# Дежавю

Кирилл Юрьевич Еськов

> Чеченский укрепрайон в Аргунском ущелье, раздолбанный вдребезги-напополам: повсюду трупы бородачей в камуфляже, густо чадя, догорает зенитная установка «Шилка» с намалеванным на броне волком. По золотой россыпи автоматных гильз, втоптанных в серый от жирной копоти снег, очумело бродит замерзший до огуречно-пупырчатого состояния тинейджер в домашних тапочках и майке «Chicago Bulls» — заглядывает в кисло воняющие взрывчаткой провалы блиндажей, ощупывает быстро цепенеющими от мороза пальцами камни колодезной кладки: «Б-б-блин, да где ж тут выход на второй уровень?!»

> Типа анекдот…

## 1

Ощущение вторичности происходящего было внезапным и необычайно сильным. Оно волною прокатило по речным заводям памяти, взбаламутив с заиленного, заросшего рдестами и роголистником дна причудливую мешанину погребенных там теней, отзвуков и запахов. Некоторое время все это кружилось в зеленоватой, цвета бутылочного стекла, водной толще, и казалось уже — вот-вот сложится в осмысленное воспоминание, но нет… Хоровод распался, и образы минувшего стали один за одним погружаться в глубину; дольше всего держался запах — он как бы отчаянно выгребал против течения («Ну вспомни же меня, вспомни — это так важно!..»), однако настал и ему черед обессилено вернуться в придонную тину забвения. Теперь уж точно навсегда…

Наваждение накатило и ушло — как стремительно тает в пробудившемся мозгу яркий предутренний сон, как ускользает меж пальцев совсем уж было пойманное тобою решение шахматного этюда… В иное время он, пожалуй, и внимания не обратил бы на подобные шутки памяти; однако перед лицом Смерти люди (хоть бы даже и маги второго уровня посвящения!) частенько обнаруживают наклонность к какой-то по-детски наивной мистике: а вдруг это мне — именно мне, любимому — Высокие Боги посылают весточку, и надо лишь суметь верно ее прочесть? Вот потому-то явственное ощущение, что он видит эти зловещие руины не впервые, и оттого мог бы в грядущем бою извлечь из этого знания некую практическую пользу, уже некоторое время преследовало Айвена подобно соринке в глазу. Природу же это знание и впрямь могло иметь лишь божественную: вот уже три века как ни человек, ни альв, ни гном — никто из представителей разумных рас Срединных Земель — не ступал по мостовым покинутого города Сар-Саргон. Города, где со времен Войны Элементалей жило лишь причудливое эхо и безмолвное Изначальное Зло.

— Хэй! Что с тобой — carmatha-etha?

Альв Итурбэ, укрывшийся от оседающей с низкого неба мороси в соседней нише полуразрушенной храмовой стены, прервал свои боевые приготовления, и большие миндалевидные глазами его с зеленоватой радужкой и вертикальным кошачьим зрачком испытующе глядели на напарника. За три года, что они проработали в паре, Айвен выучился довольно сносно разбирать речь Старшего Народа — ясно понимая, впрочем, что ему доступен лишь один из множества смысловых слоев, сокрытых в этих мелодических созвучиях. Выражение «carmatha-etha» было Айвену незнакомо; улавливался лишь общий смысл его что-то вроде «несбывшейся памяти», однако тут опять начинался языковый барьер: язык Старшего Народа имеет одиннадцать форм прошедшего времени (что вполне естественно для существ, живущих, по людским меркам, практически вечно), и служебный довесок к слову «несбывшаяся» был взят из одной из этих, не употребляемых в обыденной речи, форм.

— Мне вдруг показалось, будто я когда-то уже видел все это… Как ты догадался?

— Никак, — пожал плечами альв. — Просто у меня было то же самое.

— И у альвов есть для этого особое слово?

— Да.

— И что у вас говорят про это самое… carmatha-etha?

— Ничего хорошего, — худое большеглазое лицо альва было до странности неподвижным. — Ладно, мы работаем, или как?

Айвен кивнул: что же, ждать, и вправду, больше нечего. Неторопливо снял плащ, чтобы тот не стеснял движений, оставшись в кожаной куртке; привычно крутанул меж растопыренных пальцев свой перехваченный за центр тяжести ясеневый посох. Посох себе как посох, и приемы боя им вроде те же самые, что приняты у странствующих монахов из Обители Небесных Зеркал, — только вот при попытке перерубить эту деревяшку мечом незаговоренный клинок тут же растечется в блескучую ртутную лужицу, а изумление, испытанное таким рубакой, станет последней по счету эмоцией в его жизни… Итурбэ тем временем аккуратно убрал в деревянную шкатулку хрустальные флакончики с магическими настоями и теперь ждал, прикрыв веки и расслабившись, пока средство подействует. Одни из этих снадобий сообщают выпившему нечеловеческую силу и нечувствительность к боли, обращая его в берсерка, другие придают ему небывалую остроту чувств и ясность мысли, обычным образом достигаемую лишь в многодневной медитации; Итурбэ же, похоже, остановил свой выбор на «солнечном зайчике» — смеси, многократно ускоряющей реакцию и тем самым как бы «замедляющей» время, так что теперь уследить за движениями альва было для глаз обычного человека весьма непростой задачей. Черный вороненый меч свой (гномья работа; взят ими в прошлом году как трофей в Сартских горах у убитого Скорриконе, легендарного капитана имперских рейнджеров) он успел щедро протереть льняным маслом, освященным добрыми клириками Ковдорского Храма — оно убийственно для любой нежити (на противников-людей куда губительнее действует нанесенная на клинок огненосная нафта — однако если кто и ожидает их в подземельях Сар-Саргона, то навряд ли это окажутся обычные враги из плоти и крови).

Разрушенный храм, где им сейчас предстояло работать, был посвящен Лим-Крагме — богине Нежной Смерти, почитаемой по всем Срединным Землям. Позади расколотого неведомой силой алтаря из черного базальта, на котором когда-то жрецы расчленяли обсидиановыми ножами несчастных пленников (извращенцы: это ж надо было додуматься до такого — человеческие жертвоприношения Великой Утешительнице! Впрочем, это еще не самое страшное и отвратительное из того, что творилось в Проклятом Городе накануне Войны Элементалей…) угадывался в стремительно сгущающихся дождливых сумерках темный провал с ведущими вниз ступенями — вход в храмовые подземелья. Айвен коснулся пальцами тонкого налобного обруча из литого серебра, подождал, пока укрепленный над переносицей кристалл как следует разгорится, заливая все вокруг тусклым холодным светом, напоминающим об ущербной луне, — и лишь тогда по-кошачьи осторожными шагами двинулся по ступенькам вниз, в темноту обширной подземной галереи. Ловушек, вроде проваливающихся плит, пока не было, однако это обстоятельство скорее озадачивало, нежели радовало: все внимание сейчас — под ноги и на потолок; хорошо, хоть назад можно не отвлекаться — там Итурбэ, прикрывает ему спину, бесшумно следуя чуть левее и позади напарника.

«Идеальная пара» — как когда-то съязвил по их адресу сэр Габбот, начальник Тайной канцелярии принца Аретты: незаконный отпрыск царствующей фамилии альвов, обреченный на смерть («для ясности» и «во избежание…») своими дальновидными соотечественниками, и «вечный студент», учившийся всему на свете — и медицине, и магии, и шахматам, и музыке со стихосложением, и даже ремеслу взломщика, но так и не пожелавший подписать пожизненный контракт ни с одной из гильдий. Итурбэ и в самом деле был из числа самых крутых бойцов, добывавших по градам и весям Срединных Земель золото с помощью стали; маг же в их боевом тандеме (сиречь сам Айвен) мог бы, честно говоря, быть и повыше классом — с той, правда, немаловажной оговоркою, что чародеи более высоких степеней посвящения редко бывают склонны выполнять секретные миссии для князей земных… Как бы то ни было, главное в работе боевой единицы «боец—маг» — это не качество каждой из ее составляющих, а точность их взаимодействия; а уж по этой части у Айвена с Итурбэ был полный порядок — иначе черта с два они сумели бы дожить до нынешней своей, совершенно уже сумасшедшей, миссии: добыть в подземельях Сар-Саргона легендарную книгу Руджейро, опередив охотящихся за нею некромантов из Багровой Лиги.

…Галерея тем временем вывела их в обширную залу, пределы которой терялись в непроглядном мраке, куда не достигал даже «лунный» свет налобного обруча. Тут Айвен замер как вкопанный и адресовал напарнику остерегающий знак, ибо сразу почуял присутствие чьей-то магии — чужой и недоброй. Это ощущение почти невозможно передать словами — невесомое дуновение, шевельнувшее волосы на затылке? запах страха? память тела о случайно пойманном чуждом танцевальном ритме? — однако специалист распознает его мгновенно и безошибочно. Магические наведения были смазанными, «пассивно-следящими», но при этом на удивление свежими: их уже ждут, теперь в этом не было сомнения… Оп-па!!

Странно, но напали на них как-то уж очень незатейливо, в открытую сразу с трех сторон. Три сгустившиеся из подземного мрака фигуры в серых балахонах оказались так называемыми «ржавыми зомби» — нежить по-настоящему опасная и довольно живучая, из самых неприятных, однако все ж таки до бойцов их уровня у этих мертвяков, конечно, руки коротки… Против «ржавых зомби» отлично работает по меньшей мере пара наступательных заклинаний второго уровня (поскольку тела их чуть ли не на треть состоят из железа, они, например, сами по себе притягивают рукотворные молнии), однако изводить сейчас магическую энергию на эту дохлятину Айвен почел излишеством: пусть-ка лучше Итурбэ поработает мечом. Главная неприятность, проистекающая от «ржавых зомби» — это то, что они единственные, кто способен воздействовать на противника магией в контактном бою, а не с дистанции. Так что сейчас Айвен проделал вот что: стремительно сместился влево (сближаясь с правофланговым зомби и, соответственно, отдаляясь от левофлангового) и мановением руки послал вперед себя альва, одновременно прикрыв напарника простеньким и почти не требующим расхода энергии оборонительным заклинанием «драконья чешуя».

Зомби исправно плюнул в альва ледяным «могильным огнем» (пары-тройки таких плевков вполне хватает, чтобы заживо высушить человека до состояния мумии), но голубоватые сполохи лишь бессильно скользнули по груди и плечам Итурбэ, причинив тому не больше вреда, чем колючий снежный вихрь — каменной статуе. Вороненый меч альва меж тем рассек тело зомби едва ли не надвое, а из раны повалили струи вонючего пара, будто мертвяк вскипал внутри собственной шкуры — это сработало нанесенное на поверхность клинка масло клириков. Экстра-фехтовальщик, не разбазаривая драгоценных мгновений, стремительным пируэтом ушел навстречу следующему противнику (первого, потерявшего боеспособность, уж как-нибудь там добьет напарник), и было ясно уже, что альв вполне успеет зарубить второго и третьего зомби поодиночке, прежде, чем те сумеют прийти на помощь друг дружке… И вот в этот-то самый миг, когда схватка уже казалась выигранной, Айвена как громом поразило осознание допущенной им фатальной ошибки: в той шахматной партии, что разыгрывал сейчас неведомый противник, им никак нельзя было принимать эту «жертву пешки» — азартно, со всей дури, крошить никчемную троицу безмозглых кукол-марионеток.

Потому что едва лишь наложив на Итурбэ свое заклятие «драконьей чешуи», он безошибочно ощутил, как стерегущее залу магическое поле дрогнуло и радостно затрепетало, будто щупальца актинии, в которые сослепу влетела глупая рыбешка; похоже, он позволил неведомому врагу «снять отпечаток» со своего заклинания, подарив тому такую фору, что — мало не покажется… И точно: вот теперь, похоже, все пошло всерьез… да, это Багровая лига…

— Итэ!! Сзади — ведьма! Доставай ее, а ржавые — мои!

Так — нельзя; нельзя подставлять бойца под магический удар («драконья чешуя» против серьезного заклятья не защита; ведьмы — это его, Айвенов, хлеб — и весьма дрянной хлеб: когда с песком, а когда и с отравой…), но сейчас выбирать не из чего: любое его наступательное заклинание тотчас вернут назад простеньким «зеркалом» — оно доступно не только ведьмам, но даже и такой магической шантрапе, как русалки. Шансы их, впрочем, пока не безнадежны: альв, пребывающий в состоянии «солнечного зайчика», вполне способен догнать ведьму и устроить «игру в салочки» — навязать той контактный бой, не давая колдовать с дистанции.

Ведьма — обнаженная девушка потрясающей красоты (интересно, какова она на самом деле: в истинном своем облике — после смерти, когда распадаются чары — ведьмы обычно смотрятся крайне непрезентабельно…) — уже кружилась в сумасшедшем танце; шарф из тончайшего ярко-алого шелка создавал вокруг ее тела полупрозрачный огненный ореол. Когда Итурбэ настиг танцовщицу, та звонко хлопнула в ладоши, и на месте одной девушки разом возникли трое — тут же кинувшихся наутек каждая в свою сторону: заклятие «близнецы».

— Левая!! — успел подсказать товарищу Айвен, чудом увернувшись при этом от сгустка «могильного огня», выпущенного в него одним из зомби; те были уже совсем рядом (ах, как скверно — ничего уже не наколдуешь, одна надежда на посох!), а из темноты возникли еще двое, отрезая возможные пути к отступлению… Он крутанулся на месте, веером рассыпая удары (теперь одно лишь чудо позволит ему продержаться до подхода напарника — пока еще тот разделается с ведьмой…) — и вдруг все мышцы его тела свело болезненной тягучей судорогой, как порою сводит ногу: отвлекшись на ерунду, пропустил настоящий магический удар…

Как ни странно, сознание его не оставило, и теперь он оцепенело наблюдал, как серый балахон одного из «ржавых зомби» разлезается тающими в воздухе клочьями, открывая до поры таившуюся под ним ведьму; про такую маскировку — забить запах еще более мерзкой вонью — ему слыхать не доводилось (неудивительно: те, кто на этот фокус попались, надо думать, никому ничего уже не расскажут)… Он дернулся было из последних сил, думая спасти хотя бы Итурбэ, но поздно: ведьма уже обернулась туда, где альв по пятам преследовал мечущийся во мраке алый лоскут (теперь-то ясно, что это была лишь уловка «птицы с подбитым крылом»), и, вскинув ладони, прокричала мощнейшее парализующее заклинание.

…Он уже не видел ничего из случившегося потом: ни того, как ведьма-танцовщица приблизилась к беспомощному в своей неподвижности альву и деловито задушила того своим шелковым шарфом, ни тонкого, отсвечивающего лунным блеском стилета в руке второй ведьмы.

— Лим-Крагма… — позвали цепенеющие губы Айвена.

Поцелуй Великой Утешительницы был сладок и холоден; смерть оказалась воистину нежной и ничуть не страшной.

## 2

— Лим-Крагма… — позвали цепенеющие губы Айвена.

Поцелуй Великой Утешительницы был сладок и холоден; смерть оказалась воистину нежной и ничуть не страшной.

Шрифт сообщения был стилизован под готику, фон — под старинный, обтрепанный по краю пергамент. В правом нижнем углу экрана имели место быть две кнопки: «Переиграть последнюю запись» и «Вернуться в основное меню». Виктор кликнул по второй и некоторое время изучал список сохраненных игр; черт, похоже в этом храмовом подземелье перезаписываться придется буквально через каждый шаг — надо бы освободить место, стерев кое-что из старых «сюжетных развилок»… Кинул взгляд на часы — ладно, уже не сегодня, — и, вздохнув, ткнул в «Quit».

Сменив директорию с «GAMES» на «A_RABOTA?», он совсем уж собрался было вызвать на экран свою недописанную статью про сравнительный анализ фауны насекомых из бирманского янтаря (пускай там Росс с Двойницыным пишут что угодно — хотя с реликтовыми элементами в бирмите и вправду творится что-то запредельное, но по общей композиции это все-таки палеоген, а не мел!), однако ощутил укол совести и полез в папку «REDAKTOR», где хранились чужие работы, присылаемые ему на рецензию и редактирование. Пропади они пропадом! — мало было своих, из «Палеожурнала», так теперь еще англичане из «Mesozoic Research» повадились спихивать ему на внешний отзыв всю эту китайскую лабудень.

По прошествии пары минут, углубившись уже в статью незнакомого ему китайского аспиранта — описание трех новых ископаемых кузнечиков из поздней юры провинции Цзилинь (один из которых на самом деле был цикадой), он вдруг понял, что все эти субкостальные крыловые жилки и алевролитовые пачки, перекрытые ожелезненными конгломератами, скользят где-то по дальней периферии его сознания — ибо перед мысленным взором его по-прежнему стоит темный зал, где кружится в танце красавица с алым шарфом и гибнут угодившие в ловушку товарищи-авантюристы…

За месяц своих почти ежедневных визитов Виктор успел по-настоящему полюбить этот несбыточный мир — альбигойский Лангедок, приправленный Японией эпохи Хэян и густо замешанный на кельтско-скандинавской мифологии в толкиеновской аранжировке. Дело даже не в изысканности самой сюжетной интриги, сделавшей бы честь лучшим детективным романам (каковы настоящие цели Совета Шести Чародеев? кто в окружении принца Аретты тот предатель, что выдает Северной Империи секретнейшие планы? — узнаем в свое время, и никак не раньше); главное было — в сочетании нарочитой непрописанности картины Мира, позволяющей каждому дорисовывать ее по собственному вкусу и разумению, с дивной ее избыточностью в виде множества вкусных необязательных деталей сочетании, которое, собственно, и вдыхает жизнь в «рукотворный информационный объект», обращая его в произведение искусства. И когда ты, направляясь по заданию сэра Габотта в осажденный вольный город Роменик, узнаешь в придорожной корчме от пьяного гнома-оружейника историю некоего заколдованного меча, это может означать все что угодно: подсказку Совета Шести — как тебе выполнить свою миссию; ловушку, расставленную для тебя имперской контрразведкой; ключевой фрагмент пазла, что тебе еще только предстоит собирать много месяцев спустя; а может и не означать вообще ничего — и вот в этом-то варианте и состояла главная прелесть! В подвалах замка Аретты, к примеру, имелась пара сундучков, которые никто еще (насколько Виктор слыхал от других знатоков игры) не сумел открыть — что в них? Скорее всего — «ничего, кроме мышиного помета» (как гласит соответствующее экранное сообщение), но все таки, все таки… Существовали целые города, посещать которые вроде бы нет никакой прямой нужды; по ходу основных миссий сплошь и рядом возникали увлекательнейшие побочные сюжеты — тупиковые, не оказывавшие на основную линию никакого влияния… Или это только кажется, что не оказывают? может, там возникает такая же хитрая структура второго порядка, как в «Тысяче и одной ночи» — для этих самых «ящичков в ящичке» у филологов, кажется, даже есть особый термин… И кстати — что там намедни говорил насчет таких игрушек Поль?

…Биохимик Поль — университетский однокашник и кореш еще со времен школьного биологического кружка при Зоомузее (эх, времечко: первая бутылка водки, распитая под заснеженными елками Приокского заповедника… первая экспедиция — энцефалитный эпидотряд в Кузнецком Алатау…) только что вернулся на побывку из Штатов, «измученный нарзаном и политкорректностью», и, натурально, завалился к Виктору, имея при себе бутылку и аспирантку. Бутылка была тамошняя, не обесчещенная королевской лилией криво наклеенной акцизной марки, аспирантка же, вопреки рыже-веснушчатой наружности и имени Алиса, вкупе наводящим на мысли о туманном Альбионе, оказалась продуктом вполне отечественным: в известном предбрачном напутствии королевы-матери «Закрой глаза и думай об Англии!» она никак не нуждалась; нет, то есть глаза-то она в соответствующие моменты может и закрывает, но вот думает при этом наверняка не об Англии (равно как и — не о России).

Бутылка, к слову сказать, оказалась всемирно-знаменитым, но ему лично доселе незнакомым ромом «Бакарди»; Виктора однако заинтересовали не столько достоинства самого напитка (очень даже ничего…), сколько эмблема на этикетке — характерным образом стилизованный силуэт летучей мыши на фоне шарика:

— Слышь, Поль, до меня только что доперло: это ж эмблема ГРУ, один в один! Ну, то есть, понятно, наоборот… Выходит, символ Аквариума, Великого и Ужасного — это просто-напросто логотип заграничного рома… Блин!.. — мою национальную гордость в очередной раз поставили в третью позицию… Есть у нас хоть что-нибудь, не скраденное на Западе?

— «Видите ли, Юра…» — готовно откликнулся Поль (они там, в своих Стенфордах-Гарвардах, похоже, такими патриотами становятся, что прям хоть сейчас в «Честь и Родину», или как ее там; лучше бы, блин, поддерживал отечественного товаропроизводителя — а то рыженькая сейчас заскучает…) Согласись, что лучшая разведслужба всех времен и народов на такой ерунде прокалываться вроде как не должна, нет?.. Все дело в исходной посылке. Есть организация — Багдадский Вор, которая сумела украсть все: у Гитлера — дату нападения на СССР, у американов — атомную бомбу, ну, ты понял… И вот она выбирает себе эмблемой краденный фирменный знак, известный всему миру; по мне, так в этом есть свой, бандитский, шарм — вроде как кататься по городу на угнанном лимузине градоначальника! Или, если угодно, постмодернизм; эдакий центон…

Вот от этого-то «Все дело в исходной посылке» они, помнится, и вырулили тогда (это уже чуть после, спустившись в ночной магазинчик еще за одной «…А то у меня там двое соседей по кампусу: один финн — пьет вполне по-нашенски, но разговаривать с ним, помимо молекулярной гибридизации, можно только о хоккее; второй япон — вполне себе принц Гэндзи, однако не пьет вовсе. Не, ты вникни!..») — на компьютерные игры… Точнее так: насколько корректна аналогия между компьютерной игрой, где можно переигрывать сюжетные развилки, и «альтернативной историей», на которой все нынче как с ума посходили: доставить в пресловутую кузницу гвоздь, не дать замочить Столыпина…

— Жиденькая аналогия, на мой вкус. Виртуальность-то — бог бы с ней, но тамошние миры — не гомеостаты, а марионетки: все на внешнем управлении.

— Ну да, а здешний не на внешнем! — хмыкнул Виктор. — Кирпич там, Аннушка с маслом…

— Фи, батенька! Мы с тобой, конечно, советские продукты, и диалектику с прочей философией учили не по Гегелю, но это-то уж совсем — первый класс, вторая четверть…

— Ну а как же — «Кузьма Ульянович Старопопиков? Это ви бамбилы лагерь под Аль-Джегази? Арганызация Асвабаждэния Палэстины пригаварыла вас к смэрти!» И бац — инфаркт…

— Фигню несет твой обожаемый Пелевин! — отрезал Поль, и весьма эмоционально помотал в воздухе вилкой, отвлекшись от тщетных попыток загарпунить в непроглядно-темном, как воды Стикса, рассоле последнюю в банке маслинину. — Никогда они не заживут собственной жизнью — ни «Принц Персии», ни тем паче «Абрамс», все эти бродилки-стрелялки-леталки!.. И знаешь почему? Им просто-напросто не хватит на это избыточности: все возможные ходы в них слишком уж утилитарно-целеполагательны…

— Избыточности?

— Ну да. Для жизни требуется охрененная избыточность, какой ни одна искусственная система — даже виртуальная! — не обладает. Про 80-процентную избыточность генома объяснять надо?

— Это насчет того, что вся реально необходимая организму информация записана в 20 процентах ДНК, а остатняя ее часть — это так, зипованный архив на всякий противопожарный?

— Отстаете от жизни, благородный дон, среди своих мезозойских костей! По всему выходит, что «зипованные архивы», вкупе со всеми системами перекрестного контроля, умещаются в тех самых, рабочих, двадцати процентах генома — а остальные 80 вроде как вообще ни за хреном не нужны! Вообще — ты понял? Собственно, как раз ими мы сейчас и занимаемся… Про «самовоспроизводящиеся автоматы» фон-Неймана слыхал?

— Ну, в самых что ни на есть общих чертах… Кибернетическая модель… Насчет того, что способность к самовоспроизведению зависит от сложности собственной организации. На низшем уровне сложность будет вырождающейся можно воспроизводить только более простые автоматы, чем ты сам; а как прошел некий критический порог сложности — так можно строить такие же или даже более сложные… К происхождению жизни эту модельку прилагали регулярно только, по-моему, без особого успеха.

— Без особого успеха, — хмыкнул Поль, разливая остатки коньяка (эх, не миновать им бежать за третьей; верно говорят: «Пошли дурака за бутылкой — он ведь и правда одну принесет»), — это если ты про школьный «первичный бульон», заправленный коацерватными клецками фабрики имени Опарина… Фокус в том, что задрать сложность системы выше неба — не проблема; проблема в том, что информационный шум при этом всегда будет прирастать быстрее, чем полезная информация… ну, в нашем случае шум — это спонтанные мутации, ты понял. Короче — при лобовом наращивании сложности система у тебя развалится раньше, чем достигнет надкритического, самоподдерживающегося, уровня. И вот тут-то мы и делаем ход конем — ловкость рук, и никакого мошенства: в рабочей части системы мы от шума, елико возможно, избавляемся (есть способы), а суммарную сложность поднимаем за счет избыточных 80 процентов, так сказать, не облагаемых налогом… И выходит, эти «паразитные» 80 процентов генома нужны исключительно затем, чтоб просто-напросто закрутились шестеренки фон-Неймановского автомата… — («Ну, будем!..») — Так вот, возвращаясь к компьютерным игрушкам: они перестанут быть тупыми марионетками только если твой Сид Мейер доведет избыточность системы до пятикратной. Сам понимаешь после этого он будет не уже Сидом Мейером, а Господом Богом… ну, или хотя бы этим, как бишь его… Эру-Элеватор, да?

Виктор хотел было поведать, что на самом деле — есть такая игрушка, где избыточность может и не пятикратная, но явно приличная, однако отвлекся и вместо этого осведомился у Поля — как эти представления об избыточности генома соотносятся с работами Араутяна; ну, это насчет того, что степень новизны при преобразованиях системы не может превышать 20 процентов — иначе система просто разваливается? Поль заинтересовался чрезвычайно, потребовал точной ссылки — но тут как раз Алиса вынырнула из музыкального Зазеркалья, в коем пребывала последние минут сорок, и нашла, что ей пора падать в кроличью нору; Поль предложил падать совместно — он, дескать, не может оставить даму на съедение ужасному зверю Под-Котику — и они убрели на ватных, отвергнув предложение уложить их в пустующей Иришкиной комнате; из последнего обстоятельства Виктор сделал вывод, что тут, возможно, все серьезнее, чем кажется. Он даже испытал некоторое раскаяние: девочка была — прелесть, а они, блин… «Канадские лесорубы: в лесу — о бабах, с бабами — о лесе»…

…Виктор свернул китайскую статью и, чуть поколебавшись, вновь вызвал на экран заставку «Хроник Срединных Земель» — просто послушать музыку. Да, музыка… вот убери, к примеру, из «Профессионала» музыку Морриконе, и останется боевичок — один из многих, а так — вполне себе классика; так и здесь… Воля ваша, но странная это игрушка, со всех сторон странная; она, похоже, здорово «глючила», причем глюки в каждой копии игры были свои, неповторимые. Автором игры значился некто Раймонд, создатель одного из бесконечных фэнтэзийных сериалов — убогая штамповка, каковую человеку, вышедшему из десятилетнего возраста, и в руки-то брать западло. Голову на рельсы: истинный творец, создавший это чудо, по каким-то своим соображениям решил не светиться в титрах — вроде тех ребят, что спрятались за выпиленной из фанеры личиной неграмотного актеришки Вильяма Шэйкспера… Или (мелькнула вдруг совсем уж дурацкая мысль) может, никакого творца нет вовсе, а есть тот самый фон-Неймановский автомат, переваливший за критический уровень сложности? А если так — как он должен вести себя на альтернативных развилках сюжета? Процесс-то, по идее, должен становиться не-марковским, а дальше вообще будет возникать «дарвиновское» поведение системы — как у Эйгена, с его самосовершенствующимися автокаталитическими циклами второго порядка!

Ладно, ну их всех к дьяволу — и фон-Неймана, и Маркова, и Эйгена; «будь проще — и люди к тебе потянутся»… Вот, к примеру, одна из первых записей, — (Виктор вошел в архив) — помнится, там обнаружилась пещера, никакими описаниями в этих местах не предусмотренная, и в которую он тогда залезть так и не сумел. Сейчас он сотрет эту сюжетную развилку (JJJ-11.12), освобождая место для пошаговых перезаписей боя в храмовом подземелье, и мир станет беднее… на сущую безделицу — но беднее! Необратимость…

И, повинуясь внезапному импульсу, Виктор кликнул двойным щелчком на строчке JJJ-11.12 — «Load saved game». Напоследок.

## 3

Ощущение вторичности происходящего было внезапным и необычайно сильным. Оно волною прокатило по речным заводям памяти, взбаламутив с заиленного, заросшего рдестами и роголистником дна причудливую мешанину погребенных там теней, отзвуков и запахов. Некоторое время все это кружилось в зеленоватой, цвета бутылочного стекла, водной толще, и казалось уже — вот-вот сложится в осмысленное воспоминание, но нет… Хоровод распался, и образы минувшего стали один за одним погружаться в глубину; дольше всего держался запах — он как бы отчаянно выгребал против течения («Ну вспомни же меня, вспомни — это так важно!..»), однако настал и ему черед обессилено вернуться в придонную тину забвения. Теперь уж точно навсегда…

Глупости, конечно. В этой части страны Айвен отродясь не бывал — да и дальше, по чести говоря, вполне обошелся бы без эдакого счастья. Верно говорят — «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным»… Айвен мельком глянул на спутников, с которыми накрепко связала его в ту ненастную ночь шаловливица-судьба, и в очередной раз безнадежно выругался про себя: вот уж влип, так влип… Но тут откликался другой голос — новый, до той ночи вовсе не дававший о себе знать: «А что — спутники? С такими спутниками можно хоть в огонь, хоть в воду, хоть под землю — за гномьими сокровищами. А если ты в и девятнадцать годков не готов к приключениям, даже в такой компании значит, привет: возвращайся под отчий кров, женись на Анне-Луизе с соседней улицы и устраивайся по родительской протекции письмоводителем в магистрат…»

…Придорожный трактир «Последняя чарочка» у второй после Ламерта развилки Северного тракта был в тот дождливый вечер совершенно пуст — ни одного посетителя. Фитилек единственной масляной плошки выхватывал из неопрятной темноты лишь струганную стойку в пивных потеках и недовольную заспанную физиономию хозяина (еле достучался!); освещать же длинный стол, с краешка которого сейчас расположился со своим скудным ужином Айвен, трактирщик почел явным излишеством — нич-че, дескать, мимо рта не пронесешь! Рожа у хозяина была совершенно разбойничья — подстать репутации здешних мест, так что Айвен, расплачиваясь за ужин и ночлег, демонстративно вытряхнул на стойку весь свой запас медяков и мелкого серебра: а то ведь сперва снесут башку, а уж потом начнут соображать — да стоило ли, за такую-то ерунду…

Допивая пиво (на удивление приличное — для такой дыры), Айвен поймал на себе взгляд хозяина — и внезапно почувствовал, как за воротник ему заползла гусеница озноба, холодная и щетинистая: ох, ребята, да тут не разбойники, тут как бы не хуже… Темный, совершенно безлюдный и безмолвный трактир, в котором отчего-то даже сверчки умолкли, и хозяин, следящий за ним вполглаза, как сытый кот за мышью: «ну-ну, побегай пока, дурашка…» Взять с него нечего, значит… значит… Спокойно! — приказал он себе и попытался, сосредоточившись, сплести вокруг себя магическую паутинку — одно из немногих, простейших, заклинаний, которым его успели научить в школе Эри; нить сплелась на удивление хорошо и четко, чужой огонь нигде ее не пережег: во всяком случае, ни упырем, ни оборотнем трактирщик, похоже, не был. Однако теперь сомневаться уже не приходилось — хозяин действительно следит за ним, как моласский волкодав, которому приказано «Охраняй!»: дескать, сидишь себе — и сиди, пей пиво, а дернешься к выходу — перерву горло на раз…

И тут — хвала Богам, Высоким и местным! — снаружи послышался энергичный оклик: «Эгей! Есть кто живой?», с дивной бесцеремонностью прогрохотали по доскам крыльца сапоги, распахнулась настежь входная дверь… Светильник как-то сам собою вспыхнул ярче, и на свету в физиономии трактирщика не обнаружилось ровно ничего зловещего — одно лишь заспанное недовольство; тьфу ты, чего только не примерещится в игре теней!

Вошедших было двое; судя по состоянию их плащей, дождь на улице не то что не утих, а припустил с новой силой. Одеты одинаково, в кожаные куртки со шнуровкой на груди и высокие ботфорты — излюбленный наряд солдат удачи, каковыми вошедшие, похоже, и были. Один из них, шатен лет двадцати пяти (меч носит за спиною, по-косиански; по говору — южанин, а по манерам несомненный шевалье) небрежно швырнул на стойку монету («Ужин и комнату с двумя койками!»), пару секунд, прищурившись, в упор разглядывал Айвена, после чего вновь обернулся к хозяину:

— Скажи-ка, любезный, тут незадолго перед нами должен был объявиться отряд королевских рейнджеров, человек шесть…

— Не было тут таких, добрый сэр, — помотал головою тот, колдуя над втулкой пивного бочонка.

— Странно, — бровь шевалье поползла вверх, а взгляд, обращенный на трактирщика, стал тяжел и недоверчив. — Из Ямбона они выступили с рассветом, это я знаю совершено точно. Свернуть на этом тракте, как я понимаю, некуда. Так?..

— Я того не ведаю, добрый сэр, — угрюмо пробормотал тот, отводя глаза. — Ко мне никто не заворачивал, Светлый Гэша тому свидетель, а за тракт я не ответчик. Места тут — сами знаете…

— Места не сахар, это точно… — проворчал шевалье и, к некоторому удивлению Айвена, расспросы тотчас прекратил, хотя трактирщик явно сказал куда меньше того, что знает. — Кстати, а как тут у вас насчет лекаря — ежели приспичит?

— Лекаря — это, пожалуй что, только в Ламерте. Два дня ходу… В Ямбоне, правда, есть повивальная бабка и коновал. А вам для какой надобности, добрый сэр, если не тайна?

— Так, на всякий случай… Вдруг ближе к утру кому и понадобится, а?

Трактирщик, зыркнув исподлобья, пробурчал что-то невнятное — мол, боги милостивы, обойдемся… Айвен тем временем украдкой разглядывал спутника шевалье (или спутницу? нет, пожалуй все-таки спутника…), присевшего, отворотясь от света, в дальнем углу таверны. Тот был хрупкого сложения, без оружия (во всяком случае, на виду его не держал), а рук его было не видать под уложенной на колени охапкой какой-то мягкой рухляди. В облике и движениях его проглядывало нечто странное, неуловимо птичье — и лишь по прошествии пары минут Айвен догадался, что перед ним настоящий, живой альв… Вот это да!

И тут Айвен обнаружил, что пока он разглядывал представителя Старшего Народа (это когда ж еще доведется!), шевалье достаточно бесцеремонно изучал его самого; хозяина за стойкой уже не было — видно, ушел готовить комнату.

— Куда держите путь, юноша? В Ламерт?

Спокойно… вежливо, но с достоинством. «То, что я не ношу меча и шпор, еще не дает вам права…»

— Позвольте вам заметить, шевалье, что я не крепостной и не преступник, объявленный в розыск. Куда и откуда я направляюсь — не касается никого, кроме меня.

— Вы неверно поняли меня, юноша… Просто если вам дорога жизнь уносите ноги из этой таверны. Немедленно. Поверьте — я желаю вам добра.

Он отчего-то сразу понял — шевалье не шутит; припомнился и тот взгляд трактирщика: значит, ошибки не было, он тогда все почуял верно… Страх вновь поднялся откуда-то из глубин тела, от кишок и желудка, ледяной волной обдал сердце — и отступил, побежденный неведомо откуда взявшемся куражом: черта с два они все дождутся, чтоб он шмыгнул в ночь, как крыса из разрытой норы!.. А на дне сознания осталась и еще одна мыслишка, вполне прагматического свойства: неизвестно еще, где в эту ночь будет опаснее — в одиночестве мокрого ночного леса или здесь, рядом с этими, по всему чувствуется, крутыми и тертыми ребятами.

— Благодарю за предупреждение, шевалье, но только погода уж очень не располагает к ночным прогулкам.

— Как знаете, — пожал плечами тот. — Тогда еще один добрый совет: запритесь в своей комнате и до утра не показывайте оттуда носа, что бы ни творилось снаружи. Как знать — может, вас и не тронут…

Шевалье повернулся на каблуках и двинулся к винтовой лестнице, ведущей в мансарду с гостевыми комнатами, сделав знак своему безмолвному спутнику; тот по-прежнему бережно прижимал обеими руками к груди свой матерчатый ворох — и тут Айвен внезапно сообразил: руки! он же прячет под материей руки… ранен и скрывает ранение?.. — так вот зачем им понадобился лекарь!.. И, повинуясь внезапному движению души, он окликнул удаляющихся в темноту постояльцев:

— Прошу прощения, шевалье! Вы тут давеча справлялись насчет лекаря… (по тому, с какой стремительностью тот обернулся и как впился в него взглядом, Айвен понял: в точку.) — Так вот: я не настоящий лекарь, но медицине учился… в числе прочего. До уровня ямбонского коновала я, наверно, не дотягиваю, но если вам не из чего выбирать — я к вашим услугам.

— Я не вправе, юноша, втягивать вас в наши игры, — качнул головою шевалье, — поверьте, от них на полет стрелы пахнет могилой… А впрочем… тут по лицу его лунной тенью промелькнуло выражение странного сожаления, впрочем, боюсь, что вы все равно уже так засветились около нас, что это ничего не меняет…

— Как вы сказали?

— Неважно; профессиональный жаргон… Короче — я с признательностью принимаю ваше предложение.

В комнате, отведенной путешественникам, странности усугубились. Альв сбросил на пол ту свою охапку тряпья, и тогда обнаружилось, что он вовсе не ранен, а в наручниках… Шевалье, порывшись в нагрудном кармашке, извлек ключ и протянул его альву; тот, по прежнему ни говоря ни слова, отомкнул один из браслетов и, явно следуя некому устоявшемуся ритуалу, сам пристегнулся к кроватной спинке, предварительно проверив — удобно ли будет лежать; затем ключ от наручников вернулся в карман шевалье. Тот, оглядев комнату, извлек из-за кровати пару грубо сколоченных табуретов; сел сам, на другой — хмуро кивнул Айвену:

— Мы не представились. Я — сэр Локкар, лейтенант лейб-гвардии принца Аретты. А вы, благородный юноша?

Ох и ничего ж себе — «солдат удачи»! — такова примерно была первая оформленная мысль изумленного Айвена. Офицер лейб-гвардеец, странствующий по дебрям Северного приграничья в компании альва, скованного наручниками; ну-ну… не хватает только парочки дрессированных драконов-альбиносов и клирика на помеле…

— Меня зовут Айвен. Сложно сказать, кто я есть… Наверное, в данный конкретный момент — странствующий менестрель. Но я много чему учился врачеванию, магии, шахматам… И вы правы, сэр Локкар: я направляюсь в Ламерт, на турнир менестрелей…

— А теперь послушай меня, Айвен. Я выполняю здесь некую миссию — какую, неважно. В этом трактире у меня была сегодня назначена встреча, но никто их моих людей на связь так и не вышел. Трактирщик, похоже, подставной внешность не соответствует описанию, и к тому же путается в местной обстановке: к примеру, ямбонская повитуха умерла с месяц назад… Мне до зарезу необходим лекарь — и нате вам, в пустой ночной таверне обнаруживается искомое: странствующий менестрель, никому в этих местах незнакомый. А теперь ответь, менестрель Айвен… нет, шахматист Айвен! — что я должен думать об этих удивительных совпадениях?

Несколько мгновений Айвен непонимающе глядел на шевалье, взгляд которого стал жестким, а в углах рта четко обозначились незаметные до того вертикальные складки.

— О Боги!.. — выдохнул он наконец. — Так вы… Вы решили, что я лазутчик? Подослан, чтобы заманить вас в ловушку?

— Я пока ничего не решил. Будь добр, ответь: у кого ты изучал медицину? у кого — шахматы? где провел последние полгода — так, чтоб это можно было проверить? Поставь себя на мое место…

— А я не желаю становиться на ваше место: я не сыщик и не шпион! отрезал Айвен («черта с два я буду прогибаться под ваши гнусные правила!»). — И отвечать на ваши вопросы я тоже не стану!

— Вот как?

— Да. Я предложил вам свою помощь; вы можете принять ее или отвергнуть — это ваше право. Но у вас нет права подвергать меня допросу, как попавшегося воришку — я ничем этого не заслужил!

— Оставьте парня в покое, лейтенант! — внезапно подал сзади голос альв; слова звучали со странным акцентом, но четко и правильно. — Он прав: вы могли просто отказаться от его помощи — «Нет, спасибо», и вопрос был бы исчерпан. И потом, настоящий шпион-то как раз сразу принялся бы скармливать вам легенду — без заминки… А ты, парень, извини лейтенанта: его, похоже, крупно подставили — он в этой операции потерял двоих друзей и кучу подчиненных, сам ранен, и ему сейчас крайне хреново…

Только сейчас Айвен сообразил, что помощь-то, похоже, требуется не альву, а самому шевалье, и выругал себя за ненаблюдательность. Ну конечно же — чуть замедленные движения, увеличенные зрачки… он держится на стимуляторах и обезболивающем, и, похоже, давненько… Лейтенант между тем перевел тяжелый взгляд на скованного альва:

— Благодарю вас, сэр Итурбэ. Ваше мнение принято к сведению.

— Осмелюсь вам напомнить, сэр Локкар: мое мнение «принимали к сведению» уже неоднократно — и в Сарратских штольнях, и у Готарского брода. Я не утверждаю, правда, что ваши люди погибли исключительно по вашей собственной твердолобости…

— Заткнись! Пока операцией командую я…

— Да ничем ты больше не командуешь! Протри глаза — а заодно и мозги! рявкнул альв (ай да Старший Народ…) — Все твои люди перебиты, явки провалены, пути отхода перекрыты; ты сейчас просто dhkarh — помеченный для смерти… Кто-то там, в вашей столице, крайне опасается тех наведенных сновидений, что чародеи из Совета Шести могут извлечь из моей башки — вот тебя и сдали, с твоей миссией…

— Ты думай, чего говоришь, бродяга! Кого обвиняешь!..

— А ты попробуй найти иное объяснение всем этим «совпадениям»… Кстати, я на твоем месте прекратил бы, наконец, эту комедию и снял наручники: инструкция — инструкцией, но где-то через часок тебе все равно не обойтись без напарника, прикрывающего спину.

— А ты что, и вправду прикроешь мне спину? — хмыкнул шевалье.

— А куда мне деться? Охотятся-то, между прочим, именно за моей головой — а за твоей уж так, в придачу… Выходит, на данном конкретном этапе наши интересы совпадают…

— Э-э-э… Прошу прощения… — напомнил о своем существовании Айвен. Может, мы пока займемся раной?

Локкар вновь извлек из кармашка ключ от наручников и, не глядя, кинул его Итурбэ, а сам потащил через голову куртку. Когда же он размотал небрежно сделанную повязку, Айвен гулко глотнул — «Дисма Милосердная!» Удар прошел вроде бы и вскользь, не повредив ребер, но вся правая сторона груди являла собою сплошной ожог, а края раны были как бы обуглены.

— Клинок был смазан нафтой, — сквозь зубы пояснил шевалье. — Что никогда не видал нафтовых ожогов?

— Да откуда ему, — проворчал Итурбэ; он успел уже освободиться и теперь копался в заплечном мешке. — Ну-ка, что там у нас по части снадобий?..

Самое удивительное, что с задачей своей Айвен справился: как раз с ожогами его в школе Эри работать учили, и довольно неплохо. Об вылечить тут, понятно, речи не шло, но по крайней мере остановить начинавшееся уже заражение крови он сумел. Дальше — нужен настоящий врач, а его дохленькая лечебная магия себя исчерпала; так он и объяснил своему пациенту.

— Боюсь, никакого врача, кроме вас, юноша, у меня в обозримом будущем не предвидится…

— Постойте-постойте!.. А с чего вы решили, что я буду вас сопровождать? Да у меня такого и в мыслях не было!

— Боюсь, что обстоятельства уже распорядились за вас, — как-то даже чуть виновато развел руками шевалье.

— Черта с два! — взвился Айвен. — Я свободный человек, и не позволю тащить себя куда-то, как телка на веревке! И, между прочим, я не подданный вашего принца Аретты, а гражданин вольного города Роменик! Я оказал помощь нуждающемуся — так меня учили, но влезать по уши в кровищу разборок между королевством Англор и Северной Империей — увольте! — («Ты глянь-ка, быстро соображает!» — хмыкнул при этих словах у него за спиною альв.) — Тоже мне, паладины Света! — продолжал бушевать юноша. — Цитадель свободы — против надвигающейся с севера тирании, как же! Да если хотите знать, для нас, в Роменике, вообще не видно разницы между Англором и Северной Империей!

— Может, и так, — усмехнулся лейтенант. — Только вот, к несчастью для вашего замечательного вольного города, Северная империя, в свой черед, не видит разницы между Англором и Ромеником… Впрочем, к твоей личной ситуации эти высокие политические резоны отношения не имеют. Я ведь не зря тогда сказал, что ты, к несчастью, уже засветился. И если ты попадешься тем, кто за нами охотится — а в одиночку ты попадешься непременно, к гадалке не ходи — тебе примутся задавать массу предметных вопросов о нашей группе. Ужас твоего положения в том, что ты действительно ничего о нас не знаешь; если б знал — это могло бы избавить тебя… ну, не от смерти, конечно, но хотя бы от пыток, а так… Смею тебя уверить: горелое мясо граждан вольного города Роменик пахнет точно так же, как у подданных принца Аретты…

Айвен с ужасом уставился на шевалье и невольно попытался ослабить воротник — не глоталось; вот это влип, так влип… Итурбэ тем временем протянул Локкару мешочек с пилюлями, и тот, не глядя, закинул в рот пару штук.

— Что вы делаете, сэр?! — ошеломленно пробормотал Айвен при виде сей «лечебной процедуры». — Нельзя глотать Желтый Стимулятор такими дозами, вы просто сожжете себе все нервы!..

— Точно, нельзя! — залихватски подмигнул в ответ лейтенант. — И драться с таким ранением, как у меня, тоже нельзя — а ведь придется, и в самое ближайшее время! Ну, а убитому нервы так и так без надобности — хоть здоровые, хоть сожженные… Как полагаешь, — оборотился он к альву, добрался уже наш «трактирщик» до своих?

— Скорее всего; те наверняка недалече. Пошли вниз, готовиться к приему гостей?..

— Постойте! — изумился Айвен. — Так вы позволили бежать трактирщику? Вражескому лазутчику?!

— Верно, — кивнул Локкар.

— Но он же предупредит их! Что вы здесь, что ожидаете подмоги — этих самых рейнджеров из Ямбона…

— Все точно. Именно за этим он и отпущен.

— Но как же так?..

— Видишь ли, Айвен… Дело в том, что никаких рейнджеров нет и в помине — это чистый блеф. Весь расчет на то, что они сейчас запаникуют и нападут на нас немедленно. Сейчас у них в отряде остались одни бойцы — обоих ихних штатных магов мы уложили в схватке у Готарского брода… Если новые, тем на смену, успеют присоединиться к отряду (а они сейчас мчат сюда во весь опор), — нам точно конец. А вот если они полезут прямо сейчас, не дожидаясь магической подмоги — у нас есть шанс. Расклад ясен?

— Да… Грустный расклад…

— Уж чем богаты.

Потом они спустились вниз — «приготовить гостям парочку сюрпризов». За этими делами Локкар по какой-то надобности сунулся в погреб — и сразу вынырнул наружу, с мгновенно осунувшимся лицом:

— Эй, ребята!.. Там — трактирщик, настоящий… Со всем семейством… И еще трое — надо думать, постояльцы…

— Боги мои… Их-то — за что?..

— Они всегда убирают свидетелей: так надежнее… Айвен! — ты, помнится, давеча спрашивал: чем мы отличаемся от них? Так вот — именно этим и отличаемся…

Лишенный меча Итурбэ тем временем наведался на кухню и вернулся оттуда с разделочным ножом, наточенным как бритва, и длинной цепью, на которой вывешивают казанок:

— Ну вот и славненько! А большего, пожалуй, мне и не требуется…

Большего, как выяснилось четвертью часа спустя, и вправду не требовалось.

…В ту ночь Айвен впервые увидел, как работают профессионалы.

Лучше б этого и не видеть. Никому и никогда.

## 4

Четвертый день в лесах, безвылазно. Если ободрать шелуху, главный человек в отряде сейчас он, Айвен. То есть, конечно, общее направление движения задает сэр Локкар, а всем конкретным примочкам «малой», лесной, войны его учит Итурбэ (кому ж, как не альву!) — но когда ты, отмотавши полмили по дну очередного ручья (от возможных собачек…), ставишь магическую блокировку отходного следа, отдав на этом все… а ежевечерне обрабатываешь нафтовый ожог сэра Локкара, применяя совершенно уже запрещенные (и оттого стоящие — понятно чего) магические приемы… и, всплывая после этого из своего (желто-стимуляторного, да?) небытия, обнаруживаешь над собою склонившиеся и явно, без дураков, встревоженные, физиономии этих профессиональных убийц — ты наконец-то ощущаешь себя Человеком на Своем Месте!

Если они сохранят темп движения, завтра хмурый перевал Атанг останется позади, и перед ними откроется долина Иктриса — главная житница Англорского королевства: обширные поместья с неприступными замками, богатые торговые города, твердая власть — не то что в Приграничье. Там, как по волшебству, вновь заработает нагрудная серебряная пластина сэра Локкара с вычеканенным на ней «Выполняй, что приказано, ибо такова королевская воля!» — сменные лошади на постоялых дворах, деньги из губернаторской казны, корабли, меняющие курс по мановению руки владельца пластины… И вот сейчас, когда до спасения уже рукой подать, они зачем-то теряют бесценное время у этой дурацкой пещеры, к которой их внезапно вывела тропка. Ну, пещера, ну заколдованная (войти никак не получается) — и что с того? Это в сказках пещеры непременно таят мечи-кладенцы гномьей работы и сундуки с альвийскими сокровищами; в реальной же жизни куда скорее нарвешься на изрядно оголодавшего тролля, который стережет давно истлевшие манускрипты какого-нибудь некроманта из замшелой эпохи Войны Элементалей.

Нет, но все-таки — откуда у него странное чувство, будто он уже когда-то видел этот вход в пещеру?..


…Виктор со вздохом отодвинулся от клавиатуры. Увы, ничего не выходит… Ну что, стирать эту запись к чертовой бабушке? Любопытно, вдруг подумалось ему, что сказали бы эти ребята, узнай они, что их мир через несколько мгновений перестанет существовать?.. Итак, последняя попытка… последняя-препоследняя!

Он развернул группу спиной к пещере, так что на экране теперь виднелась лесная панорама, и попытался пятиться (иногда такое помогает) — увы… Правым боком — увы; левым — тоже. Несколько раз бессистемно дернулся, крутанулся на месте, налегая при этом на невидимую преграду, и вдруг — о чудо! — беспорядочно чередующиеся лесной пейзаж и треугольник черного провала в скале сменились на экране тьмой подземной галереи: вошел! Хрен его разберет как, но «факт на лице» — вошел!..

Первой мыслью Виктора было — немедля перезаписаться: и логика, и интуиция в один голос подсказывали ему, что войти в пещеру по второму разу, повторив эту случайно найденную комбинацию бессмысленных телодвижений, ему уже не удастся. После чего немедля возник вопрос: перезаписаться — куда? Уничтожив одну из резервных развилок на более продвинутых стадиях развития сюжета? — очевидный абсурд. Прямо поверх самой JJJ-11.12? — тоже не решение: совершенно не факт, что чертов вход выпустит их обратно; да и к тому же (это лишь сейчас пришло ему в голову) он — растяпа — отправляя героев во мрак этой древней штольни, позабыл снабдить их нормальным запасов факелов, так что подземное путешествие их, скорее всего, будет в один конец…

И тут сердце его екнуло от странной мысли, будто нашептанной ему кем-то извне: а и черт бы с ней, с этой перезаписью! В жизни-то — даже в той, что в Волшебной Стране! — перезаписей не предусмотрено, и герои гибнут всерьез, раз и навсегда; вот потому-то они и герои, а ты — не пойми что… Не трусь хотя бы на таком жалком уровне ответственности: ну, потеряешь необратимо некий сюжетик! Прекрати же наконец играть в героя и просто стань им, хотя бы на время! «Делай, что должно — и будь что будет!»

Вокруг меж тем шла своим чередом пещерная жизнь. Звуковое оформление подземных странствий в «Хрониках Срединных Земель» было вообще выполнено с необыкновенным искусством: капающая вода, причудливое эхо — иногда насмешливое, иногда зловещее… И сейчас, решив играть честно, безо всяких перезаписей, он вдруг почувствовал самый настоящий холодок под сердцем: все вокруг было слишком уж натуральным.

Он последовательно кликнул правой кнопкой мыши на всех трех физиономиях, расположенных в рядок в нижней части экрана: обревизовал заплечные мешки и боевое снаряжение Айвена, Локкара и Итурбэ; факел — увы и ах! — нашелся один-единственный; несерьезно. Тогда он кликнул по Итурбэ левой кнопкой (состояние организма, хит-пойнты боевого мастерства, etc) и ввел характеристику «ночное зрение»: вертикальные кошачьи зрачки альвов это позволяют; понятно, пришлось пожертвовать остротою всех иных органов чувств.

Панорама на экране проявилась, будто изрядно недодержанная фотография: тусклое зеленоватое свечение (невольно воскрешающее в памяти соответствующий эпизод из «Молчания ягнят» — агент Кларисса и маньяк в инфракрасных очках) сделало, наконец, различимым пол и стены древней штольни. Курсорной клавишей Виктор направил группу вперед, и свод туннеля двинулся навстречу — будто их заглатывал гигантский хищный червь.


…Айвену показалось, будто по лицу его прошло едва заметное дуновение. И в тот же миг он с ужасом понял, что доносящиеся откуда-то спереди глухие удары, от которых, казалось, вздрагивает пол — это мерные шаги приближающегося монстра.

— Зажигай факел! — скомандовал Локкар и быстро извлек из заплечного мешка герметичный фарфоровый кувшинчик с нафтой, а Итурбэ принялся заряжать трофейный арбалет, добытый ими в «Последней чарке».


…Виктор безошибочно почувствовал — сейчас начнется… Кликнул на факеле, запалив его и передав Айвену — и стены галереи вспыхнули, будто инеем, мириадами кристаллов кальцита; впереди обнаружилось расширение, дальний конец которого таился во мраке. На нафтовом сосуде из рюкзака Локкара индикатор показал цифру «4» — по числу оставшихся порций; быстро нанес огненосную жидкость на клинки обоих мечей и — чего уж там экономить! на наконечники двух стрел. Последнее, скорей всего, без толку: арбалет барахло, стофунтовка класса «ординар», ни мощи, ни прицельности.

Ткнул в курсорную клавишу «вперед» — и сразу же на экране вместо уходящей в темноту штольни возникло предупредительное сообщение, готикой по обтрепанному с краев пергаменту: «Айвену показалось, будто по лицу его прошло едва заметное дуновение. И в тот же миг он с ужасом понял, что доносящиеся откуда-то спереди глухие удары, от которых, казалось, вздрагивает пол — это мерные шаги приближающегося монстра».

Виктор чуть не застонал от огорчения. Таким текстом игрушка предупреждает о появлении тролля. Тролль — скотина тупая и никакими магическими возможностями не обладающая, на высоких уровнях — это вообще не противник, а так, чучело для упражнений в рубке. Однако на их, первом, уровне — это верная гибель. Дело даже не в хит-пойнтах боевого и магического мастерства; просто шкуру тролля можно пронять лишь клинком гномьей работы, для нынешних же, ординарных, мечей Локкара и Итурбэ тролль просто неуязвим. Вот и все; картина Репина — «Приплыли».

Делать, однако, нечего; он тронул «пробел», предупреждение исчезло, и экранная обстановка сменилась с «путешествия» на «бой». Теперь на экране возникло нечто вроде шахматной доски в проекции 45 градусов — при желании ее можно даже расчертить на клетки, чтоб было видней, до кого из врагов твои люди достают в прыжке, а до кого нет; фигурки-фигуры (каламбурчик-с…) ходят по очереди, обмениваясь выпадами, арбалетными стрелами и боевыми заклятьями. При этом они ведут себя совершенно как живые; словом — именно так, наверно, и выглядели шахматы Воланда.

Сейчас на этой доске расположились четыре фигурки: три пешки и ладья если иметь в виду их относительные размеры… И тут Виктор, собравшись двинуть вперед («e2—e4») сэра Локкара, промахнулся и кликнул на той из управляющих иконок, что переводит игру в «демонстрационный режим» — когда группой в бою вместо тебя управляет компьютер. Фигово, между прочим, управляет — так что Виктор судорожно защелкал мышкой, пытаясь дать задний ход, но поздно: фигурки уже сами собою пришли в движение.

…Айвен, оцепенев от ужаса, глядел на приближающееся чудовище. Тролль был огромен: несмотря на сутулость, рост его достигал полутора человеческих, а свешивающиеся до колен руки были толщиною в доброе бревно. Маленькие глаза людоеда, багровыми точками отражавшие Айвенов факел, прятались в глубоких провалах конического черепа, прикрытые огромными надбровьями. Серая шерсть свалялась в войлок, а исходящий от нее смрад ощущался даже на этом расстоянии.

Арбалет Итурбэ щелкнул, и стрела срикошетила от надбровья великана (целился-то альв в глаз), опалив нафтою шерсть на черепе. Тем временем Локкар сблизился с врагом и рубанул того по протянувшейся в его сторону руке — не добившись, впрочем, ничего, кроме разлетевшегося фонтана нафтовых искр: с тем же успехом можно было рубить и камень. Тролль попытался схватить наглого недомерка, но Локкар благополучно выскользнул из-под его руки — по части реакции тролли с людьми тягаться не могут. Эта заминка и дала Итурбэ время перезарядить оружие; знатоки вообще крайне пренебрежительно отзываются о рычажных арбалетах класса «ординар», однако один плюс у этой маломощной машины все же имеется: перезаряжаются они и вправду очень быстро, буквально за пяток секунд.

Парализующий страх, сковавший Айвена в первый миг при появлении монстра, внезапно исчез, уступив место какому-то неведомому ранее состоянию отрешенного спокойствия. «Ты же маг! — отчетливо произнес кто-то неведомый внутри него. — Какой-никакой, но все же маг… Делай же хоть что нибудь!» А из глубин памяти услужливо всплыли формулы простенького, известного в теории каждому начинающему чародею заклятья «Песок в глаза». Он прочел его — все как надо, и тролль, пытающийся поймать танцующего вокруг него Локкара («Да стреляй же по глазам, спишь там, что ли?!!»), вдруг застыл на месте, ослепленный на пару-тройку секунд невидимой никому вокруг ярчайшей вспышкой, а Айвен застыл в свой черед — не хуже тролля.

Получилось!!! А-ра-ра!!! Впервые в жизни у него получилось наступательное заклинание!

— Итурбэ! Я могу ослеплять его магией — на несколько секунд!

— Отлично! Останови его, когда он повернется лицом ко мне!

Он так и сделал — на сей раз вложив в заклятье все, что можно и чего нельзя. Мир подернулся сумраком и покосился, откликнувшись хрустальным звоном в ушах («бокалы что ль там, в небесных чертогах, с полок посыпались?..»), но все-таки устоял — а вместе с миром устоял на ногах и он, Айвен. Устоял, опершись о стену — колени не держат от слабости, — весь покрытый липким потом и тщетно пытающийся удержать поднявшуюся выше горла тошноту… Однако дело, кажется, сделано.

На сей раз тролля, похоже, ослепило всерьез и надолго. Он застыл посреди галереи, беспомощно ощупывая воздух перед собою; громадная пасть людоеда с устрашающими клыками извергала такой рев, что, казалось, с потолка сейчас посыпятся за шиворот облетевшие кристаллы кальцита… И тогда Итурбэ опустился на одно колено, хладнокровно прицелился с упора и выпустил последнюю свою огненосную стрелу — точнехонько в разинутую пасть чудовища.

Страшно и подумать, что натворила там, внутри, нафта — наверняка выжгла все, что только можно. Тролль опрокинулся навзничь, судорожно дергая ногами и пытаясь стереть с морды разбегающиеся от обугленной пасти язычки огня; он не издавал при этом ни единого звука — надо думать, среди прочего сгорели и голосовые связки… Альв между тем отчаянно крикнул из своего арбалетного отдаления замершему на месте, опустив меч, Локкару: «Не стой столбом, болван! Бей его в подошву, пока лежит!» Лейтенант подчинился без раздумий (уж кому, как не Старшему Народу, разбираться в укрощении троллей!), и мгновение спустя нанес колющий удар в пятку огромной, с хорошее корыто, ступни. И — о чудо! — клинок на сей раз и в самом деле не отскочил, а впился в плоть людоеда, опаляя ее нафтовым огнем…

И все же тролль поднялся — ну и живучесть!.. Поднялся, качнулся, не устоял на ногах (ступить на нашпигованную неугасимыми нафтовыми угольями пятку было, видать, невыносимо больно даже для него) — и вновь поднялся, волоча раненную ногу и опираясь на свои длиннющие руки как на костыли. Альв продолжал осыпать его стрелами, целясь в глаза — раз, и другой, — и тогда чудовище, будто осознав, наконец, безнадежность борьбы, со всей возможной скоростью заковыляло к отверстию одной из боковых штолен.

— Оставь его! — крикнул Итурбэ устремившемуся было вслед за подранком Локкару. — Не жилец…

Лейтенант послушно вернулся на место схватки:

— Послушай, почему мне удалось его… ну, в ступню… Это — магия?

— Никакой магии. Шкура тролля заколдована и меч ее не берет, а вот подошвы — нет; там обычная кожная мозоль, как у всех, кто ходит босиком, только очень толстая… Это мало кому известно, да и проку от этого знания не много: такой расклад, как сегодня — ну, чтоб добраться до троллиных пяток, — выпадает… я уж и не знаю — раз в сколько десятилетий… Стрелять по глазам в любом случае надежнее.

— Благодарю вас, сэр Итурбэ. Похоже, я опять обязан вам жизнью.

— Благодарите лучше его, сэр Локкар, — альв кивнул в сторону Айвена. Не останови он монстра своей магией — черта с два я так удачно всадил бы стрелу ему в пасть…

— Эй, Айвен! ты как? — Локкар обернулся к юному магу, по-прежнему подпирающему стену, перевел взгляд с иззелена-бледной физиономии ему под ноги и понимающе протянул флягу с водой: — Ясно… Ну-ка глотни!..

Айвен прополоскал рот от остатков рвоты и сплюнул; потом напился вроде, чуть полегчало.

— Стимулятор?..

Он лишь отрицательно помотал головой.

— Идти можешь? или нужен привал? — лейтенант лейб-гвардии сэр Локкар был вновь собран и целеустремлен.

— Могу.

— Тогда вперед.


…Виктор отрешенно следил за перемещениями своих шахматных фигурок по полю битвы; забавно, что когда игрушка переведена в режим «Демо», ее и остановить-то нельзя (нет такой опции) — остановится сама, когда закончится бой. Так что теперь только ждать: либо на экране возникнет пергамент с финальным сообщением о смертельном поцелуе богини Лим-Крагмы вкупе с предложением «Переиграть последнюю запись» или «Вернуться в основное меню», либо — если ребята замочат-таки тролля или обратят его в бегство (что, впрочем, для их уровня совершенно невероятно) — экранная обстановка сменится обратно с «боя» на «путешествие»: доска с «Воландовыми шахматами» исчезнет, и возникнет «пейзаж глазами героя» — в данном случае уходящая в темноту штольня.

Фигурки героев двигались очень быстро, как и положено в режиме «Демо», так что Виктор не сразу разглядел, что сегодня они ведут себя как-то не вполне обычно… Он ясно понял это, лишь когда после арбалетного выстрела Итурбэ от огромной серой фигуры тролля (с гигантопитека он срисован, что ли?) отлетела кверху совершенно ошеломительная багровая цифирь потерянных тем хит-пойнтов живучести; тролль опрокинулся навзничь, и подскочивший сэр Локкар ткнул в поверженного монстра мечом — опять вышибив из того кучу хит-пойнтов. Монстр, однако, сумел подняться и, под стрелами Итурбэ, торопливо заковылял наутек, к краю «шахматной доски». Вот тут Виктору уже захотелось протереть глаза: ладно, Бог с ним, что неуязвимую шкуру тролля пробивают ординарными мечами и незаговоренными стрелами — но по правилам игры фигурки падают наземь лишь мертвыми, израсходовав все хит-пойнты до нуля, и вставать обратно не могут категорически, ни при каких обстоятельствах… Что ж это творится-то, а?

Схватка тем временем победно завершилась, режим показа на экране исправно сменился с «боя» на «путешествие» — однако чудеса на этом отнюдь не кончились. Виктор потянулся было к курсорным клавишам, чтобы двинуть группу дальше, но тут освещенные факелом стены галереи чуть заметно дрогнули и сами собою заскользили навстречу: отряд и так уже шел вперед, безо всякого его участия! Для проверки он ткнул пальцем в курсорную стрелочку «назад» никакого эффекта… Панически заметавшаяся мысль его нашла единственную рационалистическую лазейку: игра неким непонятным образом перешла в «демонстрационный режим» и при «путешествии» тож… Каким образом? — да почем я знаю, я ж вам не хакер!

Теперь он, широко раскрыв глаза и затаив дыхание, наблюдал нечто вроде видеофильма. Ему показалось, что к привычному звуковому фону подземного путешествия добавилось и нечто новое: шаги, тяжелое дыхание… или мерещится?.. Галерея свернула направо, потом налево, потом уперлась в развилку. Здесь картина на некоторое время остановилась — будто там и вправду совещались, куда свернуть, направо или налево; и тут среди привычных подземных звуков послышался слабый, но явственный незнакомый звон — ну точно, не иначе, как там подкинули монету на орла-решку!

Похоже, выпало им «налево». Двинувшись по левому ответвлению, группа почти сразу наткнулась на массивную окованную дверцу и бестрепетно распахнула ее. За дверью обнаружилась небольшая ярко освещенная зала, а в зале той…

И тут на экране внезапно пошел мультфильм.

Такие коротенькие, на полминуты, сюжетные мультфильмы завершают каждую из двенадцати последовательных миссий, составляющих сюжет «Хроник Срединных Земель» («Привезти альва Итурбэ ко двору принца Аретты», «Доставить королевское послание в осажденный Роменик», «Найти в подземельях Сар-Саргона волшебную книгу Руджейро», etc). Но фокус-то в том, что случившееся сейчас нынешнюю миссию никоим образом не завершало — ни в каком приближении! И потом — уж он-то отлично помнит тот мультфильм, которым кончается первая миссия: сцена во дворце Аретты, когда благополучно доставленного в столицу Итурбэ в последнюю минуту ранит отравленным стилетом юный граф Аттор, находящийся в состоянии гипнотического транса…

А сейчас вместо этого на экране возник небольшой зал, в котором свернулся кольцами вполне симпатичного вида золотой дракончик; именно блеск его чешуи и наполнял зал тем мягким свечением, что было заметно еще снаружи. Дракон приподнял голову и приветливо произнес:

— Здравствуй, мальчик! Я жду тебя уже много веков… Пожалуйста, подойди поближе!


…Айвен с замершим сердцем глядел на Золотого Дракона. Ему показалось, что он ослышался, когда тот приветливо произнес:

— Здравствуй, мальчик! Я жду тебя уже много веков… Пожалуйста, подойди поближе!

Юный маг кивнул и, отстранив пытавшегося остановить его Локкара (тот послушно застыл в отдалении), приблизился к этой ожившей золотой скульптуре.

— Тебе предстоит менять судьбы миров. Ты готов?..

— Я… Я не знаю… Вправе ли я…

— Проверь себя, заглянув в мои глаза… Что ты увидишь — собственное отражение или нечто иное?

Айвен всмотрелся в бездонную тьму вертикальных драконьих зрачков:

— Да, это не мое отражение… Странная комната… Человек за столом, в странной одежде… Он наверное маг: перед ним доска с клавишами, что-то вроде ксилофона, и хрустальный шар, заключенный в квадратный ящик… хрустальный шар показывает картину… Высокие Боги! — он же показывает как раз Золотого Дракона!..

— Достаточно, Айвен, — мягко остановил его Дракон. — Ошибки нет — ты именно тот, кто нужен Срединным Землям…


…Виктор глядел в разрастающиеся почти во весь компьютерный экран драконьи зрачки и мучительно соображал — откуда же это растущее чувство опасности? И вдруг вспомнил: Бог ты мой, нельзя, никогда нельзя заглядывать в глаза дракону! Пытаясь защититься, он вскинул было руку к кнопке «Reset», но, разумеется, опоздал.

Странно мягкий голос произнес где-то в глубине его сознания, безо всякого злорадства, а скорее с сочувствием: «Значит, тебе любопытно — что чувствуют люди, узнав, что их мир через несколько мгновений перестанет существовать?..»

…Больше всего это походило на то, как сгорает брошенная на угли фотография: черная обугленная кайма наступает от краев картона к его центру, обращая в рассыпающиеся хлопья картинку, самонадеянно мнившую себя вечной. Пару секунд в пустоте еще существовал экран с печальными глазами дракона будто тот оглядывал напоследок свою работу, — а потом настала тьма, полная и вечная…

## 5

Ощущение вторичности происходящего было внезапным и необычайно сильным. Оно волною прокатило по речным заводям памяти, взбаламутив с заиленного, заросшего рдестами и роголистником дна причудливую мешанину погребенных там теней, отзвуков и запахов. Некоторое время все это кружилось в зеленоватой, цвета бутылочного стекла, водной толще, и казалось уже — вот-вот сложится в осмысленное воспоминание, но нет… Хоровод распался, и образы минувшего стали один за одним погружаться в глубину; дольше всего держался запах — он как бы отчаянно выгребал против течения («Ну вспомни же меня, вспомни — это так важно!..»), однако настал и ему черед обессиленно вернуться в придонную тину забвения. Теперь уж точно навсегда…

Виктор даже чуть помотал головой, будто вытрясая воду из ушей. Ведь в институте у Поля он точно впервые… Может, это стенд с выпиленными из пенопласта орденами и праздничной стенгазетой ему навеял? — так они, чай, просто одинаковые по всем институтам… «Призывы ЦК КПСС к 80-й годовщине Великого Октября» — ну какие тут возможны местные варианты?.. Равно как и непременный портрет орла нашего, товарища Андропова: пронизывающий взор Великого Инквизитора, тонкий хрящеватый нос и бескровные губы вампира. «Армянское радио спрашивают: почему Андропов выжил в 84-м? Армянское радио отвечает: потому что стрелять надо было не обычной пулей, а серебряной!» Самого армянского радио, между прочем, в последние годы почти и не слыхать не то, что в благословенные либеральные времена Леонида Тишайшего…

Вот ведь не ценили, а? — «бровеносец в потемках», «сиськи-масиськи», что ни неделя — то новый анекдот, один другого ядовитее… Диссиденты изо всяких «Хельсинских групп» — ну да, под гэбэшным надзором, да, утесняли их всяко-разно, обыски-высылки — но ведь они были, в натуре были, здесь — а не где-то там, и письма свои писали, и интервью журналистам забугорным давали… это ж только вдуматься — по нынешнему-то времени!.. Книжки опять-таки в стране издавались — не бог весть какие и не бог весть сколько, но все-таки не один только буревестник революции товарищ Горький в серии «Школьная библиотека» да «Материалы XXIX съезда» в красном сафьяне; а в школьной программе были Достоевский и Щедрин — вот тоже «симптомчик»… А мы, идиоты малолетние, вольтерьянцы хреновы — ах, Северная Корея! ах, «1984»! Да в наши годы, между прочим, не было такого выпускника биофака, чтоб этот самый «1984» не прочел, а нынче — поди найди, чтоб хоть слыхал про такое… А чего удивляться: в наше время за хранение (ежели без размножения) полагалась «профилактическая беседа», ну, если в самом пиковом раскладе могли попереть из аспирантуры, а нынче за «1984» припаяют столько, что выйдешь уже при коммунизме… Болтают, впрочем, тут еще и «чисто личное»: уж очень орел наш, Юрий Владимирович, эту дату — 1984 — недолюбливает…

— Ну, здорово! Извини — задержался, партсобрание… Давно ждешь?

— Да не так, чтоб очень… Вот, изучаю пока «Призывы ЦК КПСС к 80-й годовщине», как раз дошел до призыва нумер 34 — «Советские ученые! Укрепляйте лидирующие позиции советской науки», или как он там…

— Ладно, ладно язвить… Давай сюда свой аусвайс и обожди еще с минуту.

Биохимик Поль — университетский однокашник и кореш еще со времен школьного биологического кружка при Зоомузее (эх, времечко: первая бутылка водки, распитая под заснеженными елками Приокского заповедника… первая экспедиция — энцефалитный эпидотряд в Кузнецком Алатау…) был теперь большой шишкой в Институте молекулярной биологии — членкор, шеф ведущей лаборатории (от замдиректорской должности хватило ума отмотаться), а главное — выполняя кучу военных программ, обладал немалыми возможностями по административно-партийной линии… Во, ты глянь: уже делает знак от вахты давай, мол, сюда, можно; ну, дает! (У нас ведь нынче в стране очередное осеннее обострение — на сей раз на предмет бдительности: чтоб пройти в соседний закрытый институт (а они теперь все закрытые) надо, чтоб наш первый отдел две недели переписывался с ихним: почему, да отчего, да по какому случаю. Или вот так: два слова на вахте от уважаемого человека… Воистину «Если б в России законы действительно выполнялись, жизнь тут была бы положительно невозможна»…)

По коридору навстречу им валила густая толпа сотрудников — в конференц-зале только что закончилось под магнитофонный «Интернационал» юбилейное партсобрание (присутствие беспартийных, с чем последние пару лет было послабление, вдруг опять сделали обязательным). Поль сразу шарахнулся в боковой коридор, но был замечен и настигнут энергичной дамой специфически-профкомовской наружности; на лице институтского вседержителя сразу проступила печать покорной безнадежности, однако дело обошлось парой бумаг, которые он с видимым облегчением и завизировал прямо на подоконнике. До Вычислительного Центра они уже добрались беспрепятственно.

Дело, приведшее Виктора к молекулярным биологам, было с одной стороны пустяковым, а с другой — достаточно щекотливым. Некоторое время назад ему понадобилось провести некие расчеты из области многомерной статистики. Ничего сложного в них не было, что называется — «наливай да пей», в принципе можно было обойтись и ручным калькулятором, но объем данных был достаточно велик, и работа, по прикидкам, затянулась бы месяца на два; для хорошей же ЭВМ (вроде «Хьюлет-Паккарда» 80-го года) там дела было минут на двадцать «чистого машинного времени» — плюс, понятное дело, неделю на подготовительные операции. Каковые подготовительные операции он успешно и проделал в ВЦ Института Океанографии (в собственном его институте ЭВМ не было вовсе).

И вот, буквально за день до назначенного ему «машинного времени», в ВЦ океанографов нагрянуло КГБ: выяснилось, что предприимчивые программисты распечатывали прямо на казенных печатающих устройствах — «принтерах» Мандельштама и Стругацких. Весь ВЦ загремел под фанфары; помимо обычных в таких случаях «Антисоветской агитации» и «Хранения и размножения антисоветской литературы» ребятам навесили еще и «Незаконное частное предпринимательство», а поскольку по новому Кодексу срока не поглощаются, а плюсуются, на круг им вышло лет по десять… Чудо, что Викторовы перфоленты и прочую хренотень не загребли при обыске как вещдоки — выцарапать их потом было бы весьма проблематично…

Однако неприятности на этом не кончились. Под эту историю немедля был издан приказ по всем институтам: усилить контроль за множительной техникой, в том числе, отдельной строкой, — за печатающими устройствами ЭВМ. А первые отделы, рассудив, что кашу маслом не испортишь, попросту опечатали все ВЦ до особого распоряжения. Поскольку работать-то все равно надо, опечатанными ВЦ, конечно, потихоньку пользовались — но делая вид, что ничего такого нету, и чужих, понятно, не пускали на порог. Виктор совсем уж решил было плюнуть и обсчитать свои данные вручную, когда чистым случаем, на встрече курса, узнал от Поля, что они-то своим ВЦ пользуются вполне легально: «Витюша, у нас в плане стоят такие спецтематики от Минобороны, что ежели нам вдруг понадобится вырыть котлован на Красной площади, они только козырнут и спросят — Мавзолей сдвигать в сторонку, или как?»

В институтском ВЦ Поль перекинулся парой фраз с длинноволосым программистом запуганно-неарийской наружности и со скучающим на стуле в углу дежурным особистом. Далее все обошлось с пугающей легкостью: бутылка коньяку — и через двадцать минут Виктор держал в руках распечатку со своими результатами (забавно, но мелочная коррупция и поголовное раздолбайство под дланью Железного Юрика расцвели так, что про времена пофигиста Лени теперь в один голос говорили: «…И ведь порядок в стране был!»). С интересом оглядел машинный парк; насколько он мог судить, ЭВМ тут были из самых современных, какие вообще можно отыскать в Союзе: молекулярные биологи, похоже, обставили свой ВЦ, что называется, «под падающий шлагбаум» — перед самым 86 годом, когда Рейган врубил эмбарго на поставки в соцлагерь вычислительной техники.

— Ну, чего — заглянешь к нам в лабораторию? Там, небось, уже накрыли и откупорили — по случаю славной годовщины.

— А давай! Есть повод…

…В лаборатории все было как водится: лабораторный стол, застеленный фильтровалкой, винегрет в круглых кристаллизаторах и клюквовка-«несмеяновка», разливаемая из бутыли для дистиллята в химические мерные стаканчики. Благородное дворянство вполголоса беседовало:

— …Какой эксперимент закладывать, голубь?! Забыл, что мы завтра всем сектором отбываем на три дня?.. На родимой Сетуньской овощебазе картошечка в овощегноилищах уже перешла в жидкое агрегатное состояние — пора фильтровать, а как тут без биохимиков?..

В Штатах говорят: «Неизбежны только смерть и налоги», а у нас — смерть и овощебазы; а вот интересно — как с этим обходились при Сталине? или тоже зэки работали? история умалчивает…

— …Вот-вот — якобы анекдот: «Некоторые злопыхатели утверждают, будто советская наука отстала от американской на двадцать лет. Это, товарищи, неправда. Она отстала навсегда…»

— Да уж, не знаю, как там всякая ядрена-физика, но в биотехнологиях-то мы точно отстали навсегда: своих реактивов должной чистоты нет — что называется, по определению, работать на привозных — это изначально повторять зады за американами… ну, а теперь, после эмбарго, вообще полный привет впору специальность менять. Виктор… Сергеич, не путаю? — вам там у себя, часом, безработный дэ-бэ-эн не требуется?

— Ближе к лету, — хмыкнул Виктор. — Коллектором на Тянь-Шань. Сто десять плюс высокогорные плюс природно-очаговые — там чума. Идет?

Да-а, размышлял он, подставляя мерный стаканчик («А вот „несмеяновка“, должен заметить, в вашей лаборатории отменных достоинств. Сорок на шестьдесят?» — «Что вы такое говорите, батенька! Каноническая, фифти-фифти…»), да, ребята попали… Это нам хорошо — нужны голова и руки плюс старый добрый цейссовский микроскоп… ну, еще деньги на вертолетные заброски, а они ведь и вправду посажены на иглу с импортным оборудованием и реактивами, без этого хоть лоб разбей и наизнанку вывернись — нормального результата не добьешься… Первый раз их тряхнуло в 86-м, после Пешаварского кризиса, но тогда эмбарго было частичное, да и со временем приспособились закупать кое-что через третьи страны. А вот с 90-го, когда ввели в войска в Польшу (на пару с ГДР-овскими немцами; это ж надо было додуматься, а?) и весь мир сказал нам дружное и громкое «п-фэ!..» — настал полный шиздец: большая-пребольшая Северная Корея «с опорой на собственные силы»… Вон Поль говорит: все их супертематики — это уровень студенческих работ в Штатах или во Франции («…Все, что мы еще делаем, Витюша, это, по большому счету, беготня курицы с отрубленной головой»).

— …Так мало того, что у них там чуть не у каждого собственная ЭВМ, прямо на столе! Они теперь все эти ЭВМ объединили меж собой в единую систему, — азартно заливал вьюноша бледный со взором горящим. Представляете: сидишь ты, скажем, в Париже и напрямую переписываешься с другом в Лондоне, ну, получается вроде как телеграмма, только не выходя из дому…

— Да ну, Алеша, — отмахнулся визави вьюноши, изящный джентльмен в эспаньолке, смахивающий на Арамиса, — легенды это… Атлантида, летающие тарелки… теперь вот — единая сеть ЭВМ, соединяющая каждого с каждым. Ты просто вдумайся: нужно строить отдельную кабельную сеть — и чего ради? Чтоб твой парижский лентяй мог телеграммы посылать не выходя из дому? Абсурд…

— Так они прямо по телефонной сети!..

Тут Арамис от души захохотал, по-птичьи запрокидывая голову:

— Ой, уморил… Алеша, голубчик, это ж анекдот, во-от с такой бородищей! Про мужика, у которого холодильник всегда от продуктов ломился; ну, приходят к нему товарищи из органов — что, да откуда… А я, отвечает, приноровился его вместо розетки в радиоточку включать…

— Да нет, точно через телефон! И потом еще — можно любую книгу заказать из Библиотеки Конгресса — ну, не саму, понятно, а ксерокопию…

— И это, Алеша, тоже анекдот — времен Московской Олимпиады 80-го года: мы, видишь ли, тогда на весь мир пыжились, пытались показать, будто у нас тоже все как у людей… Так вот, «Армянское радио спрашивают: правда ли, что во время Олимпиады можно будет заказать продукты прямо по телефону? Армянское радио отвечает: да, правда; и получить их прямо по телевизору»…

По этой части Виктор с Арамисом был решительно не согласен, но спорить не было настроения. Судя по всему, у них там, на Западе, именно в области ЭВМ произошел крупный прорыв — он чувствовал это хотя бы по тому, что в последние год-два просто перестал понимать большую часть из того, что рассказывали в соответствующих программах вражьи голоса; а впрочем, может все дело том, что голоса эти он сколь-нибудь регулярно слушал только летом, в экспедициях; в больших же городах глушили так, что ловить Севу Новгородцева — это теперь было, по выражению Венечки Ерофеева, «целое занятие жизни». Иных же источников информации о заграничной жизни просто не осталось: железный занавес по полной программе, относительно свободного выезда за границу, как при Брежневе, не было в помине, даже Поля больше не выпускают — одни дипломаты да гладкомордые «журналисты-международники»… В общем, по всему выходило, что мы в своей «Северной Корее — М» отстали от мировой цивилизации так, что не способны даже адекватно оценить масштаб этого отставания…

А все потому, что западное эмбарго на ЭВМ встретило трогательное понимание Софьи Власьевны. Это дураки вроде меня думают, будто ЭВМ нужны для расчетов и хранения информации (как это там у Стругацких — «Большой Всепланетный Информаторий»?); умные же, государственно мыслящие, люди сразу поняли, что это — злоехидная пишущая машинка, способная в святую предпраздничную ночь родить из своих электронных мозгов тысячу листовок: «Андропов — козел!» и «Свободу Польше»… А уж когда выяснилось, что все собрание сочинений Солженицына умещается на магнитном носителе размером с пачку «Примы», а дальше его можно копировать одним нажатием пальца — у них, небось, вообще корчи сделались. То ли дело сейчас: перед праздником снес пишущие машинки со всего института в опечатанное помещение — и порядок, инструкцию с тридцатых годов не меняли…

Впрочем, одно применение личным ЭВМ в Союзе все же нашлось. Теперь среди высшей номенклатуры вошло в моду иметь в доме, наряду с прочими атрибутами вседозволенности (вроде книг Солженицына и Набокова, или видеокассет Бертолуччи) еще и новенькие, добытые за границей по линии ПГУ «Макинтоши», а их чада и домочадцы предавались суперэлитарному, недоступному никому из смердов развлечению — «электронным играм»; тем самым, что вышеозначенные гладкомордые международники, гневно супя брови, именовали не иначе как «новейший электронный наркотик, созданный американскими наследниками нацистского доктора Хасса для оболванивания трудящихся масс».

Виктор электронную игру видел однажды в жизни, и никакого впечатления она на него не произвела — игра в солдатиков, только не в настоящих, а нарисованных, вроде мультфильма; что в этом занятии могут находить люди, вышедшие из дошкольного возраста, он решительно не понимал. Отдельную пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что в этих американских игрушках крошили в капусту именно Советскую армию (а кого ж еще?), так что магнитные носители с этими играми быстренько приравняли к «киноматериалам антисоветского содержания» (3 года — хранение, 7 лет — демонстрация); а поскольку играла в эти игрушки исключительно элита (причем того уровня, глядя на который голову приходилось задирать так, что шапка сваливалась — в том числе и любая фуражка с синим гэбэшным околышем), ситуация складывалась вполне сюрреалистическая.

…Они оказались рядышком при одной из последовательных ротаций народа за столом — кто курить, кто звонить. Аспирантку звали Алиса, она была ослепительно-рыжеволоса, трогательно-веснушчата и изумительно-зеленоглаза. Красивой (объективно говоря) ее назвать было трудно, однако Виктор давно уже вышел из того возраста, когда девушек оценивают по степени безупречности профиля и длине ног. Как в той загадке: «Маленькая, черная, сморщенная, не у всякой женщины есть? — Изюминка!»; так вот, с изюминками у Алисы был полный порядок — хватило бы на кекс величиною с велосипедное колесо.

Она закончила ту же физматшколу, что некогда заканчивал он — и это давало повод обменяться ностальгическими историями типа «А вот в наше время…»; всерьез занималась горным туризмом — что позволяло со знанием дела обсудить с ней «способы заточки мечей», практикуемые на сыртах Тянь-Шаня и в гольцах Верхоянского хребта; словом, увести беседу в область галантной и занимательной светской болтовни проблемы не составляло — только это было очевидным образом не нужно ни ему, ни ей. Ибо он вдруг почувствовал с ошеломляющей ясностью, что впервые с той поры, как… ладно… так вот — он, наконец, встретил человека, с которым ему было бы очень хорошо молчать. Дуэтом.

— Алиса, можно задать вам нескромный вопрос?

Эх, «вылепил же господь игрушку — женские глаза»…

— Можно. И даже нужно!

— Скажите, вы читали «1984»?

И тут она на миг растерялась — ибо ждала явно не этого.

— Разумеется, читала… Это некий тест?

— Да, в некотором роде, — улыбнулся он; улыбка вышла кривоватой. — Я просто пытаюсь оценить на ощупь глубину generation gap…

— Ну, тогда я предвосхищу следующий вопрос old-timer'а: ничего общего между ангсоцем и той помойкой, что нас окружает, нету.

— Вопрос вы не угадали, но это ладно; а в чем же наше отличие?

— В самом главном: мы если хотим, то можем. Все прочее — производно.

— Мы — в каком смысле?

— А вот это уже действительно generation gap, — улыбнулась она. — Мы — это именно мы, и никаким расширительным толкованиям оно не подлежит. Я достаточно ясно выразилась?..

## 6

Айвен обернулся и бросил прощальный взгляд на обомшелый каменистый склон с пещерой Золотого Дракона; тот ведь при расставании сказал: «Я дам знать, когда в ты мне понадобишься» — значит, надо запоминать дорогу, на будущее… И лишь отмахав где-то с полмили (Локкар с Итурбэ сразу взяли такой темп, что только держись), он внезапно сообразил: тропинка!.. тропинка, что ведет ко входу в пещеру! Она была хорошо натоптанной и даже не заросла травой — значит, ей пользуются регулярно… Что бы это значило, а?

## 7

Окна однокомнатной Алисиной «хрущевки» глядели на юго-восток, в сторону Битцевского лесопарка, так что утреннее солнце вовсю заливало комнату штору они вчера, естественно, не задернули… Первый солнечный день за Бог знает сколько времени — что ж, даже символично… И тут он внезапно расхохотался: о черт, да ведь сегодня же 7 ноября! По неуклонной советской традиции тучи над Москвой в этот день «разгоняют», распыляя с самолетов йодистое серебро; воистину, «Прошла зима, настало лето — спасибо Партии за это»…

Выпорхнувшая уже из-под душа Алиса колдовала на кухне. Виктор чуть приподнялся на локте (в границах выполняемой им команды «Лежать!») и принюхался: да, сомневаться не приходилось…

— Алиса! Ты это правда, что ль — насчет «кофе в постель»?

— С такими вещами не шутят, sweety!

— Да ты обалдела, подруга… Не вздумай! Я вообще пью чай, честное слово!

Кофе в московских магазинах не было уже года полтора, про всю остальную страну и говорить нечего; то, что выдавали временами в заказах, имело к кофе такое же примерно отношение, как Олимпиада-80 — к намеченному ранее на ту же дату коммунизму. Если девочка и вправду кофеманка (а кто еще его пьет по нынешнему времени?), баночка обходится ей в треть аспирантской стипендии. Вот ч-черт…

Алиса, одетая в туго перепоясанный халатик, появилась уже в дверях с подносом, деловито сообщив:

— Чаю не держу, увы. Но если ты настаиваешь, на будущее озабочусь.

Пару секунд Виктор глядел на нее со странным щемящим чувством.

— Господи… Я только сейчас сообразил: ты разыгрываешь для меня сцену завтрака Джулии и Уинстона, да?

Она озадаченно глянула на него.

— Честно сказать, мне это и в голову не приходило… И потом, они по-моему не завтракали, а ужинали… Впрочем, — тут в ее зеленых глазищах промелькнули чертенята, — это как раз легко проверить: книжная полка прямо у тебя за изголовьем.

Виктор повернулся и пару секунд озирал стеллаж; потом крякнул и, отрывисто скомандовав: «А ну-ка, завернись к окошку! по правилу буравчика…», принялся одеваться.

— Что… — голос ее чуть дрогнул. — Что-то не так?

— Все так, лисица, — он обнял ее, зарываясь лицом в рыжую гриву, — все чудесно. Просто я, как old-timer, не привык стоять без штанов ни перед девушками, ни перед такими книгами…

Потом, уже не торопясь, он вернулся к книжному стеллажу. Да, посмотреть тут было на что… «1984» действительно стоял на второй снизу полке; настоящей политики, помимо него, тут было немного — «Архипелаг» да пара неизвестных ему сочинений Зиновьева, — однако в целом стеллажик тянул лет на семь верных («…и три года за недонесение,» — хихикнул кто-то в глубине сознания). Бог ты мой, кто ж ее родители? — ЦК или генералитет КГБ, никак не ниже… А она, стало быть, — кошка, гуляющая сама по себе… молекулярная биология и горный туризм вместо предуготованной карьеры дипломатической жены… ну-ну.

Он медленно вел рукою вдоль полки, прикасаясь к книжным корешкам с той же отрешенной нежностью, как ночью касался кожи Алисы, ее ключиц и сосков… «Коричневый» худлитовский Булгаков («Белая гвардия», «Театральный роман» и «Мастер») соседствовал с имка-прессовским томиком его пьес; Набоков, «Доктор Живаго», Берберова, Домбровский, Аксенов… Довлатов и Лимонов — кто это?.. из тамошних — Маркес, Борхес, Камю, Гессе, Голдинг… и Лем — однако!.. стихов она, похоже, не любит — мало, да и набор странный: Ахматова, Бродский (аж три книги) и Лорка. Очень много книг на английском, а авторы — сплошь незнакомые: Фаулз, Дюрренматт, Ле Карре, Эко, Стоппард, Павич; впрочем, чего удивляться: «Иностранка» теперь публикует авторов только из соцлагеря — да и то не изо всех его бараков, а лишь из самых идеологически выдержанных…

— Так ты, выходит, свободно читаешь на языке Шекспира и Мильтона?

— Естественно: я, как-никак, родилась там и довольно долго жила, спокойно пожала плечами она. — Потому и «Алиса»…

Ясно… Значит, все-таки не ЦК, а КГБ — ПГУ, закордонные штирлицы… или МИД? Господи, одернул он себя, — да мне-то что за разница? С острым, новым интересом оглядел комнату; а ведь ежели не приглядываться к содержимому книжных полок — все смотрится обычно, вполне по-советски…

— Значит, членам Внутренней Партии и вправду разрешено отключать у себя дома телескрины? — ухмыльнулся он, кивая на столик с телевизором, зачем-то прикрытым матерчатым чехлом.

— Это не телескрин… в смысле — не телевизор, — рассеяно откликнулась она. — Это компутер.

— Как-как?

— Ну, то что у нас в Союзе называют «персональными ЭВМ»…

— Ух ты! И чего она умеет?

— Да в общем-то, по большому счету, это просто пишущая машинка с памятью: можно набрать текст, выправить ошибки, отредактировать… Использовать в следующих работах фрагменты предыдущих… В общем, клей и ножницы…

— Понятно… — разочарование было острым и сильным. — А расчеты на нем проводить можно? Хотя бы простенькие — ну, там кластерный анализ, метод главных компонент?..

— В принципе, можно — но у меня нет таких программ. Если хочешь, я могу их заказать, поставим… Только мне нужны точные названия.

Названий он не знал — откуда?

— Ну вот, и я не знаю. Мне тут, дома, нужды особой нет — эти гробы в нашем ВЦ работают, в общем, не так уж плохо… Понимаешь, я ведь этой штукой пользуюсь вроде как западный человек автомобилем: знаешь правила движения и где газ с тормозом, а чего у него внутри — не твоего ума дело, на это механики есть… Да кстати! — оживилась она. — Ты ведь, небось, никогда не видал компутерной игры? Хочешь поглядеть?

Он ошеломленно воззрился на нее, невольно покосившись на книжную полку: Набоков с Бродским — и электронные бирюльки… Сочетаньице…

— Однажды видел. И, честно сказать, решил, что это занятие для умственно отсталых детишек.

— А что именно ты видел? — прищурилась она.

— В одной — сверху падали какие-то корявые кирпичи, надо было их укладывать в слои; если удавалось, появлялась красотка и скидывала с себя некую часть туалета — короче, статья «Порнография». В другой — надо было ехать на американском танке и поджигать советские Т-72; это, сама понимаешь, «Антисоветская агитация». Я так понял, что взрослые люди играют в эти куколки-солдатики исключительно чтоб обозначить свою принадлежность к кругу, для которого законы не писаны.

— Глупости. Игры-то бывают очень разные… Знаешь, ты сейчас похож на человека, который прочел единственную книжку — какого-нибудь соцреалиста первой гильдии, и вынес заключение: «Книги — это дрянь!»

— Ну ты сравнила! Божий дар с яичницей…

— А почему бы и не сравнить? — с неожиданной горячностью заступилась она. — Компутерным играм всего-то чуть больше десяти лет от роду! Ты вспомни, что в их возрасте являл собой кинематограф: «ярмарочный аттракцион», «эрзац-театр для простонародья»…

— Ладно, ладно! — он прижал ее к себе, вновь вдохнув удивительный запах ее волос. — Не серчай… Давай, покажи папуасу зеркальце! Может, и правда в этом что-то есть…

Алиса расчехлила агрегат и запорхала пальцами по клавишам:

— Знаешь, дай-ка я тебе поставлю сказку… Волшебная страна — о такой мечтаешь в детстве: рыцари, чародеи, чудовища, подвиги, интриги… А при этом еще и детектив — Ле Карре с Маклином отдыхают…

На экране возник мультфильм-заставка — рыцарь, въезжающий в ворота заброшенного замка; ощущение неясной, но совершенно несомненной опасности было передано с необычайным искусством. Зазвучала музыка.

Музыка была хорошая.

Ощущение вторичности происходящего было внезапным и необычайно сильным…


ПЕРЕИГРАТЬ ПОСЛЕДНЮЮ ЗАПИСЬ

ВЕРНУТЬСЯ В ОСНОВНОЕ МЕНЮ