и зараза! Бросить, что ли? На кой ляд она мне?! Купил, называется!..

Он со злости хряснул штуковину кулаком и минут десять сидел рядом, отдыхал, курил и ругал себя самыми последними словами, которые почему-то всегда приходят на язык первыми. С одной стороны, железяка ему была абсолютно не нужна, и тащить её в деревню, трястись в автобусе, а потом ещё и пешком пилить три версты было глупо, тем более что ничего путящего из неё сделать было нельзя, кроме разве что подставки под самогонный аппарат. С другой стороны, Константину до слёз и спазм в животе было жаль потраченного рубля.

«Эх, мать честная! – горько думал он, вспоминая странного продавца. – Уговорил, леший его задери! Что ж это я у него купил? Даже не спросил, зачем тут палка пристроена… И старик чудной попался, за рупь отдал… я бы ни в жисть не отдал!»

Константин с досады треснул штуковину ногой и вдруг заметил на её боку какую-то надпись. Нагнувшись, разобрал:

«МАДЭ ИН ПРИШЕЛЬЦЫ! МАШИНА ДЛЯ ВЫПОЛНЕНИЯ, ЗНАЧИТ, ЖЕЛАНИЙ!»

Охнув от неожиданности, Константин зажмурился, покрутил головой, снова посмотрел на покупку. Надпись не исчезла. Константин дважды прочитал её, шевеля губами, потом попытался вспомнить, как в книгах описываются избавления от галлюцинаций и наваждений. Вспомнил. Надавил пальцем на глаз и чуть не заорал от боли. Подумал: «Во пишут, ядрёна штукатурка! Ослепнуть можно!»

Он перевернул штуковину на другой бок и увидел ещё одну табличку с такой же – по части грамоты – надписью:

«ЗАГАДСТВО ЖЕЛАНИЕ И ДВИНУТЬ РЫЧАГ ДО УПОР. ТУТ ЖЕ И ПОЛУЧАТЬ ЕСТЬ!»

– Так! – сказал Константин севшим голосом и по привычке добавил пару выражений на древнеславянском. – Точно – пришелец! Похож, как вылитый! У сына где-то и книжка валяется про таких индюков залётных… Желания, значить, выполняет…

Ему стало жарко, и он скинул рубаху, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих.

– Тогда мы ему загадаем! Такое загадаем – удивится!

Думал он, однако, долго мучился. Перед мысленным взором появлялись то грузовая машина с прицепом, то четырёхкомнатная квартира в городе с мусоросборником, то ящик «Столичной», то цветной телевизор за четвертак, то красавица-соседка. Наконец он остановил свой выбор на соседке.

«А мужа – на Колыму!» – решил он и рванул рычаг.

* * *

Очнулся он почему-то на клумбе. Была ночь. Где-то выла собака, напоминая заезжего гастролёра, знакомо пахло дымом, этилмеркаптаном, свинарником и цветами. Где-то на околице выли дурными голосами «Весёлые ребята». Рядом в круге фонарного света топтались чьи-то ноги. Как сквозь вату доносился голос ненавистного соседа:

– Живой, Костик?

«Неужели уже с Колымы вернулся? – вяло подумал Константин. – Эх, надо было дальше отправить, на Луну или на Марс!»

Он с трудом встал, пощупал голову и обнаружил на затылке громадную пульсирующую шишку.

– Извини, Костик, – виновато сказал сосед, пряча за спину лом. – Думал, воры за цветами лезут, не разглядел в темноте…

– Это всё «леший», – тупо проговорил Константин, потрогал шишку и пожалел, что не успел выпить пол-литра до того, как очнулся.

## Василий Головачёв. Сидоров и время

### Сценарий ненаучно-фантастического фильма. Сцена 1

Отдалённое будущее.

На экране проявляется кабинет Сидорова, аскетически голый, как пустая могила. В кабинете сидит на полу Сидоров и тоскливо смотрит в трёхмерное пространство. На лице его – великая игра мысли, отчего искушённому зрителю становится ясно, что и в будущем понедельник – день тяжёлый.

Вдруг в кабинете со взрывом петарды (или любым другим вплоть до атомного – лишь бы укладывался в смету) появляется абсолютно лысый – по последней моде – человек в синей поддёвке и атласных шароварах. Это шеф Сидорова по фамилии Иванов-Водкин.

– Хеллоудуюду, – гундосит он, застряв взглядом в потолке. – Задание на сегодняшний день у вас несложное, Петров: необходимо раз и навсегда покончить с вопросом – есть ли жизнь на Марсе.

– Сидоров я, – говорит Сидоров.

– Хрен редьки не слаще, – отвечает Иванов-Водкин и с этими словами исчезает, поддерживая тлеющие от телепортации шаровары. Камера крупным планом показывает потолок, в который упирался взгляд начальника: в этом месте наличествует оплавленная дырка.

Сидоров хладнокровно поминает мать, отца, бабушку и всех остальных родственников шефа тёплым словом и усилием мысли материализуется на Марсе. Как и шеф, он свободно владеет якобы телекинезом, но поскольку он моложе – телекинез у него совершеннее, без дыма и запахов серы.

Пока он материализуется, по экрану течёт время в форме жёлтых звёздочек. Появляется этикетка: «Коньяк армянский, московского розлива, без консервантов». Слышится задумчивая мелодия – это специально выписанный из-за границы певец и актёр Адриано Челентано исполняет под оркестр Поля Мориа «Дубинушку».

### Сцена 2

Жизнь на Марсе как будто бы есть. Таково у Сидорова первое впечатление. Материализовался он прямо в толпе и теперь в своём модном скафандре выделяется, как судья на футбольном поле.

Побежала вдруг толпа, и Сидоров с ней. Прибежали, стали в очередь. Прошёл слух, что дают конфеты «Бычье молоко», однако с какой-то нагрузкой.

Двое пришельцев с очень дальних звёзд пытаются прорваться без очереди, маскируясь под инвалидов с Земли, в происходящее вмешиваются две старушки-марсианки, и пришельцы, теряя калоши и щупальца, отправляются к себе домой с последней космической скоростью. У Сидорова закрадываются в душу первые сомнения касательно жизни на Марсе.

В это время к очереди подходит марсианин с большой дороги. Увидев Сидорова, обилием блях и пуговиц напоминающего местных полицейских, он пугается и неожиданно для себя самого вежливо спрашивает, кто последний. Ему доходчиво объясняют, как этого последнего найти.

Когда Сидоров наконец подступает к прилавку, конфеты уже кончаются, зато остается «нагрузка»: это двухсотлетней давности подписка на журнал «Итоги».

### Сцена 3

Сидоров на пляже.

Далеко за морем что-то сильно дымит. Выясняется, что это первая марсианская атомная электростанция, работающая на привозной солярке. Её построили на Марсе первые переселенцы с Земли, о чём писал ещё известный магацитл Алексей Толстой в своём отчёте «Аэлита».

Искупавшись, Сидоров выходит из воды зелёный, как крокодил Гена. В руках у него нечто вроде рыбьего скелета о двух головах – спереди и сзади.

– А ну, гад, брось обратно! – говорит вдруг «скелет» человеческим голосом на двух языках сразу – русском и матерном. – Чего пристал, лодырь? Селёдки не видал? Отпусти в воду, не то сдохну, а тебя посодют за контрабанду!

– Ну, шельмы! – удивляется Сидоров. – Тут и селёдка разговаривает! Может, я тебя на Землю отвезу, в чистую воду пущу? Если найду, конечно.

– Я те отвезу, шутник! Чистая вода – яд для мене! У мене организма такая – в чистой воде жить не могеть!

– А желания ты, случайно, не выполняешь?

– Что я тебе – золотая рыбка, что ли? Отпусти, говорю!

Сидоров, потея от нахлынувших чувств, выпускает удивительную марсианскую селёдку в воду, языком пробует зелёный налёт на коже и безошибочно определяет: стрихнин!

### Сцена 4

Вдруг обнаруживается, что у Сидорова неизвестные марсиане стянули скафандр.

«Вот железо-кислород! – думает Сидоров, отправляясь почти в чём мать родила – в рубашке – в местное ателье. – Нету тут жизни. Какая же это жизнь, ежели эти дураки не понимают, что скафандр продать нельзя, он одноразовый. Так и доложу!»

В ателье он начинает примеривать новый скафандр, сшитый по марсианской моде задом наперёд. Мастер, похожий, по большому счёту, на разумного таракана с лицом «кавказской национальности», бегает вокруг него с медным тазом вместо зеркала. В зеркале этом отражается всё, кроме Сидорова и скафандра.

– А тут у вас что? – невнятно спрашивает Сидоров, застряв головой в рукаве.

– А тут, хе-хе, дырка узковата, – находчиво отвечает мастер.

Снять приросший к коже скафандр оказывается невозможным. Так Сидоров и выходит перекошенный на улицу, мечтая убить режиссёра фильма. Рядом вдруг появляется из ничего выходец из ещё более отдалённого будущего, чем то, откуда сам Сидоров. Они знакомятся. Сидоров поражён – это его праправнук!

– Но у меня нет детей! – говорит он сильно волнительным голосом.

– Нету – так будут! – загадочно улыбается праправнук.

«Интересно, от кого? – размышляет вконец озадаченный Сидоров. – От Кати или от Фроси? Или, не дай бог, от Люси?!»

Последняя мысль пугает его до заикания. Люся была дочерью шефа и походила на него как две капли воды.

– Чего тебе здесь надо? – грубо спрашивает он у праправнука по имени Гриша.

– Денег, – застеснялся Гриша.

– Рубля хватит?

– Лучше помельче, баксами, марсиане живут бедно, где им разменять рубль…

К беседующим родственникам подходит небритый абориген о трёх головах и жестами пытается доказать, что он тоже праправнук Сидорова. Самозванец с позором вышвыривается в канализационное отверстие нуль-пространства.

### Сцена 5

Пружинистой походкой брюнета (на самом деле он блондин в чёрных ботинках) Сидоров входит в кабинет шефа, в котором стоят суперстол и суперстул. Шеф на этом суперстуле выглядит как небритый кактус в горшке.

В стены кабинета рекомендуется вмонтировать взятые напрокат цветные телевизоры Днепропетровского радиозавода, что намного усилит фантастичность интерьера.

– Нету, понимаити ли, жизни на Марсе, – чётко докладывает Сидоров.

– Вы уверены? – говорит шеф по фамилии Иванов-Водкин, рассеянно жуя письменный рапорт Сидорова. – Прежде чем доложить, ёксель-моксель, подумайте, у вас ещё есть – чем.

Сидоров крестится, вспоминает вдруг прощание с праправнуком Гришей, и скупая мужская слеза появляется у него в левом уголке правого глаза. Левый глаз у него искусственный, в него встроены видеокамера, фотоаппарат, пистолет-пулемёт, зенитно-ракетный комплекс и ножичек для допросов «языков».

Шеф Иванов-Водкин не выдерживает слёз.

– Не реви, Сидоров, – говорит он, сморкаясь в соседнее измерение. – Через девять месяцев жизнь на Марсе появится, я твои способности знаю…


Финальная сцена

Рыдает режиссёр – от умиления.

Плачет автор – от предвкушения большущего гонорара.

Плачут зрители – потому что плакали их денежки.

А время все идёт и идёт…

## Марина Дробкова. Касперская мадонна

Если и есть на свете тупые решения тупых проблем, то планета Дамп – одно из них. И надо же было так назвать космический объект! Да еще населенный. Ресурсов тут нет. Туристам смотреть тоже почти нечего – на ритуалы все равно никто не пустит, да и запрещены они, официально. Наркоторговцам… Ну вот им разве что счастье тут может улыбнуться, в виде местной вонючей дури – но ради нее ползти в такие дербеня – увольте.

Так думала Лиза Элиссон, капитан корабля, пробираясь трущобами от космодрома, приляпанного на задворках вонючего городка, который и названия-то, кажется, не имел. Пункт номер два, и все. А был еще номер один – столица. Но что столица, что периферия – средневековье оно и есть средневековье. Хоть с космопортом, хоть с метрополитеном. Впрочем, метрополитен бы тут не помешал, а то переть пришлось битых два часа.

В искомой кафешке под названием «Пестрый петух» (на самом деле нет у них никаких петухов, тут скорее страусовые водятся) изумительно пахло ванилью. Все-таки не совсем средневековье. Или тогда ваниль уже была? Лиза не могла вспомнить.

Окна полуприкрыты ставнями, на дощатых столах – домотканые полосатые скатерти. Удивительно – но чисто, и даже уютно. Хозяйка, пышнотелая особа в накрахмаленных юбках и чепце (ну нет, какое там средневековье) проводила Лизу за столик, не особенно удивившись. Женщины в форме космолетчиков в наше время редкость, конечно. Ибо сейчас имперская политика вновь повернулась в сторону семьи-брака-деторождения и прочих крайностей, но издержки бывают. Да и откуда дамптчанам знать, что там в Империи творится. Они где-то за гранью.

– Что желает капитан? Пив? Ромо? Коффэ?

Лиза фыркнула. Говорит с акцентом или действительно толком не знает, как называются земные радости?

– Коффэ, – передразнила она, откинув назад длинные светлые волосы – ее гордость и украшение. – А что, ведьмы в городе есть?

Хозяйка застыла на полдороге. Медленно повернулась и прищурилась.

– Есть. Как не быть. Какая цена, капитан?

Оп-па. Да они еще и работорговлей промышляют? Надо этим воспользоваться…

– Ты что, тетя? – как можно строже спросила Лиза. – В яму захотела? Торговля людьми…

Хозяйка замахала пухлыми руками:

– Не так, не так! Даешь взяток – даю инфа.

Лиза посмотрела на нее мрачно. Бред какой-то!

– Что тебе надо? – без обиняков спросила она. Вряд ли местных прельстят имперские деньги. Нечего им тут покупать. Негде. Только обмен.

Хозяйка показала пальцами: маленький прямоугольник.

– Телефон? – изумилась Лиза.

Аборигенка помотала головой. Простерла руки ввысь и сделала счастливое выражение лица, чуть покачиваясь.

Лиза нахмурилась. Портативный межзвездный навигатор, что ли? На кой он ей?

Видя, что космолетчица не понимает, хозяйка принялась пританцовывать, одновременно показывая на уши.

– Плеер, да? – Лиза хлопнула себя по коленке. – Ну так бы сразу и сказала.

Она расстегнула один из карманов комбинезона, доставая гаджет с наушиками. Маленький черно-матовый плеер работал от солнечной батареи. В окрестностях Солнца не имелось, зато в наличии была яркая Звезда, вокруг которой вращался несчастный Дамп. В гордом, практически, одиночестве – если не считать пояса астероидов. Звезда заряжала даже лучше, чем земное светило.

Довольная хозяйка убежала, на ходу пряча трофей за корсетом. Вернулась с широкой низкой кружкой, от которой шел крепкий аромат, напоминающий кофе довольно отдаленно. Дух больше походил на жженую сосну вперемежку со жженым же сахаром. На вкус оказалось столь же убийственно – но бодрило неимоверно. Куда там энергетикам из пайка космолетчика!

– Слушай адрес! – зашептала хозяйка Лизе в самое лицо.

Через десять минут по земному времени Лиза уже подходила к узкому домику с остроконечной крышей. Таких много на площади, и почти у каждого – шпиль, на котором крепится какая-нибудь антенна. Местные жители не понимают их назначения – для горожан это вроде оберегов. На самом же деле они передают на спутник данные о составе атмосферы и прочие не интересные дамптчанам вещи.

Лиза стукнула три раза в окно. Ставни тут же приоткрылись, словно обитатель домика только и ждал сигнала. В щель сначала просунулся длинный нос, а потом появилась голова с длинными спутанными патлами – черными, как открытый космос.

Ох и страшненькая же была ведьма – совсем молоденькая, от силы лет семнадцати. Кроме длинного носа, тонких бесцветных губ и бледной, как бумага, кожи, Лиза разглядела еще пронзительные, горящие, как угли, глазки. Они так и сверлили ее, так и старались пронзить насквозь. Лизе стало не по себе.

– Ты, что ли, Крокодилла?

На самом деле имя ведьмочки звучало гораздо сложнее, что-то типа «Каракодеиллила». Но выговорить такое Лиза не рискнула бы. Да и вообще не запомнила.

Обладательница громоздкого имени, как ни странно, поняла и кивнула.

– Пойдешь со мной? – с сомнением спросила Лиза. Да уж, было бы время и средства, она поискала бы себе ведьму попредставительнее. Да и поопытнее. А так – приходится брать первую попавшуюся каракатицу.

Крокодилла вновь кивнула и сделала попытку перекинуть ноги наружу. Почему-то ей это не удалось, будто что-то мешало. Хотя такая худышка и малявка, как думалось Лизе, обладавшей ростом сто восемьдесят и нехилым бюстом, должна быть легкой и ловкой, как комар.

Со второй попытки ведьмочка кое-как свесила ноги и протянула руки, явно ища поддержки. Лиза хотела было помочь ей спрыгнуть, просто подставив ладонь для опоры. Но та замотала головой.

«Странная девушка», – отметила космолетчица, но времени на раздумья не было, поэтому она просто сгребла ведьмочку в охапку и, вытащив из окна, опустила на землю, охнув от удивления.

Малютка оказалась неожиданно тяжелой. Правда, на нее было наверчено несколько слоев балахонов, юбок, да сверху плащ из довольно плотной материи. Но не из жести же все это сделано!

– Пойдем! – скомандовала Лиза, увлекая Крокодиллу за собой. Та семенила мелкими шажками – поспешно, но довольно неуклюже. «Ну и ну, – думала капитан. – Вот так подарочек. Надеюсь, она хотя бы умеет то, что нужно».

– Ты правда ведьма? – не удержавшись, Лиза все-таки задала мучивший ее вопрос, когда большая часть дороги до космодрома осталась позади.

Девушка с важностью кивнула. Лиза пожала плечами и продолжила путь. В конце концов – если бы это было не так, зачем местной жительнице лететь с незнакомым кораблем неизвестно куда? Да и не пассажирский у Лизы транспорт. А ведьма – ведьма другое дело. Ведьма оформляется как член экипажа. И заработать сможет – неплохо.

Они уже поднимались по трапу, когда в спину им донеслись крики. Лиза обернулась. К ним приближалась толпа разъяренных мужиков – местных, конечно, – вооруженных кто палкой, а кто и чем поувесистее, вроде дубинки с металлическим навершием. Человек двенадцать, не меньше. И все они были явно недружелюбно настроены.

– Что за… – начала Лиза.

– Быстро! – крикнула Крокодилла, буквально втаскивая ее за руку внутрь. Трап тут же втянулся, а мембрана закрылась, об угрозе можно было не думать. Удары же, даже самыми тяжелыми предметами, не оставят на корпусе и царапины. Взлетать можно спокойно. Однако, как неприятно…

– Объяснишь, в чем дело? – строго спросила Лиза.

Ведьмочка быстро-быстро закивала:

– Потом.

Космолетчица на секунду заколебалась. Конфликт с властями – если выльется именно в это – даже такой захудалой планеты, как Дамп, метрополии ни к чему. Но выбор есть? Выбора нет. Выяснять поздно, нужно было сделать это с самого начала – или уж не делать совсем. Лететь все равно надо.

Она привела Крокодиллу в рубку – пусть будет на виду, мало ли что – и, усадив в ложемент, оставила на попечении искина. Электроника сама отрегулирует размер, жесткость фиксации и прочее. Если надо, организует подставочку под ноги и мягкий подголовник.

Заняв кресло первого – а в данном случае единственного – пилота, Лиза сосредоточилась на запуске двигателя и на время забыла про ведьму. Лишь непривычные звуки вновь привлекли внимание космолетчицы: ведьму рвало! Это было так необычно, что Лиза на миг растерялась. К счастью, искин свое дело знал: вовремя подставил емкость, подрегулировал сиденье, включил мятное облако и вообще всячески «забегал» вокруг пассажирки. Конечно, нагрузки при взлете немаленькие, но современные корабли доведены до такого уровня комфорта, что проблем практически никогда не возникает. Практически. А теоретически?

Когда курс выровнялся и кресло Лизы перешло в свободный режим, космолетчица повернулась к ведьме, мрачно уставившись на обмякший в ложементе куль с вяло свисающими ручками и ножками.

– Так, – произнесла Лиза. – Ты что, беременна, подруга?

Ответа не последовало, но и так было ясно.

– Ладно, – помолчав, решила капитан. – Поздно уже. Устроим тебя спать, а говорить будем завтра. Есть хочешь?

Крокодилла помотала головой.

– Тогда поднимайся, пошли в каюту. Тут неудобно все же.

Через полчаса ведьма уже спокойно дрыхла на койке, а Лиза мрачно пялилась в иллюминатор, провожая взглядом оранжево-грязную планету. Хорошенькая ситуация! Чтобы совершить прыжок, нужна ведьма. Но беременная ведьма?! Сможет ли она в таком состоянии вообще найти этот пресловутый тринадцатый портал? И чем это обернется для нее, для ребенка, для Лизы, в конце концов? Если бы не пираты, из-за столкновения с которыми пришлось прыгать черти куда, в незнакомую систему – сейчас Лиза бы спокойно выруливала к Солнечной. А теперь вот – болтаемся в таких далях, о которых космолетчица знала только из звездных карт. Попасть туда легче, чем вынырнуть оттуда – червоточина не фиксируется обычной техникой, тут нужен специалист с особыми свойствами: ведьма с планеты Дамп. В наличии есть, одна штука. Точнее – полторы. Но хорошо ли это?

С такими тревожными мыслями капитан уснула прямо в ложементе. Искин заботливо отрегулировал кресло.

Утро началось со странного звука. Лиза открыла глаза. Ведьмочка сидела в ложементе и сосредоточенно подравнивала ногти пилочкой размером с опасную бритву из ретрокомедий. Соответственно, происхождением звука и был этот процесс: как будто возили наждаком по дереву. Сейчас на пассажирке не было и половины ее вчерашних тряпок, поэтому отлично угадывался и круглый животик, и приличных размеров вещевой мешок – тоже, видимо, ранее скрытый под одеждой.

– Ну и как это понимать? – мрачно спросила Лиза, усаживаясь и доставая из ящичка в боковой панели расческу. Ее шикарные волосы требовали тщательного ухода, а ведь вчера космолетчица даже не заплела их на ночь, уснув в рубке. Слава первопроходцам, искин в контроле не нуждался.

– Что? – невинно спросила ведьма.

– Зачем ты со мной пошла, если ждешь ребенка? Ты ведь знала, зачем космонавту ведьма?

Лиза аккуратно разделила пряди. Каждая из женщин с любовью и скрупулезностью занималась своим делом, не забывая про общение.

– Да, – кивнула ведьма.

– Что – «да»? Зачем поперлась на корабль, спрашиваю? В космосе рожать будешь?

– Да, – повторила странная гостья. – Мне еще месяц.

Лиза хмыкнула.

– Папаша-то где? Он в курсе? Он знает? – поправилась она, предполагая, что дампчанка может недостаточно хорошо ее понять.

– Ты их видела, – меланхолично ответила ведьма.

Лиза сглотнула и перестала расчесываться.

– Кого их? Вот этих… Они что… Кто из них отец?!

Хотя вопрос был глупым. Ну что с того, что ведьма назвала бы, кто отец ребенка? Лиза все равно никого из них не знает. И, скорее всего, больше никогда не увидит.

– Не знаю, – равнодушно отозвалась ведьмочка. – Патриккуунис или Сельмарр… А может, Лундиссер. Или Кейтор, или…

– Ты что, не знаешь, кто отец? Так ты… Сколько у тебя их было?!

– Тринадцать, – не меняя позы и выражения лица, ответила ведьмочка. – И все хороши. Красивые. Сильные. Любой мог бы быть отцом. Но надоели, страх.

Она переложила пилку в левую руку и занялась ногтями на правой.

Лиза даже перестала расчесываться и только разглядывала ведьмочку.

Тринадцать мужчин, значит. И все сильные и красивые, со слов ведьмы. Вчера космолетчица успела увидеть их только мельком, но готова была с ней согласиться. И каждый, вне всяких сомнений, знал о существовании остальных, но никакой ревности – вон как дружно на космодром прибежали. Отпускать не хотели, что очевидно. Но как – как?! Вот это субтильное, страшненькое, лохматое существо… Впрочем, нет – волосы, кажется, ведьма успела вымыть и расчесать, тут Лиза погорячилась. Черные волны действительно смотрелись выигрышно на фоне белой кожи. Руки, впрочем, тоже ничего – изящные и хрупкие, мужикам часто такое нравится. Лиза автоматически вытянула свои пальцы. У нее тоже были красивые руки и аристократические запястья. Но кроме этого еще – большие глаза, пухлые губы, фигура, походка, да и вообще… Но на Земле ее ждал только один – один! Да и ждал ли еще? Месяцы разлуки – какой мужчина это выдержит? Нет, Лиза не завидовала. Да это вообще дикость – встречаться с тринадцатью кавалерами сразу! Но сам факт… И, главное, тут ведь – крокодилла. Крокодилла и есть. Натуральная.

– Слушай, Кроко… как тебя, говоришь?

– Все зовут Делла, – ответствовала ведьмочка, откинув назад черную прядь.

– А меня Лиза, – сообщила капитан. – Делла, у вас что – так принято? Чтобы много мужчин.

– Женщин мало, – все с тем же олимпийским спокойствием отвечала ведьма.

– Если мало женщин, зачем же ты сбежала? – с подозрением спросила Лиза.

Наконец у Деллы появились какие-то эмоции: она искренне удивилась. Это читалось в ее пронзительном взгляде.

– Я не… как это… Не производство детей. Для всего города.

Она убрала пилку в мешок и, выудив оттуда же голубую ленту, принялась заплетать косу «хвост кометы» из четырех прядей. С ней она выглядела совсем девочкой.

– Ладно, – медленно сказала Лиза. – Твои причины – твое дело. Но портал-то ты сможешь пройти?

– Смогу, – впервые улыбнулась Делла… – Тысяча золотых спайгриков.

– Что? – оторопела Лиза. – Сколько?!

– Мне надо дом. Надо кормить ребенка. Растить. Образование. Не зависеть.

Ее аргументы, конечно, понятны. Мать-одиночка пытается обеспечить себе и потомству будущее. Однако до чего в себе уверена эта пигалица! Сама с пузом, от горшка три вершка, на чужом корабле, уже почти в чужой системе – и так спокойна, будто дома на завалинке. Одно слово – ведьма.

– Слушай, у тебя совесть есть? – подивилась Лиза. – Да я за полет столько не зарабатываю.

– Что такое со-весть? – с интересом спросила ведьмочка.

– Видимо, тебе не понять, – вздохнула Лиза. – Я спасла тебя от твоих мужиков!

– Ты себя спасла, – возразила Делла. – Мне они уже ничего не сделали бы. А из тебя бы сделали производство детей.

Лиза невольно вздрогнула.

– Не хочешь платить, – продолжила ведьма, – высади меня на Вортекс. Там мой брат живет, у него останусь.

– Я подумаю, – процедила Лиза.

Продолжать разговор не было желания, и она заказала искину завтрак, а сама отправилась на тренажеры, оставив Деллу в одиночестве.

Главное – это мышцы поясницы. В космосе они атрофируются первыми, потому что пилот все время сидит. Лиза установила себе груз, улеглась на спину и, зафиксировав ноги, принялась поднимать туловище. Заодно и пресс качался. При этом она, не переставая, размышляла.

Вортекс по дороге. Забросить туда беременную ведьму несложно – но дальше-то что? Она вновь останется без навигатора. Чья б коза мычала – начинай сначала, кажется, так звучит старинная пословица? И кто из них в данном случае коза? Получается, что Лиза. Потому что Делла явно знает, что делает.

Когда мышцы обиженно застонали – увлекшись, Лиза превысила обычную дозу упражнений – она наконец слезла с тренажера, посетила душ и, наскоро высушив волосы, вернулась к Делле. Ведьма уже уписывала за обе щеки корабельные деликатесы из тюбиков. Собственно, помещать пищу в тюбики не было никакой необходимости – искусственная гравитация давно уже непреложный атрибут любого судна. Но традиции живы и сильны. И многие космонавты совершенно уверены: из тюбиков – вкуснее! Ведьма, похоже, была того же мнения. Перед ней на столике валялось с десяток уже опустошенных – из-под чего-то мясного, чего-то фруктового, чего-то бульонного, кондитерского, острого… Все скопом.

Лиза взяла себе творог (белки с жирами) и витаминный салат.

– Ты согласна на выплату суммы после завершения работы? – начала Лиза.

– Да, – безмятежно отозвалась ведьмочка. И Лиза только было вздохнула с облегчением. – Но договор сейчас.

Вот тебе и темнота с планеты Дамп! Про договор-то в курсе.

– А где у меня гарантии… В смысле – можешь доказать, что что-то умеешь?

– Могу, – с набитым ртом ответствовала «специалистка». – Давай карту, покажу.

Лиза дала команду искину. Он высветил в одном из иллюминаторов звездную карту.

– Побольше. Я тебе дырки найду.

Лиза поняла. Новая команда: и вот уже карта захватывает большее пространство, без визуализации червоточин.

Проглотив наконец свой обильный завтрак, ведьма слезла с ложемента и подошла к карте. Раскинула руки в стороны, сделавшись похожей на встрепанную толстую птицу. Глаза ее были закрыты. Она растопырила пальцы и пошевелила ими. Потом вытянула руки вперед и так же, не открывая глаз, коротко ткнула в несколько точек между звезд.

В точные места расположения порталов.

Двенадцать раз.

– Как… как ты это делаешь? – воскликнула Лиза.

– Что, попала? – с гордостью спросила Делла.

Лиза молча закивала.

– Я не знаю. Это просто. Я чувствую. На карте – просто, – уточнила ведьма. – В пути – не так просто. Там надо долго… искать… Но я смогу.

– Но ты ведь даже… Ты же вообще не смотрела на карту!

– Я смотрела, – возразила ведьмочка. – Глаза? Глаза мешают. Я смотрю руками. А теперь я устала и спать хочу!

С этими словами она направилась в каюту.

Лиза осталась разглядывать карту. Пожалуй, есть смысл заключить контракт: ведьма того стоит.

* * *

Однако ни в этот день, ни в следующий договор заключить не удалось. Просто было не до того. Делла плохо себя чувствовала и валялась в каюте, а Лиза огребла новую заботу: искин подхватил где-то вирус и никак не мог самостоятельно избавиться от него. Поэтому все время космолетчицы было посвящено ковырянию в электронных мозгах. К концу вторых суток (по земным меркам) ей удалось локализовать проблему и даже найти решение. Правда, для этого требовалось временно отключить большую часть функций искина, оставив только автопилот в ночное время. Как назло, момент был не самый подходящий: они как раз входили в систему Торнадо, где и вращался упомянутый Вортекс. Именно в тех краях следовало искать тринадцатый портал – и чем раньше, тем лучше, иначе можно проблуждать несколько лишних месяцев. Раздумывая, стоит ли уже предоставить Искусственный Интеллект самому себе или еще немного понаблюдать, Лиза допивала энергетик из тюбика, когда в рубку выползла серая, как панель управления, Делла, сгибаясь пополам.

– Ты чего? У тебя тоже вирус? – мрачно спросила Лиза.

– Началось… – пробормотала ведьма, держась за живот.

– Ты что, рожаешь?! – Лиза вскочила с кресла. – Ты же говорила: месяц!

– Я наврала… но все равно рано… еще две недели должно быть…

– О великие первопроходцы! – воскликнула летчица, воздев руки к потолку. Ибо неба как такового не имелось, а космос был со всех сторон. – Нашла время! Когда у нас искин на профилактике!

– Помоги, – прошептала Делла. Лицо ее покрылось капельками пота. – Она маленькая, у нее самой сил не хватит…

– Там у тебя девочка? – зачем-то уточнила Лиза.

– Конечно, я же ведьма… У нас по-другому не бывает.

«Вот это влипла», – подумала Лиза. Конечно, космолетчиков кое-как учили принимать роды – в связи с новыми веяниями. Но то теория и виртуальная модель. А тут – живой человек. Однако – вот он, этот человек, стоит, еле живой от страха и боли, и ждет помощи. Не исключено, кстати, что ведьма знает о родах гораздо больше самой Лизы – но явно не спешит обнаружить эти познания. Да, может, с перепугу и перезабыла все. Надо что-то делать. Что-то делать и немедленно.

– Так… у тебя давно схватки? – напрягла память Лиза, пытаясь обнаружить там ненужные до сих пор сведения.

– Регулярные – где-то час…

Какой час? Земной час, дампский час? В котором тринадцать минут, а в минуту часы делают всего лишь тринадцать ударов? И что ей это дает? Первые роды могут длиться о-очень долго. Скорее Лиза задала этот вопрос просто чтобы с чего-то начать.

– Сядь вот сюда, на край, и сожми ноги! – скомандовала космолетчица, вспомнив на сей раз что-то дельное.

Ведьма опустилась на край ложемента, все так же держась за живот.

Сделав свирепое лицо, Лиза подошла к панели управления и настроила голосовой интерфейс искина. Когда-то она его вырубила: неимоверно отвлекал болтовней. Сейчас он не мог ничего сделать – но вдруг хоть поможет советом.

– Пинг! – недовольно бросила Лиза в микрофон.

– Привет-привет, милашка, – радостно завопил скрипучий, как ржавая железяка, голос. – Я знал, что рано или поздно ты вернешься ко мне.

– Кончай ерничать, слышь? У меня тут ведьма рожает, – огрызнулась Лиза.

– Вижу, не слепой. Пеленки в медблоке, в отсеке справа. Скальпель, ножницы – что там тебе удобнее, не знаю, для пуповины – в стерильном ящике там же, он с прозрачной крышкой. И в нем же лигатуры…

– Чего? – перебила Лиза.

– Веревочки. Ниточки. Ленточки-бантики. Так понятно? – ехидно пояснил искин. – Пуповину перевязать не забудь.

– Не забуду, – рявкнула Лиза. – До пуповины еще дожить надо, что мне сейчас с ней делать?

– Сначала притащи все это сюда. Шприц с анестетиком тоже захвати, мало ли. А ты, милашка, – это искин обращался уже к ведьме, – снимай с себя лишние тряпки. Я отвернусь, не волнуйся.

– Ты вообще уверен, что ты мужчина? – вкрадчиво спросила Лиза, вернувшись с ворохом принадлежностей.

– Ну так давай проверим! Я давно тебя просил привертеть мне насадку…

– Молчи, железка бессовестная! – замахала руками Лиза, краснея.

– Да ладно, мне и так неплохо, – чуть обиженным тоном откликнулся искин. – Это у вас, женщин, вечно какие-то проблемы, а я и картинки могу посмотреть.

Лиза заскрипела зубами. Делле, похоже, было все равно, о чем говорят вокруг. Она судорожно стаскивала с себя лишнюю одежду. Лиза помогла ей, в конце концов оставив в одной короткой рубашке.

– Вижу портал, – объявил искин.

– Молчи, пошляк! – прикрикнула Лиза.

– Ну и пожалуйста! – обиделся искин и действительно замолчал.

Ведьма взгромоздилась на ложемент, согнув ноги в коленях. Лиза отбросила ее тряпки в сторону, заметив, что они мокрые.

– Воды отошли? Когда?

– Не знаю. Не помню, – прошептала Делла. И тут же вскрикнула.

– Очень больно? – участливо спросила космолетчица. Ведьма только кусала губы.

– Перчатки захватила? – буркнул искин. – Залезь и посмотри, где там голова ребенка.

Лиза не сразу сообразила, что это относится к ней.

– Я?!

– А кто – я, что ли? Не, я б с удовольствием. Но ты ж меня отлучила от тела. Давай сама.

Дрожа всем телом, Лиза надела одноразовые перчатки. Встала в ногах ложемента. Ведьма непонимающе хлопала глазами. Потом сообразила и раздвинула ноги.

– Так, кажется, два пальца вперед, два согнуть, большой вверх. Левую руку на живот…

Пальцы Лизы уперлись во что-то мягкое. А должно было быть твердое – кости черепа.

– Слушай, я не нахожу голову. Нет там головы! – отчаянно воскликнула Лиза.

– А что есть? – деловито поинтересовался искин. – Кстати, портал опять по курсу.

– Да хватит уже! – чуть не закричала Лиза. – Я голову не могу найти, а он издевается! Попа какая-то!

– А! Ну попа и попа. Тазовое предлежание, значит. Тогда задача становится более сложной, но по-прежнему выполнимой. Эй, милашка, ты тужиться умеешь? И, кстати, мы в портал будем входить или нет? Или вы предпочитаете в Торнадо болтаться?

Смысл всего сказанного доехал до Лизы не сразу, а как будто из черной дыры.

У ведьмы ребенок идет не головой вперед, а – попой. И с этим надо что-то делать.

Они, кажется, нащупали портал. Причем без всяких усилий.

Делла слабо стонала на ложементе.

– Ты что, умеешь находить тринадцатый портал? Что ж ты раньше молчал?! – почти заорала капитан.

– Да при чем тут я, у тебя ведьма на борту! – так же криком ответил искин. – Она и наводит на портал. Хватит истерить уже! И вообще, нащупать портал – полдела, главное – войти!

Лиза закрыла рукой лицо.

– Ну что ты творишь, а? Окровавленной перчаткой. Беги умойся быстро и поменяй. А ты, милашка, слушай меня…

Она так и сделала.

Когда Лиза вернулась в чистых перчатках и с мокрыми волосами, Делла старательно дышала по указаниям искина.

– Так, мадам акушерка. Встаем у нее между ног и готовимся применять лучшее в мире пособие по Цавьянову, пред которым пасует даже древний, как сотворение мира, Лондонский Королевский колледж.

– Ты-то откуда знаешь про Королевский колледж? – всплеснула руками Лиза. – Ты же на профилактике.

– А я раньше посмотрел. Как только узнал, что наша милашка беременна, сразу все на всякий случай и выяснил. Могу еще про кесарево сечение рассказать.

– Ой, не надо, – поежилась Лиза. – Давай лучше про свое пособие.

– Оно не мое, а Цавьянова. Проверь, где там попа уже. У выхода? Отлично. Теперь ты, милашка, делаешь глубокий вдох и тужишься. И выталкиваешь, выталкиваешь. Ну руками-то держись крепче за поручни, а ногами упирайся, вот! А ты, милашка, кладешь четыре пальца… вернее, восемь на спинку, а большими поддерживаешь снизу ножки… Чего ты на меня уставилась? Да не ведьме на спину, храни меня Касперский, – ребенку, ребенку на спинку! Сделала? Отлично. Еще раз: ты тужишься, а ты поддерживаешь. Руки передвигай к… ну, к шее, в общем, чтоб ножки не выпали раньше времени. До плеч вышло? Нет? Значит, и дальше так же, пока до плеч не выйдет. Должны выпасть ручки.

А ты, милашка, портал-то поймала? Поймала портал? Отлично, умница.

– Вот плечи. А вот и ручки, – пропыхтела Лиза. – Ой, она на меня писает! Еще не родилась, а уже писает!

– Мы, ведьмы, такие, – прошептала Делла пересохшими губами.

– Супер. Теперь слушаем меня, девочки: ты, милашка, аккуратно поднимаешь все то, что у тебя в руках, кверху и вбок. Как бы кладешь ей на живот. И голова выходит. Смотри, аккуратно только. А ты, милашка, входишь в портал. Получилось? У обеих? Кажись, да…

Раздался крик ребенка.

– Так, теперь пуповина…

– Так мы что – правда вошли в портал? Мы идем к Солнечной?

– Идем, не сомневайся. На виртуальных парусах при Солнечном ветре.

– Но договор… – засуетилась Лиза.

– Я не хочу никакого договора, – едва заметно качнула головой Делла. – Не надо денег. Я умерла бы без тебя. И моя дочь умерла бы тоже. Ты мне теперь как сестра, я с тобой буду жить. И летать всегда с тобой.

– А я? – воскликнул искин.

– А ты… ты будешь, как это на Земле… крестный отец.

Лиза не успела осознать, рада она такому повороту событий или нет. Дальнейшее она ощущала как в тумане. Она перевязала и перерезала пуповину, дождалась рождения последа и проверила его. Потом помыла ребенка. Завернула и дала Делле. Брать грудь малышка отказалась – слишком устала. Вскоре обе ведьмочки сопели – Делла, укрытая одеялом, в ложементе, а Бергемиотта – Гема – на руках у Лизы.

– Все, я устал, – подал жалобный голос искин. – Отключай голосовуху.

– Я думала, железки не устают! – удивилась капитан.

– Сама ты железо, – буркнул искин. – А я нежный, ранимый, и вообще, мужчин беречь надо! Курс не забудь проверить, кстати, а то на Нептуне высажу.

* * *

Утро выдалось беспокойным. Гема басовито орала – даже удивительно, откуда у такой мелкоты столь низкий бархатистый голос – требуя еды. Лиза проснулась с больной головой и не сразу сообразила, где находится и что происходит. В конце концов сориентировалась и отключила искина от профилактики. Он тут же развернул бурную деятельность: выдал ей таблетку от головы, доставил голодное дитя мамочке и сообщил, что на радаре движущаяся точка: какое-то судно жаждало встречи.

– Ну какой корабль может ждать нас у границ Солнечной? Только патрульный, – констатировала Лиза. – А у нас незаконные пассажиры. Без договора. Класс!

Договор – это ведь не бумажка, которую можно подписать за тринадцать секунд. Ему нужна регистрация. Номер, полученный в юрколлегии.

Она врубила голосовуху.

– Что делать будем, электронные мозги?

– Предоставь это мне, женщина. Расслабься, кивай и признавай. Не спорь с ними. Спорить буду я.

Через некоторое время полицейский корабль пристыковался. В рубку вошли аж целых три усатых молодчика в форме – все сильные и красивые, автоматически отметила Лиза. Потребовали показать накладные и груз. Капитан подчинилась. С этим моментом все было в порядке.

– А что это за посторонние на борту? – нахмурился главный из трех, заслышав плач Гемы. – В путевом листе ничего про третьих лиц не сказано. И корабль не имеет лицензии на провоз пассажиров.

Лиза набрала было побольше воздуха, чтоб начать признавать и каяться, но тут включился наконец искин.

– Уважаемые представители закона! Вы имеете уникальную возможность ознакомиться с реализованным в узком сегменте общественной популяции алгоритмом демографической программы ее императорского величества! Жительница одной из дальних планет Империи – Дамп – имела счастье произвести на свет на нашем корабле прекрасную здоровую дочь, не без помощи вашего покорного слуги, осмелюсь заметить. Таким образом, общество в лице капитана Элиссон приобрело ревностную служительницу…

Дальше было еще много такого же витиеватого, пафосного и не очень понятного. Видимо, полицейские решили не ломать голову над тем, каким образом электронный разум может быть причастен к появлению вполне человеческого ребенка. В конце концов – это всего лишь баба с грудным младенцем, было бы из-за чего городить свое болото. Шлепнув Лизе разрешение, они откланялись и отстыковались. Можно было спокойно продолжать путь.

…Корабль двигался знакомым курсом. Искин трещал что-то чисто по-мужски важное, но бессмысленное, Делла кормила ребенка, Лиза заплетала косу, поглядывая в иллюминатор.

– А за что тебе платят деньги? Так и не сказала, – продолжила прерванный разговор ведьма, перекладывая дочку к другой груди.

– Грузы перевожу. Обычно ценные. Поэтому иногда приходится бегать от пиратов – вот как в этот раз вышло.

– Что везешь-то, покажи? Или тайна?

– Да нет, пойдем.

Прямо с чавкающей Гемой на руках Делла отправилась за Лизой в грузовой отсек. Когда входная мембрана раскрылась, ведьма ахнула: перед ними возвышалась прекрасная платиновая статуя, изображающая молодую женщину с младенцем.

– Такая, как я, – восхищенно произнесла ведьма.

Лиза фыркнула.

– Скажешь тоже! Это Сикстинская мадонна, только скульптура. Вернее, это скульптура с картины Рафаэля, выполненная неизвестным мастером. Но вообще, эта тетка, с которой картина – наверняка тоже ведьма, тут ты права. Самого Рафаэля прельстила. Это великий художник был, в древние времена…

– Разве обольстить мужчину – колдовство какое? – наморщила лоб Делла. – Их же вон, как собак. И сами бегут.

Лиза на секунду отвернулась и тихо сказала:

– А это смотря какого, подруга. Смотря какого…

– Ну если… как это… художника – то, наверное, да, – согласилась ведьма, и еще некоторое время они стояли рядом, глядя на мадонну Рафаэля.


…Корабль уверенным курсом шел к планете Земля.

## Сергей Аваков. Ночная лихорадка

Его внимание привлек свет. Немного протерев глаза, Илья сфокусировал взгляд. Доли секунд его разум пребывал в апатии, но затем ощущение реальности все же вернулось, резко нахлынув на сознание. А вместе с ним пришло и понимание того, что звонит телефон, лежащий рядом на прикроватной тумбочке.

Мимолетно Илью посетила мысль: кто бы мог звонить в это время суток? Хотя ответ для него был во многом очевиден.

– Привет…

– Привет! Ты же не спал? Так ведь? Лена сказала, у тебя постоянная бессонница. Я подумал, дай тебе позвоню, выясню, как у тебя дела.

– Да, я в последнее время сплю не очень, – ответил Илья, откинувшись на подушку, – но знаешь что?

– Что?

– Я вот как раз сейчас засыпал. Так что…

– Ох, проклятье!

– Знаешь, как это трудно мне дается?

– Черт, ну прости! А давай я тебе завтра позвоню? Ты же знаешь, я сам ложусь гораздо позже. Думал, раз у тебя бессонница, ну знаешь, поговорим… да ты от нашего разговора начнешь клевать носом.

– Ладно, уже не важно, – с глубоким вздохом произнес Илья. – Все равно разбудил… О чем ты хотел поговорить?

– О тебе. Как ты себя чувствуешь?

– Ну, так… средне. Никак нормально не высплюсь. В целом все могло быть и хуже.

– Понятно, – Антон сделал небольшую паузу. – И с чем же связана эта твоя бессонница?

– Не знаю, мало ли с чем. Я думаю, сон восстановится через некоторое время. Нужно поймать ритм, знаешь, как это бывает? Сон нарушается, и ты ложишься все позже и позже…

– Ага, есть такое. Но знаешь что? Эти проблемы начались у тебя после твоей поездки. Лена это заметила. Даже я это заметил, хоть мы и общаемся в последнее время не так часто, как раньше. И, честно говоря, я решился позвонить тебе, чтобы помочь. Я, конечно, не психолог, но вроде как если определить проблему, понять, с чем она связана, и все такое… Ну, по крайней мере, так в фильмах делают, – рассмеялся Антон. – Может быть, – продолжил он, – расскажешь поподробнее про ту свою командировку? Ты как-то изменился после нее… Илья?

– Да. Я тут.

– Ну, так что скажешь?

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать? Поездка как поездка, ничего особенного…

– Именно после этой поездки у тебя начались проблемы со сном. А еще ты стал каким-то замкнутым, что ли.

– Мне кажется, ты придаешь этому слишком большое значение, – усмехнулся Илья. – Правда, звонить так поздно из-за такой ерунды…

– Но это не ерунда! Послушай, у тебя проблемы. Со сном, с работой, с Леной. Даже со мной ты стал общаться редко. Что происходит? Может, разберемся в этом?

– С работой? Это Лена тебе так сказала? Ты слишком много ее слушаешь. Она тебе наговорит.

– Она сказала…

– Она сказала! – резко прервал его Илья. – Она сказала, она сказала, чего ты заладил? Мало ли чего она там говорит.

– Слушай… не злись, пожалуйста, мы ведь все хотим как лучше.

– Я не злюсь, Антон. Мне просто кажется, ты слишком много ее слушаешь. Спросил бы у меня, а не через третьих лиц. Испорченный телефон какой-то…

– Так в том-то и дело, что не могу до тебя достучаться, – раздосадованно возразил Антон. – Ничего из тебя в последнее время не вытянешь. Поэтому и звоню, и хочу узнать, как у тебя да что с тобой. Ну! Расскажешь про свою поездку?

В разговоре повисла пауза. Илья сохранял молчание. Лишь тревожное дыхание выдавало его присутствие. Его собеседник ждал ответа или хоть какой-то реакции. Но затем, не выдержав, переспросил вновь:

– Илья? Ну так что?

А когда Илья не ответил, Антон добавил:

– Послушай. Если в действительности все выглядит так, как я говорю, и ты оказался в трудной ситуации… А, судя, судя по тому, как ты на мои слова реагируешь, я не далек от истины… Возможно, если ты поделишься со мной и мы разберем все, с тобой случившееся, по деталям, то мы сможем прийти к компромиссу, найти пути выхода из тупика… Ну, Илья, колись! Я хочу тебе помочь.

– Как же ты мне поможешь? Ты даже не знаешь, о чем говоришь… – усмехнулся Илья.

– Так объясни мне! Дай мне понять, чтобы я знал! Расскажи мне, и мы вместе разберемся.

– Ладно, хорошо, – наконец согласился Илья, – но я тебя сразу предупреждаю, это из ряда вон. Вот с тобой случались когда-нибудь ситуации, из ряда вон выходящие? Ты когда-нибудь видел что-то, о чем люди, услышав, лишь крутят пальцем у виска? Я так понимаю, если уж ты затеял этот разговор, значит, готов услышать, если не все, то, по крайней мере – многое… Верно?

– Верно… – растерявшись, ответил Антон. – Случались ли со мною ситуации из ряда вон?

– Да! Случались?

– Да вроде нет… Хотя однажды, мне кажется, я видел нечто, в темном лесу в детстве. Хотя это скорее обычные детские страхи… А знаешь, я верю в НЛО. Так что… думаю, ты смело можешь мне рассказывать все что угодно. Тем более что на тебя не влияло бы так что-нибудь выдуманное, воображаемое. Даже несмотря на то, что ты художник, и воображение у тебя достаточно живое. Так что с тобой все-таки приключилось?

– Погоди… – с этими словами Илья положил телефон на тумбочку.

Встал с кровати и подошел к окну. Приоткрыв портьеры, осмотрел темный переулок, на который выходили окна его небольшой квартиры. Как обычно, в переулке никого не было. Темный и мокрый, от не прекращавшегося почти целый день дождя, он отсвечивал тусклым светом, проникающим с соседних улиц. Убедившись, что там никого нет, Илья прошел в ванную комнату и выглянул еще оттуда. Затем прошел к входной двери, заглянув в глазок. После чего взял с тумбочки телефон и сел за стол, за которым обычно принимал пищу.

– Ладно, я тебе расскажу, только поклянись, что никому об этом ни слова, – тихо произнес Илья.

– Клянусь, никому не слова, – заверил Антон.

И вновь на некоторое время Илья умолк, глубоко дыша. Как будто ему не хватало воздуха в легких, он вдыхал через ноздри, но с каждой секундой все спокойнее, приводя взвинченные нервы в порядок, мимолетно озираясь, как загнанный зверь, по темным углам своей комнатушки, источником света для которой оставалась всего одна лампа над обеденным столиком, где приткнулся хозяин.

– Я не знаю, – заговорил Илья в трубку, – я видел что-то… Какую-то тварь. Таких только в фильмах показывают да в книгах описывают… И я думал, мне конец, Антон…

– Что за тварь? Что ты видел и где? Давай по порядку, я тебя внимательно слушаю. Только, пожалуйста, успокойся и говори членораздельно.

– Черт, я серьезно! Ладно, по порядку… Моя работа. Ты ведь знаешь, я художник, а по совместительству дизайнер. И пока что именно дизайн, создание разных постеров, оформление сайтов и прочее приносят мне основной доход. Большинство заказов у меня, конечно, в Москве, но тут пришел заказ из Санкт-Петербурга. За него предлагали хорошие деньги, но нужно было все подготовить и презентовать работу заказчику, для финального утверждения.

На создание ушла пара недель, а когда все было готово, я созвонился с заказчиком, договорившись о встрече, и на следующий же день хотел взять билет на «Сапсан». Но… проклятие, конец марта в Петербурге выдался очень ненастным, а я еще хотел посмотреть город, ведь был в нем лишь в детстве и мало что помнил. В итоге решил отправиться на машине. И ведь отправился. Выехал рано утром, примерно за семь часов доехал, снял номер в гостинице, и все было хорошо.

Назначена встреча была на среду, в полдень. А приехал я во вторник. После того как поселился, немного погулял, а затем весь остаток дня провел в номере, отдыхая после трассы. Все, как обычно, поужинал, посмотрел телевизор, принял горячий душ и лег спать. Тогда мне казалось, что поездки лучше быть не может. Развеяться, сменить обстановку, это было именно то, что мне было нужно, меня это сильно воодушевляло. Потом мне так не хотелось уезжать, что я даже пытался перенести некоторые свои дела, лишь бы остаться подольше.

В среду презентация прошла на ура. Мою работу приняли, со мной рассчитались. Я вернулся в номер, оставил деньги в сейфе, а затем отправился в город. Боже, где я только не был. Я осмотрел все достопримечательности, побывал в Эрмитаже, в Исаакиевском соборе. В четверг мне удалось посетить Петергоф. Все было просто отлично, все равно что в отпуске побывал.

Да, мне очень понравился город… но отстрочить свое отбытие я так и не смог. В пятницу утром я освободил номер и отправился в дорогу. Трасса М10, именно по ней я и ехал в Питер. И по ней же обратно, но…

– Так командировка прошла нормально? – прервал рассказ Антон. – Судя по тому, что ты говоришь, все прошло хорошо.

– Все прошло замечательно. Я побывал в новом городе, да еще и заработал неплохие деньги. Неладное началось уже на обратном пути, когда мне всего-то и оставалось, что добраться до дома.

Уже после выезда из Петербурга я предвкушал предстоящий отдых дома. Я думал, что остаток вечера проведу лежа на диване, наберу горячую ванну, расслаблюсь. После трассы, честно говоря, ничего не хочется делать. Знаешь, когда думаешь об этом, наполняешься каким-то адреналином, появляется желание ехать и ехать, без устали, чтобы побыстрее добраться, оставив этот путь позади.

Перед отъездом я заправил автомобиль. От Петербурга до Москвы больше семисот километров. С моим объемом бака на заправке следовало побывать лишь дважды. Так что я не особо переживал по этому поводу, думал заправиться уже в Тверской области. До Новгорода добрался за пару часов, просто на одном дыхании. Машина шла довольно легко, погода была хорошая, на небе ни облачка. Но это… лишь поначалу. Ближе к выезду из Новгородской области погода резко поменялась. Трассу накрыл мощный ливень, затем превратившийся в снег. Намокшая дорога подмерзла, и образовалась наледь. Все это привело к серьезной аварии, остановившей движение. Какой-то грузовик столкнулся с легковушкой, кто-то не успел отреагировать, и… страшно было на это смотреть.

Проклятие, мы стояли там до вечера. Пока до места аварии добрались спецслужбы, пока расчистили проезд, уже начало темнеть. Когда я наконец вновь набрал прежнюю скорость, стало совершенно очевидно, что добраться до дома я смогу лишь на следующий день. Знаешь, чего я терпеть не могу, Антон? Придорожные мотели. Честно говоря, я поставил для себя задачу добраться до Твери во что бы то ни стало, так как ни в коем случае не хотел останавливаться на трассе или в каком-либо провинциальном городе. И знаешь что? Я чертовски переоценил свои возможности. Это было невозможно. Поток шел довольно медленно. Несмотря на то, что снег давно закончился, наледь никуда не делась. Температура упала до минус четырех, и мы плелись, как слепые черепахи, в сумерках. Вся эта монотонность, да усталость, скопившаяся за день, давили на меня. Я почувствовал, что мои глаза начали слипаться. Они как будто бы наполнись свинцом, и вскоре мне пришлось прилагать просто уйму усилий, чтобы не уснуть за рулем. Утраты контроля над машиной всего лишь на мгновение хватило бы для еще одной, возможно, фатальной для меня аварии…

В конце концов я поймал себя на том, что еду практически по обочине и мне сигналит позади идущая машина, предупреждая о подступающей беде. Тогда я решил, что должен срочно где-то остановиться. Первой мыслью было переночевать прямо в машине, на обочине. Но затем я увидел вывеску и свернул с трассы.

– Где ты был? Что это было за место? – спросил у него Антон.

– В том-то и дело, что я не помню… точнее… я даже не знаю, где я в тот момент ехал. Правда, я был в таком состоянии, что все, что мне запомнилось, – это впереди идущий грузовик, за которым я плелся. Вокруг было так темно и тускло. Мне кажется, даже видимость была нулевая, – проговорил Илья. – Все что мне хотелось, это поскорее пережить эту ночь. Мне нужно было отдохнуть, набраться сил. Поспать хотя бы пару часов. Черт, теперь я жалею, что не поспал прямо на трассе, хотя, конечно, это и казалось опасным. Но запер бы двери, а в случае чего дал бы газу и уехал. Все же то, что мне суждено было пережить, не входит ни в какое сравнение…

– Что было дальше?

– Как оказалось, мотель находился вовсе не на трассе. Мне пришлось заехать в лес. Насколько глубоко, я точно не помню, но мне кажется, что на приличное расстояние. Мне стало как-то не по себе уже тогда. Но когда я подъехал к нему, то оказалось, что там было довольно светло. Насколько я помню, там была даже небольшая стоянка. Какого-то специального названия у мотеля не было. Мотель и мотель, ни больше, ни меньше. Здание двухэтажное и больше похожее на частный загородный дом. С виду все казалось чистым и приличным. Знаешь, не то чтобы это место казалось дырой, где и на минуту останавливаться не хочется. Я бы, наверное, немедленно уехал, будь место внешне непривлекательно. Поэтому я решил, что черт бы с ним, на одну ночь пойдет. Тем более что я был так измотан, что многому, возможно, не придавал значения, хотя стоило бы…

Оглядываясь на все, что со мной случилось теперь, я думаю, что все было против того, чтобы остаться в этом захолустном мотеле на ночь. Начиная от удаленности трассы, и кончая полупустой стоянкой. Окрестности походили, скорее, на гиблое место, чем на привал уставшего водителя. Осознавай я тогда происходящее более трезво, ужаса, вскоре постигшего меня, удалось бы избежать. И все-таки ничто не тянуло меня в этот мотель сильнее желания поскорее улечься в постель и уже проснувшись, доехать до дома, оставив проклятую дорогу позади.

Припарковав свой автомобиль, я запер на ключ бардачок, взял вещи с заднего сиденья и из багажника. Мне не хотелось оставлять что-нибудь ценное в машине, на случай если вдруг туда кто-нибудь влезет во время моего отдыха. Конечно, помимо своих вещей я мог бы, проснувшись, и вовсе не обнаружить автомобиль на стоянке, что казалось мне тогда самым страшным, что могло меня постигнуть. Но я уповал на лучшее, да и к тому же моя машина не первой свежести, и я всегда считал, что она и даром никому не нужна.

Так или иначе, я запер свое авто. На всякий случай проверил дверные ручки. Глянул, не приоткрыты ли окна, хорошо ли я захлопнул багажник. Все было в порядке, и я, немного, подышав свежим лесным воздухом, направился к входной двери мотеля. Когда я подошел к ней, то увидел табличку, извещавшую, что дверь заперта и что мне следовало нажать кнопку звонка, чтобы меня впустили. Совершенно непроизвольно, я взглянул на часы. Было уже где-то за полночь. Конечно, в это время все уже могли спать, но что это за мотель, если никто не встречает посетителей в темное время суток? Без сомнения, его частыми посетителя должны были быть уставшие после длительной поездки люди, ищущие пристанище на ночь, перед тем как отправиться дальше. Так что я смело нажал на звонок.

Мне кажется, в ту ночь что-то или кто-то, возможно, высшая сила, давала мне много намеков на то, чтобы я поскорее покинул это проклятое место. Дело в том, что мне долго не открывали. Пришлось погулять по веранде. Знаешь, я давно не выбирался на природу. И этот дом, с трех сторон окруженный лесом, мне начал казаться очень уютным. Деревянная дверь, веранда, теплое сияние светильников, освещавших подъезд. Свежий прохладный воздух, запах хвои. Во всем этом есть своя романтика. Своя неповторимая изюминка, на которую я обратил внимание. Все мои работы были просто пропитаны урбанизмом. Я вовсе не обращал внимания на природу, но теперь, казалось, меня это вдохновляло. Я даже был рад тому, что у меня появилась возможность просто постоять на улице, никуда не спеша, полюбоваться этим лесным царством. Однако от моих мыслей меня отвлек звук отпираемой двери. Она немного приоткрылась, и я, прихватив вещи, поторопился к порогу.

Как оказалось, дверь мне открыл старый седой мужчина. Я его очень хорошо запомнил. Невысокого роста, с блестящей лысиной на макушке и с густой черной бородой, впрочем, довольно ухоженной и опрятной. На нем был халат, из-под которого виднелась синяя майка с какой-то надписью. Похоже, я поднял его прямо с постели, либо с дивана у телевизора, хотя заспанным старик вовсе не выглядел.

– Хотите переночевать? – спросил он, закивав головой так, будто и сам уже ответил этот вопрос.

– Да, посплю и утром отправлюсь дальше, – заверил я.

– Проходите, проходите, – с этими словами старик раскрыл дверь и отошел в сторону, жестом приглашая меня внутрь.

Переступив через порог, я проследовал за ним в небольшое уютное фойе. Там была миниатюрная стойка, а также пара кресел. Зайдя за стойку, старик, нагнувшись, достал из ее недр небольшой журнал и, открыв его, протянул мне руку, попросив паспорт. А когда дело было сделано и запись была внесена, он положил на стол небольшой ключ, но прежде чем давать его, пальцем стукнул по лежащему рядом прайс-листу.

– Да, конечно, – ответил я, взглянув на него и потянувшись за кошельком. – Кстати, а вы тут один живете?

– Я и моя жена, – без особых эмоций констатировал тот.

– Понятно.

– Утром будет завтрак, – продолжил старик. – Омлет с салатом, чай с булкой, домашнего приготовления. Это еще двести пятьдесят рублей. Будете заказывать?

– Я, пожалуй, пока не буду. Если что, сообщу позже либо утром, – ответил я, рассчитываясь за ночь в мотеле. – Хочется поскорее доехать до дома.

– Как пожелаете, – пожал плечами старик. Затем он протянул мне ключ и пальцем указал в потолок, приподняв свои густые брови. – Комната тринадцать, на втором этаже. Лестница вот тут. Вас проводить?

– Как-нибудь сам справлюсь, – улыбнулся я.

– Там заблудиться трудно, – согласился он.

С этими словами старик вышел из-за стойки, отправившись в свою комнату, расположенную, по всей видимости, где-то на первом этаже, а я, не забыв свои сумки, начал подъем по лестнице на второй этаж. Я отметил любопытную вещь. Этот мотель, а по сути, большой дом, был недурно обставлен, да и в целом выглядел весьма зажиточно. Особенно когда я зашел в коридор, меня поразило его внутреннее убранство. Стены были покрыты красивыми золотистыми обоями с узорами. Вдоль коридора стояли деревянные тумбочки с вазонами, и висели большие картины в тяжелых потертых рамках. Коридор освещало несколько старых на вид светильников, а двери номеров украшали увесистые медные ручки. Следуя по коридору к своей комнате, я не переставал удивляться месту, в которое попал. Неужели здесь и правда останавливались люди с трассы? Вид моего номера только усилил впечатление. Это была настоящая спальня, обставленная старинной мебелью. На окнах висели роскошные портьеры, по краям подвязанные кистями с бахромой. Еще в номере была ванная комната, в которую я вскоре и отправился. Все выглядело так, будто старик со своей старухой жили в этом особняке всю свою жизнь, а до них в нем жили их родители и прародители. Некоторые люди целыми семьями предпочитают жить подальше от городской суеты. Безусловно, я попал именно в такое место.

– И тебя это не насторожило? – поинтересовался Антон.

– Нет… скорее удивило, – после небольшой паузы отозвался Илья, – а вот насторожило меня нечто другое…

Несмотря на то, что, как мне казалось, в соседних номерах никого не было, я ощущал чье-то невидимое присутствие. Я слышал странные звуки, когда лег спать. А до этого еще в ванной комнате, когда заставил себя почистить зубы перед сном. Из вентиляции доносились голоса и шум. Один голос был более низкий, другой более высокий, но я не придал этому большого значения, мало ли, старик общался со своей женой в ванной, а до меня доносилось лишь эхо, дом ведь, по всей видимости, был старый.

По-настоящему странные звуки я услышал, когда улегся спать. Устроившись поудобнее, я начал вслушиваться в окутавшую меня тишину. Так я делал всегда, когда хотел поскорее уснуть. Расслаблялся и слушал тишину, в конце концов, уставал прислушиваться и засыпал. Но не в этот раз. Странный звук я уловил через некоторое время. Он так же, как и раньше, шел из вентиляции в ванной комнате, куда дверь я оставил открытой. Поначалу мне показалось – это ветер завывал. Но затем, когда звук повторился вновь, с удвоенной силой, я начал прислушиваться. Шум доносился еще несколько раз, а затем так же внезапно, как и появился, он исчез. Слышал когда-нибудь, как по бетонному полу двигают железные стеллажи? А еще это походило на то, как открывают просевшие ворота. Решив немного выждать, я некоторое время продолжал вслушиваться в тишину. Но когда больше ничего не произошло, развернулся на другой бок и уснул.

Мне кажется, я успел немного поспать, перед тем как все началось. Во всяком случае, ощущение было, будто меня резко разбудили. Я открыл глаза, не понимая, что происходит, и, повернувшись, посмотрел на дверь своего номера. Она была закрыта, но, как оказалось, меня разбудил довольно громкий звук, который на этот раз шел не из ванной, а из коридора. Будто что-то упало. Но затем я услышал громкий топот. Начинался он от лестницы, где был вход на второй этаж, затем прогремел мимо моего номера и продолжил идти дальше. После чего топот повторился, только в обратном направлении. Проклятие, мне казалось, будто по коридору бегает лошадь, стуча копытами громко и часто. Этот топот все не утихал, и мне это порядком надоело. Я встал с кровати, надел штаны, подошел к двери. Я все ждал, когда кто-нибудь утихомирит это создание, бегающее посреди ночи по коридору, не давая спокойно спать гостям. Честно говоря, тогда я думал, что это носится громадная собака, выбежавшая из чьего-то номера. Но никто и не подумал утихомирить проклятое создание. И я решил выглянуть наружу.

– Это ведь была не собака, так ведь? – тихо спросил Антон.

Набрав в легкие побольше воздуха, Илья ответил:

– Нет… Дождавшись, пока топот миновал мой номер, уйдя дальше по коридору, я аккуратно приоткрыл дверь, высунувшись наружу. Представь, не успел я до конца повернуть ручку, как топот вдруг резко стих. К моему удивлению, в коридоре была полнейшая тьма, хотя, когда я поднимался сюда, он был довольно неплохо освещен. И несмотря даже на то, что мои глаза успели привыкнуть к темноте, коридор оказался настолько темным, что я едва видел дверь соседнего номера. Вначале я взглянул налево, в сторону лестницы, а затем посмотрел в конец коридора, туда, где были расположены последние номера. Как я помнил, там, несомненно, был тупик. Кто бы ни бегал этой ночью по коридору, он должен был находиться там. Я напряг зрение, уставившись в ту сторону. Сперва мне не удалось что-либо увидеть, но затем… Два крошечных огонька. Я увидел два желтых огонька, находившихся примерно на уровне моего живота. Стоя на пороге своего номера, в полнейшей теперь уже тишине и кромешной тьме, я смотрел на них, не двигаясь с места. И вскоре до меня дошло, что эти два огонька медленно, но верно приближаются. А я… я лишь мог стоять и пялиться на них, как окаменевший. Меня внезапно охватил такой страх, какого я не испытывал еще ни разу в жизни. Мурашки прошлись частой рябью по моим ногам, спине и шее, перейдя на самый затылок. Но я продолжал стоять молча, затаив дыхание, наблюдая за этими желтыми огоньками, которые двигались ко мне во тьме. Я понял, что это были глаза, как у дикого зверя, словно ко мне подбирался жестокий хищник, плавно и бесшумно, гипнотизируя меня пристальным взглядом. Двигаться я и впрямь не мог, и меня начала охватывать паника. Я словно остолбенел. Моя рука так сжала дверной косяк, что даже костяшки побелели. Не сомневаюсь, в тот момент побелело и мое лицо.

Мне на ум приходили разные мысли. Целый поток мыслей. Все шло к тому, что ситуация грозила закончиться не в мою пользу, и я стал воспринимать это как данность, судьбу, если угодно. Я не знал, что это за существо, но я чувствовал его намерения, и они не сулили мне ничего хорошего. И ощущения были, будто оно и впрямь загипнотизировало меня, сковало взглядом. Я все пытался прервать этот страшный обмен взглядами. Но отвернуться или опустить голову мне не удалось. Не удавалось вообще никакое движение, даже дыхание сильно замедлилось. Поэтому я бросил оставшиеся усилия на то, чтобы хотя бы опустить свои веки. Что трудного в том, чтобы закрыть глаза? Мы делаем это автоматически, тысячи раз за день. Но тогда это было сравни настоящему подвигу. Проклятие… мне удалось это сделать, и это спасло мою жизнь. Медленно я начал прикрывать свои веки, а затем, резко зажмурившись, нырнул в номер, громко захлопнув за собой дверь. И тут же в нее ударилось что-то очень тяжелое.

Так как дверь открывалась внутрь, я почувствовал, как это существо отпихивает меня, что оно вот-вот ворвется в мой номер, и деваться мне было уже некуда. Навалившись всем своим весом, я изо всех сил начал давить филенку, закричав от отчаяния и страха. Мне казалось, что я уже падал, когда дверь со щелчком закрылась вновь. Но я, задыхаясь от перенапряжения, продолжал держать ее, пока существо не оставило своих попыток проникнуть внутрь, мощными и оглушительными ударами отталкивая меня снова и снова.

Мне не верилось, что со мной происходит нечто подобное. Неужели это был не сон? Я ощущал слабость, меня начало шатать, а в голову стали лезть дурные мысли. Я решил, что буду стоять до тех пор, пока не упаду. По крайней мере, буду счастлив тем, что сделал все что смог, прежде чем моя борьба за жизнь подойдет к концу. Однако вместе с тем я почувствовал, что удары становятся слабее. Это, конечно, не придавало мне дополнительных сил, но хотя бы давало надежду. Собравшись с мыслями, я стал смотреть по сторонам. Косяк к тому времени был уже сломан, и дверь не держалась на замке, ее необходимо было чем-то забаррикадировать. Повсюду стояла мебель, но в большинстве своем она была слишком тяжелой для того, чтобы тащить ее до двери. Удары становились все реже, и я, подгадав определенный момент, кинулся к стоящему у стенки стулу, на котором аккуратно были сложены мои вещи. Схватив его, я подпер им дверную ручку и стал держать. Последовало еще несколько ударов, после которых существо наконец отступилось.

Я продолжал стоять, мертвой хваткой держа этот несчастный стул, ожидая новых попыток прорваться ко мне. Но этого не происходило, и нужно было думать, что делать дальше. Выходить в коридор мне не очень-то хотелось. Единственное, что мне пришло на ум, пролезть через окно. Второй этаж ведь был не так уж и высоко от земли. Все, что мне нужно было сделать, – это добежать до своей машины. Ну… сперва, конечно, не сломать шею при спуске на землю… Поэтому, кое-как собравшись с мыслями, я начал собирать вещи.

Да, это покажется странным. Любой другой бы плюнул на все, удирая в чем мать родила, но только не я. Оставлять в этом проклятом месте свое добро я отнюдь не собирался. Черта с два они заполучат мое имущество! Со всей возможной спешкой я побросал вещи в сумку, оделся и направился к окну. Как выяснилось, дом оказался несколько выше, чем я предполагал, все дело было в высоких потолках, но выбор у меня был небогатый.

– Ты мог бы по-тихому пройти через дом, – предположил Антон.

– Шутишь? По кромешной тьме, по незнакомому дому, с сумками и моим, как я теперь уже понял, везением? Я тебе кто? Солид Снейк? Эта тварь учуяла бы меня и порвала за считаные секунды! Ты не представляешь, насколько она была сильна. Плюс это оцепенение, которое я испытал тогда, – это было самым страшным. Нет, я мог прорваться только через окно.

Для начала необходимо было скинуть сумки, что я и сделал. Просто бросил их на землю. Затем вылез на карниз. Чертова погода снова меня подвела, потому что шел мелкий противный дождь, который сделал карниз и каменную кладку скользкими, как кусок масла. Вообще-то, скалолазание не входит в список моих достоинств, но старался я как мог. Слез с карниза, поставил ноги на какой-то выступ и… свалился вниз, прямо на свои вещи. Так что они смягчили мой удар. Моя дотошность мне помогла.

– Ты потерял сознание?

– Нет, с чего ты взял? – удивился Илья. – Мне было очень больно и некоторое время не удавалось встать, но сознание я не терял. Ведь я не ударялся головой, а только спиной и тазом, ну и шею немного поцарапал, но это не в счет. Я лежал там, совсем обессилив, жадно глотая воздух. Смотрел на окно своего номера, размышляя по поводу того, сколько у меня есть времени на передышку. Оказалось, что немного. Я услышал удар там, сверху, и звук ломающегося дерева. Что бы это ни было, оно в итоге выбило дверь. Мне нужно было как можно скорее бежать к машине. Я кое-как поднялся, напряженно вслушиваясь в звуки, доносящиеся из номера надо мной. Существо ходило по комнате, его присутствие выдавал все тот же самый топот. Не знаю, сколько эта тварь весила и почему не издавала других звуков, – я не слышал даже ее дыхания. Могу сказать точно, если бы она передвигалась по мягкой земле, я бы так и не почувствовал ее приближения. Поднявшись, я пошел вдоль стены задней части дома до угла, а завернув за него, увидел стоянку, где стояла моя машина. Но как только я попытался подойти к ней, путь оказался отрезан.

Я машинально пригнулся, едва на стоянке показалась фигура. Светильники рассеивали кромешную тьму, и мне стало ясно, что это был старик-хозяин. Одет он был на этот раз в теплую дорожную одежду, в правой руке блестело намокшее от дождя ружье. Подойдя к моей машине, он заглянул внутрь, затем обошел ее, остановился и посмотрел по сторонам. Старик искал меня, а я не очень-то горел желанием показываться ему на глаза. Он выглядел так, будто все у него под контролем, ходил без опаски, как охотник по своим угодьям. Неужели он не слышал того, что происходило на втором этаже? Эта тварь была все еще в доме, и как он на нее не нарвался? Старик знал о ней, у меня не было в этом сомнений. Пока он находился на стоянке, я сидел в тени дома, в нескольких метрах, скрываемый непроглядной безлунной ночью. Я хотел выждать, покуда старик не скроется из виду, чтобы успеть добежать до машины. А он все продолжал ходить по стоянке, осматривая окрестности и не замечая меня. На его лице читалось недовольство. Наконец, со злостью выругавшись, положив ружье стволом на плечо, он ушел в дом. А затем на всей стоянке выключился свет. Я даже не успел что-либо сделать. Только поднявшись для того, чтобы сделать последний рывок, сразу присел.

В моих глазах померкло. Я не успел проследить, вышел ли старик из дома, и меня это сильно тревожило. В моей голове крутился его образ с ружьем наперевес. Один выстрел, и мне конец, а машина стояла на открытой местности.

– Но ему ведь было куда выгоднее оставить свет включенным, – заметил Антон.

– Я вначале тоже так подумал, – ответил Илья, – но свет он выключил вовсе не себе в помощь. Можно лишь догадываться, откуда взялась та тварь, что я встретил в доме, но, судя по всему, ей было легче ориентироваться в темноте. Мне все же удалось набраться храбрости подойти к углу дома и через перила веранды взглянуть на входную дверь. Я замер от ужаса, когда увидел, что на пороге стояло это существо. Почти два метра в холке, с длинными конечностями и круглой, плоской, почти человеческой головой. Его кожа темного красного цвета была настолько тонкой, что я видел выпирающие ребра. Из-за дождя складывалось впечатление, что эта тварь истекает кровью, просачивающейся через поры тела. У нее не было хвоста и волосяного покрова. Она походила на гротескного, стоящего на четвереньках человека. Тварь почти не двигалась, лишь медленно поводила головой в поисках добычи. Ее маленькие желтые глазки бегали из стороны в сторону. Затаив дыхание, я присел за веранду и напряг слух. Вслушивался в убаюкивающий звук капель, бьющих по древесной листве и крыше дома. Ждал, когда эта тварь тронется хоть в какую-нибудь сторону, главное было понять, куда именно она направится? Я не знал, насколько сильно развиты ее чувства, возможно, если бы я попытался сдвинуться с места, она бы могла услышать мои передвижения, поэтому я оставался на месте.

Странно, но кроме дождя, я ничего так и не услышал. Неужели она продолжала оставаться на веранде? Я начал волноваться, что упустил ее. Выглянув, я убедился, что так оно и есть. Помимо всего прочего, теперь мне было неизвестно, где находилась эта тварь.! У меня началась настоящая паника. Монстр мог быть где угодно. Удивительно, что я не услышал его шагов, ведь раньше он топал, как конь. Мне дико захотелось побыстрее убраться оттуда, куда угодно, только бы подальше. Свои шансы добраться до машины я посчитал минимальными, и мне только и оставалось, что потихоньку снова спрятаться за дом.

Дождь усиливался. Моя одежда промокла. Усталость и страх угнетали рассудок. Пройдя вдоль стены дома, я направился дальше, в лес. В том направлении, где должна была находиться трасса. Было очень темно, мокро и скользко, но я старался не шуметь, пожертвовав, как мне казалось, скоростью в угоду собственной безопасности. Но все это время меня сковывало ощущение чьего-то незримого присутствия. Несмотря на это, я шел все дальше и дальше в лес, стараясь не потерять заданного направления. Все ждал… когда эта тварь нападет.

– Она так и не напала? – спросил Антон.

– Нет. В итоге мне удалось выйти к трассе, поймать попутку и добраться до дома. Но я все еще вижу перед собой это существо, стоящее у порога в ту ночь. И мне часто снятся кошмары. Поэтому я не хочу засыпать. Мне снится тот коридор, глаза, уставившиеся на меня. Снится, как я стою где-то в лесу, идет дождь, а этот монстр надвигается на меня. Ты знаешь?

– Что?

– Сейчас идет дождь… И когда я смотрю в окно, мне кажется, что Оно где-то рядом. Притаилось где-нибудь и смотрит в мое окно.

– Ты, конечно, не обижайся, но мне кажется, тебе стоит обратиться к врачу. Но не рассказывай ему эту историю. Просто скажи, что у тебя разыгралась фобия, ты не можешь уснуть. Я думаю, он поможет тебе успокоить нервы.

– Не веришь мне?

– Не в этом дело. Конечно, я верю тебе. Ты так и не забрал машину?

– Я не вернусь туда ни за что, – ответил Илья и притих.

– Честно говоря, я не ожидал такой истории, – признался Антон.

– Ты сам хотел, чтобы я тебе рассказал.

– Да, знаю. Я думал, услышав ее, смогу помочь тебе разобраться с тем, что произошло… но это. Черт, мне бы кто помог. Илья?

– Мне кажется, кто-то был там внизу, на улице, – прошептал тот.

– Брось, если это существо и реально, оно осталось в том мотеле.

– Но я ведь выжил… и тот старик. Ты ведь не думаешь, что он случайный свидетель? Мне кажется, он и впустил ее в дом. А там осталась моя машина. Они могли вычислить, где я живу, Антон!

– Ох, старик, тебе, правда, нужно выспаться…

– Ты не воспринял это всерьез, зачем тогда вообще звонил?!

– Мне кажется, у тебя разыгралось воображение. Все от усталости… Ты ведь долго ехал по трассе и сильно вымотался.

– Пошел ты!

– Выслушай меня, – попросил Антон, – помнишь, ты сказал, что слышал голоса в ванной? В этом действительно нет ничего такого. А скрип двери? Возможно, это и впрямь был ветер.

– Ты, должно быть, шутишь, – усмехнулся Илья.

– Ведь ты сказал, что в коридоре стояли вазы, и как они не разбились, если там бегало животное два метра в холке? И как животное таких габаритов не смогло перебороть тебя, когда ты держал дверь? Это все могло тебе присниться, или тебе привиделось, а потом ты полез на карниз и упал. Старик вышел на стоянку с ружьем, возможно, потому что услышал шум и искал тебя. И как этот монстр не поймал тебя, когда ты пошел по лесу, если он такой быстрый, хорошо видит ночью, и все такое?..

– Так ведь что угодно можно объяснить помешательством или совпадением, – хмыкнул Илья, – правда в том, что я рассказал тебе, как было. Дело твое, верить мне или нет.

– Задумайся! – призвал Антон.

Посмотрев на телефон, Илья прервал разговор. Он выключил аппарат и лег в кровать.

– Я видел то, что видел, – пробормотал он, закрыв глаза.

Все, что он слышал, – стук дождя по карнизу.

## Андрей Ангелов. Волшебные спички

### Из цикла «Безумные сказки Андрея Ангелова»

Жизнь у Валерки Клюева удалась! Его родители-алконавты померли в одночасье давным-давно – отравились «паленым» спиртом. Именно день похорон можно считать началом удач! От родичей Валерке не было никакой пользы, одно несчастье! То папа побьет, то мама измажет соплями… Теперь в жизни паренька возник дядя Иван Кучерявый (родной брат отца и человек со связями), который все устроил для племянника – отмазал от армии, порекомендовал на элитную должность заводского сторожа и даже хотел женить! Дядя в обнимку с Инсультом вскоре уехал в мир иной, погостить вечность-другую, а Клюев остался с тем, с чем остался. Никто не приставал.

Работа заводского сторожа – это значит лежать на диване и ничего не делать! В основном по ночам, когда все начальство спит и можно порелаксировать над бутылкой водки, а если денег на «белую» сегодня нет, то купить пару пива.

Обитал Валерка в отличной квартире в центре города, как память о дяде Иване Кучерявом!

* * *

…В одну из «солнечных» ночных пятниц Клюев, по обычаю, находился на работе. Сидел в своей производственной каморке после очередного обхода территории. Сидел и страдал! Хотелось выпить. Но выпить было не с кем. При ревизии карманов выяснилось, что выпить не только не с кем, но и не на что.

– Впрочем, на пивко будет, – размыслил Валерка, разглядывая мелочевку на ладони. – И то ладно.

В маленьком городке лишь один магазин ночью радовал алкоголиков и прочих тунеядцев, – он находился в километре от завода. Однако, выйдя за заводскую ограду, Клюев увидел невдалеке мерцающий огонек продуктового ларька.

– Мне пива, – попросил Клюев, суя в окошечко мелочь. – И это… спичек.

Мохнатая лапа подала испрошенное. Валерий ничего не понял и только ошалело моргнул. Лапа исчезла – в окошечко назад.

* * *

У себя в каморке Клюев распечатал бутылку пива, сделал добрый глоток. Вставил в рот сигарету. Чиркнул спичкой, желая прикурить. Но характерное дрожание рук подвело – спичка сломалась!

– Дьявол! – выругался Валерка, отбрасывая обломки.

Где-то в каморке послышался шорох, и кто-то произнес:

– Ну и что дальше?

Клюев поднял глаза и увидел у порога работягу: небритая одуловатая рожа, фингал под глазом, на теле – невнятная роба.

Сторож тупо моргал, глядя на гостя. После покосился на пивко в руке, гостеприимно протянул мужику:

– Привет, земеля. Выпьешь?

– Выпью, – согласился гость. Взял наполовину полную бутылку и выпил ее до конца.

– Ты выпил все мое пиво! – поразился Клюев. – Ты знаешь, что за такие дела бывает?..

– В вашей тусовке алконавтов за такие дела бьют морду, – флегматично ответил мужик. – Но ты ж сам попросил… Я обязан делать все то, о чем попросишь, коли ты меня позвал!

– Млять, я тебя не звал, сукин сын! – крикнул Валерка, чуть не плача. – Я тебе… предложил от всей души… пиво, что купил на последние, а ты… мало того, что «на хвост» упал, так и… опохмелился на халяву и рад! И денег, конечно, у тебя нет… – совсем загрустил Клюев.

– Зато у тебя есть волшебные спички, – просветил гость.

– Что?

* * *

– Это типа волшебной палочки, – пояснил мужик, – только лучше. Берешь коробок, достаешь спичку…

– …ломаешь ее и произносишь желание! – вскричал Валерка. На самом деле он был подготовлен к такому чуду. Еще в детстве Клюев слышал легенду о том, что волшебные спички существуют. Легенда жила и крепла как в обществе дворовых пацанов, так и в их неокрепших душах!

– Да, – покивал мужик. – Вообще я дьявол, который и явился по твоему зову.

Клюев покосился на коробок в своих руках, после взгляд поискал и нашел на полу сломанную спичку.

– Дьявол! – прошептал сторож.

– Пожелай что-нибудь еще? – предложил гость.

* * *

– Мне иногда кажется, что люди мало грешат, – рассказывал дьявол. – Поэтому созрело решение искусственно подпитать развитие греха.

– Ни хрена не понял! – отозвался сомлевший Клюев, отхлебывая пиво из большой стеклянной кружки.

Парочка сидела рядком на ободранном диване в производственной каморке и неспешно тянула алкоголь из сотворенной дьяволом бочки.

– Вот едет по городу красивая машинка, – привел гость пример. – А ты мысленно говоришь: «Вот бы мне такую!»

– Нет, не говорю, – заотрицал Валерка. – Мне плевать на машинки.

– Неважно, – оборвал дьявол. – Тысяча других людей мыслит именно так, как я сказал!

– Нехай, – кивнул сторож.

– Если у тебя есть возможность свое желание воплотить сию минуту? – спросил дьявол. – Будешь ждать?

– Нет, – отозвался Клюев. – Я пожелаю тотчас.

И если страдаю по красивой тачке, то сломаю волшебную спичку.

– Угу. С помощью волшебства ты сделаешь грех! – веско произнес дьявол. – Отнимешь машинку у законного владельца, что, по сути, аналог разбойного нападения.

– Я тебя понял! – заявил Валерка с пьяным глубокомыслием. – Я лично… ик… не считаю отнятие тачки грехом, но тебе видней.

– Да, мне видней, – согласился гость. И добавил грустно: – К моему великому сожалению, я не могу подбрасывать волшебные спички в покои президентов или, скажем, писателей… Законы мироздания, созданные Богом, не позволяют. В количестве выпускаемого волшебства я тоже ограничен…

– И тебе приходится торговать волшебством из-под полы? – подмигнул Клюев.

– Что-то вроде того, – усмехнулся потусторонний гость. – Ставлю киоски, где продаю спички разной алкашне.

– Ну-ну! – выпятил грудь Валерка. – Без эпи… тэтав!

– Иногда удается и в крупные магазины поставить партию-две, – заметил дьявол. – Или в ресторан… – он задумался. – Ну ладно. Буду нужен – зови! – Гость поднялся, помахал ручкой и пропал. Растаял в воздухе.

Клюев допил бочку пива, крепко сжал волшебный коробок в руке и уснул. Наутро сторожа ждали великие дела!

* * *

Спустя два месяца Валерка жил в Париже, окруженный крутостью! Крутая квартира в крутом районе, крутые шмотки и крутая машинка с личным водителем – тоже крутым. В крутом парижском банке был открыт банковский счет на очень крутую даже с точки зрения крутости – сумму! Для алконавта все вышеперечисленное являлось Эталоном! На большее фантазия не была запрограммирована.

Клюев каждый день пил алкоголь – иногда один, иногда в компании случайного французского бомжа. Веселье пело и плясало, столы парижских кабаков ломились от явств, а официанты учтиво улыбались!

Жизнь удалась еще лучше, чем раньше! Однако… чего-то не хватало.

И вот однажды, сидя над очередной бутылкой в гордом одиночестве, – Валерка понял, чего именно ему не хватает:

– Хочу «паленого» спирта и соленого огурца! – сказал он грустно. – Мне надоели парижские бомжи, я хочу русского! Шоб вонял и выражался русским матом! Хочу ободранные обои, мусор на паркэ…те и березку, под которой можно от души посцать!..

– Ностальгия, чувак! – подмигнул дьявол, сидя напротив в невидимом обличье.

– Эх! – вскричал Валерка. – Хоть на один час туда, в Рассею!..

Клюев прошарил карманы, достал коробок, открыл, – там болтались всего две спички.

– Тэк, – сказал Валерка. – Ща нарисуем план. Значит… одна спичка меня несет домой, а вторая… назад. Денег у меня до хрена, хранцузской бормотухи и бомжей тож в избытке… проживу и без спичек!

Клюев сломал спичку и произнес желание. Через секунду он уже находился в своей квартире, доставшейся в наследство от дяди Ивана Кучерявого. Валерка с наслаждением вдохнул прогорклого комнатного воздуха, с радостью погладил пыль на драном линолеуме, потрогал пустые бутылки в углу и натурально осыпал себя окурками! Потом сел в уголок с блаженной улыбкой на устах – купаясь и нежась в воспоминаниях. Прошел час. В окно влетел камень, разбив его. Валерка выглянул во двор и увидел знакомого алконавта Васю Пупкина, что грозно махал внушительными лопатами-ладонями в направлении клюевского окна и вопил:

– Эй, сукин сын Клюев, ты куда, млять, пропал! Ты мне должен… ик… стака… ик… ан самэгона! Выходи, подлый труссс! – Пупкин поднял пудовый кулак, пьяно щерясь!

Валерка… отошел в глубь комнаты и… увидел свою ностальгию в новом свете. От любви до ненависти один шаг, а от обожания до отвращения – еще меньше! Грань между черным и белым изрядно размыта и… условна!

– Пора назад! – твердо произнес Валерка и достал из кармана последнюю волшебную спичку. Тотчас раздался резкий дверной звонок!

– Хм… – почесал в раздумье макушку парижанин. Он осторожно выглянул в окно, Пупкин уже спал на дворовой лавке, не разжимая гирь-кулаков.

– Кого там дьявол принес?.. – лихорадочно вспоминая всех знакомых, Клюев подкрался к входным дверям, прислушался. Звонок повторился. Тогда Валерка приоткрыл дверь на цепочке.

Как оказалось, дьявол принес невзрачного человека, с кипой книжек у пухлой груди.

– Здравствуй, сын мой! – сказал человек с томной улыбкой. – Я служу Иегове и вижу, что ты тоже хочешь ему служить!

– Какого хрена? – не въехал Клюев, почесывая спичкой за ухом.

– Пожалуйста, не выражайся! – попросил человек. – А лучше сними цепочку, впусти меня в квартиру, и мы мило побеседуем.

– А может, тебе еще налить?.. – заржал со своей колокольни Клюев, захлопывая дверь. Не успел он отойти, как снова позвонили.

– Дьявол тебя забери! – осерчал Валерка, яростно тиская волшебную спичку.

Спичку тискать опасно ввиду ее хрупкости. И поэтому неудивительно, что деревянная палочка сломалась! Клюев тупо смотрел на обломки, когда на площадке послышались звуки…

– Пошли, чувак! – уговаривал знакомый голос. – Пошли…

Клюев лихорадочно распахнул дверь и увидел… как работяга с фингалом под глазом тащит вниз по лестнице любителя Иеговы, держа того за шкирку.

– А, привет! – подмигнул мужик Клюеву. – Вот, выполняю твое желание! – Он потряс иеговистом, стаскивая напуганное тело по лестнице.

– Дьявол! – прошептал Валерка.

* * *

Клюев вновь работает на заводе сторожем. Добраться до личного счета во Франции у него не получается, – нет ни денег, ни заграничного паспорта. Поэтому одна надежда на волшебные спички, что когда-нибудь Валерка снова купит. Каждую ночь он бродит по территории близ завода, высматривая мерцающий киоск, и бормочет:

– Я все равно его найду…

# Сноски

1

Приятного аппетита, господа! Горячие макароны с красным соусом! (итал.)

2

Ах, скотина! Шлюхин сын! (итал.)

3

Господин лейтенант, вы превосходный летчик! (итал.)

4

Да-да, я хочу выпить с вами местного вина «Кровь Дракона»! (фр.)

5

Пойдем вместе! (хорватск.)

6

Черт возьми, что это такое – «сенки»? (итал.)

7

Ragazzi (итал.) – парни, мальчики.

8

Елизавета Баварская (1837–1898), императрица Австрии.

9

Разведка и контрразведка авиации фашистской Италии.

10

Роберт Ванситарт, песня «I want to be a sailor» (1940).

11

«Мрачный призрак летает над Адриатикой?» (сербск.)

12

Боже мой, какая красота! (итал.)

13

Проба крестом (лат.), средневековый тест на присутствие нечистой силы.

14

Спасибо вам большое! (итал.)

15

Volksempfänger (нем.) – «народный приемник»; дешевые радиоприемники, производившиеся в Германии с 1933 г.

16

Так точно, мой лидер (нем.).

17

Гарольд Адамсон, песня «Comin’ in on a wing and a prayer» (1943).

18

Рассказ написан по мотивам романа Нила Геймана «Звездная пыль».

19

Amicus (лат.) – друг.

20

Волчий пастырь – одно из славянских прозваний Егория Храброго (Георгия, Юрия Победоносца).