# Изгнанник

Елена Владимировна Хаецкая

Истинный мир — так называют параллельную вселенную те, кто в ней живет. Истинный — в отличие от нашего, куда менее богатого на приключения. Агентство экстремального туризма, организованное троллем Джуричем Мораном, Мастером из Высших, авантюристом, преступником, изгнанником, позволяет желающим отправиться в Истинный мир и вволю насладиться опасностями и яркими впечатлениями.

# Елена Владимировна Хаецкая. ТУРАГЕНТСТВО ТРОЛЛЯ

## книга пятая. ИЗГНАННИК. (Письмена на ладони)

> «…говорили, что здесь живет особый вид троллей и все они красавцы».

> Эдит Патту. «Восток»

### Глава первая

Человек называл себя Хэрибондом, и деревня, где он очутился, совершенно ему не нравилась. Все здесь выглядело каким-то больным, запущенным.

Разумеется, Хэрибонд немало деревень повидал на своем веку. Случалось ему бывать и в глухих, неблагополучных краях. И там встречались ему и пустующие дома, и покосившиеся заборы, и лопухи с борщевником выше человеческого роста, и такие колодцы, в которые плевать-то опасно, не то что в них заглядывать.

Ну так вот, если весь этот опыт помножить на пять, а лучше на семь, прибавить пару щепоток смутной тревоги, порождаемой странным солнечным светом, очень нездоровым, от какого глаза слезятся, — получится приблизительно то самое, что встретило Хэрибонда в незнакомой деревеньке.

Сам-то Хэрибонд был в полном порядке. Среднего роста, среднего возраста — так, немного за тридцать, — коренастый, светловолосый, на лбу большие залысины. Конечно, внешность могла бы быть и попредставительней, но в общем и целом Хэрибонда вполне устраивала.

Он прошел по единственной улице, рассматривая дома и по привычке мысленно прикидывая, не купить ли тот или этот. Игра такая. На самом деле ничего он покупать не собирался. И средств для подобных приобретений у него не водилось, да и желания особого не было. Просто хотелось иногда представить себя в роли собственника. Вообразить: каково бы ему жилось в этом доме? А в том?

Но все строения в деревеньке производили на редкость отталкивающее впечатление. И пахло здесь гнилостно. Откуда-то из близкой канавы тянуло, не иначе. Или с огородов. Чем они там удобряют свою капусту? Подумать страшно.

Несколько раз он ловил на себе взгляды из-за полуоткрытых ставней или из-за угла. Потом впереди него улицу перешел какой-то человек и, хромая, скрылся.

Хуже всего было то, что Хэрибонд не имел абсолютно никакого представления о том, куда ему теперь направляться. Он прищурился, поднял голову. Огромное раскаленное солнце шевелило щупальцами прямо над его макушкой. Оно казалось больше и висело ниже, чем это было привычно. И не столько согревало, сколько обжигало кожу.

На миг ему показалось, что повеяло прохладой. Впереди, на дороге, показался отряд всадников. Человек восемь, быть может. Хэрибонд не успел рассмотреть их хорошенько. Подумал только: «Откуда бы здесь взяться всадникам? Тут и лошадей-то, небось, не держат. Лошадь — животное благородное…»

Он сделал несколько шагов по направлению к конникам в смутной надежде, что они, по крайней мере, не испугаются незнакомца и поговорят с ним. Объяснят, что это за деревня и как отсюда можно попасть, например, в большой город.

Однако не успел Хэрибонд и пяти метров пройти, как из густых зарослей выскочило какое-то невообразимое существо. С глухим криком оно набросилось на Хэрибонда, сбило его с ног и вместе с ним покатилось в канаву, заросшую лопухом и еще чем-то высохшим и колючим. Вдвоем они провалились в сырую яму, и забрызганные грязью мясистые листья сомкнулись над их головами.

В первое мгновение Хэрибонд был настолько ошарашен случившимся, что даже не вскрикнул. Он потер ушибленный локоть и приподнялся, чтобы выглянуть из канавы. Следовало оценить обстановку и понять, как отсюда выбраться, не рассадив себе руки-ноги об острые камни и сучья. Но едва Хэрибонд шевельнулся, как некто, напавший на него, с силой надавил ему на спину и заставил ткнуться лицом в дно канавы. Дно было влажным, к щеке Хэрибонда прилипла какая-то мерзость. Он дернулся, желая вырваться, однако ж незнакомец держал крепко и только сильнее притиснул свою жертву к земле.

Всадники как раз проезжали мимо. Стук копыт отдавался прямо у Хэрибонда в ушах. Потом все стихло, только донесся одиночный резкий звук — в одном из домов отчаянно-громко хлопнули ставни.

Незнакомец помедлил еще немного и выпустил Хэрибонда. Тот перевел дыхание, выплюнул землю, набившуюся в рот, потер пальцами десны и наконец прошипел:

— Ты в своем уме?

— Они ушли, — шепнул незнакомец. — Хо!

И быстро, как ящерица, полез наверх.

Хэрибонд последовал за ним, гораздо менее ловко. Выбравшись из канавы, Хэрибонд болезненно сощурился: солнечный свет так и хлестнул по глазам, успевшим отдохнуть в полумраке. Все-таки это как-то неправильно. Судя по растительности и общему виду строений, деревня явно принадлежит к северному типу, а солнце жарит тут просто как на экваторе. Впрочем, Хэрибонд никогда не был на экваторе, но представление все же имел.

Незнакомец лежал на траве, раскинув руки и ноги. Теперь Хэрибонд получил возможность разглядеть своего невольного товарища.

Нельзя сказать, чтобы увиденное радовало глаз. Одежда на незнакомце была явно с чужого плеча. И очень грязная. И к тому же чудовищно рваная. Кое-где имелись заплаты, но они только ухудшали общую картину. Штаны подвязаны веревкой с узлами, ноги босы и в очень неприятных красноватых струпьях, рубаха без ворота, существенно более просторная, чем требовалось. Но хуже всего оказалось лицо.

Оно принадлежало безумцу.

* * *

Хэрибонд осторожно отошел, понимая, что любое резкое движение может вызвать у сумасшедшего новый приступ агрессивности. И неизвестно еще, чем все это закончится. С психами лучше действовать осмотрительно. И в случае чего — соглашаться, что бы те ни сказали.

Человек, лежащий на траве, открыл глаза и проговорил:

— Считаешь меня ненормальным, да?

— Ну что ты, — ответил Хэрибонд. — Наоборот.

Незнакомец засмеялся. Он смеялся все сильнее и громче, и с каждым мгновением этот смех звучал все безотраднее и страшнее, а затем, так же неожиданно, оборвался.

Хэрибонд украдкой рассматривал незнакомца. Когда тот не гримасничал, видно было, что он довольно молод и, в общем-то, что называется, смазлив. Только глаза все время бегают, губы в болячках, а волосы неопределенного цвета заплетены в тонкие растрепанные косицы, и каждая косица перетянута цветной ниткой.

— Как тебя зовут? — спросил Хэрибонд. И, не дожидаясь ответа, прибавил: — Меня, например, зовут Хэрибонд.

— Меня никуда не зовут, — ответил незнакомец. — Наоборот, отовсюду выгоняют.

— Ясно, — произнес Хэрибонд, хотя на самом деле ситуация все больше и больше запутывалась. — Почему ты напал на меня? Разве я сделал тебе что-нибудь плохое?

— Ничего плохого, — быстро ответил сумасшедший. — Наоборот. Но даже если б и сделал. Ты ведь человек. Да? Я совсем дурак, но ты — человек.

— Определенно так, — кивнул Хэрибонд, гордясь тем, что ему все-таки удалось наладить диалог с безумцем.

— А они — нет, — прошептал сумасшедший, мотая головой, словно в попытке отогнать какое-то назойливое воспоминание. — Они — нет. Им не надо было нас видеть.

— Кто же они такие? — мягко спросил Хэрибонд.

— Ты не понял? — безумец вдруг уставился Хэрибонду прямо в глаза.

Он определенно не был нормальным, этот странный тип с пестрыми нитками в волосах, но под завесой безумия в его зрачках таился холодный здравый рассудок.

Хэрибонд пожал плечами.

— Я чужой в здешних краях, — отозвался он. — Как я могу что-то понимать? Ты здешний, вот ты мне и объясни, что здесь творится.

— Тролли, — сказал безумец. — Это были тролли. Нельзя, чтобы они меня увидели. Никогда. Понимаешь? Никогда.

Он вытянул вперед руки — перед взглядом Хэрибонда мелькнули костлявые запястья с грубыми, как после попытки самоубийства, шрамами, — и наклонил голову, а потом выпрямился, сверкнул улыбкой и бросился бежать по деревенской улице. Хэрибонд ошеломленно смотрел ему вслед.

* * *

После того, как по деревенской улице проехали всадники, а безумец скрылся, что-то неуловимым образом изменилось вокруг Хэрибонда. Забавно устроен человек. Пережил пару приключений — и уже свыкся с тем местом, куда занесла его судьба. Вроде как породнился.

И что еще удивительнее — в деревеньке нашлась таверна. Хэрибонд мог бы поклясться, что не было здесь этого здания, когда он шел по пыльной и пустынной улице в первый раз. Не мог же он быть таким ненаблюдательным! Напротив. Он внимательнейшим образом разглядывал все, что представало взору.

Ну, как бы там ни было, а таверна объявилась, и Хэрибонд поднялся по скрипучим ступеням. Дом был совершенно такой же, как прочие в деревне, из серых бревен, с кривоватыми стенами, крытый дерном. Но в отличие от остальных он не имел ставней на окнах. Зато прямо под крышей красовалась вывеска. Грубо намалеванная и не вполне понятная. Какие-то пожирающие друг друга существа, имеющие отдаленное сходство с парнокопытными.

Внутри обнаружилось довольно тесное помещение с очень низким закопченным потолком. С грубо обтесанных балок свисали пучки травы, холщовые мешочки с чем-то сыпучим, например, с крупой или песком, и обрывки старых веревок. Как будто на этих балках когда-то вешались карлики. Человеку нормального роста здесь бы повеситься не удалось.

За длинным столом сидели трое — все трое мужчины, двое постарше и с бородами, третий помоложе, безбородый, с длинными белыми волосами. Они лениво тянули какой-то бессвязный разговор, который оборвался при появлении чужака.

Рослый и толстый бородач с обожженным на солнце лицом медленно повернулся в сторону вошедшего, однако ничего не сказал. Второй, рыжий и верткий, крутил в пальцах глиняную кружку, то и дело сухо поплевывая себе на колени. Длинноволосый ухмыльнулся и, нырнув под стол, принялся перевязывать обмотки на своих ногах.

— Здравствуйте, — проговорил Хэрибонд.

Ему не ответили. Толстый продолжал смотреть безмолвно.

— Я, может, присяду? — продолжил Хэрибонд и действительно пристроился на лавку сбоку.

Длинноволосый вылез из-под стола, почесался и тоже уставился на пришельца.

— Меня Хэрибонд зовут, — сказал Хэрибонд.

Толстяк отвернулся, очевидно, сочтя, что увидел достаточно.

— Я бы поел чего-нибудь, а лучше выпил, — Хэрибонд упорно не давал себя смутить. У него при себе не имелось денег, но он рассчитывал расплатиться кольцом. Кольцо у него красивое, с большим камнем.

— Деньги покажи, — буркнул толстый.

Хэрибонд снял с пальца кольцо. Длинноволосый ухватил колечко, поднес к глазам, потом подбежал к толстяку и положил перед ним.

— Есть вода, — сказал толстый. — И вчерашний хлеб, но он с травой.

— Пусть с травой, — ответил Хэрибонд. — Очень уж я проголодался. С дороги, понимаете.

— Понимаем, — с полным безразличием произнес толстый.

Он взял краюшку хлеба, налил воды в кружку и все это вручил длинноволосому, а тот уже подал Хэрибонду.

— Я издалека пришел, — жуя, начал рассказывать Хэрибонд, хотя его никто ни о чем не спрашивал. — Вот, к вам занесло судьбой. Странная у вас деревня.

— Чем это она странная? — поинтересовался рыжий.

— Как будто нежилая…

— Очень даже жилая, — обиделся рыжий. — Вполне жилая. Мы вот здесь живем. Вообще дворов пятнадцать.

— Семнадцать, — поправил толстый.

— Семнадцать! — подхватил рыжий. — А что тебе не нравится?

— Просто непривычно, — уклончиво отоветил Хэрибонд.

— А уж нам-то как непривычно! — заявил рыжий. Длинноволосый при этом энергично закивал. — Раньше, брат, совсем не так было. И дворов побольше, и всего… побольше.

— Когда это — раньше? — полюбопытствовал Хэрибонд.

— До троллей, — угрюмо сказал толстяк. — Вот когда. Будто ты не заметил.

— Чего?

— Троллей!

— Я в канаве сидел, — признался Хэрибонд.

— Самое умное дело, — похвалил толстый. И вздохнул: — Граница сместилась, понимаешь? Серая граница между мирами. Раньше у нас все по-другому было. Деревня, поле. Мы замку платили, отдавали часть урожая, а замок нас защищал. Ну, случались, конечно, изредка троллиные набеги… Но изредка, понимаешь?

— Кажется, понимаю, — неуверенно кивнул Хэрибонд.

— Кажется ему… — Толстяк вздохнул. — Вот и мне все кажется: открою глаза — а прежняя жизнь вернулась. Нет, брат, теперь уже не вернется. Как случилось большое нашествие троллей, так и Серая граница поползла… Видел бы ты, как она ползла, сущее бедствие! Вроде тумана, только живое. И быстро так катилась. Волна за волной… Прямо над землей стелилась, а глаза поднимешь — и неба не видать. Кое-кто ведь так и помер. От этого дела у тебя как будто все внутренности сгорают… Ну, не передать.

— Как болезнь? — осторожно предположил Хэрибонд.

— Точно! — воскликнул длинноволосый и, просияв, обратил взор к рыжему. — Точно ведь? Как болезнь?

Рыжий не ответил.

Толстяк облокотился о стол, навалился грудью, уставил густую кучерявую бороду прямо в лицо Хэрибонду.

— Видел, какое здесь солнце? Оно не для людей, такое солнце.

— Выходит, раньше эти земли принадлежали людям, а теперь их захватили тролли? — уточнил Хэрибонд.

Рыжий с толстяком переглянулись и дружно захохотали.

— Ну ты и дурак! — вытирая глаза, заявил рыжий. — «Захватили»! Ты хоть слушал, что тебе говорили-то? Серая граница сместилась. Смес-ти-лась. Это вот все равно как если бы наводнением затопило.

Хэрибонд долго молчал, осваиваясь с услышанным.

— Значит, я сейчас не в мире людей? — спросил он наконец.

— Ты в мире троллей, — ответил толстяк. — Здесь солнце троллиное, луны троллиные, земля — и та… И все мы им принадлежим. Ты ведь от них зачем-то схоронился, когда они проезжали?

Хэрибонд кивнул.

— А почему? — настаивал толстяк. — Почему ты от них прятался, а?

— Инстинкт, — ответил Хэрибонд. Ему не хотелось рассказывать о встрече с безумцем.

— Вот-вот… — Толстяк потер себе грудь, как будто у него побаливало сердце. А может, и впрямь побаливало. — Помирать-то никому не охота. А что стукнет в голову троллю — загадка нам с тобой не по зубам. Может, мимо проедет, может, обласкает или службу даст, а может и прибьет за здорово живешь. И не допытаешься, почему так, а не иначе. Даже и не пробуй их понять. Они ведь даже не злые.

Хэрибонд доел хлеб. Было невкусно, но как-то само собой елось. Сначала Хэрибонд думал оставить кусок себе на завтра, но не удержался и сжевал без остатка. И воду допил. А уходить не хотелось.

Он-то всегда считал, что харчевники — народ любопытный. Сидят на перекрестьях дорог, смотрят и слушают, собирают истории, новости, сплетни, живут чужими рассказами… А этот толстый глядит на него с полнейшим равнодушием. Ну, пришел чужак, ну, уйдет скоро. Уйдет — и забудут о нем. Как не было такого человека. А для чего приходил, куда ушел — никому и дела нет.

И вдруг длинноволосый заговорил. Он говорил быстро, невнятно, захлебываясь:

— А вот ты по миру ходишь — Хэрибонд, да, тебя зовут? Ты ведь другие края повидал.

— Случалось, — сдержанно ответил Хэрибонд.

— …Разные края, — не слушая, говорил длинноволосый, — всякие там, необычные и странные. Ты ведь и по ту сторону был, а? По ту сторону Серой границы?

— Мы тоже, — вставил рыжий.

Длинноволосый повернулся к нему, медленно наморщился.

— Мы были здесь, — сказал он. — Всегда. Граница пришла. А мы никуда не уходили. Многие ушли, но не мы. Точно?

Рыжий никак не отреагировал. Сунул палец в свою кружку, облизал. Страдальчески зашлепал губами, однако не произнес больше ни звука. А длинноволосый опять заговорил с Хэрибондом:

— Ты понимаешь, к чему я клоню?

— К чему? — по мнению Хэрибонда, длинноволосый парень в своих речах клонил сразу ко многому, так что и разобраться сразу не представлялось возможным. Так что и пробовать не стоит. Пусть сам объяснит, что имеет в виду. Конкретно.

— Хозяева теперь у нас тролли, — сказал длинноволосый и глубоко вздохнул. — Вот я о чем. Тролли.

Опять повисло молчание. Толстяку было весьма уютно в этом молчании, рыжий слишком озаботился содержимым своей кружки, куда попал не то мотылек, не то какой-то непонятный жучок, подлежащий изъятию, а длинноволосый впал в странную задумчивость. Казалось, до пришествия троллей это состояние было для него несвойственно, и молодой человек до сих пор не может оправиться от удивления.

Хэрибонд понял, что по доброй воле никто ему здесь ничего не расскажет, и потому сам нарушил молчание.

— Видите ли, — молвил он, — я тут… в общем, по делу.

— А сюда за просто так никто и не ходит, — живо откликнулся толстяк и уставил на Хэрибонда свои светлые, тусклые глаза. — Мы сразу так и поняли, что ты тут по делу. Верно?

Рыжий пожал плечами неопределенно. Длинноволосый поставил ногу на скамью и опять начал перематывать обмотки. Вдруг он радостно вскрикнул:

— Нашел!

И вытащил из-за обмоток плоский нож.

— Я-то думал, что потерял его, а он вон где закопался, — прибавил длинноволосый, по-детски радостно улыбаясь.

— Поздравляю, — сказал Хэрибонд нетерпеливо. Ему хотелось продолжить разговор.

— Что? — удивился длинноволосый.

— Ну, поздравляю, что ножик нашелся, — пояснил Хэрибонд. — Это ведь важно для тебя, не так ли?

— Да ладно, — отмахнулся длинноволосый. — Нашелся и нашелся.

— У меня было важное дело, — Хэрибонд вернулся к прежней теме.

— У всех важное дело, — заметил толстяк и принялся пересчитывать глиняные плошки, стоявшие у него на полке.

— Моран, — сказал Хэрибонд.

Мгновенно повисла настороженная тишина. Хэрибонд усмехнулся. Он догадывался, что имя Морана производит в Истинном мире ошеломляющее действие на людей. Только не знал, какой силы может быть это воздействие. Что ж, вот и проверим.

— Джурич Моран, — с нажимом повторил Хэрибонд. — Я встречал его.

Его собеседники вдруг расслабились. Рыжий сказал, водя пальцем по столу:

— Да кто ж его не встречал…

— Я, например, — робко вставил длинноволосый.

Рыжий повернул голову к нему:

— Что?

— Я не встречал Джурича Морана.

— Подумаешь! Я тоже его не встречал, — презрительно оборвал рыжий. — Это еще не повод гордиться.

— Я ищу город Гоэбихон, — Хэрибонд решил зайти с другого бока.

— Что? — Все трое воззрились на Хэрибонда как на ненормального. — Что ты ищешь?

— Гоэбихон, — Хэрибонд твердо решил, что не даст себя больше сбить и смутить. — Город такой.

Рыжий засмеялся. Толстяк плюнул и начал пересчет плошек заново: он сбился. Длинноволосый побледнел, его глаза расширились, а ноздри чуть покраснели.

— Город? — переспросил он. И покачал головой. Прядь его белых волос попала в кружку рыжего.

Рыжий вынул их, сунул себе в рот и стал жевать. Парень с негодованием отобрал у рыжего свои волосы и обтер их об одежду.

— Гоэбихон, — еще раз сказал Хэрибонд. — Город.

— Ага, город, как же… — длинноволосый с негодованием отбросил за спину засаленную прядь. — Нету больше никакого Гоэбихона. Пропал.

— Гоэбихон — по ту сторону Серой границы, — сказал толстяк. — В любом случае, его здесь не существует. Не в этом мире.

— А через границу можно как-то… перейти? — спросил Хэрибонд нерешительно. — Может, нелегально? О цене я бы сговорился. Проводники-то найдутся? Ну, за плату?

Ответа он не получил. Все трое пожимали плечами, переглядывались и помалкивали. Неожиданно из-под стола донесся голос:

— Я знаю!

И сразу же по полу что-то с торопливым стуком пробежало. Хэрибонд едва удержался, чтобы не вскрикнуть.

То, непонятное, выскочило на волю из-под стола, с того конца, который был дальше от толстяка — хозяина таверны.

В первый миг Хэрибонду показалось, что существо — один из тех карликов, которые подлежали непременному вылавливанию и повешению на балке. Но затем существо выпрямилось и оказалось человеком обычного роста и размера. Более того, Хэрибонд уже встречал сегодня этого человека. Не узнать пестрые клочья ниток в волосах и феерические лохмотья было невозможно.

— Убирайся! — приказал толстяк оборванцу. — Немедленно убирайся!

— Вот еще! — возмутился тот. — Не буду я убираться. Я такой же, как и все. Вы не убираетесь, и я останусь. Имею право.

— Нет, — возразил толстяк спокойно. — Никаких прав. Ты — другой. Ты не один из нас.

— Я же человек, — настаивал оборванец, переминаясь с ноги на ногу и беспокойно поводя глазами.

— Я тебе сказал, убирайся, — повторил толстяк.

Оборванец повернулся к Хэрибонду:

— Видишь? Меня никак не зовут. Меня только прогоняют. Теперь убедился?

И хмыкнул, довольный собственной правотой.

Толстяк взял с полки плошку, осмотрел ее, убедился в том, что она треснутая, и швырнул ею в оборванца. Тот даже не попытался увернуться. Плошка угодила ему в голову и разлетелась на куски. Оборванца отбросило ударом к стене. Из ранки на голове потекла кровь.

Беловолосый наблюдал за этим широко распахнутыми глазами и несколько раз облизнулся, как будто вид чужой крови пробудил в нем жажду.

— Я был в Гоэбихоне! — сказал оборванец, глядя на Хэрибонда, мимо остальных. — Слышишь, ты? Этого города больше нет. Вот и все, что от него осталось.

И он потянул себя за волосы, перетянутые цветными нитками.

Толстяк молча поднял вторую плошку.

Оборванец засмеялся и выбежал из таверны. Ступеньки резко, неприятно скрипнули под его шагами, потом все стихло.

Толстяк побуравил немного взглядом дверь, захлопнувшуюся за сумасшедшим, пожал плечами и поставил плошку на место.

— Переночуешь у нас? — обратился он к Хэрибонду как ни в чем не бывало.

Голос хозяина прозвучал так дружески, что Хэрибонд вдруг ощутил к нему полное доверие. «Наверное, эти люди стали такими странными из-за передвижения Серой границы, — подумалось Хэрибонду. — Вот в чем дело. Что ж, их легко понять. Я бы тоже сбрендил, если бы вдруг вместо человечьего мира очутился в троллином… Тут какая хочешь психика не выдержит. А так — они совершенно нормальные люди. Добрые даже».

— Я бы провел здесь ночь, — кивнул Хэрибонд. — Неохота на улице ночевать.

— Зачем на улице, когда есть таверна, — подхватил толстяк. — Я тебе на полу постелю. Выспишься на полу?

— Мне доводилось и на голой земле, — сообщил Хэрибонд с достоинством.

— Вот и хорошо, — сказал толстяк.

Они посидели еще немного за столом, но почти ничего не ели, не пили и не разговаривали. Длинноволосый заснул, уронив голову на стол. Рыжий выходил куда-то несколько раз, но неизменно возвращался. Толстяк наконец выглянул в окно, объявил, что наступает вечер, и пошел готовить гостю постель.

Постель состояла из охапки полусгнившего сена. Хэрибонд внезапно понял, что невероятно устал. Слишком много впечатлений и странностей вместил в себя минувший день.

Поэтому он едва дождался минуты, когда можно было встать из-за стола, растянуться на полу, сгрести себе под голову побольше сена и наконец заснуть.

* * *

Он проснулся от того, что его трясут. Вцепились в плечо сильными костлявыми пальцами и изо всех сил мотают, аж об пол стукают.

— Что?.. — вскрикнул Хэрибонд.

— Тихо, ты, тихо, ты, — донесся шепот. — Разбудишь толстого, а он очень уж больно дерется.

— Пусти, — Хэрибонд вырвался из цепкой хватки и сел. Сено было таким сырым, что даже не зашуршало. В темноте Хэрибонд протянул руку и нащупал чье-то костлявое колено. Некто стоял рядом с ним в темноте.

— Ты кто? — спросил Хэрибонд невидимку.

— Я? Ну, Евтихий, — протянул в ответ голос, неприятно знакомый.

— Это у тебя нитки в волосах, верно? — прошептал Хэрибонд. — Мы виделись нынче, да?

— Нитки? — удивился Евтихий. — Это вовсе не нитки, глупый ты дурак. Почему никто из вас не понимает? Почему ты, например, не веришь? Почему ты видишь в этом только нитки? Это — Гоэбихон. Все, что от него осталось. — Хэрибонд услышал, как сумасшедший садится рядом с ним, даже ощутил его дыхание. — Думаешь, я безумен, да? Ношу в волосах целый город. А ты бы так смог?

— Нет, — признался Хэрибонд.

«Не спорить с психом», — приказал он себе.

— Вот видишь, — усмехнулся во мраке Евтихий. — А я могу… Зачем тебе Гоэбихон?

— Там хранится… одна вещь, — уклончиво проговорил Хэрибонд.

— Я провожу тебя туда, — неожиданно предложил Евтихий. — Только… — Он поежился, как будто от холода, и придвинулся ближе к Хэрибонду. — Уходить нужно сейчас.

— Сейчас ночь, — напомнил Хэрибонд. — Темно.

— Вот именно! — подхватил Евтихий. — Все-таки ты меня понимаешь. Ты один меня и понимаешь. Один во всей этой проклятой деревне. А все потому, что ты — нездешний. Вот и я нездешний. А кругом — тролли… И эти люди. Ты же с ними весь вечер разговаривал. Ты понял, какие они?

— Какие? — спросил Хэрибонд.

У него много нашлось бы определений для местной публики, но он предпочитал услышать от своего собеседника — какие именно качества аборигенов тот выделил в первую очередь.

— Какие они, Евтихий? — повторил Хэрибонд настойчиво.

— Они — местные! — сказал Евтихий. — Вот какие… Если ты возьмешь меня с собой, я тебя уведу. Только мешкать нельзя. Ты прямо сейчас возьми меня с собой, тогда я тотчас же уведу тебя.

— Договорились, — прошептал Хэрибонд.

Евтихий вдруг замер. Даже дышать, кажется, перестал.

— Ты ведь мне не доверяешь, верно? — спросил наконец Евтихий.

— Это имеет значение? — вопросом на вопрос ответил Хэрибонд.

Евтихий втянул голову в плечи, схватился за волосы.

— Знать бы, — глухо пробормотал он. — Знать бы, что имеет значение, а что — нет… Поверишь ли, у меня в голове все спуталось, а когда начинаю думать — болит.

— Как с похмелья? — Хэрибонд надеялся, что Евтихий не уловит вопиющей фальши в якобы сочувственном тоне собеседника.

Евтихий отмахнулся.

— При чем тут похмелье… Будто я похмельным ни разу не был… Нет — оно болит, болит по-настоящему… Как будто натрудил… Вот ты когда-нибудь что-нибудь себе натруживал? Руки, спину?

— Ну… да… — ответил Хэрибонд, слегка даже негодуя на собеседника за подобный вопрос. — Разумеется. Я много работаю руками.

Евтихий быстро зашептал ему в самое ухо, обдавая его несвежим дыханием:

— Нет, по голосу слышу, что ни разу ты себе ничего не натруживал… А у меня вечно что-нибудь болит. То спину потяну, то руки надорву. Но хуже всего болит голова. Я поэтому и думать ни о чем толком не могу. А все из-за того, что таскаю сдуру в волосах целый город.

— Ты уверен, что сможешь его найти? Ну, Гоэбихон?

— Для начала, надо перейти границу, — сказал Евтихий. — А там уж недалеко. Мы пойдем до пересохшего русла реки Маргэн. Там… все. Я там все потерял, понимаешь?

— Да, — сказал Хэрибонд.

— Ты когда-нибудь терял… все? Вообще все, чем дорожил в жизни?

— Разумеется, — сказал Хэрибонд.

В темноте Евтихий пристально поглядел на своего собеседника, но ничего не сказал. Молчание тянулось так невыносимо долго, что в конце концов Хэрибонда начало клонить в сон. И тут Евтихий больно схватил его за руку повыше локтя.

— Идем.

* * *

Туман был повсюду, такой густой и липкий, что дышать было почти невозможно.

— Здесь так повсюду? — спросил, мучительно кашляя, Хэрибонд.

Евтихий не ответил. Он медленно пробирался вперед, разводя туман руками, точно плывя, а не шагая по земле. Нитки в его волосах странно мерцали и светились. Сейчас только они и казались живыми в том мертвенном мире, где очутились оба путника.

Серая граница оказалась гораздо ближе к деревне, нежели предполагал Хэрибонд. Они добрались до нее еще до рассвета, и Хэрибонд поневоле замер, когда внезапно прямо перед ним выросла эта стена.

«Наверное, Великая Китайская так выглядит, — подумалось ему. — Жаль, что я там так и не побывал. Непреодолимое препятствие, от горизонта и до горизонта, от поверхности земли и до самой небесной тверди… Везде. Неумолимо. Никаких исключений…»

Но Серая граница обладала еще одной особенностью, которой наверняка лишена Великая Китайская стена: она была живой. Ее бока шевелились и колебались, как будто она действительно дышала. В первый миг она ужаснула Хэрибонда, а затем показалась ему ласковой и нежной, так что его поневоле потянуло пройти сквозь податливую кожу и очутиться внутри, стать частью этой тайной, полной загадок жизни.

Евтихий угадывал мысли своего спутника без труда.

— Хочется быть там, в ней? — шепнул он и тихо засмеялся. — Сейчас ты это почувствуешь.

В последний миг Хэрибонд замешкался.

— А это… не опасно? — спросил он, стыдясь собственной нерешительности.

— Опасно! — тотчас ответил Евтихий. В его голосе, как почудилось Хэрибонду, прозвучала радость. — Еще как! Никогда ведь не знаешь, кто там, внутри… Ну и просто — плохо видно. Обзора никакого. Споткнешься — упадешь — костей потом не соберешь. Поэтому я и не хотел идти один.

— Ты уже проходил границу? — зачем-то спросил Хэрибонд, хотя и так все было ясно.

— Делал это, — вздохнул Евтихий. — Без товарища трудно. Ну, увидишь сам.

— Скажи, зачем ты перешел ее в первый раз? — Хэрибонд все медлил, не осмеливаясь сделать первый шаг в туман.

— Когда в деревню-то ихнюю поганую попал? — Евтихий хмыкнул. — А! На душе так было, что как раз такая деревня впору. Выгоняют отовсюду? Да я сам себя отовсюду выгнал, понял ты? Голодать приходится? Да я бы сам себя голодом уморил, если бы не боялся… За воровство меня били? Моя бы воля, до смерти б себя забил, но не получается… Все, что у меня вот здесь, — он коснулся пальцем середины своей груди, — все там, в деревне, снаружи, только как-то проще, глупее, что ли… И, главное, — на лице Евтихия показалась идиотская улыбка, — думать ни о чем не приходится. Они сами обо всем уже подумали.

— Зачем же ты тогда уходишь? — спросил Хэрибонд.

— Не знаю… — Евтихий пожал плечами. — Тебе помочь. Найти место еще более поганое. Побродить в тумане. Эти-то, деревенские-то, — они же туманов боятся! А я — другое дело. Моя бы воля — в тумане бы и жил.

— Так за чем дело стало? Шел бы жить на ничейную полосу. Или это слишком опасно?

— Опасно? — Евтихий призадумался. — Пожалуй. Долго там не проживешь, это точно!

Он вдруг подпрыгнул, наклонился и изо всех сил боднул Хэрибонда головой в поясницу. Хэрибонд ахнул — и провалился в туман.

Несколько мгновений, поистине ужасных, Хэрибонд думал, что проводник обманул его и бросил. Затолкал в туман, а сам убежал. От безумца всего можно ожидать. Не следовало расслабляться и терять бдительность. Следить надо было за каждым его движением…

Хэрибонд набрал полную грудь воздуха и задержал дыхание. Когда-то его учили, что это — лучший способ успокоиться. Мозг получает сразу много кислорода и насыщается, а следовательно, улучшается умственная деятельность.

Второй тычок, такой же неожиданный, как и первый, заставил Хэрибонда пробежать вперед несколько шагов, нелепо размахивая руками в тщетных попытках сохранить равновесие. Нога Хэрибонда зацепилась за корень, и он упал. И сразу же Евтихий оказался рядом. Стремительно присев на корточки, он заглянул Хэрибонду в лицо.

— Здорово я тебя?

Хэрибонд прошипел что-то неразборчивое.

Это не произвело на Евтихия никакого впечатления.

— Нужно было сразу решаться, — объяснил безумец. — Иначе мы с тобой полдня бы простояли на границе, да так и не вошли бы. Знаешь, как в воду нырять, особенно в холодную. Или в бой бросаться. Ты в бой бросался?

Хэрибонд наконец перевел дыхание и кисло улыбнулся, всем своим видом показывая, что все, мол, в порядке, и здесь никто и не думал перепугаться до полусмерти.

— В воду нырять приходилось, — сказал Хэрибонд.

Евтихий хлопнул его по плечу.

— За что тебя люблю, брат, так это за правду! Не лжешь, по лицу вижу. Молодец.

Они медленно двинулись вперед. В тумане ничего не было видно. Серые клочья были временами гуще киселя.

— Просто царство мертвых какое-то, — заметил Хэрибонд.

Евтихий обернулся, оскалил зубы.

— Нет, брат, тут ошибаешься. Царство мертвых — оно совсем другое…

— Тебе-то откуда знать?

— Ну, может, я там бывал, — неопределенно сказал Евтихий.

— А может, и не бывал, — возразил Хэрибонд.

— Это, брат, судить совершенно не тебе, — отрезал Евтихий.

— А кому? — Голос Хэрибонда звучал глухо, некрасиво.

— Наверное, тому, кто там бывал, как и я, — молвил Евтихий и рассмеялся. — А ты как бы ответил на такой вопрос?

— Ну… специалисту, — буркнул Хэрибонд. — Который в таких вещах разбирается. Некромагу, например.

— Кому? — не понял Евтихий.

— Забудь. — Хэрибонд отмахнулся. — Сейчас это не имеет значения.

— Сейчас, брат, ничего не имеет значения, — философски рассудил Евтихий. — По ту или по эту сторону границы есть какой-то смысл. Иногда поганый, иногда пристойный. Бывает, наверное, и возвышенный, но это уж не для меня. Но — смысл. Понимаешь?

— Да, — сказал Хэрибонд.

— Понимает он! — фыркнул Евтихий. — Да ничего ты не понимаешь. Ты ведь в первый раз внутри границы, верно?

— Верно. Но — понимаю.

— Слушай дальше… Внутри границы смысла нет. Здесь жизни нет. Здесь своя жизнь, вынутая из общей жизни. Вот как кусок пирога. Знаешь, серединка, с творогом. Любишь пироги с творогом?

— Да… наверное… Сейчас бы не отказался.

— Если вытащить серединку с творогом, все равно останется пирог. Но — другой.

Евтихий замолчал, переводя дыхание. Создавалось такое впечатление, что слишком долгое рассуждение окончательно вымотало его и лишило последних сил.

Некоторое время они шли молча. Солнце, очевидно, поднималось в том мире, который они покинули, потому что в тумане стало светлее. Хэрибонд начал различать деревья, овраги, какие-то странные колеблющиеся фигуры между стволами… Очевидно, заметил их и Евтихий, потому что он вдруг замедлил ход, а затем и вовсе остановился. Обхватил пальцами тонкий серебристый ствол дерева, прижался щекой — коснулся кожей капельки смолы…

— Что там? — прошептал Хэрибонд.

Евтихий не ответил. Он сощурил глаза, всматриваясь в туман. На его лице появилось растерянное выражение. Он прикусил губу, обдумывая что-то. Смола приклеилась к его скуле и застыла, как забытая слеза.

Тени приблизились и обрели очертания. Тролли. Всадники, семь или восемь. Вооруженные луками и мечами, верхом на косматых коротконогих лошадках, с множеством украшений на руках и груди. Золото тускло светилось в полумраке, лошади пофыркивали, встряхивали гривами. В густой тишине глухо брякали колокольцы.

Хэрибонда вдруг пронзила совершенно дикая мысль: ему почудилось, что это — те самые всадники, которые проехали вчера через деревню, настигли его внутри Серой границы, на ничейной полосе. Там, где погибают все перебежчики и диверсанты.

Он был так увлечен своим страхом, что не сразу заметил перемены, случившеся в его спутнике. Евтихий как будто утратил человеческий облик: растянув рот в ухмылке, превратив глаза в узкие щелки, он наклонил голову, набычился и внезапно побежал навстречу всадникам. Он бежал согнувшись и скособочившись и заранее тянул к ним руки.

Всадники расступились, окружили Евтихия и мгновенно поглотили его.

Он вертелся среди них, почти совершенно ослепнув: рваный туман, засаленные и жесткие волосы лошадиных хвостов, плоские лица, нависающие над ним, скучный блеск золота на широких троллиных запястьях, — все это кружилось перед взглядом Евтихия, но он ни на чем не мог остановиться и наконец, чтобы не упасть, схватился за гриву ближайшей к нему лошадки.

— Эй, — сказал тролль и ударил Евтихия по бедной больной голове.

Евтихий рухнул на сырую землю и услышал, как под ним затрещали сучья.

Длинное копье уперлось Евтихию в живот.

Евтихий снова потянулся к троллям руками.

— Я к вам шел! — кричал он, не слыша собственного голоса. В какой-то миг ему даже показалось, что он молчит и что все эти жалкие слова о пощаде он вовсе не произносит, что они лишь пролетают в его голове, но так и не доходят до слуха троллей. Евтихий сделал над собой усилие и старательно раскрыл рот. У него заболело горло, так он кричал. — Я шел к вам! Я — человек, принадлежащий дахати Нитирэна! Нитирэн меня видел один раз, и у него четыре зрачка, а глаза золотые! Дахати меня видел много раз! Он узнает меня! Я шел к вам!

Копье взлетело очень высоко. Евтихий закрыл глаза, ожидая, что сейчас тролль ударит его этим копьем, и все закончится. Но удара не последовало. Копье исчезло.

Евтихий поднялся на четвереньки, встал, тяжело переводя дух. Тролли были теперь очень близко, и он хорошо мог рассмотреть их. Обычные воины, из невысокой касты, и командир их тоже не из числа знатных. Это и хорошо — троллей низкого происхождения легче обманывать, они легковерны и тугодумны. Но и плохо, потому что они обидчивы, вспыльчивы и не склонны рассуждать.

— С тобой еще один человек, — сказал командир троллей.

— Вон там, — с готовностью показал Евтихий.

Темное плоское лицо тролля повернулось в ту сторону, куда махнул Евтихий. Там действительно виден был силуэт Хэрибонда. Тролль ухмыльнулся, открывая ярко-оранжевые крашеные зубы, и махнул рукой одному из своих подчиненных.

— Ты и правда видел Нитирэна? — спросил он Евтихия, когда тот направился к Хэрибонду.

Евтихий видел, что Хэрибонд побежал. Побежал в тумане, вслепую, спотыкаясь на каждом шагу. Тролль без труда настиг его и набросил петлю ему на плечи, а затем сбил с ног и потащил за собой. Ох, лучше бы Хэрибонд не сопротивлялся!..

— Нитирэн велик, — сказал Евтихий. — Я видел его на Великом Камбае, когда он стал вождем всего народа.

Хэрибонд подтащили к командиру отряда, сбросили веревку. Пленник остался лежать на земле, связанный. Он даже не пошевелился, когда один из троллей, спрыгнув с седла, наклонился над ним и несколько раз ткнул его кулаком.

Евтихий тихонько, угодливо засмеялся.

— Он жив, только ударился.

— Нам-то что, жив он или нет, — огрызнулся солдат.

— Я его к вам вел, — сказал Евтихий.

— Невелика ценность, — командир всем своим видом выразил презрение.

— А все же ценность, — возразил Евтихий.

— Сколько ты за него хочешь? — спросил командир.

— Всего меня, — ответил Евтихий.

— Ты ведь принадлежишь дахати Нитирэна? Я не стану ссориться с дахати, — командир троллей озабоченно нахмурился. — Или ты нарочно хочешь нас поссорить?

— Лучше я потеряю левую руку, чем задумаю такое! — отозвался Евтихий. — Но вот в чем беда: дахати Нитирэна дал мне свободу, а теперь ты эту свободу у меня отобрал. Вот я и хочу ее выменять.

— Умно, — командир троллиного отряда присвистнул сквозь зубы. — По твоим рассуждениям я вижу, что ты немало времени провел среди нашего народа и знаешь, как мы обычно рассуждаем.

— Точно, — сказал Евтихий.

— Ты ведь знал, что на Серой границе непременно попадешься нашему разъезду, верно?

— Точно, — опять подтвердил Евтихий.

— В деревне нас видел?

— Угадал.

— И человека с собой взял, чтобы обменять на себя?

— Да.

— Что ж, все по справедливости, — провозгласил командир троллиного отряда. — Этого человека я забираю, а ты по-прежнему свободен. Ступай.

Евтихий покачал головой.

— Я с вами пойду.

— Почему? Ты же свободен.

— Если я свободен, то могу и пойти с вами.

— Зачем?

— Мне нужно перейти границу, а вы знаете путь. Да и не так страшно с вами.

— Ты хитер, — восхитился командир отряда троллей, — и умеешь уговаривать. Ты рассуждаешь почти как тролль.

— Однажды я видел эльфа, — сказал Евтихий.

Тролль отчаянно поморщился, как будто раскусил кислое или услышал скверное слово.

— И каким он тебе показался? — спросил тролль, от омерзения дергая верхней губой.

— Это было самое отвратительное существо из всех, что мне встречались, — ответил Евтихий вполне искренне.

Тролль смотрел на него недоверчиво.

— Где же ты его видел?

— В царстве мертвых, — сказал Евтихий и засмеялся.

### Глава вторая

Дорога сквозь границу оказалась томительно долгой. В тумане то сгущались сизые сумерки, то вдруг немного светлело; временами вся граница погружалась в полную темноту, как будто там, гораздо раньше срока, наступила ночь. Серая граница жила по каким-то собственным законам. Ее сутки были короче, чем обыкновенные, что по ту, что по эту сторону, а дольше всего тянулось междуцарствие света и тьмы.

Евтихий шел рядом с низенькой лошадкой одного из троллей, бдительно следя за тем, чтобы животное его не покусало. Лохматые троллиные лошади питались не травой и сеном, как их собратья по другую сторону Серой границы, а мясом, причем желательно живым. Впрочем, не брезговали они и падалью, насколько Евтихию было известно. Меньше всего ему хотелось быть сожранным лошадью. А тролля эти покушения, похоже, ужасно забавляли, потому что он время от времени, соскучившись, принимался науськивать своего скакуна:

— Кусни его! Взять его! Гляди, какой сочный!

Лошадка тянулась к Евтихию мордой, а он отталкивал ее от себя обеими руками и даже пару раз прибегал к палке.

Хэрибонда тащили на веревке; он бежал, спотыкаясь, и с каждым часом становился все более неловким. Евтихий избегал смотреть на него. Ему не хотелось помогать Хэрибонду, а если бы они встретились глазами, то неизвестно еще, чем бы это закончилось. И Евтихий, услышав очередной сдавленный вопль своего незадачливого спутника, поскорее переводил взгляд на собственные руки в шрамах, на босые ноги — там тоже остались следы от кандалов.

Когда тролли сочли, что действительно настал вечер и следовало бы передохнуть, они расположилсь на отдых. Вытащили из седельных сумок разную еду: вяленое мясо, пахнущее стервятником, комки мягкой плесени, которые они намазывали на хлеб, лепешки из серой муки. Евтихий стоял за спиной у командира отряда, и когда тот разорвал лепешку пополам, присел на корточки и выхватил кусок из руки командира. Тот лениво повернулся, заметил Евтихия.

— Я за меньшее отрезаю пальцы.

— Делай это со своими рабами, а я твой гость, — ответил Евтихий дерзко.

— Не хочешь ли ты научить меня, как следует поступать с гостями?

— Меня учил дахати Нитирэна, а тебя кто научит? — сказал Евтихий.

Командир троллиного отряда покусал ус, поскреб в волосах, потом ответил:

— А меня и учить не надо. Кто сумел у тролля отобрать хлеб — тот с голоду не умрет.

— Точно, — сказал Евтихий и поскорее затолкал весь кусок себе за щеку.

Тролли засмеялись и подвинулись у костра, чтобы Евтихий мог сесть рядом с ними. Он так и поступил, втиснувшись между командиром и еще одним троллем, почти совершенно черным, с ярко-красными спиралями на щеках.

Этот второй дал Евтихию комок плесени.

— Моя жена вкусно готовит, — прибавил он.

— Должно быть, плюет в тесто, чтобы оно шибче всходило, — сказал Евтихий.

— У моей жены такая слюна, — сказал этот тролль, — что если она плюнет в пиво, пиво закипит.

— А у моей, — перебил командир отряда, — слюна такая, что после ее поцелуев у меня все губы в пузырях от ожогов.

— А моя если лизнет, то прожжет дыру насквозь, — вставил третий тролль.

— А у меня нет жены, — сказал Евтихий. И показал на нитки в волосах. — Вот все, что она оставила мне.

— Немного, — заметил командир троллей.

— Хочу найти кого-нибудь, кто сплетет мне из этих ниток новую жену, — объяснил Евтихий.

Тролли сочли эту цель очень достойной.

— Для того я и иду через границу, — сказал Евтихий. — Думается мне, там я ее отыщу.

— Ты мог бы взять за себя троллиху, — предложил тролль с красными спиралями на щеках.

Но остальные осудили его.

— Истинная любовь — только одна на всю жизнь.

Евтихий вынул из-за щеки недожеванный хлеб, намазал на него пальцами густую плесень и бросил Хэрибонду.

— Поешь, — великодушно сказал он. — Тебе понадобятся силы.

Он не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, последовал ли пленник его совету. Тролли переглянулись между собой, а их командир сказал:

— У тебя человечье сердце, если ты его жалеешь.

— Я его жалею, — сказал Евтихий, — потому что мне надо, чтобы он не умер хотя бы до завтра. Он ведь здесь в обмен на меня.

— Обмен был честным, — возразил командир, — если он умрет, ты все равно останешься свободным. Я не нарушу слово.

Сжатым кулаком Евтихий коснулся ладони тролля.

— Клянусь, в твоем слове я не сомневаюсь, — сказал он. — Но мне бы не хотелось вводить тебя в ущерб.

Тролль ответил ему, ударив своим кулаком о кулак Евтихия:

— Кто бы ни учил тебя вежливости, человек, он сделал это хорошо!

* * *

Хэрибонд проснулся — точнее, очнулся от тяжелого забытья, — на рассвете. Его опять немилосердно трясли, и сквозь дремоту Хэрибонд сразу узнал прикосновение знакомых пальцев, таких цепких и костлявых.

— Тише, — прошептал Евтихий. Его глаза были совсем близко от лица Хэрибонда. Немного рассеянные, темно-серые.

— Что? — Хэрибонд дернулся и тут же упал: ему было трудно подняться из-за веревки.

Евтихий разрезал веревку. Хэрибонд узнал плоский ножичек — тот самый, который длинноволосый парень в деревенской таверне прятал у себя в обмотках.

— Слушай, — одними губами проговорил Евтихий.

Хэрибонд прислушался, но ровным счетом ничего не услышал. И вдруг, в одно мгновение, все изменилось: со всех сторон на лагерь троллей налетели какие-то люди. Туман наполнился криками и звоном оружия. Тролли вскакивали и хватались за мечи, их лошади ржали и лягались, сумятица поднялась ужасная. Длилось это несколько минут, а затем разом все прекратилсоь. Тролли бежали, скрываясь в густом тумане, в глубине границы, а те, кто напал на них, пустились их преследовать, но недолго, и скоро вернулись.

Евтихий побежал навстречу победителям. Хэрибонд остался сидеть на прежнем месте, выпрямившись и вглядываясь в туман.

Первое, что он заметил, — туман начал рассеиваться. Здесь вообще было гораздо светлее, чем в том месте, где они входили. Очевидно, они находятся возле противоположного края ничейной полосы и скоро выйдут наружу.

Всадников было пятеро — рослые, на высоких лошадях. Никаких украшений. Возглавлял их стройный светловолосый человек с чуть раскосыми, очень светлыми глазами. «Не хватает еще острых ушей — и я бы принял его за эльфа», — подумал Хэрибонд, и вдруг всадник повернулся к нему в профиль, и Хэрибонд отчетливо увидел ухо неправильной, нечеловеческой формы, чуть заостренное, как у волка.

«Не может быть», — вяло подумал Хэрибонд.

Всадник холодно смотрел на Евтихия, который подбежал к нему и начал что-то втолковывать. Евтихий говорил много, задыхаясь, хватаясь то за горло, то за голову, он показывал руками на туман, поглотивший троллей, на Хэрибонда, на нитки у себя в волосах, он то и дело обтирал ладонью рот, а под конец закрыл лицо руками и замолчал. Всадник потянулся к нему, взял его за руку, долго рассматривал запястье, потом покачал головой и с явным отвращением выпустил Евтихия.

Тот подбежал к Хэрибонду.

— Вставай! Идем! — закричал Евтихий. — Нас отпускают!

— Что ты ему сказал?

— Правду. Нас отпускают, идем же, — повторил Евтихий.

— Нет уж, — мстительно произнес Хэрибонд. — Я им все расскажу. Все, как было на самом деле. Как ты меня продал. Ты ведь предатель!

— Нет же, я тебе жизнь спас, — быстро ответил Евтихий. — Идем отсюда, пока они не передумали.

— Кто они?

— Их враги.

— Значит, наши друзья?

— У нас нет друзей, — сказал Евтихий. — Мы должны просто уйти. Торопись.

Хэрибонд посмотрел на Евтихия пристальным взглядом, вложив в этот взгляд все презрение, на какое был способен, а затем подошел к эльфу.

Тот удивленно приподнял бровь.

— Что тебе?

— Ты знаешь, что произошло на самом деле? — спросил Хэрибонд.

— Я должен это знать? — эльф удивился еще больше. — Почему?

— Потому что тот человек — предатель.

— Кого он предал?

— Меня.

— А кто ты такой?

— Человек.

— Меня это не касается, — сказал эльф. — Я позволил вам обоим уйти.

Евтихий незаметно подошел поближе и остановился рядом с собеседниками. Он был очень бледен, а глаза его опять забегали, как у изобличенного вора.

— Он говорил с троллями на их языке, — сказал Хэрибонд.

— Он предатель, а ты доносчик, — заметил эльф, не скрывая своего отвращения. — Не повесить ли вас обоих?

— Бежим! — закричал Евтихий, хватая Хэрибонда за руку и увлекая его за собой.

Их не преследовали. Хэрибонду почудилось, что он слышит короткий смешок, которым проводил их эльф, но, возможно, это ему только показалось.

* * *

Они больше не вспоминали об этом случае. Хэрибонд молча шел за Евтихием, втайне надеясь на то, что тот не солгал насчет Гоэбихона и действительно знает дорогу. По другую сторону Серой границы мир вновь обрел знакомые очертания: солнце здесь светило привычно для человеческого глаза, а встречные люди не выглядели сумасшедшими.

Евтихий хромал все больше и к вечеру со стоном повалился на землю.

— Все, больше не могу, — объявил он.

Хэрибонд уселся рядом с ним.

— Далеко нам еще до Гоэбихона?

— Порядочно. Дня три, если ковылять, как мы с тобой сегодня, а я завтра вообще не встану, — сообщил Евтихий. — Так что дней пять.

— Послушай, может быть, ты мне просто объяснишь дорогу, а я уж сам доберусь? — спросил Хэрибонд.

Евтихий разразился громким хохотом. Он запрокинул голову и уставился в небо, выплевывая свой безрадостный смех прямо заходящему солнцу и розовым облакам. Хэрибонд еще никогда не слышал, чтобы человек смеялся так страшно и мрачно.

— Так кто же из нас двоих предатель? — осведомился Евтихий, оборвав, наконец, свой дикий хохот.

— Ты, — сказал Хэрибонд. Он твердо решил, что не позволит себя смутить.

— Я? Да я спас твою жизнь! — повторил Евтихий. — Тролли бы зарубили нас обоих без всяких разговоров, если бы я не нашел с ними общий язык.

— Подозрительно быстро тебе это удалось, — фыркнул Хэрибонд. — Честный человек не умеет находить общий язык с врагами.

— Тебе никто и не говорит, что я честный человек… Но я не предатель. — Евтихий вздохнул. — А может, и предатель, какое это имеет значение, если мы с тобой — здесь, на дороге, и ни тролли, ни эльфы не держат нас в плену.

— А если бы обернулось иначе? — настаивал Хэрибонд. — Если бы мы не встретили эльфийский разъезд?

— Ну, в таком случае, я шел бы по этой самой дороге, а ты сейчас двигался совсем в другую сторону… Но ведь этого не случилось, так чего теперь гадать? Это ведь ты хочешь бросить меня подыхать на обочине, не так ли?

— Долг платежом красен.

— Только не ври, будто хочешь отомстить.

— Нет, — сказал Хэрибонд гордо. — Я не мщу. Просто так было бы… логично. Ты бы отлежался. Возможно, нашел бы помощь. И не задерживал бы меня.

— Смотри, что у меня с ногами делается, — сказал Евтихий и, недолго думая, сунул свою окровавленную сбитую ступню Хэрибонду под нос.

Тот сморщился, отодвинулся. Евтихий опять засмеялся.

— Нет уж, я тебе ничего не обязан, — заключил Евтихий. — Порви свою рубашку, перевяжи мою ногу, вот эту, левую, она сильнее болит. Поищи ночлег. Только не в канаве. Такой ночлег поищи, чтобы уж сразу с ужином. Завтра попробуем пройти еще часть пути.

Все нашлось: и ночлег, и ужин, и даже обувь для Евтихия. Хэрибонд поглядывал на своего спутника и диву давался: тот удачно скрывал свое сумасшествие и вел вполне разумные разговоры. Рассказал крестьянам про троллей, которые наверняка шли в их деревню, чтобы учинить очередной разбойничий набег.

— Мы с другом, — Евтихий кивнул в сторону Хэрибонда, — их выследили и вовремя сообщили эльфийскому разъезду.

— Тролли ушли? — допытывался хозяин дома, а хозяйка только прижимала к груди руки и смотрела на гостей умоляюще.

— Ушли, — подтвердил Евтихий. — Так бежали, что только пятки сверкали. А уж мы с другом натерпелись!

Он показал на свои сбитые ноги. Хозяйка встрепенулась, принялась готовить повязки, а хозяин пробурчал что-то насчет своих старых сапог и ушел их разыскивать.

Утром, когда деревня осталась позади, Хэрибонд сказал Евтихию:

— Горазд ты врать!

— Тебе ужин не понравился? — спросил Евтихий. — Или, может быть, ты против припасов, которые нам дали с собой?

— Но ведь ты соврал.

— Можно подумать, ты всегда говоришь правду.

— Может быть, и всегда.

— Гроша не стоит твоя правда, — сказал Евтихий.

— Почему? Правда — всегда правда.

— Вот что я тебе скажу, а ты запомни, потом детям передашь, — произнес Евтихий. — Есть твоя маленькая правдишка, та, которая только сегодня, только про один-единственный маленький денек, про часок, про минутку, которая пройдет и закончится, и никто о ней не вспомнит. А есть большая правда. — Он сделал рукой кругообразное движение, как бы рисуя сферу. — В общем и целом. Только она и имеет значение. То, что происходит внутри нее, — не важно. Понял?

— Нет, — сказал Хэрибонд.

— Дурак, — сказал Евтихий и больше с ним не разговаривал.

* * *

Они избегали общения весь день, и только вечером, когда устраивались на ночлег в роще, под прикрытием густых деревьев, Хэрибонд вдруг спросил Евтихия:

— А ты меня ночью не зарежешь?

— Могу, — равнодушно ответил Евтихий.

Он улегся на землю, завернулся в старое одеяло, подаренное ему сердобольной хозяйкой, и сразу же тихонько захрапел. Во сне лицо Евтихия разгладилось, избавившись от всех дневных гримас. Хэрибонд ясно видел, что парень действительно молод, моложе его самого лет на десять. Темные ресницы, правильные черты. И очень бледный. Такие лица бывают у акварельных русских мальчиков, которые к тридцати годам превращаются в неисправимых алкоголиков, а в сорок уже сходят в могилу.

— Черт тебя побери, Евтихий, — пробормотал Хэрибонд, — кто же ты такой?

* * *

— Смотри, — Евтихий показал Хэрибонду на равнину, где росли высохшие кусты со ржавыми листьями. — Видишь?

— Что я должен видеть? — Хэрибонд озирался по сторонам, но ничего достойного внимания не замечал, как ни старался.

— Гоэбихон, — пояснил Евтихий. — Вот здесь. — Он подошел к Хэрибонду вплотную и уставился так, словно вот-вот собирался накинуться на него с кулаками. — А теперь говори, только свою разлюбезную правду: зачем тебе понадобился Гоэбихон.

— Я уже тебе объяснял, — Хэрибонд сделал попытку отодвинуться, но Евтихий сгреб его за одежду.

— Еще раз объясни, я тупой, — потребовал Евтихий. — Мне тролли последний ум отшибли. — Он тряхнул волосами и похлопал себя кулаком по макушке. — Они меня били по голове. От этого у меня все мысли стали плоские.

— Ты сумасшедший, — сказал Хэрибонд, тщетно пытаясь оторвать от себя руки Евтихия.

— Конечно, — согласился Евтихий. — Удивляюсь, что ты до сих пор этого не видел.

— Я, конечно, кое-что видел, но…

— Рассчитывал держать меня в узде? Думал, с сумасшедшим совладаешь? — Евтихий захихикал, но вдруг вздрогнул всем телом, разом оборвал смех и помрачнел: — Что там такого особенного, в Гоэбихоне? Что там осталось? Там… что-то осталось?

— Нет, но…

Евтихий стиснул пальцы на горле Хэрибонда.

— Говори.

Хэрибонд не ответил. Только густо покраснел и захрипел.

— Пожалуйста, скажи мне, — умоляюще произнес Евтихий и сжал горло Хэрибонда еще сильнее.

Тот вцепился в руку Евтихия. Евтихий наконец отпустил его. Хэрибонд закашлялся и долго не мог прийти в себя.

— Говори, — попросил Евтихий опять. — Что там осталось?

— Пергамент. Бумага. Не знаю точно, — просипел Хэрибонд. — Не делай так больше.

Он потер горло и еще раз кашлянул.

— Ума не приложу, как это вышло, — Евтихий пожал плечами. — Разволновался я что-то.

— Послушай, я тебе все расскажу… — решился Хэрибонд. — Ты знаешь о проклятии, которому подвергнут величайший маг этого мира?

— Маг? — Евтихий полез к себе за пазуху, вытащил наполовину съеденное яблоко, отгрыз кусок, а остальное спрятал обратно. Жуя, задумчиво уставился в небо.

— Ну да, маг, — нетерпеливо повторил Хэрибонд. — Не притворяйся, что никогда не слышал этого слова.

— Не слышал, — отозвался Евтихий. — Не притворяюсь.

— Ну, маг — это такой… Он все может…

— Нитирэн, что ли?

— Кто это — Нитирэн?

— Тролль, — вздохнул Евтихий. — Вот кто. Великий тролль.

— Нет, тот, о ком я говорю, — он не… а, проклятье! Он — тролль. Его зовут Моран. Джурич Моран.

Лицо Евтихия изменилось. Он потер лоб, брови, устало вздохнул.

— Моран. Да. Джурич Моран. Видишь, я не притворяюсь. Я стараюсь все понять. Моран — Мастер. Величайший из Мастеров Калимегдана. Его изгнали из Истинного мира. Об этом все слышали. И он — тролль.

— Ты встречался с ним?

— Нет. С ним многие не встречались.

— А я вот встречался, — сообщил Хэрибонд. — Имел с ним важную беседу. Понял?

— Что?

— Моран почтил меня своим доверием.

— Так ведь он проклят, — напомнил Евтихий. — А когда ты проклят, приходится доверять первому встречному, иначе вообще никогда от этого проклятия не избавишься.

Хэрибонд покачал головой.

— Зачем ты это сказал — про «первого встречного»? Чтобы обидеть меня?

— Тебя? — Евтихий, казалось, был поражен в самое сердце. — А при чем здесь ты? Мы ведь говорим о Джуриче Моране, о самом могущественном и самом кошмарном из всех Мастеров. Рядом с ним, поверь, лишается самостоятельного смысла почти все. Ты, я. Даже этот город. Даже то, что я здесь потерял.

— Лично мне так не показалось, — решительно произнес Хэрибонд. — Во всяком случае, в общении со мной он выглядел вполне приятным человеком. И в общем-то вежливым.

— Моран — не человек, — напомнил Евтихий.

— Я все время об этом забывал, — сказал Хэрибонд.

— И напрасно. Если имеешь дело с троллем, никогда не выпускай этого из мыслей, иначе ты пропал…

Хэрибонд махнул рукой:

— Тебе хоть интересно узнать, о чем я говорил с Мораном?

— Да, — спохватился Евтихий. — Конечно. Рассказывай дальше. Пожалуйста.

— Где-то в окрестностях Гоэбихона должно быть дерево с дуплом, — объяснил Хэрибонд. — Во всяком случае, так считает Моран. Там, в дупле, хранится пергамент. Особенная вещь.

— Пергамент — всегда особенная вещь, особенно если на нем что-то написано, — заметил Евтихий.

— Этот — нечто выдающееся.

— Нечто особенное-особенное? — Евтихий кивнул. — А откуда ты узнал про это?

— Я же тебе только что объяснил — от Морана.

— Да, но как вышло, что ты встретил Морана, если его давно уже нет в Истинном мире?

* * *

Авденаго вдруг понял, что его жизнь кончена. Жизнь ведь заканчивается не в тот момент, когда выкрики: «Мы его теряем!» сменяются безнадежным: «Он ушел» и движением ладони по твоему лицу от лба к подбородку, чтобы закрылись веки. Нет, все случается намного раньше. Когда внезапно тебя пронзает ощущение под названием: «Все, приехал». Конечная остановка. Здесь ты будешь жить до самой смерти, и не вздумай бежать. Больше — никаких новшеств. Никаких перемен в перспективе. Никакого развития. Многолетнее топтание на месте. Впереди — только старость. Причем от нынешнего состояния она будет отличаться только большим количеством морщин на физиономии. Ну, может, лысинка появится. Все остальное — точно такое же, как сегодня.

Наверное, такой же ужас испытывал в проклятые восьмидесятые какой-нибудь романтический юнец, рассматривая транзистор с гравировкой «Дорогому сослуживцу», который подарили дедушке в день выхода на пенсию. Сорок лет в одном и том же КБ.

Швыряясь «Тремя мушкетерами» в стену, означенный юнец кричал:

— Нет! Я не хочу так! Почему все в книгах — ложь? Почему в действительной жизни так не бывает? Почему д'Артаньяну — все, а мне — ничего? Я тоже хочу в девятнадцать лет — не в Политех, а в Париж, со старой шпагой, на старой лошади!

Но у отца не было старой шпаги, не говоря уж о старой лошади. И у деда не было.

Жизнь вдруг распахнулась перед юнцом, как длинная анфилада одинаковых комнат, вся, до самой последней. Сорок лет топтания на месте, а там, где финиш, — там, где у других маршальский жезл, к примеру, — там транзистор «Дорогому сослуживцу». Убейте меня сразу, пожалуйста. Пока мне только семнадцать.

Единственный человек, который понял бы сейчас отчаяние Авденаго, звался Николай Иванович Симаков, преподаватель русского языка и литературы. Но Н. И. Симаков — в Истинном мире. Плевать он хотел на своих бывших учеников. Он дорвался до настоящей жизни.

Придется голубчику Авденаго разбираться со своим будущем в одиночку. Он даже Деянире с этими мыслями позвонить не мог. Деянира — та еще язва, сразу начнет его высмеивать. Ей хорошо, у нее есть своя жизнь. А Авденаго навсегда застрял у Морана.

Он вошел в квартиру с покупками и сразу прошел на кухню. Из гостиной, где Джурич Моран изволил закисать на диване, доносилась музыка. Моран услышал, что Авденаго пришел, и завопил:

— Эй, раб! Эй!

— Сейчас, — буркнул Авденаго себе под нос. — Вишь, зануда. Продукты в холодильник положить не дает, сразу орать ему надо.

— Что ты там бормочешь? — вознегодовал Моран и бурно зашевелился на диване. — А ну, иди сюда! Господин кличут!

— Сейчас, — досадливо повторил Авденаго, скрываясь на кухне.

Пес вырвался из гостиной и метнулся за ним. За последнее время щенок здорово вырос. В общем-то, он уже перестал быть щенком. Превратился в веселого кобеля, хвост свернут в причудливую многослойную баранку, уши как у зайца, ну, может, чуть поменьше. (Моран уверял, что как у эльфа). Пес желал проинспектировать покупочки. Авденаго беспощадно отгонял его от сумок, но пес все равно всюду совался холодным и мокрым носом.

Вслед за псом на кухне возник Джурич Моран.

— Я тебя зачем дома держу? — вопросил он у Авденаго.

— Чтоб помыкать, унижать и чтоб я посуду мыл, — сказал Авденаго. — Для чего же еще?

Моран прямо задохнулся от подобной наглости.

— Я тебя для компании держу! — рявкнул он. — Чтоб было с кем слово перемолвить! Чтоб было, кому стакан воды мне подать на старости лет!

— Заладил, — огрызнулся Авденаго. — Стакан воды ему. Дайте продукты разложить, собака ведь украдет.

— Ну и пусть украдет! Это господская собака! Ей дозволено!

— Так ему же плохо будет, — объяснил Авденаго. — Если он, к примеру, сыр в упаковке сожрет.

— Мой пес не такой дурак, чтобы в упаковке жрать.

— А вдруг случайно? — предположил Авденаго. — Вот вы, помнится, Как-то раз сосиски съели прямо в целлофане.

— Сардельки-то можно в оболочке, так почему сосиски нельзя? — проворчал Моран.

— Многие беды проистекают от неразумия, — сказал Авденаго.

Он закончил наконец разбирать пакеты и закрыл холодильник. Пес с сожалением проводил взглядом колбасу, но быстро утешился и побежал опять в гостиную.

Понукаемый Мораном, Авденаго вошел туда и остановился на пороге.

— Что?

— Слушай.

Моран опять улегся на диван и включил музыку.

Некоторое время все трое слушали: Моран — с восторгом, Авденаго — скучая, а пес — просто радуясь близости к хозяину.

Потом Моран сказал:

— Дошло до тебя?

— Что? — спросил Авденаго.

— Музыка.

— Я понял, что это музыка.

— Осел! Это «Анюта» Гаврилина.

— Композиторша такая?

— Ты не человек, ты — кобылье вымя, Авденаго. «Анюта» — название произведения. Гаврилин — композитор.

— А, — сказал Авденаго без малейшего интереса.

Моран прибавил звук и закричал:

— Гаврилин! Вот это был — тролль! Из троллей тролль! Да я просто уверен, что он — истинный подменыш!

— Вас послушать, так все кругом подменыши, — проворчал Авденаго.

— Человек не мог такое написать, — продолжал Моран. — Я уже третий час слушаю. Сверхчеловечески! И такие чувства во мне пробуждает! Да меня просто распирает от ощущения собственного величия. Это музыка такая! Троллиная. Она пробуждает во мне осознание моей творческой мощи. Понимаешь?

— Нет, — сказал Авденаго, хотя на самом деле все он прекрасно понимал. И ему было тоскливо.

— С каждой нотой я все более осознаю, насколько же я велик, прекрасен, значителен… — продолжал Моран. — Как чудесен мир оттого, что в нем есть я.

Авденаго криво пожал плечами. Ему хотелось поскорее разобраться с обедом и пойти спать. День не имел никакого смысла. Просто еще один день из череды одинаковых. Это у Морана что ни сутки — то новое озарение, а Авденаго просто коснел. В двадцать лет коснеть — не занятие.

— Я сегодня размышлял о существах Первой Реальности, — продолжал Моран, — назовем их Р1, и о существах Второй Реальности, назовем их…

— Р2, — с кислым видом завершил фразу Авденаго. — Очень увлекательно.

Моран приподнялся на локте и впился в него взглядом. Авденаго нацепил на физиономию привычную маску фальшивой заинтересованности и легкого испуга, какую, по мысли молодого человека, надлежит носить денщику, когда Его Высокопревосходительство изволит делиться с ним своими возвышенными мыслями.

— Вот ты, Авденаго, к примеру, — типичное Р2.

— Кто ж будет спорить, — вздохнул Авденаго. — Вот и поясницу у меня что-то ломит…

— А знаешь, как определить, кто Р1, а кто Р2? — Моран сделал музыку еще громче и теперь ему стоило больших трудов перекрикивать ее. — Очень просто! Я постиг. К Р2 применим родительный падеж. Вот к тебе, скажем, применим. Смотри. Ты — Авденаго. Да?

— Ну, да, — сказал Авденаго.

— А что такое — Авденаго? — настаивал Моран.

— Я, — сказал Авденаго.

— Что? — гаркнул Моран. — Что ты говоришь?

— Я говорю — я! — завопил Авденаго.

— Мешаешь вальс слушать, — сказал Моран. — Заткнись.

— Я, пожалуй, лягу, — проговорил Авденаго и растянулся на полу.

Они дослушали вальс. Моран изловчился и лягнул Авденаго в бок.

— Ты что тут разлегся при своем господине? Совсем обнаглел? Ты хоть осознаешь, смерд, при ком ты разлегся?

— Я могу ниц полежать, — предложил Авденаго. — Как перед византийским императором. Только чтобы полежать. Стоять что-то трудно. Устал я за день.

— А, так тебе трудно? Вот и хорошо, — обрадовался Моран. — Давай-ка, встань. Внимай «Анюте» стоя. Навытяжку. Жаль, тяжелого ружья нет со штыком, знаешь, такого, неудобного, как при императоре Павле… На чем мы остановились?

— На том, что Авденаго — это я, — сказал Авденаго.

— Нет, — Моран покачал головой медленно и торжественно, словно готовясь провозгласит ьсмертный приговор. — Ты — в родительном падеже. Ты — кто? Авденаго.

— Именительный падеж, — заметил Авденаго.

— Да, но что потом? — Моран поднял палец. — Потом начинается совсем другое. Ты муж — кого? — Атиадан. Ты дахати — кого? — Нитирэна. Ты раб — кого? Самого Джурича Морана! Так кто ты такой?

— Авденаго.

— Угу. Ты — Р2. Смысл твоего существования — в тех, кто тебя определяет. В них.

— Между прочим, — сказал Авденаго, зачем-то не желая уступать Морану, — в родительном падеже вы все. Вы, Нитирэн, моя жена. А я все-таки в именительном.

— Без нашего родительного твой именительный лишается всякого смысла, — отрезал Моран и поджал губы. Он терпеть не мог, когда его уличали в неточности.

Музыка закончилась. В наступившей тишине Авденаго проговорил:

— Странно, а в Истинном мире я считался довольно значительной персоной.

— Это потому, что ты прилагаешься к очень значительным персонам, — объяснил Джурич Моран. — Так что считай, что тебе повезло.

Авденаго молчал.

— Ты считаешь? — спросил его Моран.

— Считаю, — нехотя выдавил Авденаго.

— Почему-то я не слышу радости в твоем голосе, — заметил Моран.

— Потому что радоваться нечему, — ответил Авденаго, и тут в дверь позвонили.

Авденаго поморщился. Еще одно, осточертевшее. Сейчас клиент будет ломиться в дверь, Моран — орать, что Джурича Морана нет дома, а Авденаго — неубедительно врать из-за запертой двери. У Морана испортится настроение, и остаток вечера он будет шпынять своего раба — просто для того, чтобы развеяться. А поскольку Авденаго надоел Морану не меньше, чем Моран — Авденаго, то все это закончится либо бегством Авденаго из дома под предлогом «выгулять собачку», либо мордобоем.

Очевидно, у Морана возникли те же самые мысли. Он скучно посмотрел на своего раба и пробурчал:

— Что стоишь? Скажи, что меня нет дома. Не то так и будет ломиться до ночи.

— Ну и пусть себе ломится.

— Меня раздражают звуки посторонних людей возле моей двери. Ступай и избавься от него.

Авденаго поплелся в прихожую.

— Мне необходимо побеседовать с Джуричем Мораном, — в ответ на «кто там?» проговорил уверенный, спокойный мужской голос.

— Джурича Морана нет дома, — сказал Авденаго.

— Чушь! Ты кто — слуга? Это ведь он подучил тебя солгать?

— Какая разница, кто меня подучил, — сказал Авденаго. — Господин Моран не принимает.

— В его интересах принять меня, — настаивал голос.

Авденаго открыл дверь, загородил собой вход и проговорил:

— Учти, гнида, малейшее резкое движение с твоей стороны — и я тебе все кости переломаю. Мой господин изволит лежать на диване и упиваться собственным величием под музыку Анюты Гаврилиной.

В прихожую, отстранив Авденаго, ловко проскользнул человек в хорошо пошитом костюме. Он был высоким, угловатым, что странно не вязалось с его интеллигентным голосом и хорошими, немного вкрадчивыми манерами. Его лицо обладало некоторыми чертами монголоидности — иногда такое встречается у сибиряков.

— Как к тебе обращаться? — спросил он у Авденаго.

— Никак. Сейчас ты скажешь, что тебе надо, и уйдешь.

— Нет, молодой человек, то, что я намерен сказать, должно быть доведено до сведения Джурича Морана лично. Впрочем, к слуге можно никак не обращаться.

Он дернул плечом, и в этот самый миг странная догадка посетила Авденаго. «Но… это невозможно! — подумал он в полном смятении. — В Санкт-Петербурге? Нет. Моран бы знал…»

— Ты — тролль? — спросил Авденаго.

Гость глянул на него в полумраке прихожей, сверкнул желтоватыми глазами.

— А, разглядел! — промолвил он. — А ты кто?

— Я — нечто, зависящее от родительного падежа, — ответил Авденаго. — Муж — кого? — моей жены. Друг — кого? — моего друга. Слуга — кого? — моего хозяина. А сам-то я кто? А сам-то я никто. Но поскольку все те, кто стоит рядом со мной в родительном падеже, — очень важные персоны, то и сам я вполне серьезная личность и при случае могу пырнуть ножом. Поэтому веди себя тихо, понял?

Гость сказал:

— Мое здешнее имя — Алексей Дмитриевич Анохин.

Авденаго вытянул шею и крикнул:

— Мой господин! К вам — мусье Анохин по важному делу!

— Пусть катится к черту, — донесся голос Морана.

Анохин уже входил в гостиную. Пес с громким лаем бросился к нему, но уже возле самых ног гостя передумал его съедать и принялся весело обнюхивать его брюки.

Непринужденно устроившись у стола, накрытого скатертью с бахромой, Анохин раскрыл свой портфельчик и извлек небольшой ноутбук. Включил, помедитировал на экран, пока компьютер загружался. Затем перевел взгляд на Морана.

— Итак, вы — Джурич Моран. Странно, что вы не взяли себе человеческого имени, — произнес Анохин.

— Я не намерен брать себе какие-то там чужие имена, — проворчал Моран. — Авденаго, подай подушку! Твоему господину неудобно лежать!

Авденаго сорвался с места, убежал, прибежал, положил еще одну подушку под голову своего господина. Полюбовался. Поправил подушку.

Анохина эта сценка ничуть не впечатлила. Он пролистывал на своем ноутбуке разные файлы. Когда суета вокруг Морана улеглась, Анохин продолжил:

— Имело смысл скрыть свое подлинное имя. Во всяком случае, это затруднило бы поиски вашим врагам.

— Да плевал я на врагов, — сказал Моран. — Тем более на моих. Если они найдут меня, им же хуже будет. Я бы на их месте держался от меня подальше.

— Увы, — Анохин развел руками. — В последнее время ситуация резко изменилась, и изменилась к худшему.

— Авденаго, — жалобно взвыл Моран, — пусть он уйдет! Ты можешь что-нибудь с этим сделать?

Авденаго повернулся к гостю, но тот остановил его, подняв ладонь.

— Спокойно, юноша. Я уйду сам и только после того, как скажу все, ради чего проделал этот путь.

— Он тролль, — вполголоса подсказал Морану Авденаго.

— Тролль? Из него такой же тролль, как из собачьего хвоста кресло, — едва не плача произнес Моран.

Он поймал пса за хвост и некоторое время пытался разогнуть «баранку». Пес вздыхал, приподнимал верхнюю губу, но терпел. Наконец Моран выпустил животное, которое сразу же обрадованно полезло лизать ему лицо. Моран слабо отталкивал от себя собачью морду.

Анохин развернул к нему компьютер:

— Вам хорошо видно?

— Что именно?

— Вот здесь. Видите?

— Какой-то дом. Что это? Супермаркет? — Страшная догадка проникла в мозг Морана. — Вы — торговый агент? Хотите, чтобы я купил у вас электрического утенка, исполняющего семнадцать мелодий?

— Нет, — стремительно отверг гнусное предположение Анохин, — вовсе нет. Я бы не рискнул, будь я агентом… Сам Джурич Моран!

Моран быстро покосился на Авденаго, но тот терпеливо ожидал окончания эпизода. Ему хотелось поскорее вымыть пол после гостя (тот не соизволил снять уличные ботинки, а Моран написал уже несколько писем в законодательную палату Санкт-Петербурга с предложением ввести смертную казнь для тех, кто не меняет обувь, входя в квартиру). Вымыть пол и пойти наконец спать.

— Вас не может не заинтересовать наш проект, — продолжал Анохин. — Мы купили землю… Это кондоминиум.

— Слушай, ты, — прошипел Моран, — мой раб — несовершеннолетний. Ему в Америке даже пиво не продадут. А ты при нем неприличными словами выражаешься.

— Кондоминиум — абсолютно приличное слово, — возразил Анохин. — Означает здание, которое полностью принадлежит владельцам. И огорожено. Все автономное. Собственный дворик, подземные гаражи. Понимаете?

— Что конкретно я должен понимать? — осведомился Моран.

— Дом, — повторил Анохин.

— Авденаго подай гостю чай и не забудь подсыпать мышьяку, — приказал Моран. — Только свежий возьми, который еще не выдохся.

— Меня предупреждали о вашем специфическом чувстве юмора, — кисло проговорил Анохин.

— Кто предупреждал? — напрягся Моран.

— У нас полное досье на вас, — сказал Анохин. — Не пугайтесь, это было сделано в ваших интересах.

— И грязные следы в моей квартире вы тоже оставили, очевидно, в моих интересах, — процедил Моран сквозь зубы. — Говорите, что хотели, и выметайтесь. Мой раб устал, а ему еще полы драить.

— Вот именно, — вставил Авденаго.

— Мы предлагаем вам купить долю в нашем предприятии, — заявил Анохин. — Это если вкратце.

— Нет, все-таки он бизнесмен! — вскрикнул Моран. — Да ты знаешь, что я делаю с бизнесменами?

— Не имел удовольствия узнать.

— Ну так почитай в моем досье, — прорычал Моран. — Там все должно быть написано.

— К сожалению…

— Ага, значит, не полное у вас досье! Я с удовольствием дам тебе материальчик. Джурич Моран бизнесменов унич-то-жает. Понял?

— Послушайте, вы ведь даже не имеете представления о том, что именно я вам предлагаю…

— На последний чемодан с деньгами замахнулись! — не успокаивался Моран. — Бизнесмены! Конкуренты! Везде, везде их жадные руки!

— Я оставлю вам бумаги, — Анохин полез опять в свой портфельчик и вытащил тощую папочку. — Посмотрите на досуге. Жаль, что вы отказываетесь разговаривать. Но я все же надеюсь, что наше общение не закончено.

— Закончено, закончено, — сказал Моран. — Авденаго, выпроводи урода, а его бумаги снеси в мусорное ведро. Я чертовски занят. Подай мне Достоевского. Что-нибудь ужасное. «Записки из Мертвого дома», это лучше всего.

— Может, лучше «Дневник писателя»? — подсказал Авденаго.

— Сказано — «Из Мертвого дома», значит — «Из Мертвого дома»! — рыкнул Моран. — Нет, вы только поглядите, люди добрые! Теперь у всех есть свое мнение о том, что такое Джурич Моран, куда он должен девать свои чемоданы с деньгами и какие книги ему лучше читать!..

* * *

Вопреки полученному распоряжению, Авденаго не выбросил бумаги. Он отнес их в кухню и спрятал под свой матрас. Затем вымыл во всей квартире полы — с порошком и хлоркой, подал Морану крепкий горячий чай, бублик, толсто намазанный маслом и плавленым сыром, передвинул лампу поближе к господскому дивану, снял с полки два разных издания «Записок из Мертвого дома» (с иллюстрациями и без) и на всякий случай подсунул «Дневник писателя». Наконец Моран объявил, что всем доволен, и позволил Авденаго уйти отдыхать.

Кое-что в поведении Анохина сильно насторожило Авденаго. Во-первых, Анохин вовсе не отрицал своей принадлежности к расе троллей. Во-вторых, Морану не удалось его запугать. И в-третьих, Анохин держался так, словно ему было известно нечто такое, о чем Джурич Моран и понятия не имеет. И напрасно, кстати, не имеет.

Авденаго рассчитывал найти хотя бы часть объяснений в документах, оставленных Анохиным. Он предусмотрительно закрыл дверь на кухню, устроился на своем матрасе (Моран так и не озаботился обеспечить раба нормальной кроватью), разложил бумаги и начал вникать.

Первый листок представлял собой план дома. Того самого, кондоминиума. Как и говорил Анохин, собственный огороженный дворик, подземные гаражи, калитка, камера наблюдений. Авденаго долго рассматривал план, вспоминая изнуряюще скучные школьные уроки черчения. Поискал обозначения санузлов — единственное, которое помнил. Нашел несколько и почему-то утешился.

Ясно. Дом.

Он отложил план и взял следующий листок. Список имен. Ага, пайщики.

Скворцов Сергей Дмитриевич — Арсахо…

Анохин Алексей Дмитриевич — Равихо…

…Тролли. Русские имена и троллиные. Сколько же их? Пятнадцать имен — но это ведь только верхушка айсберга? Существуют еще жены, дети, тещи… У троллей чрезвычайно развиты родственные связи, а это означает…

У Авденаго аж дух захватило. Целый дом, населенный одними только троллями. Где-то в Питере. На Левом берегу, за Обуховской обороной. Но все равно. В Питере. Троллиный дом. Кондоминиум. Откуда же все они, черт побери, взялись?

Положим, Моран — изгнанник. Моран — исключение из правил. Он настолько велик, что всегда и везде будет исключением… Но эти-то — они-то как сюда проникли?

Ответ напрашивался только один.

Портал.

Где-то в Петербурге есть портал, через который тролли могут попадать из Истинного мира в реальный. И, вероятно, совершать обратное перемещение. Поскольку портал разрабатывался не эльфами, а троллями, то естественно предположить, что в Истинном мире он располагается по правильную сторону Серой границы.

Авденаго отбросил листок со списком пайщиков и закрыл лицо руками.

Оказывается, он в любой момент мог вернуться к Атиадан. К своей троллиной жене с пушистым хвостиком и жемчужинами на лбу. В это мгновение Авденаго остро ощутил правоту Морана: некоторые существа не обладают полноценным и самостоятельным бытием без кого-то более значительного, без тех, кого Моран именовал Р1. Сердце Авденаго заливала сладость, когда он думал об этом, в ушах сама собой зазвучала «Анюта», и чем дольше Авденаго вспоминал эту музыку, тем теплее и слаще ему становилось. Композитор Гаврилин каким-то образом упорядочил мир, расставил все по своим местам, да так, что вопросов к мирозданию больше никаких не оставалось, оставался один только чистый восторг перед мудростью этого устроения: Моран упивался дарованной ему возможностью творить, а Авденаго — способностью любить троллиху, любить без оглядки, без страха и жить одной только этой любовью.

* * *

— Я хочу, чтобы вы отдавали себе отчет в том, что я сильно рискую, встречаясь с вами, — сказал Авденаго. Он все время оглядывался: ему все чудилось, что Моран вот-вот ворвется в кафешку, где Авденаго с Анохиным пили мутный сливовый сок и конфиденциально беседовали.

— Сперва объясните, почему я должен отдавать себе какие-то отчеты касательно вас, а потом я их отдам, — сказал Анохин.

Авденаго криво улыбнулся.

— Вы все-таки тролль.

— Разумеется, — Анохин пожал плечами. — Кажется, мы это установили еще при первой нашей встрече… Мне нравится, — прибавил он после короткой паузы, — что вы перестали мне грубить, юноша. Это достохвально.

— Ну, может быть, мне кое-что от вас нужно, вот я и прикидываюсь вежливым, — сказал Авденаго. — А как получу желаемое, так сразу и перестану.

— Это очевидно, — кивнул Анохин. — Но достохвальности не отменяет. Итак, насколько я понял, вы все-таки ознакомились с бумагами.

— А откуда я, по-вашему, взял ваш номер телефона?

Анохин помолчал. Постучал пальцами по столу, потом спросил:

— Все-таки вас прислал Моран или же это ваша собственная инициатива?

— Да Моран понятия не имеет… — Авденаго оборвал фразу. — Нет, — поправился он, — это я понятия не имею о том, что знает и чего не знает Моран. Одно могу утверждать точно: я пришел сюда сам. Разрешения у Морана не спрашивал. И вообще ему не говорил.

— Он настолько вас запугал? — Анохин с интересом всматривался в лицо своего молодого собеседника.

— Слушайте, вы же тролль, — возмутился Авденаго. — Вам ли не знать, как наш народ обращается с рабами.

— Еще интереснее… Вы же человек, не так ли?

— Ошибаетесь.

— Подменыш?

— Нет, я — настоящий тролль, только по родству, а не по крови. Я женат на троллихе знатного рода, — объяснил Авденаго.

— Насколько знатного? — потребовал Анохин.

Прежде чем назвать имя жены, Авденаго помедлил. Ему не хотелось, чтобы это имя слышал кто-то чужой. Но все-таки он выговорил:

— Атиадан Злой Колокол.

Анохин отшатнулся, как будто получил пощечину:

— О!

И посмотрел на Авденаго с неподдельным уважением.

— Как же вышло, что тролль вашего положения оказались в рабстве у Морана? Вы, насколько я могу судить, принадлежите к такому знатному семейству, что…

— Это же Моран, — перебил Авденаго. — По-вашему, он станет считаться с моим положением, каким бы высоким оно ни было?

— Да, да, вы правы… — Анохин все не мог успокоиться. Поглядывал на Авденаго и покачивал головой. — Ну надо же, муж Атиадан!..

— Давайте-ка к делу, — перебил Авденаго. Ему было неприятно слышать любимое имя от этого чужака. — Насколько я понял, в Петербурге существует довольно большая община троллей.

— Вы абсолютно правильно поняли… — подтвердил Анохин.

— Насколько большая?

— Скажем так, весьма значительная. В основном она состоит из изгнанников… Эмигрантов, если хотите. Знаете — последствия клановых войн.

— Очевидно, сейчас в город хлынули политические сторонники Эхувана, — предположил Авденаго.

— «Хлынули» — не вполне корректное определение, — возразил Анохин. — Большинство все же предпочли остаться в Истинном мире. Хотя некоторые из наиболее активных… у кого есть основания опасаться…

— Нитирэн больше не преследует своих противников, — сказал Авденаго с презрением. — Напрасно они струсили. Нитирэн уже убил всех, кого намеревался. Те, кого он не тронул, могут не опасаться за свою жизнь.

— И все же некоторые… предпочли… Знаете, необходимость сохранить род, особенно детей — превыше всего. Назовите это перестраховкой, как выражаются люди. — Анохин пристально вглядывался в лицо Авденаго, как будто пытался прочесть в его чертах ответы на некоторые вопросы.

Авденаго напустил на себя туповатое, сонное выражение, которое в свое время так выводило из себя школьного преподавателя словесности, Николая Ивановича Симакова. О да, мусье Анохин мог сколько влезет созерцать скучную физиономию белобрысого парня с красноватой кожей, бесцветными глазами и невыразительным ртом. «Небось, пытается понять, что во мне нашла Атиадан, — мстительно думал Авденаго. — А вот нашла! И никто, кроме меня, ей не нужен. У нас, троллей, любовь — на всю жизнь одна. Потому что мы — примитивные натуры. В отличие от людей. Никакой излишней душевной сложности или метаний».

— Я вот чего не понимаю, — сказал Авденаго, — а как вы ходите из Истинного мира в реальный и обратно?

Анохин не спешил с ответом. Смотрел то на стены кафешки, то в свой стакан, то куда-то неопределенно вбок. Наконец он промямлил:

— А сами-то вы как предполагаете?

— Портал, — быстро ответил Авденаго. Он наклонился, заглянул в глаза своему собеседнику: — Я прав?

— Ну… в общих чертах… да, — ответил Анохин. — Своего рода тоннель. Или канал. Или ворота.

— Портал, — повторил Авденаго.

Анохин поморщился.

— Слово какое-то… Из компьютерной игры.

— Слово как слово, — отмахнулся Авденаго. — Неприятное, как всякий термин, вроде «деноминация», но более понятный.

— В принципе… да, — сдался Анохин.

— Я вот еще что не пойму: этим порталом тролли пользовались еще до изгнания Морана?

— Задолго до, — твердо сказал Анохин.

Авденаго прищурился:

— А Петр Первый об этом портале знал?

— Сейчас в исторических источниках обнаружены практически точные данные о том, что — да. Предположительно, некоторые мастера, которых государь выписывал якобы из Голландии, на самом деле являлись троллями.

— Что еще есть такого, о чем мне следовало бы знать? — спросил Авденаго.

Анохин искренне удивился:

— Разве вам что-то нужно знать о нашем кондоминиуме?

— А разве нет?

— А разве у вас есть деньги? Вы простите меня, конечно, любезный юноша, но, насколько я понял, у вас ничего, кроме знатности, за душой не водится.

— В Истинном мире этого довольно, — отрезал Авденаго.

— Но мы с вами, к несчастью, не в Истинном мире, а в реальном, — развел руками Анохин. — А в реальном мире для нас представляет интерес лишь тот вкладчик, который обладает реальным капиталом. То есть деньгами.

— Иными словами, Джурич Моран был абсолютно прав, и вы действительно покушаетесь на его чемоданы с деньгами?

— Да, но… Послушайте, ведь эта сделка гораздо более выгодна Морану, нежели нам! Что теряет Моран? Пару чемоданов с деньгами… Он, кстати, что — действительно хранит деньги у себя дома?

— В платяном шкафу, — сказал Авденаго. — Но вас это не касается.

— Да, да, разумеется, не касается… Это его деньги. Джурич Моран вправе поступать с ними, как сочтет нужным. Но… Поймите. Мы предлагаем ему безопасное убежище. Дом. Забор. Охрану. И… портал.

— Стоп, — Авденаго поднял палец. — Остановитесь на мгновение. Дом построен вокруг портала, да? Поэтому вы так и держитесь за эту землю?

— Вы ведь видели наш план строительства? — отозвался Анохин.

— Положим, да, видел, — буркнул Авденаго, — но мало что понял. Комнаты, гаражи, подсобки там всякие…

— Мы произвели всеобъемлющее историческое исследование и локализовали портал, — сказал Анохин. — Затем поставили ряд практических экспериментов, чтобы установить надежность портала. Подобные пространственные тоннели должны обладать постоянством. Не перемещаться, во всяком случае. И быть открытыми по крайней мере несколько раз в году. Иначе в них нет смысла.

— В любом портале есть смысл, даже в непредсказуемом, — возразил Авденаго. — В непредсказуемости заключено собственное величие.

— Величие — это для одиночек, вроде Джурича Морана, — отозвался Анохин. — А общины, такие, как наша, нуждаются в стабильности.

— Логично, — кивнул Авденаго. — Продолжайте.

— Строительство уже начато. Нулевой цикл завершен.

— Что завершено? — не понял Авденаго.

— Фундамент, — объяснил Анохин. — Нам необходимы состоятельные пайщики. Моран подходит. Я еще раз подчеркиваю: это сотрудничество не только в наших интересах, но и в его. Мы гарантируем ему безопасное возвращение в Истинный мир.

— В обмен на его деньги, — указал Авденаго.

— Да, но в Истинном мире они ему не потребуются.

— Джурич Моран честен, — сказал Авденаго. — Как бы он ни тосковал по Истинному миру, как бы ни рвался туда, он никогда не нарушит слово. Он не станет пробираться туда тайком, как вор, через дыру в заборе. Его изгнали, признали виновным. Джурич Моран не станет просить о пощаде.

— Никто не говорит о нелегальном возвращении, — заспешил Анохин. — Все будет абсолютно законно.

— Осталось убедить в этом Морана, — сказал Авденаго.

— Полагаю, это ваша забота, — Анохин тонко улыбнулся. — Вам он доверяет. Вас он послушает.

— Вы бы стали слушать своего раба, если бы он вздумал давать вам советы?

— Я — нет, но вы — не простой раб, вы — знатный тролль… И, судя по некоторым вашим высказываниям, вы занимаете довольно высокое положение в администрации Нитирэна.

— Я его дахати, — сообщил Авденаго, наслаждаясь произведенным эффектом.

Анохин аж побледнел. А потом встал и заказал для Авденаго еще один стакан сливового сока. Сам принес, официантке велел не беспокоить.

Авденаго отпил из стакана, облизал губы и прибавил:

— Но для Джурича Морана все мои титулы — пустой звук. Он признает только мастерство.

И подумал о Деянире. Единственный человек, чье мнение для Морана хоть что-то значило.

— Слушайте, — сказал Авденаго, — а что вы имели в виду, когда говорил о «законном возвращении» Джурича Морана?

— Смотрите. — Анохин выложил перед своим собеседником очередной листок бумаги.

— Что это?

— Список артефактов. Нам удалось раздобыть устную копию обвинительного приговора Джуричу Морану. Она бытовала в форме народного творчества. «Будь ты проклят, Джурич Моран, будь ты проклят спящим, сидящим, лежащим, идущим, будь ты проклят во время голода, жажды, во время сна и бодрствования, будь ты проклят, когда ты ешь, будь ты проклят, когда ты пьешь…»

— Ужасно, — сказал Авденаго. — Но бессодержательно. Насколько я знаю Морана, он ест, спит и все остальное без всяких сомнений и содроганий.

— Да, но при этом он проклят.

— Полагаю, вы немного преувеличиваете.

— Возможно. Но это фольклор. Там всегда все немного преувеличено, — сказал Анохин. — Далее. Согласно той же устной традиции, Джурич Моран был изгнан за то, что наводнил Истинный мир опасными артефактами.

— Кстати — слово из компьютерной игры, — заметил Авденаго.

— Термин, — кривовато усмехнулся Анохин. — Мы установили те пять артефактов, которые признаны наиболее опасными. Четыре из них уже уничтожены. — Он быстро отметил галочками первые четыре позиции списка. — Остался пятый. В фольклоре, правда, бытует еще шестой. Я впишу его на всякий случай.

И он быстро добавил к списку: «Енифар».

Авденаго заглянул под руку к Анохину.

— Ага, «пергамент» — понимаю. Это такой листок бумаги. Очевидно, с заклинанием. — И прибавил: — «Заклинание» — термин из копьютерной игры.

— Пергамент подлежит уничтожению в первую очередь, — сказал Анохин. — Енифар — под вопросом.

— Что такое енифар?

— Имя, — кратко ответил Анохин.

— Имя? Чье?

— Дочери Морана, — сказал Анохин.

Вероятно, у Авденаго был очень растерянный вид, потому что Анохин хмыкнул.

— У Джурича Морана есть дочь, — подтвердил Анохин. — Для вас это новость?

— Боюсь, это окажется новостью для самого Морана, — произнес Авденаго. — Ну и ну! Он никогда о ней не говорил.

— Может быть, не хотел вам рассказывать?

— Тролли очень гордятся своими детьми. Моран непременно поставил бы мне на вид наличие у него ребенка. У меня-то никаких детей еще нет… Впрочем, почем мне знать. Я давно не видел мою жену… — Он спохватился: — Но почему дочь Морана следует уничтожить?

— Это вас не касается.

— Нет, касается, — рассердился Авденаго. — Выкладывайте все как есть. Вы же понимаете, что Джурич Моран никогда не пойдет на такое. Предпочтет сгнить в реальном мире.

— Успокойтесь.

— Нет уж, — Авденаго медленно сжал кулаки. — Если вы не хотите, чтобы в Истинном мире я напустил мою родню на вашу родню, — говорите все как есть.

— Для начала вам придется как-то попасть в Истинный мир, а это будет невозможно, если мы с вами сейчас не найдем общего языка.

— Как я попаду в Истинный мир — не ваша забота, — сказал Авденаго. — По крайней мере, на данном этапе. Будьте уверены, пока дочь Морана в опасности, я ни мгновения не…

— Да погодите же вы! Сейчас ситуация поменялась.

— Вы это уже говорили.

— Тогда я говорил о реальном мире. Здесь действительно кое-что стало иначе… Возникла опасность геноцида троллей в Петербурге. Об этом после. В Истинном мире также многое стало иначе.

— Говорите, — хмуро потребовал Авденаго.

— Видите ли, нашим основным источником информации из Истинного мира был некий Церангевин, Мастер из Калимегдана. После изгнания Джурича Морана Церангевин был признан самым одаренным из Мастеров. Он-то и снабжал нас новостями. Приблизительно раз в месяц мы получали от него подробное письмо…

— Ясно, — сказал Авденаго мрачно. — И что он пишет, этот ваш Церангевин?

— Ничего, — ответил Анохин. — В этом-то и дело. Обычно он был весьма аккуратен в переписке, поэтому не получив от него очередной депеши, мы встревожились. К счастью, один из наших… весьма отважный… вот его имя, в списке пайщиков…

На столе возник новый список, знакомый Авденаго по той копии, что была спрятана у него под матрасом.

Палец Анохина скользнул по именам и остановился на предпоследней строчке.

— Эсахас, он же Клеточкин Дмитрий Дмитриевич.

— У вас все «Дмитриевичи», — сказал Авденаго, — почему?

— Это подчеркивает нашу близость, — объяснил Анохин. — Как бы указывает на наше происхождение от общего корня. Архаично и вместе с тем изящно.

— Ясно, — сказал Авденаго. — И что такого интересного нарыл господин Клеточкин? Он ведь, я полагаю, вернулся с известиями?

— О да, — многозачительно кивнул Анохин. — В Истинном мире произошел переворот. У гномов появился сильный лидер. Они называют его кхачковяр… Вы дослушайте до конца, тогда и будете кривить рот. Дело очень серьезное. Кхачковяр реформировал гномское законодательство и обнаружил, что согласно всем законам, правилам и обычаям Калимегдан является исконно гномской территорией. Причем это подтверждается не только гномской традицией, но и троллиной, и даже человеческой.

— Гномы захватили Калимегдан? — Авденаго не верил собственным ушам.

— Абсолютно точно формулируете, — кивнул Анохин.

— А этот ваш Церангевин… С ним что стало?

— Согласно нашим данным, он был казнен.

— Казнен? Голову ему отрубили, что ли?

— Его повесили, — сказал Анохин.

— Это сделали гномы?

— По приказу своего кхачковяра, — подтвердил Анохин.

— Слушайте, да это же Гитлер какой-то!

— Не совсем. Мы вынуждены признать, что он действовал в рамках действующего законодательства.

— Гитлер тоже, — пробормотал Авденаго.

— Возможно. Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду, но это, очевидно, не так уж и важно… Итак, кхачковяр сейчас является верховным правителем Калимегдана. И, по последним данным, он захватил также дочь Морана.

— Он намерен и ее… повесить?

Авденаго пошевелил челюстью. Мысль о расправе над троллихой была ему глубоко отвратительна. Дочь Морана! С ума сойти… Вот бы спасти ее и привезти сюда. Представить отцу. И заодно полюбоваться на выражение моранова лица. Да ради этого стоило бы и жизнью рискнуть!

— Насколько мы знаем, кхачковяр отнюдь не считает дочь Морана опасным артефактом. Наоборот, он оказывает ей покровительство.

— Она молода? — Авденаго вдруг вспомнил о том, что Моран фактически бессмертен, так что и дочь его вполне может оказаться весьма пожилой особой.

Но Анохин быстро развеял все его сомнения.

— Она еще ребенок, — коротко ответил он.

Авденаго поразмыслил немного над услышанным. Аккуратно сложил пополам список артефактов, подлежащих уничтожению. Провел по сгибу ногтем.

— Если власть в Калимегдане действительно перешла в руки гномского кхачковяра, — медленно проговорил Авденаго, — не означает ли это также отмену приговора, вынесенного Джуричу Морану?

— Нет, — тотчас ответил Анохин. — Кхачковяр, как уже было сказано, прежде всего законник. Он уважительно относится ко всем законодательным актам, которые были приняты до него. Мы еще могли бы предположить, что он отменит приговор по какому-нибудь незначительному делу, но дело Джурича Морана!.. Помилуйте! Самый громкий процесс из всех, что происходили в Истинном мире! В таком вопросе кхачковяр будет действовать со всей возможной осмотрительностью. Он никогда не позволит себе…

— Да, да, все ясно с вашим кхачковяром, — перебил Авденаго, не в силах скрыть досаду.

Анохин веско проговорил:

— При существующем положении вещей, приговор, вынесенный Джуричу Морану, может быть пересмотрен только при одном условии: если будет уничтожен последний, пятый, артефакт.

— Пергамент?

— Именно.

Авденаго раскрыл листок со списком.

— Дайте авторучку.

Анохин подал ему авторучку. Авденаго вычеркнул имя «Енифар» и обвел слово «пергамент» двойным кружком.

— Так. Довольно болтовни, переходим к самому главному. Что за пергамент? — осведомился он. — Вам удалось добыть хоть какие-то сведения о свойствах, заложенных в него Джуричем Мораном?

### Глава третья

— Ты когда-нибудь слышал выражение «город-призрак»? — спросил Хэрибонд у Евтихия.

Тот неопределенно пожал плечами и наконец ответил:

— Я был пленником у троллей, а потом еще и солдатом в замке Геранна. Я много всяких выражений слышал, можешь мне поверить.

— Нет, я о другом… — Хэрибонд посмотрел на своего спутника искоса, без особой, впрочем, надежды понять, насколько тот серьезен. — Я о городе.

— А что с городом?

— Он стал призраком. Понимаешь?

— Лучше, чем ты, — заверил Евтихий. И для даже убедительно приложил ладонь к сердцу. — Гораздо лучше. Как, впрочем, и многое другое.

— Что — другое?

— Я почти все понимаю гораздо лучше, чем ты, — пояснил Евтихий. — Видишь нитки у меня в волосах?

Хэрибонд не ответил.

— Видишь? — наседал на него Евтихий.

— Это очевидно, — сказал наконец Хэрибонд, отворачиваясь.

— Нет, не очевидно, если ты не видишь…

— Я вижу.

— Хорошо! Хорошо! — вскрикнул Евтихий. — Вот из-за них я и стал призраком. Здесь был город, говорю тебе. Дома, улицы, площади. На одном фасаде была нарисована красивая козочка. В юбочке, кажется. Мне ее показывала Деянира.

— Кто?

— Деянира. Женщина. Ее так звали.

— Твоя подруга? — проницательно осведомился Хэрибонд.

— Моя жена, между прочим.

— Сумасшедшим запрещено жениться.

— А я когда женился, не был сумасшедшим, — парировал Евтихий. — Я тогда был совершенно нормальный. Это я потом свихнулся, когда она пропала.

— Куда она пропала?

Евтихий опять потянулся к своим волосам.

Хэрибонд поморщился.

— Только не говори, что она распалась на нитки…

— Она. Весь город. Все вокруг.

Хэрибонд вдруг замер и уставился на Евтихия так, словно впервые увидел его по-настоящему. Евтихий морщился, гримасничал, ежился, то опускал голову, то наоборот — задирал ее и разглядывал облака на небе, — словом, вел себя крайне беспокойно. Наконец он вскрикнул:

— Ну, что?..

— Ты тоже жертва, — медленно проговорил Хэрибонд. — Да? Жертва Джурича Морана. Здесь был какой-то опасный артефакт. Он причинил немыслимые разрушения…

— Почему немыслимые? — удивился Евтихий. Он был рад, что разговор принял более безопасное направление. — Вполне мыслимые. Город исчез. Стал призраком. И моя жена, Деянира, — она тоже.

Он развел руки, словно в попытке обнять пустое пространство, и вдруг, на краткий миг, перед Хэрибондом возник город. Хэрибонд мог бы поклясться, что видит светящиеся здания из светлого камня, высокие стены, ворота, башенки и флюгера… Все это мерцало в воздухе возле пересохшего русла реки Маргэн, дрожало и грозило развеяться от малейшего дуновения ветерка. Сквозь стены видны были сухие кусты и деревья с толстыми, причудливо изогнутыми стволами.

Очевидно, и Евтихий заметил призрак Гоэбихона, потому что застыл на месте и впился взглядом в то место, где некогда находился город. Сейчас лицо Евтихия выглядело совершенно безумным: широко раскрытые глаза, перекошенный рот, страдальчески задранные брови. Евтихий застонал, громко, надрывая горло. Прозрачный город качнулся, точно пучок травы под дыханием, и рассыпался. В единый миг не стало ничего — только полумертвая равнина.

Евтихий совершенно по-женски заломил руки и упал на колени. Он не переставая глядел в одну точку, туда, где на мгновение явился ему Гоэбихон. Хэрибонд, ощущая неловкость, остановился рядом с ним. Потом наклонился, коснулся его плеча.

— Он исчез.

Евтихий не ответил.

— Ну, хватит, — более твердым голосом сказал Хэрибонд. — Довольно. Что было — то прошло.

Евтихий поднял на него взгляд.

— Я думал, мы найдем ее.

— Кого? — не понял Хэрибонд.

— Деяниру.

— Ту женщину? Твою жену? Но если она находилась в городе в момент катастрофы, то вероятность того, что она уцелела…

Мгновенным гибким движением Евтихий поднялся на ноги и закрыл Хэрибонду рот.

— Молчи!

Хэрибонд оттолкнул от себя руку Евтихия.

— Что ты себе позволяешь?

Евтихий глубоко вздохнул, отвернулся и пошел вдоль русла, загребая ногами и болтая головой. Хэрибонд, помедлив, пошел за ним следом.

Гоэбихон действительно существовал, после всего случившегося в этом отпали последние сомнения. Кем бы ни был этот Евтихий, он точно знал, где находился погибший город. Он сумел привести Хэрибонда в нужное место. Он даже показал тень Гоэбихона. Непонятно, как он это сделал. Непонятно также, осознает ли Евтихий вообще, что он делает. Сейчас, впрочем, это не имеет значения.

Все лишние мысли разом вылетели у Хэрибонда из головы, когда он увидел дерево и понял: это — то самое.

Все, что когда-либо доводилось читать о великих деревьях. Все великие деревья на картинках в книжке «Мифы и легенды народов мира для детей». Все таинственные дубы из фильмов про явление феи маленькой девочке. Все это — многократно умноженное, — воплотилось в дереве, которое Хэрибонд увидел в долине Маргэн: выше неба, с неохватным стволом, покрытым узловатой корой, с ветвями, которые закрывали собой широченную поляну. Вот такое это было дерево. Разумеется, лишь его мог избрать Джурич Моран для того, чтобы спрятать там смертельно опасный артефакт.

Весьма полезный артефакт, с помощью которого Хэрибонд обретет могущество в Истинном мире…

* * *

— Ты это искал? — Евтихий казался разочарованным. — Этот листок?

Хэрибонд ревниво следил за тем, как Евтихий разворачивает пергамент и водит по нему своими черными грубыми пальцами. Но ничего не поделаешь, приходилось терпеть. Они с Евтихием вроде как компаньоны. Да и в любом случае небезопасно набрасываться на Евтихия и пытаться отобрать у него вещь. Пусть уж натешится, поглазеет, а там…

— Ну все, насладился? — не выдержал наконец Хэрибонд.

— А чем тут наслаждаться? — Евтихий бросил ему пергамент. — Просто лист выделанной кожи. Даже без рисунков или букв. Я бы вот хотел научиться читать. Чтобы книги всякие читать. Деянира — она умеет. Она во всем меня превосходит, понимаешь? Я бы хотел снова ее найти.

— Мы не будем сейчас обсуждать это, — стараясь придать своему тону побольше убедительности, проговорил Хэрибонд. — Потому что ни к чему хорошему такие разговоры не приводят. Ты только расстроишься еще больше, и все. Ты согласен?

Евтихий кивнул, отворачиваясь.

— Что ты должен сделать с пергаментом, когда найдешь его? — спросил он.

Хэрибонд пожал плечами.

— Мне предлагалось уничтожить эту вещь, но я считаю, что совершить подобный акт я всегда успею. Следовало бы выяснить, какие возможности в него заложены.

— Зачем?

— Как — зачем?

— А вот так! — Евтихий зло глянул на Хэрибонда. — Положим, хочешь ты убить человека.

— Очень абстрактное предположение.

— Не знаю, что это значит. Просто выслушай, не перебивая. Хочешь ты кого-то убить. Станешь ты спрашивать такого человека о его мечтах, о его прошлом, о том, что он любит, а что — ненавидит? Или ты просто зарежешь его, стараясь не смотреть ему в глаза?

Хэрибонд покачал головой:

— Для сумасшедшего ты рассуждаешь довольно здраво.

— Это потому, что я сумасшедший. Все безумцы рассуждают здраво. Но ты не ответил на мой вопрос.

— Ты привел неправильный пример. Мы ведь не о человеке говорим.

— А какая разница?

— Та, что пергамент — вещь. Им можно воспользоваться.

— Человеком — тоже.

— Я не буду уничтожать эту штуку, понял? — твердо произнес Хэрибонд. — Может быть, потом. Может быть. Джурича Морана здесь нет, так что никто мне не запретит… И ты тоже, — прибавил он, предупреждая следующую реплику своего спутника. — Я тебе не позволю.

Евтихий махнул рукой.

— Дело твое. Моранова вещь тебя погубит, но меня это уже не касается.

Хэрибонд свернул пергамент в трубочку и поднес к глазам.

— Говорят, если взглянуть сквозь подзорную трубу, станут видны удивительные вещи…

— Какие? — спросил Евтихий.

— Правда.

— Опять ты со своей правдой! — вздохнул Евтихий. — Не доведет она тебя до добра. Лучше бы ты меня послушался.

— Я смогу распознавать ложь. Нет, лучше! Я смогу распознавать истинную сущность всех вещей, всех людей и явлений… Ты понимаешь, что это значит?

— Что ты умрешь, — сказал Евтихий.

Он встал и развернулся лицом к своему спутнику.

— Опасную игру ты затеваешь. Дары Морана всегда были губительны для тех, кто ими пользовался.

Евтихий так и не понял, что произошло. Подбородок Хэрибонда вдруг задрожал, сметанная белизна залила его щеки. Хэрибонд опустил трубку и посмотрел прямо в лицо Евтихия, затем опять прильнул глазом к трубке из пергамента… И вдруг, с протяжным криком, в котором слышался ужас, повернулся и бросился бежать.

Евтихий молча смотрел ему вслед. Он даже не пошевелился. Ему и в голову не приходило преследовать Хэрибонда. Евтихий хмыкнул.

— Интересно, кто из нас двоих — сумасшедший?

Он опять уселся на землю, потом лег, раскинул руки. Великое дерево нависало над ним, и Евтихию начало казаться, будто этот могучий ствол вырос прямо из его собственного пупка. Ощущение было странное, захватывающее.

— Однако ж я вернулся к тому, с чего начал, — сказал себе Евтихий.

В последнее время он довольно много разговаривал сам с собой. А поскольку поблизости, как правило, никого не оказывалось, то Евтихий мог вести эти диалоги довольно громко и даже на разные голоса, не стесняясь возможных слушателей.

Дерево шумело листвой и замирало, склоняясь ветвями к лежащему под ним человеку, как будто ему было интересно узнать Евтихия поближе.

— Я не сумасшедший, — сказал Евтихий.

— Конечно, нет, — ответило ему дерево. — Просто с тобой случилась беда.

— Я потерял ее, — сказал Евтихий. — Я потерял Деяниру.

— А другая женщина не может тебя утешить? — спросило дерево.

Евтихий горестно покачал головой.

— Только она.

— Значит, когда-нибудь ты найдешь ее, — обещало дерево.

— Сомнительно, — вздохнул Евтихий.

— То, что суждено тебе судьбой, не может исчезнуть бесследно, — заявило дерево.

— Ты меня жалеешь, — сказал Евтихий. — Вот и говоришь невесть что.

— Я никого не жалею, я вечное, — гордо произнесло дерево и выпрямило ветки. — Если я начну жалеть всех подряд, мне и вечности не хватит.

— Логично, — кивнул Евтихий. — Но что же мне все-таки делать? Теперь, когда я потерял очередную жизнь?

— А сколько их у тебя было? — заинтересовалось дерево.

— Я уже подсчитывал как-то…

— Меня при этом не было, — напомнило дерево. — Я всегда здесь. А вас, людей, вечно носит по всему Истинному миру. Так что давай, выкладывай.

— Я был крестьянином.

— Раз, — обрадовалось дерево.

— Я был пленником.

— Два.

— Я был рабом.

— Разве это не одно и то же, что и пленник? — удивилось дерево.

— Не совсем… У меня был один хозяин. Один-единственный.

— И как он, не слишком придирался? — озаботилось дерево.

— Авденаго-тролль — вот как его звали, — сказал Евтихий. — Нет, он не придирался. Иногда я предпочел бы видеть его мертвым, а иногда наоборот, мне хотелось видеть его живым.

— А сейчас он жив?

— Вероятно…

— Это было три? — спросило дерево.

— Да.

— Еще! — потребовало дерево.

— Я был с той женщиной, с Деянирой…

— Четыре.

— В подземельях Кохаги.

— Ого! — удивилось дерево. — Пять!

— Опять с Деянирой.

— Не считается.

— А теперь вот я один.

— Не слишком впечатляет твой список, — заявило дерево. — Мне встречались экземпляры и похлеще. Так что утри нос и подумай-ка над тем, что действительно важно.

— А что действительно важно?

— Что так испугало Хэрибонда?

— Разве он испугался?

— Разве он не убежал от тебя с громким воплем ужаса?

— Точно… — задумался Евтихий. — Что же такого он увидел в эту свою трубочку из пергамента?

— А на кого он смотрел?

— Ну, на меня.

— И?.. — подсказало дерево.

— Что — «и»?

— И кого он увидел?

— Меня…

— А если подумать как следует? — настаивало дерево.

Евтихий подскочил, точно его ужалили.

— Он увидел МЕНЯ! — выговорил Евтихий. — Точнее, он увидел то, чем я был в тоннелях Кохаги: плоскорожую тварь с зеленой кожей, черными космами и огромными клыками, торчащими из слюнявой пасти!

* * *

«Нельзя нарушать условия игры, — думал Денис. — В этом все дело. Да, должно быть, именно в этом…»

Он почти раскаивался в том, что упросил Джурича Морана пойти на это. Неизвестно, кем были установлены правила, но правила существовали. Жесткие. И Денису об этом было известно. «Экстремальное путешествие» из реального мира в Истинный возможно только одно, прописью одно. Потом человек, если ему повезет, возвращается обратно в Петербург. И остаток дней своих живет воспоминаниями. На этом — все. Оплачено и выполнено туроператором.

Но Денис рвался назад всей душой. Назад, в замок на границе, к своим товарищам, к женщине, которую — ну да, полюбил. Ему удалось пройти все препоны, добраться до Морана и выклянчить у него чудо. Вторичное путешествие в Истинный мир. Как радовался Денис, когда Моран согласился отправить его в «экстремальное путешествие» вторично! Согласился, невзирая на запрет. Кем был наложен этот запрет, Денис не вникал. Просто были некие правила, а Моран согласился их нарушить. Ради Дениса. Таким фактом стоит проникнуться.

Мда, и практически сразу Денис проникся этим фактом, что называется, по самые уши. Для начала он угодил в лапы безумного ученого, некоего Церангевина, который ставил опыты на живых людях в поисках личного бессмертия для себя. Ну и для других — когда-нибудь потом. Если выживут.

Дениса спасло внезапное вторжение гномской армии во главе с кхачковяром. Церангевин был арестован и приговорен к смертной казни. Кхачковяр по этому поводу высказался: «Это не было ни преступлением, ни ошибкой». Но выглядел очень мрачно.

По поводу каждого из захваченных в доме и лаборатории Церангевина устраивалось отдельное судебное разбирательство. Чтобы не допустить никаких ошибок и, упаси нас всех боже, никаких нарушений законности. Денис тоже угодил между зубцами судебных шестеренок. Его непререывно допрашивали почти неделю. Кроме того, ему пришлось пройти через серию провокационных тестов (гномы горазды устраивать подсудимым всякие проверки). Наконец кхачковяр выяснил, кто такой Денис.

Хотя что тут выяснять, ничего особенного. Девятнадцать лет. Единственный сын у мамы. Папа с мамой в разводе, уже очень давно. Об отце Денис говорить отказался, не столько потому, что не хотел отзываться о нем дурно, сколько потому, что, в общем-то, ничего о нем не знал: мама тщательно следила за тем, чтобы Денисик не общался с «этим подлецом».

Больше всего на свете мама боялась, что Денисика заберут в армию. Для чего и обратилась в бюро «экстремального туризма», где ей положительно обещали отправить ребеночка в такие края, докуда не доберется ни одна призывная комиссия.

Вот тут-то и прозвучало имя Морана…

Гномы всполошились, и на следующем этапе процесса устанавливалась степень близости подсудимого с Джуричем Мораном. Важно было понять, насколько это знакомство вообще может оказаться опасным — для гномского народа, для Калимегдана и для Истинного мира в целом. Одиозная фигура этот Джурич Моран, что и говорить.

В перерывах между заседаниями кхачковяр подозвал к себе Дениса для приватной беседы.

— Не стану скрывать — твои дела идут неважно, Денис, — сурово молвил ему кхачковяр.

Дениса это удивило. Он-то считал, что, наоборот, близок к полному оправданию. Обращались с ним хорошо, только вот держали под замком, но ведь это временно.

— Я ведь всю правду вам рассказываю, — сказал Денис. — Я что, врать должен?

Вместо ответа кхачковяр предложил:

— Предлагаю сделку. Мы признаем тебя бессловесным, то есть — недееспособным и, следовательно, неподсудным.

— То есть? — насупился Денис.

— То есть, ты будешь квалифицирован как существо, не наделенное рассудком или наделенное рассудком в очень слабой степени, — объяснил кхачковяр. — В таком случае знакомство с Мораном сойдет тебе с рук. Если же ты по-прежнему намерен настаивать на наличии у тебя интеллекта, то это плохо закончится. Ты и без того верно послужил Церангевину, признанному государственным преступником.

— Слушайте, я же служил ему поневоле! — возмутился Денис. — Как жертва! Сами же обзывали меня подопытным животным…

— Останься животным — и я гарантирую тебе оправдательный приговор.

— Нет уж, — заявил Денис. — Я, может быть, и звезд с неба не хватаю, но я вам не животное. Так и передайте своим коротышкам.

Кхачковяр поразмыслил немного, подергал себя за крашеный ус, оторвал этот ус (поскольку тот был не «родным»: кхачковяр привязывал усы к своей плохо отросшей бородке) и наконец подозвал одного из гномов охраны.

— Завяжи ему рот, — приказал он, указывая на Дениса.

Гном, гнусно ухмыляясь, охотно выполнил повеление.

В результате Денис, лишенный возможности давать внятные ответы и в основном мычавший, когда его спрашивали, шибко ли он дружит с Мораном и изрядно ли послужил зловредным целям Церангевина, был признан бессловесным и на этом основании оправдан.

Гномы, народ веселый и незлобивый, наперебой поздравляли его с этим обстоятельством, мощно хлопали Дениса по спине, оставляя синяки, угощали выпивкой и лакомствами, дарили фальшивые косы и усы из пакли, чтобы он мог достойно украсить себя. Все знаки симпатии гномы выражали безмолвно, символическими жестами, поскольку, согласно постановлению суда, имели дело с существом бессловесным.

Взбешенный, юноша явился к кхачковяру поздно вечером. Его беспрепятственно пропустили в личные покои кхачковяра, поскольку парень был оправдан.

Кхачковяр уже собирался отходить ко сну. Женщина по имени Геврон — одна из немногих в завоеванном гномами Калимегдане, кто принадлежал к человеческой расе, — принесла повелителю стакан подогретого вина и засахаренные орешки в серебряной вазочке. При виде Дениса она подбоченилась и надвинулась на него с угрожащим видом.

— А тебе что здесь потребовалось? — возмутилась она. — А ну, пошел вон! Кхачковяр за день умаялся, дай ему отдохнуть. Он ведь надрывается, чтобы всех нас осчастливить.

— Меня он уже осчастливил, — буркнул Денис. — Ославил дураком на весь Истинный мир.

Кхачковяр повернулся к Геврон:

— Оставь нас, дорогая. Я глубоко благодарен тебе. С этим бессловесным я хочу поговорить лично. Не беспокойся за меня, ступай.

— Так, кхачковяр, он же… Сами поглядите… Ну что за явление такое! — в сердцах произнесла Геврон, однако подчинилась и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Кхачковяр уселся в кресло, кивнул Денису.

— Хочешь вина? Только много не выпивай, это все-таки мне принесли.

Денис немножко угостился, поставил стакан обратно на столик и пробурчал:

— Ну да, надорвались, поди, благодетельствуя окружающим.

— Чем ты недоволен? — спросил кхачковяр.

— А чего это вы мне рот заткнули? — осведомился Денис.

Кхачковяр хмыкнул:

— Я тебе жизнь спас.

— Да уж, наслышан о том, что вы сделали с Церангевином, — огрызнулся Денис. — Про это весь Калимегдан толкует.

Кхачковяр мрачно посмотрел на молодого человека и сказал:

— Конечно, тебя бы никто не приговорил к смерти. То, что случилось с Церангевином, — это было… исключение. И я очень надеюсь, что такого больше не повторится.

— Так это же от вас зависит, не так ли? — проворчал Денис.

— От меня многое зависит, но не все… — задумчиво произнес кхачковяр. — Видишь ли, я в первую очередь служитель закона. Я не имею права нарушать ни одного установленного правила. Но! — Кхачковяр взял стакан и посмотрел на Дениса сквозь стекло. — Я могу их обойти. Подтасовать факты, представить обстоятельства в совершенно другом свете. В твоем случае не было другого способа… Сам посуди. Ты, разумный человек, — и вдруг практически добровольно оказываешься в положении подопытного животного. Позволяешь ставить на себе эксперименты. Совершенно не напрягаешь интеллект для того, чтобы сорвать работу злокозненному Церангевину.

— А что я должен был сделать? — растерялся Денис. — Он же меня к колесу привязал… У меня и свидетели есть, которые меня потом отвязывали…

— Согласно нашим законам, высокоразвитая в умственном отношении личность не имеет права быть привязанной к колесу, — ответил кхачковяр. — Вот ты на меня злишься за то, что я прибег к хитрости, чтобы тебя выручить из беды… А я не сомневаюсь в своей правоте. Когда-нибудь ты со мной согласишься.

— А что мне грозило? — полюбопытствовал Денис. — Ну, какой приговор?

— Принудительные работы лет так на пять, — объяснил кхачковяр. — У гномов они довольно тяжелые и, что еще хуже, скучные. Впрочем, это везде так… Ты ведь вернулся в Истинный мир вовсе не для того, чтобы добывать руду или качать кузнечный мех?

— Ну, я солдат, — сказал Денис. — Меня об этом уже сто раз спрашивали.

— Кроме того, что ты солдат, — кто ты еще?

— Ну, еще человек… Не знаю я! Что вы ко мне привязались! Я хочу в замок защитницы Ингильвар. Я к ней шел. А не сюда. А меня животным считают.

— Я не считаю, если тебя это утешит.

— Не утешит, — буркнул Денис, — потому что вы это мнение держите при себе. А прилюдно относитесь ко мне так же, как остальные.

— К тебе здесь плохо относятся? — кхачковяр прищурился. — Обижают?

— Будь я скотиной, сказал бы — хорошо, — ответил Денис. — Кормят, одевают, в стойле всегда свежее сено… А так — да, обижают. И вы первый.

— Зато завтра ты сможешь отправиться в замок защитницы Ингильвар, — обещал кхачковяр. — Я тебе дам хорошую одежду, запас еды и лошадь. Ты на лошади-то ездить умеешь?

* * *

— Где тебя носило все утро?

Глупо было надеяться на то, что Моран не заметит его отсутствия. Авденаго вдруг почувствовал себя таким уставшим, что взял и брякнул правду:

— Встречался с этим Анохиным.

— Анохин? — подозрительно нахмурился Моран. — Кто это?

— Тот тролль. С ноутбуком и документами.

— А! — отрывисто бросил Моран. — Вот оно что. Ведешь за моей спиной переговоры с противником… А я тут, между прочим, простужен и сижу без молока… Ты молоко купил?

— Забыл. Сейчас схожу.

— Стой! — рявкнул Моран. — Опять пропадешь на три часа.

— Как угодно. — Авденаго снял наконец куртку.

Моран нетерпеливо ждал, пока он придет в гостиную. Авденаго даже не попытался уклониться от допроса. Все равно Моран его добудет, так или иначе.

— Где ты с ним встречался? С Анохиным?

— В кафешке.

— За вами не следили?

— Единственное существо, которое могло бы за нами следить, лежало в этой гостиной на этом диване, — огрызнулся Адвенаго.

— Кого ты имеешь в виду? — удивился Моран и обменялся недоуменным взглядом со своей собакой. — Я все время находился здесь.

— Вот именно, — вздохнул Авденаго.

— Ладно, к делу. Зачем ты с ним встречался, шелудивый оборванец?

— Хотел кое-что прояснить.

— Например?

— Например, существует ли для меня способ вернуться в Истинный мир.

— Зачем тебе возвращаться в Истинный мир?

— Я могу привести много причин, но достаточно и одной: у меня там осталась жена.

Моран взорвался:

— Сговорились вы, что ли? Сначала мне звонит Деянира. С утра, между прочим! Говорит, что скучает по своему парню. Который застрял в Истинном мире, поскольку является отродьем этого самого мира. Будучи разумным существом, я предлагаю Деянире единственный выход из положения. «Найди себе другого парня, — говорю я ей, — поскольку до прежнего тебе, вероятнее всего, уже никогда не добраться. А может быть, он вообще уже умер. В Истинном мире все время кого-нибудь убивают». Она устраивает мне натуральную сцену со слезливыми выкриками! Хорошо еще, что по телефону. А ведь я ее утешить пытался. И этот ее парень наверняка неграмотный, и вши у него в волосах — с гарантией. Но ей вынь да положь этого неумытого. А?

— Сердцу не прикажешь, — заметил Авденаго.

— Твоего мнения никто не спрашивает! — закричал Моран. — Я совершенно выбит из колеи… А теперь еще ты являешься с россказнями о своей жене. Знаешь что, Авденаго? Я принял решение. Я поменяю вывеску. Буду отныне заниматься исключительно устройством чужой личной жизни. Завтра же закажи табличку с надписью «Брачная контора. Моран и…» э… Ну, скажем, «Моран и Сыновья». А? Звучит солидно. Народ клюнет. Валом повалит устраивать свою личную жизнь.

— «Моран и Дочь», — сказал Авденаго.

Моран насторожился:

— Что?

— Что слышали, — повторил Авденаго. — «Моран и Дочь». У вас есть дочь. Не знали? Ха!

Моран вдруг побелел, глаза его запылали, на губах вскипела слюна. На короткое мгновение он утратил всякое сходство с человеком — сейчас лицо Джурича Морана напоминало маску дьявола от маскарадного костюма.

— Повтори, что ты сказал… — просвистел незнакомый голос.

Замирая от страха, Авденаго выговорил:

— У вас есть дочь…

— Ребенок? Мой ребенок?

— Да.

— Девочка?

— Да.

— В Истинном мире?

— Да.

— А кто ее мать?

— Не знаю я, — протянул Авденаго. — Он не сказал.

— Кто не сказал?

— Анохин.

— А он точно знает? Может, он ничего не знает, а меня нарочно мучает. У троллей так принято.

— У него полное досье на вас, — напомнил Авденаго.

— А вот и неполное, — злорадно заметил Моран.

— До чего надо, до того он докопался, — вздохнул Авденаго. — Ну как, интересно вам теперь?

— Очень, — прошипел Моран, хватая Авденаго за руку выше локтя и сжимая с такой силой, что юноша едва не вскрикнул. — Мне очень интересно, Авденаго. Мне чрезвычайно интересно. Я, можно сказать, потрясен. Ты чувствуешь, как я потрясен?

— Пустите, — Авденаго дернулся, пытаясь освободиться. — Да пустите же, старый черт, мне больно.

— Вот как ты со мной теперь разговариваешь?

— А как мне разговаривать с троллем, который даже не знает, что у него родилась дочь?

— Я знал! — заорал Моран и заскрежетал зубами. — Я всегда это чувствовал! Я ведь тролль, мы, тролли, всегда ощущаем такие вещи… Иногда мне даже казалось, что я ей снился, только вот проснувшись я никогда не мог вспомнить, при каких обстоятельствах. Ибо сны — материя зыбкая. Вещая, не спорю, но весьма зыбкая.

Он стиснул пальцы на руке Авденаго еще сильнее. Тому показалось, что у него вот-вот хрустнет кость. Он раздул ноздри, шумно втягивая в себя воздух.

Моран самозабвенно рычал:

— И где же справедливость, где истина? Моя дочь растет без меня! Один на один со всем Истинным миром! О, разумеется, я о ней догадывался, я уже восемь лет как догадывался, но… Проклятье! Слишком много всего в моей жизни и вселенной происходило одновременно, разве за каждой глобальной катастрофой уследишь… Я должен был лучше прислушиваться к происходящему!

— И кто вы после этого? — прошипел Авденаго. — Какой же вы после этого тролль? Не обо всем догадались, ну надо же! Да я сейчас разрыдаюсь! Собственного ребенка во вселенной не почуяли!

— А я еще погляжу на тебя, когда ты вернешься в Истинный мир и обнаружишь, что жена твоя тоже родила. Родила без тебя. А? А ты ни о чем и не подозревал. А?

Авденаго хотел было ответить, что очень даже подозревал, и сейчас подозревает, но вдруг сдался, обмяк.

— Мой господин, мне и правда больно. Пустите руку… Ну да, да, я очень хочу увидеть мою жену… Вам это требовалось услышать?

— А я, по-твоему, не хочу? — вопросил Моран, выпуская наконец Авденаго. — Да я только этого и хочу — увидеть мою дочь!

Авденаго потер плечо.

— В таком случае, вывод ясен, — сказал он, — нам следует сотрудничать с Анохиным и компанией. Вы не находите?

— Нахожу, нахожу. — Моран в волнении забегал по комнате. — Раньше я считал, что у меня куча времени, но обстоятельства переменились. Я должен застать мою дочь еще ребенком. А то она потом вырастет. Дочери очень быстро вырастают. Становятся высокомерными и сексуальными. И с ними невозможно иметь дело! Чтобы пробиться к собственной дочери, приходится расшвыривать орды ее поклонников. Отсюда и поговорка: «Путь к дочери лежит через трупы».

— Точно, — подтвердил Авденаго.

— А ты откуда знаешь? У тебя ведь нет дочери.

— Это пока что неизвестно.

— Настоящий тролль всегда знает такие вещи, — мрачно заявил Моран. Он оглядел Авденаго, и тот мог бы поклясться, что в глазах Морана мелькнуло сочувствие. — А коль скоро мы с тобой явили себя в этом деле недостаточно настоящими троллями, то предлагаю утаить наш позор. Никому ни слова, договорились?

— Угу, — подтвердил Авденаго. — Скроем это дело намертво.

Моран уселся на диван, кивнул Авденаго, чтобы тот устраивался на стуле возле стола. Моран не часто позволял Авденаго сидеть в своем присутствии — ревниво соблюдал субординацию.

— Я просто уничтожен, — проговорил Моран. — Сложись моя судьба немного иначе, я бы сейчас, наверное, немедленно уехал в подмосковную и там запил… А есть какой-нибудь другой способ утешиться?

Он посмотрел на Авденаго умоляющими глазами.

Авденаго хмыкнул.

— По-вашему, я отпустил этого тролля, ничего не разведав?

— Ты и так разведал достаточно… достаточно, чтобы уничтожить своего бедного господина, — вздохнул Моран.

— Отнюдь, — сказал Авденаго. Он считал это слово отменно противным.

— Говори, — насторожился Моран.

— В Петербурге существует портал. Способ пройти в Истинный мир, минуя фотоаппарат и прочие приспособления.

— Портал? Где ты нахватался таких слов?

— Это просто слово, мой господин. Если вам угодно, пользуйтесь другими. Дверь, вход, ворота…

— Радуйся, — сказал ему на это Моран. — Я уничтожен. Мои враги добились своего. Джурич Моран проникает в Истинный мир через дырку от бублика. Воображаю заголовки газет! «Величайший Мастер пойман при нелегальной попытке перейти границу…» Желтая пресса меня задушит.

— Нет, — возразил Авденаго. — Ничего подобного.

Моран прищурился, посмотрел на него горько.

— Пощады не будет, — повторил он. — Особенно для меня. Ты хоть знаешь, что такое изгнание?

— Это когда тебя выгоняют, — сказал Авденаго.

— Тебя-то выгоняли только из гостиной, где ты являл дурные манеры, и из класса за плевание жеваной бумагой, — буркнул Моран. — Это не истинное изгнание.

— Подробнее, — попросил Авденаго. — Есть что-то, чего я не знаю?

— Вселенная полна умных мыслей и полезных вещей, которые недоступны твоему пониманию… — Джурич Моран пожевал губами.

Авденаго видел, что троллю стоит больших усилий перейти к сути, поэтому он не торопил Морана. Но и взгляда не отводил. Морану не удастся избежать ответа на заданный вопрос.

— В Истинном мире и изгнание — истинное, — сказал наконец Моран. — Понимаешь?

— Не совсем.

— Ненавижу, когда мне так говорят! — разволновался Моран. — «Не совсем»! Сказал бы просто — «нет», ты, деликатный тупица.

— Деликатность — хорошее свойство.

— Нет, когда она обращена не на собеседника, а на самого себя… Ты ведь сказал «не совсем» вместо «нет» потому, что проявил вежливость по отношению к собственной персоне, не так ли? Нет чтобы просто признаться: «Я тупой», или «Я ничего не знаю», или «Я не разбираюсь в проблеме»…

— Я не разбираюсь в проблеме, — послушно повторил Авденаго. — Я тупой.

— Другое дело… Истинное изгнание заключается в том, что весь мир становится тебе отвратителен, — объяснил Моран и вдруг улыбнулся. — Теперь понимаешь? Все, что я любил, все, что мне было дорого, — все это в моих глазах искажено, испорчено, все кажется каким-то… неприемлемым. Я могу любить Истинный мир только в моих снах. Только в воспоминаниях я по-прежнему вижу его прекрасным.

Авденаго разглядывал узор на скатерти. Он даже не подозревал о том, что на самом деле случилось с Джуричем Мораном. До сих пор он считал, что Морана просто выставили за дверь. И то обстоятельство, что Моран не сделал ни одной попытки вернуться в Истинный мир с черного хода, вызывало у Авденаго снисходительное удивление. Вот это, блин, честность! А дело-то, оказывается, вовсе не в честности…

— Но теперь все это не имеет значения, — сказал Моран. — Я должен увидеть дочь во младенчестве.

— А вы не боитесь, что она покажется вам безобразной? — спросил Авденаго.

— Моя дочь? Безобразной? — Моран впился в него горящими глазами. — Ты соображаешь хоть, что говоришь?

— Соображаю… — без всякой снисходительности к себе или собеседнику ответил Авденаго. — Если из-за проклятия вас с души воротит от Истинного мира, стало быть, и ваша дочь не будет исключением.

— Да от собственных детей всегда тошнит! — сказал Моран. — Эка невидаль! В этом-то я не отличаюсь от любого другого родителя… Мне ли тошноты бояться? Тебя когда-нибудь тошнило?

— Мнократно, — кивнул Авденаго.

— Ну и?

— Что?

— Ничего страшного?

— В тошноте? — Авденаго задумался. — Да нет, пожалуй, — признался он. — Так, немного неприятно…

— Вот видишь, — разволновался Моран. — Ради дочери я как-нибудь вытерплю.

— Я вам не все еще рассказал, — сообщил Авденаго. — Возможно, терпеть не придется.

Моран насторожился:

— Продолжай. Конечно, я готов был пойти на любые страдания, но если есть возможность избежать…

— Да, — просто сказал Авденаго. — Вы можете вернуться совершенно легально. Проклятие будет снято.

— Способ? — потребовал Моран.

Авденаго полез в карман. Джурич Моран следил за ним с такой тревогой, словно ожидал, что Авденаго вот-вот вытащит по меньшей мере мегаядовитую змею. Черную мамбу, к примеру.

Но Авденаго извлек на свет листок бумаги.

— Вот способ, — сказал он, показывая бумагу Морану.

— Я должен что-то подписать? — осведомился Моран. — Накарябать расписку, что отдам этому кондоминиуму мои чемоданы с деньгами? Чего они хотят, эти кровопийцы?

— Они составили список артефактов, которые подлежат уничтожению.

— Список… чего? Что я должен уничтожить? — Моран хищно подобрался. — Где оно? Я его уничтожу.

Авденаго покачал головой.

— Речь идет о вещах, которые вы оставили в Истинном мире.

— Я уже говорил, что эти вещи использовались не по назначению, отсюда все беды. Люди глупы, да и эльфы не лучше. Заметь, ни один тролль не был замечен в…

Авденаго махнул рукой.

— Сейчас это не имеет значения. Вы почти у цели. Остался только один артефакт.

— Дай сюда, — Моран выхватил у него листок. Шевеля губами, прочитал список. Поднял взгляд. — Что такое «енифар» и почему это зачеркнуто?

— Енифар — имя вашей дочери, — сказал Авденаго.

Джурич Моран побелел, второй раз за день.

— Почему она зачеркнута? — проговорил он онемевшими губами.

И вдруг грохнулся в обморок.

* * *

> ЛЮБОЙ ПОСРЕДСТВЕННОСТИ -

> ПО СРЕДСТВАМ!

> ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ ТУРИЗМ НЕДОРОГО.

> ВЫ ЭТОГО ДОСТОЙНЫ!

> Цены умеренные, сервис индивидуальный.

Переписав это объявление в семнадцатый раз, Авденаго остро ощутил собственную смертность. Ту самую, где фигурировал транзистор с надписью «дорогому сослуживцу». С другой стороны, психи и заключенные лет по двадцать клеют коробочки — и ничего, как-то живут.

— Вы уверены, что на такую чушь кто-нибудь купится? — спросил Авденаго у Морана, когда тот в очередной раз подошел и нервно заглянул ему через плечо.

— Разумеется. Разумеется, — бросил Моран. — Пиши, не останавливайся. Нужно штук тридцать.

Он все еще был бледен. Авденаго здорово перепугался, когда Моран закатил глаза, сверкнув белками, тихо захрипел и обмяк на диване. В первое мгновение у Авденаго мелькнула глупая мысль: «Достоевского начитался — и вот пожалуйста, обзавелся падучей в подражание кумиру…» А потом Авденаго обнаружил себя на кухне с бутылкой уксуса в руках.

Он натер Морану виски уксусом, как нервной девице, похлопал его по щекам, принес ему горячего чая и возложил на его лоб холодный компресс. Все сразу.

Моран приходил в себя очень долго и, кажется, так до сих пор не оправился.

— Пиши, пиши, — говорил он. — Ты пойми, нам ведь нужно с гарантией.

— Если с гарантией, то должен я идти, — сказал Авденаго, откладывая фломастер. — Я найду этот чертов пергамент и все сделаю в наилучшем виде.

— Да, и погибнешь? — возразил Моран. — Я не имею права сокращать троллиное поголовье, а ты ценный экземпляр. И слишком много знаешь.

— От таких, кто слишком много знают, как раз и надо избавляться, — проворчал Авденаго.

— Это у людей, — указал Моран. — У троллей все иначе. Пора бы усвоить.

— Как вы это видите? — заговорил Авденаго, закончив восемнадцатое объявление. — Ваш план? Если уж я слишком много знаю, то дополнительная информация мне не слишком повредит.

— Для начала, ты отправишься в город и расклеишь объявления на водосточных трубах и заборах, — объяснил Моран. — Далеко в дебри не углубляйся. Людям не свойственно обращаться в конторы, расположенные в отдалении от района их проживания. Вот, кстати, еще один парадокс! Человек собирается в экстремальное путешествие на край света, но за путевкой предпочтет пойти на соседнюю улицу. Ты все понял?

— Да, — сказал Авденаго. — Я расклею объявления. Только вот какой дурак на это клюнет?

— А нам и нужен дурак, — сообщил Моран. — Такой, чтобы генофонд, в случае чего, не пострадал. Умник, понятное дело, по такому объявлению не придет…

— Ну, явится дурак, — тянул Авденаго, берясь за девятнадцатое объявление. — И что дальше? Как он сообразит, что ему делать в Истинном мире?

— Ему и не понадобится что-то соображать. Он получит от меня четкие инструкции, — сказал Моран. — Что отыскать и как с этим поступить.

— Ага, — сказал Авденаго. — Уничтожит он пергамент и опять устроит апокалипсис.

— Ну и что? — Моран пожал плечами. — Мы-то с тобой будем далеко оттуда.

— А ваша дочь?

— Надеюсь, и она тоже, — вздохнул Моран. Он потер лоб, как будто силясь что-то вспомнить, и покачал головой. — Имея дело с дочерьми, следует держать ухо востро. Никогда не знаешь заранее, чего ожидать от дочери. Вспомни хотя бы девчонок короля Лира!..

Авденаго сильно сомневался в том, что слоган «Любой посредственности — по средствам» возымеет хоть какой-то успех, но он явно недооценивал Джурича Морана и человечество в целом. После двух решительных девиц — одна из них была, кстати, облачена в камуфляжный костюм, — агентству наконец повезло: явился искомый «дурак».

Это был сравнительно молодой мужчина — «тридцати с малыим», как определил его возраст на глазок Джурич Моран. Среднего роста, с редеющими светлыми волосами и крупными залысинами на лбу, он производил двойственное впечатление: с одной стороны — явно приятный человек, а с другой — столь же очевидно ущербный. Как будто нечто (например, злая судьба) украли у него какую-то незначительную часть личности. Незначительную — да, но без нее личность кажется неполной.

Особенно это бросалось Морану в глаза, когда он сравнивал своего нового клиента с Авденаго. «Авденаго — конечно, гопник, — думал Моран, одобрительно облизываясь, — но он весь, целиком. А этот — со щербинкой. Очень, знаете ли, хорошо…»

— Вы, простите, к кому? — спросил Моран.

Впервые на памяти Авденаго он изменил своему обыкновению и вышел в прихожую к клиенту. Из этого факта Авденаго делал единственный возможный вывод: Джурич Моран не на шутку взволнован и намерен производить естественный отбор кандидатов собственноручно. Девиц, например, Джурич Моран сразу отбраковал. Выставил их ужасно грубо. Камуфляжнице, например, он сказал, что «экстремальные путешествия» не предназначены для женщин. Вторая пыталась объяснить, что у нее черный пояс, но Моран щелкнул ее по лбу и обозвал «дурочкой».

«Из обеих еще может выйти толк, — объяснил потом Моран своему сообщнику. — Их смерть будет потерей для генофонда. Они здоровы и вполне могут иметь здоровых детей. Кроме того, они — чьи-то дочери. Я не могу этого не учитывать».

А вот при виде мужчины Моран превратился в саму любезность.

— Вы, очевидно, по объявлению?

— Да, я как-то заинтересовался, — сказал мужчина.

— Проходите, — кивнул Моран. — Я вам все объясню. И покажу. Разумеется, вас никто не принуждает. Если у вас вдруг возникла нелепая мысль, что мы с моим подручным хватаем людей и отправляем их в сырые джунгли к каннибалам, которые продают все, что не съели, торговцам печенью, — мгновенно отбросьте эту мысль!

— Разве каннибалы торгуют внутренностями? — удивился молодой мужчина.

— А вы не знали? Я сам читал в журнале «Вокруг света». Новый бизнес. Разоблаченный туроператор. Вождь племени предстал перед судом в Гааге! — сказал Моран. — Авденаго, сними с клиента ботинки и подай ему тапочки.

Авденаго невозмутимо сел на корточки и принялся расшнуровывать ботинки вошедшего. Тот покраснел.

— Я сам, если позволите.

— Ладно. — Авденаго встал и направился в кухню — готовить чай.

Моран, обволакивающе воркуя, утащил клиента в гостиную и усадил за стол. Вскоре явился Авденаго с подносом.

— У нас по-домашнему, — сказал Моран с неестественной улыбкой. — Так сказать, собственное производство. Все очень семейно.

— Меня зовут Александр Дерягин, — представился молодой человек.

Моран повернулся к Авденаго:

— Дерягин! Как это мило, не находишь, дорогой?

Авденаго спросил у Дерягина:

— Не Дмитриевич?

— Нет, Владимирович… Почему вы спросили? — заинтересовался Дерягин.

— Так, — ответил Авденаго. — В последнее время не продохнуть от Дмитриевичей, вот и полюбопытствовал. Простите.

— Ничего страшного, — Дерягин кивнул с многозначительным видом. — Случаются самые неожиданные вещи. Я это испытал.

Моран метнул на Авденаго быстрый взгляд. Тролль явно восхищался экземпляром, который ему удалось выловить в людском море, и жаждал, чтобы Авденаго разделил с ним это счастье. Авденаго кисло улыбнулся.

— Итак, господин Дерягин… — заговорил Моран.

— Можно просто «Саша», — улыбнулся тот.

— Саша. Прелестно. Итак, Саша, куда бы вы хотели отправиться? Очертите круг ваших желаний, так сказать, чтобы проще было ориентироваться.

— Честно говоря, я не все понял, — признался Саша. — В вашем объявлении говорится об экстремальных видах туризма. Сперва мне бы хотелось понять ваши возможности.

— Практически безграничны, — сказал Моран. — Заявляю со всей ответственностью. Поэтому давайте-ка лучше о ваших потребностях. Где вы работаете?

— Я экспедитор, но какое это имеет значение? — Саша строго посмотрел на Морана.

Моран почему-то обрадовался:

— Экспедитор? Следовательно, вы привыкли к перемещениям в пространстве, к новым людям, к испытаниям…

— Ну, положим, я предпочитаю избирать испытания для себя сам, а то, что мне навязано работой, считаю лишь досадными помехами, — сказал Саша.

— А какие испытания вы для себя избираете? — Моран придвинул к нему чашку с чаем. Пальцы тролля подрагивали. Он очень боялся упустить этого клиента.

Саша вздохнул.

— Как вы понимаете, мои возможности весьма скромны. Я говорю о финансовой стороне вопроса, разумеется.

— Следовательно, вы байдарочник? — предположил Моран.

— Угадали.

— Вуокса?

— Точно.

— Ясно, — Моран тонко улыбнулся. — Поверьте, вы не первый, кто приходит ко мне с подобной проблемой. Душа жаждет хэмингуэевских сафари, а зарплаты хватает только на сотню километров вверх по Вуоксе. И так — из года в год. Это почти невыносимо!

Саша потупился.

— Если бы вы только знали…

Моран накрыл его руку своей.

— Я знаю, мой дорогой, поверьте, я знаю. То, что я вам предлагаю, — гораздо лучше любых сафари.

— Это не Африка?

— Говорят же вам, лучше. Вот он, — Моран кивнул в сторону Авденаго, — не даст соврать. Он там был.

— А вы?

— И я.

— И… что?

— Мы оба только одного и хотим — туда вернуться, — проговорил Моран. — Только об этом и мечтаем.

Саша помолчал. Ему было немного неловко оттого, что туроператор не предлагает ему красочных буклетов и не показывает на компьютере карту маршрута. Да и компьютера в конторе не было.

Наконец он спросил:

— Сколько это будет стоить?

— Шесть тысяч рублей — стандартный ознакомительный тур, — ответил Моран. — Если вам понравится, то можно будет говорить о расширенной программе. Вы почти ничем не рискуете. Кроме того, я предлагаю вам один бонус…

* * *

Саша совершенно измучил Джурича Морана. Клиент то впадал в неистовый восторг и радостно хохотал, предвкушая поездку так далеко и так задешево, то вдруг поддавался приступам недоверия и, надолго замолкая, сверлил Морана «проницательным» взглядом. Кроме того, Саша задавал очень много вопросов. Моран отвечал на них, как умел. Иногда на эти вопросы отвечал Авденаго, а Саша пытался сопоставлять ответы и уличать туроператоров в неточности.

Когда дверь за Сашей наконец закрылась, Моран в изнеможении повалился на диван.

— У нас, кажется, остался коньяк, — сказал Авденаго и, не дожидаясь приказания, полез в шкаф за фляжкой.

Моран следил за ним тусклым взглядом.

— Одни интеллигенты напиваются по Хэмингуэю, другие — по Ремарку, — сказал Моран. — Но это только в теории. А в реальности это разделение абсолютно ничего не значит. Русский интеллигент вообще не умеет пить. Как не умел, так и не умеет. Мгновенно превращается в свинью, чей бы светлый образ ни держал в уме. Впрочем, хэмингуэевцы пьют жестче, потому что воображают, будто Хэмингуэй — более крутой.

— Как вы думаете, мы не спугнули этого Сашу? — спросил Авденаго, прикладываясь к фляжке в свой черед.

— А что? — насторожился Моран.

— На некоторые вопросы вы давали чересчур откровенные ответы.

— Вовсе нет, — пробурчал Моран, ревниво следя за тем, как Авденаго пьет. — Я действовал в строгом соответствии с моей последней теорией. Саша — типичный хэмингуэевец. Это же бросалось в глаза! Наверняка у его родителей в буфете среди хрустальных рюмок стоит карточка Хэмингуэя. Так и вырос Сашенька под добрым взглядом светлых глаз бородача в свитере. Спорим?

— Да я и спорить с вами не буду, — ответил Авденаго. — Это ведь вы знаток русской души.

Моран воспользовался паузой и отобрал у него фляжку.

— Вот именно, — подтвердил Моран, допивая коньяк. — Поэтому я тебе и говорю: никуда этот Саша от нас с тобой не денется. Он твердо сидит на крючке.

* * *

Джурич Моран не ошибся: Саша явился наутро в бюро «экстремального туризма», готовый действовать, и действовать решительно. Ясный взор выдавал проведенную в раздумьях бессонную ночь. Морану стоило больших усилий не броситься навстречу клиенту с радостным криком. Радостный крик мог все испортить. Радостный крик мог зародить в душе клиента новые сомнения.

— Деньги принесли? — спросил Моран тусклым голосом.

Саша аккуратно выложил перед ним на стол шесть бумажек цвета морской волны.

— Прекрасно, — сказал Моран, сгребая деньги и засовывая их в карман. — Вам расписку давать?

— Желательно, — проговорил Саша.

Моран заорал:

— Авденаго!

Явился Авденаго, широко зевая на ходу. Увидел Сашу, застыл с разинутым ртом. Ого! Оказывается, Джурич Моран и впрямь готов далеко зайти. Вчера он вышел к клиенту в прихожую, а сегодня вообще сам открыл ему дверь.

— Здравствуйте, — сказал Саше Авденаго. А Морану: — Чего изволите?

— Тебе продиктуют расписку. Запишешь. И чтоб без грамматических ошибок! Я подпишу. Бери бумагу, авторучку.

— У вас, простите, разве нет бланка? — обратился Саша к Авденаго.

Авденаго сел за стол, разложил письменные принадлежности и кратко ответил:

— Нет.

— Странно. Мне показалось, у вас солидная фирма.

— Естественно, — вздохнул Авденаго. — Настолько солидная, что все дела здесь делаются под честное слово. Вы — первый, кто затребовал от нас какие-то бумаги.

Авденаго очень не хотелось ничего писать. Особенно спросонок. «Без грамматических ошибок»!

Но Саша был непреклонен.

— Значит, я буду первым…

«Я, Джурич Моран, получил… в сумме… означенную сумму… совокупность оказанных услуг… согласно сертификату…»

Моран соскучился, поставил подпись в первом попавшемся месте и всучил бумагу Саше.

— Идемте. Времени на ерунду нет.

Авденаго посмотрел на своего господина с благодарностью, которая, впрочем, сразу же сменилась тоской, когда Моран прибавил:

— Авденаго, одевайся. Поедешь с нами.

— Зачем? — спросил Авденаго уныло.

— Для гарантий, — ответил Моран.

Авденаго так и понял: на тот случай, если Саша в последний момент все-таки попытается удрать.

Стройку за проспектом Обуховской обороны искали долго. Строек там оказалось несколько. Оказалось, что Авденаго не знает фамилии подрядчика. И название строительной компании тоже не помнит. Хотя на какой-то из анохинских бумаг оно было, вроде бы, указано.

— Дмитриевич подрядчик-то, — твердил Авденаго, расспрашивая очередного сторожа.

Ответы он получал самые разнообразные, но ни один не отличался внятностью.

Саша терпеливо скучал. Моран уловил тот миг, когда клиент собрался возмутиться некомпетентностью и потребовать свои шесть тысяч обратно, и отвесил Авденаго затрещину. Это несколько отвлекло Сашу.

А Джурич Моран невозмутимо произнес:

— Мы пришли.

И хозяйской рукой отворил калитку. Забор был бетонный, глухой, а калитка забрана сеткой. Сразу же за ней обнаружилась сторожка, откуда выскочил темнолицый человек в синем ватнике.

Моран сказал:

— Мы к Анохину.

Человек в ватнике что-то невнятное проговорил и надвинулся на Морана угрожающе. Авденаго быстро вышел вперед и проговорил:

— Равихо.

Троллиное имя господина Анохина возымело поистине магическое действие. Человек в ватнике сразу напрягся, нахмурился и уставился на Авденаго очень мрачным взглядом.

— Идем, — Авденаго обернулся к своим спутникам.

— Что ты ему сказал? — приставал Моран, пока они шагали по ненадежным мосткам, проложенным через море грязи. — Каким словом ты его парализовал?

Они миновали строительный вагончик, поставленный на прикол, как казалось, навсегда. Сбоку от него застыл ярко-желтый, похожий на игрушку экскаватор. Два вывернутых с корнями куста были намертво зацементированы грязью.

— А где сам дом-то? — спросил Моран, останавливаясь. — Что-то я самого дома не вижу.

Авденаго показал ему на фундамент, из которого торчало несколько балок. Балки напоминали штифты для зубных протезов. У Авденаго был одноклассник с выбитым передним зубом, у него как раз имелся такой штифт. Иногда на этот штифт надевался протез, но чаще парень ходил со сломанным протезом. Как-то не везло ему с этим зубом. И ничего, улыбался себе без всяких душевных судорог. И девчонкам он, кстати, нравился.

Навстречу Морану уже шагал Анохин, а с ним — еще двое. Все они были в костюмах и строительных касках, хотя никаких работ, насколько можно было судить, сейчас не велось.

— Господин Моран! — обрадовался Анохин. Он протянул руку, и Моран с жаром ее пожал. — Мы чрезвычайно рады, что вы решили присоединиться к нашему сообществу. Поверьте, это в большей степени отвечает вашим интересам, нежели нашим.

— Да, я так и понял, — сказал Моран.

Анохин оглядел его спутников.

— А эти господа? Впрочем, с господином Авденаго я уже знаком, — он коротко кивнул Авденаго, — а это…

— Хэрибонд, — быстро произнес Моран, подталкивая Сашу.

Саша сказал вежливо и твердо:

— Дерягин. Александр Владимирович. Рад знакомству.

Он обменялся с Анохиным рукопожатием, и все шестеро двинулись к строящемуся дому.

— Почему вы назвали меня каким-то диким именем? — прошептал Саша на ухо Морану.

— Потому что здесь принято пользоваться псевдонимами, — ответил Моран. — Учтите на будущее. И там, где вы окажетесь, — тоже не говорите, как вас зовут.

— А что, у вас будут неприятности?

— У меня? — удивился Моран. — Почему у меня?

— Например, за нелегальный перевод через границу туристов, — объяснил Саша.

— Неприятности могут возникнуть исключительно у вас, — сказал Моран. — Я, собственно, пекусь о своих клиентах.

— Так ваш бизнес все-таки не вполне законный? — настаивал Саша.

— Мой бизнес абсолютно законный, но кое-какие элементы авантюры в нем наличествуют, — сказал Моран. — Что только естественно, учитывая специфику. Послушайте, вам что, приключения не нравятся? Ну так бы сразу и сказали: «Я не люблю приключения. По натуре я не авантюрист. Я предпочитаю сидеть на диване и смотреть многосерийный фильм „Рабыня Изаура“»… А? Зачем вы, в таком случае, обратились в агентство «экстремального туризма»?

Саша отмолчался. В словах и поступках Морана он ощущал какой-то подвох. Только никак не мог взять в толк, в чем конкретно этот подвох заключается.

Анохин остановился, подождал, чтобы Моран подошел поближе и не без гордости указал на бетонные балки.

— Как видите, самое сложное уже позади. Возвести стены — дело пары месяцев. Работы остановлены именно потому, что прекратилось финансирование.

— И когда оно возобновится? — поинтересовался Моран.

— В перспективе мы ожидаем неплохие вливания от хранителей Калимегдана… — начал Анохин, но Моран перебил его:

— Это еще что такое?

— Хранители Калимегдана? Видите ли, в белобашенном замке сейчас полностью обновился политический строй… На смену аморфной демократии пришла жесткая олигархия. Я не говорю, что это не на пользу. — Он покачал головой. — В конце концов, Калимегдан слишком легко пал. Практически бескровно. От первого же толчка. А это говорит о том, что он готов был к падению…

— Новые власти Калимегдана именуют себя «хранителями»? — перебил Моран.

— Мы еще не пришли к окончательному соглашению, как будет называться это… э… состояние. Эта новая позиция на шахматной доске Истинного мира, если угодно, — дипломатично ответил Анохин. — То, что случилось в Калимегдане, — беспрецедентно. По расовому составу хранители/стражи Калимегдана — гномы.

— С кхачковяром во главе, — припомнил Моран. — Ясно. Так это они намерены контролировать работу портала?

— Скажем так, они будут ответственны за состояние портала с той стороны. Со стороны Истинного мира.

— А в реальном мире… — начал Моран, но фразу не завершил.

Анохин многозначительно кивнул.

— А в реальном мире портал контролируем мы. Теперь вы, надеюсь, понимаете всю важность участия в нашем проекте.

— Еще бы! — воскликнул Моран. — А мы можем увидеть… ну, портал? Я имею в виду — увидеть прямо сейчас? Видите ли, я неспроста взял с собой консультантов. Точнее, одного компаньона и одного консультанта. Господин Хэрибонд, — Моран небрежно кивнул на Сашу Дерягина, — в настоящее время работает в одной серьезной финансовой фирме. Экспедитором. У него весьма обширный опыт перемещений, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Анохин, моргая, уставился на «Хэрибонда». Саша поджал губы. Он вообще не понимал, что происходит. Вся эта стройка, странные разговоры, люди в пиджаках и касках… О чем толкует Моран? Кто такой кхачковяр? Что за проект?

На мгновение в его памяти пролетел вчерашний разговор о торговле внутренностями. А что? В каждой шутке — лишь доля шутки. Запросто может оказаться и правдой. Заманили в отдаленное место, где никто его не найдет, а дальше… Извлечь из человека почки и печень для квалифицированного медика — дело нескольких минут. И отправят сашины внутренности в контейнере за границу, чтобы спасти жизнь какого-нибудь растленного миллионера…

Авденаго коснулся его руки как раз в тот момент, когда Саша уже совсем было собрался дать стрекача.

— Если вам дорога ваша жизнь, — прошептал Авденаго, — не двигайтесь с места. И не показывайте, что слышите меня.

— Хорошо, — одними губами произнес Саша.

— Возьмите, — Авденаго вложил ему в ладонь листок бумаги, сложенный в несколько раз. — Спрячьте. Потом прочитаете.

— Когда — потом?

— Потом. Когда окажетесь в Истинном мире. Как окажетесь, так сразу сядете где-нибудь в удобном месте, в тенечке, вынете письмо и прочитаете. Да тише, говорят вам! — прошипел Авденаго, видя, что Саша открывает рот с явным намерением задать пару вопросов. — Моран не должен знать о нашем разговоре.

— Почему не должен? А вы с ним разве не компаньоны? — выдохнул устрашенный Дерягин.

— Скорее, сообщники.

— Разве это не одно и то же?

— Не в нашем случае. Бизнес у нас с ним общий, а вот прибыль… увы. Он типа старший компаньон. — И Авденаго развел руками.

Саша спрятал письмо в карман.

— Это спасет вашу жизнь, — Авденаго, не сводивший с Саши пристального взгляда, кивком указал на письмо и сразу же сделал безразличное лицо, чтобы Моран, вздумай тот обернуться, ни о чем не догадался.

Тем временем Джурич Моран с Анохиным перебрались с мостков на фундамент. Двое других в касках куда-то ушли. Анохин увлеченно показывал Морану, где будет располагаться спортивный зал с тренажерами, где в перспективе, возможно, будет устроен бассейн, а где уже сейчас действуют подземные гаражи.

— Авденаго, дорогой, иди посмотри, как интересно, — сладким голосом позвал Моран. — И господина Хэрибонда с собой, разумеется, прихвати. Я нуждаюсь в оценке консультанта. Нельзя, чтобы он упустил хотя бы одну деталь.

— Идемте, — обратился Саше Авденаго. — Нас зовут.

— Погодите-ка, — Саша внезапно заупрямился. Отчего-то ему совершенно не хотелось подниматься на фундамент. — Мы, кажется, говорили о том, что я сегодня отправляюсь в путешествие.

— Ну да, — Авденаго удивленно пожал плечами. — Мы от своих слов не отказываемся. Именно сегодня и именно в путешествие. В экстремальное.

— Пока что я просто лазаю по стройке, — сердито сказал Саша. — Где ничего интересного не происходит. Кстати, почему господин Джурич называет меня «консультантом»?

— Он должен как-то вас называть. Это для отвода глаз. Помните, что вам говорили о приключениях и авантюрах? Доверьтесь нам.

Саша пожал плечами. Авденаго забрался на фундамент и помог Саше.

Моран быстро оглянулся, оценил взглядом обстановку. Авденаго подвигал бровями, показывая, что необходимо торопиться. У клиента уже зародились сомнения. Пора заканчивать дело одним решительным ударом.

И Моран спросил Анохина напрямик:

— А где же портал?

Анохин вздрогнул:

— Простите?

— Нет, это вы простите! — фыркнул Моран. — Кажется, у меня уже вошло в привычку задавать вопросы, от которых всем становится неловко. Особенно неправдивым хапугам, которые только одним и заняты: чужими денежками. А? Что скажете? Нечем крыть?

— Мы действительно заинтересованы в вас как во вкладчике, но, как я уже неоднократно подчеркивал, наша главная цель состоит в том, чтобы объединить всех петербургских троллей в одну общину. В общину, которая гарантирует нам безопасность.

— Портал где, животное? — процедил Моран сквозь зубы.

— Прошу за мной, — невозмутимо предложил Анохин.

Он двинулся вперед, ловко перескакивая с одной бетонной плиты на другую и лавируя между встопорщенными элементами арматуры.

Моран со своими спутниками последовал за Анохиным. По пути Анохин не переставал расхваливать будущий дом:

— Здесь, на втором этаже, предполагается создать жилые помещения для семейных с детьми, а прямо над ними разместить галереи с цветами.

— Такой бы дом да конфисковать и отдать беспризорникам! — сказал Моран.

Анохин споткнулся.

— Простите, что?

— Ничего. Беспризорников, говорю, здесь бы расселить… А, забудьте.

Анохин охотно забыл о беспризорниках.

— Внизу, в галерее, предполагается организовать кафе. Только для жителей кондоминиума. Люди, естественно, допускаться не будут. Такой вот небольшой расизм на отдельно взятой частной территории, — хихикнул Анохин.

— Забавно! — пробурчал Моран.

Неожиданно Анохин остановился и указал на расселину между двумя бетонными плитами.

— Это здесь.

Моран подошел ближе, глянул вниз. Там ничего не было — просто чернота. Расселина выглядела довольно узкой. Толстый человек явно не пролезет. В крайнем случае придется пропихивать.

— Это? — Моран посмотрел на Анохина.

Тот кивнул.

— Портал. Здесь, — повторил он.

— Прямо здесь? — Казалось, Моран не верит собственным ушам. — Вот эта кроличья нора?

— Да, — кивнул Анохин.

— И если я сейчас прыгну вниз, то окажусь в Истинном мире? — уточнил Моран.

— Именно так.

— Вы, конечно, понимаете, что я прыгать не собираюсь? — сказал Моран.

Анохин пожал плечами.

— У меня вполне честные намерения, — заверил его Моран. — Я вовсе не хочу воспользоваться вашей откровенностью и пробраться в Истинный мир, не имея на это никакого права. Хотя, конечно, я мог бы так поступить. Будь я бесчестным. А?

— Разумеется, — вежливо отозвался Анохин. — Разумеется, вы не станете этого делать. В вашем благоразумии, — он подчеркнул голосом слово «благоразумие», хотя Джурич Моран больше упирал на свою честность, а о благоразумии до сих пор не было ни звука, — в вашем благоразумии, господин Джурич, я не сомневаюсь ни мгновения. Ведь в Истинном мире вас не ожидает ничего хорошего. И мы прекрасно осведомлены об этом. Не знаю, поставил ли вас в известность господин Авденаго, но нам удалось раздобыть копию устного предания о так называемом «морановом проклятии».

— О чем? — Моран удивленно поднял брови. — Какую копию?

— Копию знаменитого проклятия, которому вас подвергли, — объяснил Анохин любезным тоном.

— Чушь, — отрезал Моран. — Меня вовсе не проклинали. Мне вынесли тотальное порицание. В форме вопросов-ответов.

— Любопытно, — заметил Анохин. — Следовательно, наши сведения о вас недостоверны.

— Я же говорил, что ваше досье, мусье Анохин, — никакое вовсе не досье, а испражнение печальной свиноматки! — злорадно произнес Моран.

— В таком случае, не поделитесь ли вы правильной формулировкой вашего проклятия?

— Это еще для чего? — насторожился Моран.

— Для истории, — невозмутимо объяснил Анохин.

— Ладно… — Моран призадумался. — Это звучало приблизительно так: «Моран Джурич, не ты ли виновник тысячи бед? Моран Джурич, что ты ел? Что ты пил? Где ты шлялся? Не по нашей ли воде ты ходил, не к нашему ли хлебу прикасался? Для чего тебе оставаться в Калимегдане?»

— Приблизительно? — удивился Анохин. — Я полагал, вы помните текст дословно.

— Зачем еще?

— Все же это было проклятие… Оно обрекло вас на жизнь в изгнании… Обычно такие вещи запечатлеваются в душе.

— У меня и запечатлелось, — сказал Моран. — Запеклось, не сомневайтесь. Кровавыми буквами.

— С вашего позволения, я запишу, — сказал Анохин и полез в карман за блокнотом. — Вы не могли бы продиктовать? Не хочется опять допустить неточность.

Моран сказал:

— Вот как? Ладно. Диктую. Ну, значит… Я, Моран Джурич, — виновник тысячи бед, не так ли? Записали? Вы сокращайте, там много повторяющихся слов… «Моран Джурич (я, то есть) что ты ел? Что ты пил?» Вы как-то очень медленно пишете… В школе хорошо учились? Диктую по слогам, как для кретина: «Что-ты-пил?».. Авденаго, погляди, какая глубокая щель в земле… Прямо явление природы. Гранд-каньон. Подойди, не стесняйся. И консультанту покажи, ему интересно… Ну как, Анохин, записали? «Что-ты-пил?» Так. Теперь: «Для чего тебе оставаться в Калимегдане?»

Анохин торопливо сделал несколько заметок в блокноте… И тут Авденаго с силой толкнул Сашу в спину. Тот глухо вскрикнул и едва удержал равновесие на краю расщелины. На мгновение прямо перед сашиным лицом мелькнула оскаленная физиономия Авденаго. Затем молодой тролль с силой наступил Саше на ногу, ударил его под колени и вторым толчком сбросил в пропасть.

Анохин застыл на месте, блокнот в одной руке, карандаш в другой.

— Ну, что же вы не пишете? — сказал ему Моран. — По-вашему, я до вечера тут намерен вам диктовать все эти глупости?

Анохин молча посмотрел на него. Затем медленно убрал блокнот в карман и прикусил карандаш.

— Вас что-то смущает? — осведомился Моран. Он обернулся и посмотрел на расщелину, в которой исчез Саша Дерягин. — Ах, это… Мой деловой компаньон сбросил в пропасть моего же консультанта. Заметьте, он не сбросил туда ничего вашего. В чем же дело?

— Собственно, я несколько удивлен, — подтвердил Анохин. — Поступок вашего компаньона вызвал у меня… некоторое недоумение.

— А для чего, по-вашему, я взял с собой консультанта? — Моран пожал плечами. — Это же очевидно. Его роль в моем бизнесе состоит в исследовании новых возможностей для фирмы. Кстати, это обстоятельство отражено в контракте, который он подписал. Подписал добровольно, без всякого давления с моей стороны. Ну, что, есть у вас возражения?

Анохин молчал — как показалось Авденаго, потрясенно.

А Моран продолжал, влекомый вдохновением:

— На данном этапе это касается изучения портала. Исследование новых возможностей, я имею в виду. Поэтому консультант только что, на ваших глазах, приступил к исполнению своих непосредственных обязанностей… — Моран демонстративно зевнул, как бы утомленный необходимостью разъяснять столь очевидные вещи. — Сейчас мы с вами выпьем чаю в уютной теплой подсобке и более подробно обсудим вопросы нашего грядущего сотрудничества. И если мой консультант сочтет портал функционирующим нормально, то я немедленно подпишу все бумаги и вольюсь, так сказать, в вашу дружную семью. Как вы там это называете? В общину петербургских троллей. Немедленно подпишу и вольюсь, — повторил он энергично.

— Просто мне показалось, — проговорил Анохин, собравшись наконец с мыслями, — что ваш консультант отправился инспектировать портал без малейшего желания со своей стороны.

— Ну разумеется! — воскликнул Моран, со всей искренностью прижимая ладонь к сердцу. — Разумеется, без всякого желания! Да сейчас все работают без всякого желания. Палец о палец ударить не хотят, даже за деньги. Всех приходится заставлять. Вот когда вы в последний раз видели живого сантехника? Я не говорю о мертвых сантехниках, я говорю о дееспособных… А? То-то и оно. А поменять унитаз? Проблема! Никто не хочет работать! Поэтому у меня собственная методика. Насилие, только насилие. Я всех заставляю. И работают, голубчики, заметьте, работают на славу… Идемте же, угостите меня наконец чаем. Говорю вам, он скоро вернется и даст мне всеобъемлющую консультацию.

### Глава четвертая

«Дорогой (зачеркнуто)

Уважаемый Александр Дмитриевич!»

— Я Владимирович, — скрипнул зубами Дерягин. — Мог бы и запомнить.

«Вы сейчас здорово (зачеркнуто) злитесь на меня и Морана, но, с другой стороны, если это был единственный выход, то нет оснований злиться. Зато экстремально…»

— Экстремальней некуда, — проворчал Дерягин.

Падение в кроличью нору, вроде того, как описано в «Алисе» (книга, невероятно раздражавшая Дерягина, не говоря уж обо всех этих писклявых экранизациях), завершилось обмороком. Дерягин очнулся и обнаружил себя в саду. Сад был тихий, практически райский. У Дерягина раскалывалась от мигрени голова. Контраст между ужасным состоянием Саши и безмятежным покоем сада был болезненный. Хотелось как-нибудь нарушить эту чертову идиллию. Однако Саша, во-первых, не знал — как, а во-вторых, у него не было на это никаких сил.

Саше потребовалось несколько минут просто на то, чтобы решиться сесть. До этого он лежал на клумбе и бессмысленно смотрел на ярко-желтый цветок.

Наконец ему начало казаться, что у цветка сделалось скептическое выражение лица. Это заставило Сашу взять себя в руки и, преодолевая головную боль, отползти от клумбы подальше.

Усевшись в тени дерева, он сразу же нащупал в кармане листок бумаги и вспомнил прощальные слова Авденаго. Насчет письма.

«Место, где вы сейчас, — Истинный мир, — писал Авденаго. — Советую называться именем Хэрибонд. Вам подходит и все будут уважать (зачеркнуто) хорошо относиться.

ВАЖНО! (Подчеркнуто тройной чертой) Недалеко от города Гоэбихон есть большое дерево с дуплом. В дупле обнаружите пергамент. Это листок бумаги из телячьей кожи, вроде тряпки. Этот пергамент надо уничтожить. Только не закапывать или топить, что бесполезно, а по-настоящему, т. е. сжечь.

Если вы уничтожите эту штуку (зачеркнуто)

Сожгите эту штуку (зачеркнуто)

Ликвидация (зачеркнуто)

После сожжения пергамента Вам гарантированы бонусы от нашей фирмы. Очень большие.

Удачи.

Авденаго».

Саша ощупал свои карманы. Он не курил, но зажигалку с собой носил всегда. На всякий случай.

Для начала он сжег послание Авденаго. Что-то подсказывало ему, что с подобными документами на чужой территории лучше не попадаться…

Сад был очень большим, но, разумеется, не бесконечным. Бесконечных садов не существует. В отдалении Саша видел какие-то строения из белого камня, с высокими башнями — похожие на замок из заставки к фильмам студии Диснея. Приближаться к этим башням Саше совершенно не хотелось. Он вообще стремился избегать встреч с людьми, по крайней мере, на первых порах. Думалось ему почему-то, что от подобных встреч возникнут только проблемы.

Дерягин добрался до ограды участка и беспрепятственно выбрался наружу.

Перед ним расстилалась незнакомая земля, плоская, покрытая желтой травой. Эта трава вызвала у Саши брезгливые чувства: ему чудилось, что на ощупь она непременно окажется сальной, как козья шерсть. Наверное, все дело в цвете. Цвет совпадал.

— Что ж, — сказал себе Саша, которому было рекомендовано называть себя именем Хэрибонд, — путешествие начинается.

Он ступил на дорогу и зашагал по равнине. Чего-то похожего он, в общем-то, и ожидал. Не так уж плохо, если разобраться. Заранее заготовленные, якобы таинственные обстоятельства, незнакомая местность, конкретное задание и одна-единственная зацепка — название города, который предстоит отыскать. И псевдоним. Хэрибонд. Чтобы отчетливее ощущать дистанцию между собой-истинным и собой-играющим. Это всеми психологами рекомендуется, кстати.

— Типичный квест, — сказал себе Саша. — Так вот что они имели в виду под «экстремальным туризмом»!

В конце концов, действительно все обстояло вовсе не так уж и плохо…

Саша поднял голову и застыл.

Гигантское раскаленное солнце медленно плыло по фиолетовому небу. Оно казалось живым, и его лучи зримо шевелились, точно щупальца.

* * *

— Понятия не имею, куда он запропастился, мой консультант, — сказал Джурич Моран, когда был выпит одиннадцатый стакан чая, а за окном начало темнеть. — Может быть, в Истинном мире его сразу убили. Почем мне знать.

— Структура нашего портала полностью исключает такую возможность, — заверил его Анохин. — Мне даже странно слышать подобные предположения.

— А почему? — осведомился Моран. — Почему вам странно?

— Потому что мы неоднократно опробовали портал.

— Да? А я не опробовал, — отрезал Моран. — Точнее, попытался опробовать — и что я вижу? Канарейка сдохла!

— Какая канарейка? — Анохин ошеломленно уставился на Морана.

— Такая! Которую шахтеры запускают в шахту прежде, чем войти. Если в шахте есть опасный газ, канарейка дохнет и тем самым показывает, что газ опасный!

Авденаго закатил глаза к низкому потолку строительного вагончика и опять увидел скучный, засиженный мухами плакат с полуобнаженной девицей. В тысячный раз за последние четыре часа.

— Иными словами, господин Джурич, вы подозреваете нас в том, что…

— Я вас, милейший, абсолютно ни в чем не подозреваю. У меня привычки такой нет — подозревать, — оборвал его Моран. — Я всегда открыт. Я даже свое троллиное имя не сменил на человеческое, невзирая на ваши настойчивые рекомендации. А почему? — Моран поднял палец. — Две причины. — Он подумал и прибавил к первому пальцу второй. — Первая. Мне нравится мое имя и не нравятся все остальные. И вторая, главная. Я не считаю нужным прятаться, лгать и изворачиваться. Я всегда говорю все как есть. Да, я не доверял вашему порталу и потому воспользовался консультантом. Видели, как он туда идти не хотел? Насильно спихивать пришлось. — Моран повернулся к Авденаго и погрозил ему кулаком: — Палач!

Авденаго криво пожал плечами:

— Сами приказали.

— Мало ли что я приказал! Я вот завтра прикажу яду в систему городского водоснабжения напустить — что, ты и этот приказ выполнишь?

— Ну… — протянул Авденаго неопределенно.

— Вот видите! — Моран повернулся к Анохину. — С кем приходится работать? Палач!

— Сочувствую, — сухо проговорил Анохин. — Однако время уже позднее… Мне бы хотелось прийти с вами к какому-либо конкретному заключению.

— Мы отправляемся домой, — заявил Моран. — И еще раз хорошенько все обдумаем. Вы же видели, какой у меня компаньон? Зверь! Если я допущу ошибку, принимая столь ответственное решение, он просто сживет меня со свету. Авденаго, дорогой, мы уходим. Я хочу в уют и тепло родного дома… Чай у вас, прямо скажем, поганый, мусье Анохин. Могли бы что-нибудь получше покупать.

— Они нарочно, — пробурчал Авденаго. — Чтобы показать, как плохо у них с финансами.

— А, — сказал Моран, — тогда понятно. Прибедняются? Это почтенно. Ну, Анохин, бывайте. Я вам звякну на неделе.

Джурич Моран тяжело поднялся и двинулся к выходу. Авденаго поплелся за ним.

Было уже темно. Авденаго то и дело спотыкался о какие-то железные коряги. У него не оставалось сил даже на то, чтобы завидовать Морану, который хорошо видел в темноте и двигался легко. Район был незнакомый, от этого Авденаго тоже становилось не по себе. Он не любил оказываться в чужих местах.

Они прошли пару кварталов, когда Моран вдруг замер на месте и прошипел:

— Тс-с-с.

— Да я, кажется, молчал, — фыркнул Авденаго.

— Я и говорю — тс-с-с, — зашелестел голос Морана. — За нами кто-то идет.

— Вам почудилось. Тут нет никого.

Моран молча покачал головой и вдруг стремительно, как летучая мышь, метнулся в сторону. Авденаго остался стоять один посреди тротуара, ощущая себя дурак дураком. Во мраке за углом происходила какая-то странная возня, и спустя пару минут Моран явился под тусклый свет фонаря, подталкивая кулаком в шею какого-то субъекта в длинном черном пальто.

— Что это? — спросил Авденаго.

— А? — рявкнул Моран и наградил субъекта новым тычком. — Следил за нами! Сволочь!

— Я вам не сво… — напористо заговорил субъект, но Моран перебил его:

— Молчать! Говорить будешь, когда спросят! Ты зачем следил? А?

— Позвольте, я объясню! — Голос субъекта зазвучал тверже. — Вы же мне слова сказать не даете.

— И не дам! — разъярился Моран. — Кто ты такой?

— Халсэбарг! — крикнул незнакомец. — Вот кто!

— Что-что? — переспросил Моран, опуская кулак, уже занесенный было над головой незнакомца.

— Халсэбарг, — повторил тот. — Мое имя. По-здешнему — Иван Дмитриевич Следников.

— Ты зачем шпионил, Следников? — спросил Моран.

— Я не шпионил, — ответил Халсэбарг. — Я охранял.

— Нет, ты именно шпионил, — злобно настаивал Моран. — Хотел удостовериться, что мы насовсем от вас ушли и ничего с собой попутно не украли. Да? Что ж, ничего удивительного. Вполне закономерные мысли для таких, как вы. Все вы — низкой касты. Вот ты — точно низкой касты. Видно по сложению, чертам лица и цвету кожи. Что молчишь? Нечем возразить, да? Правда глаза колет?

Халсэбарг обиженно произнес:

— Разумеется, я не могу похвастаться таким же высоким происхождением, как вы, но все же я родом из хорошей семьи… Во всяком случае, я не настолько низок родом, чтобы вы…

Однако Моран его не слушал.

— И вы, геморройные плебеи, еще осмеливаетесь подозревать меня, тролля из высших, самого знаменитого Мастера из числа Мастеров Калимегдана, меня, Морана Проклятого…

— Черного Властелина, — подсказал Авденаго.

Моран быстро обернулся к нему:

— Да, и Черного Властелина! — подхватил он. — А?

— Выслушайте меня! — взмолился Халсэбарг. — Я вовсе не следил за вами. Просто я обязан удостовериться, что вы благополучно добрались до дома.

— Я живу в Питере подольше твоего, ты, выкидыш пьяной обезьяны, и до сих пор всегда благополучно добирался до дома.

Халсэбарг не ответил. Он беспокойно оглянулся и вытащил из кармана складной нож. Щелкнуло лезвие, и в тот же самый миг весь мир для Авденаго перевернулся. Кто-то сбил его с ног и навалился ему на шею. Все существовавшее доселе, все, что составляло жизнь Авденаго, — все было разом отменено чьей-то чужой волей.

Авденаго, прижатый лицом к асфальту, задыхался. Из носа у него лилось густое и соленое, оно затекало в рот и мешало дышать. Но хуже всего было отчетливое ощущение, что нос вот-вот сломается.

Авденаго прилагал отчаянные усилия к тому, чтобы повернуть голову. Наконец ему это удалось, и он глотнул воздуха. И сразу после этого глотка, когда сознание вернулось к поверженному молодому человеку и живительный кислород поступил в мозг, пришло и осмысление ситуации. Он, Авденаго, лежит щекой в луже, а некто прижимает его к асфальту, наступив коленом ему на спину между лопаток.

— Моран!.. — бессильно просипел Авденаго.

Но Морана нигде не было.

* * *

На самом деле Моран был, и притом совсем неподалеку — и притом в самом жалком виде: с мешком на голове и связанными руками. Плотная ткань почти не пропускала воздух. И, что еще хуже, внутри имелись опилки, создававшие пылевую взвесь. Она набивалась в рот, в глаза, в горло, заставляла чихать и кашлять, она оседала в легких и стремительно убивала Морана.

Чей-то голос совсем близко проговорил:

— Точно он?

— Без ошибки, — ответил другой голос.

Оба говоривших держались совершенно спокойно. Судя по сноровке, с которой они затолкали в машину пленника, эти двое отлично знали свое дело.

Машина тронулась с места.

— Ты поранился. — Это Номер Первый.

— Пустяки. Едва задело. — Номер Второй. — Нож у него складной. Вот сволочь.

— Возьми пластырь, залепи. Салон кровью испачкаешь, — доброжелательно предложил Номер Первый.

Возня. Очевидно, Номер Второй вынимал из аптечки пластырь и заклеивал ранку. Машина резко развернулась, и Моран, связанный, фактически превращенный в куль, упал на что-то мягкое. Оно, это мягкое, сдавленно булькнуло. Ага, живое. Моран изловчился и боднул «это» посильнее. Оно опять испустило жалобный звук. Теперь похожий на кряканье. Очень хорошо.

— Часов шесть там у них в подсобке заседал, зараза, — сказал Номер Первый. — Чай пил. А? Ну как тебе это нравится — чай пил? Сколько можно чай пить? Я уж думал, он там ночевать останется.

— Я тоже так думал, — отозвался Второй. — Уж уходить собирался, а вот видишь, как хорошо, что мы с тобой остались! Дело того стоило. Зенкер будет рада. Такого улова у нас еще не было. Слыхал? Он сам говорил — «из высших»… А?

— Доложим сейчас, а разбираться Зенкер будет, очевидно, уже утром, — предложил Первый.

— Да она спит уже, наверное. Она рано ложится, — заметил Второй.

— Ничего, разбудим. Ради такой новости и разбудить не грех. У нас ведь подобных экземпляров еще не было. А Зенкер, по-моему, в глубине души даже не верила, что подобный экземпляр вообще существует в пределах досягаемости.

— Да ну?

— Точно. Она, конечно, виду не подавала. Она всегда такая… И сама не поддается сомнениям, и другим не дает раскисать.

— Точно, — поддакнул Второй.

— «Я, — говорит, — считаю факт реальным только после того, как он доказан», — процитировал Первый.

— Мудрено, — заметил Второй.

Они помолчали. Моран от всей души ненавидел эту Зенкер, кем бы она ни была.

Потом один из голосов спросил:

— А кто на него вышел?

— Турков, по-моему, о нем докладывал, — сказал Номер Первый. — Турков часто производит разведку в свободном поиске. Помнишь тот случай, когда он выследил троллиху с четырьмя ублюдками?

— Зенкер их упустила, — заметил Номер Второй.

— Да ладно, не экземпляры и были. Так, шваль, низшая каста. А этот — другое дело. Высший сорт. Зенкер глазам не поверит, как увидит завтра.

Двое похитителей снова замолчали.

Машина летела через ночной город, невидимый для пленника с мешком на голове, но очень хорошо ощутимый. Джурич Моран даже не подозревал о том, насколько сильно он сроднился с Петербургом. Улицы, набережные, площади, самый асфальт под ногами — все отзывалось Морану, все пыталось с ним разговаривать. «Мы здесь! — кричали перекрестки. — Мы моргаем тебе светофорами! Разве ты не видишь нас? Мы здесь, мы здесь! Почему ты нам не отвечаешь?»

Моран тихо, приветственно мычал, а машина ехала дальше, и вот уже новый перекресток тянулся издали к Морану яркими огнями и звал его: «Сюда, сюда!»

— Сколько времени действует инъекция? — опять спросил Второй.

«Ну просто как маленький! — с досадой думал о нем Моран. — Ничего не знает, обо всем допытывается. Вынь ему да положь, и про Зенкер, и про Туркова, и про инъекцию… Надоел».

— Часа три — с гарантией, — ответил Первый и хмыкнул. — Вон, железный ящичек. Возьми «пистолет», заряди. Справишься?

Сразу же после этого послушно звякнул железный ящичек, потом нежным голоском запело тонкое стекло — видимо, ампулы. Морана схватили, придавили к спинке сиденья, небольно куснули в плечо и выпустили.

И Моран сразу же очутился в роскошном кресле. Он сидел, развалившись на лохматых подушках, покачивал ногой, листал глянцевый журнал. Журнал был очень большим — ширина разворота составляла не менее метра. Страница, на которую смотрел Моран, была на три четверти занята фотографией: английская королева возводит Джурича Морана в рыцарское достоинство.

Королеву Моран сразу узнал (потому и определил, что английская). На ее величестве была маленькая корона, вся усыпанная алмазами, старушачья кофточка неопределенной расцветки и темно-зеленое платьице в мелкий цветочек. Обеими руками она с трудом удерживала огромную шпагу. Джурич Моран в ярко-красном камзоле, похожий на ряженого Петра Первого с городского праздника, опустился перед ней на одно колено, а королева не без облегчения водрузила тяжеленную шпагу ему на плечо.

«Проклятье, — подумал Моран, — теперь ко мне все начнут обращаться „сэр“… А я совершенно не уверен в том, что мне это понравится».

Он пробормотал на пробу «сэр, сэр», но не испытал никаких эмоций. Несколько уязвленный собственным бесчувствием, Моран закрыл журнал и поднял голову.

Перед ним торчал Авденаго. Унылый, мрачный и, кажется, перепуганный.

— Коронованные старухи опасны, — сказал Авденаго.

Моран раскричался на него:

— Как ты обращаешься ко мне! Почему ты не говоришь мне «сэр»?

— Потому что вы, мой господин, никакой не сэр, вы — Джурич Моран, вы — тролль, и вы глупо попались в плен, Джурич Моран.

— А как же мой самолет до Лондона? — взволновался не на шутку Джурич Моран.

— Улетел без вас…

Моран заплакал, вытягивая губы трубочкой и выдыхая воздух с противным свистом.

* * *

— Он долго так будет? — спросил Авденаго у Халсэбарга.

Тот хмуро смотрел на Морана и только качал головой.

— Странно, что у нас все прошло, а он до сих пор бредит, — сказал наконец Халсэбарг.

— Я так думаю, ему двойную дозу вкатили, — предположил Авданаго.

Халсэбарг поднял голову и уставил на Авденаго долгий, тяжелый взгляд.

— Ну, я не врач, конечно, — смутился Авденаго, — но если бы я имел дело с Джуричем Мораном, я бы именно так и поступил. Вкатил бы ему двойную дозу.

Из горла Морана вырвалось сипение, а потом он выговорил:

— Лондон.

— Какой Лондон? При чем тут Лондон? — в отчаянии Авденаго принялся тормошить Морана.

— Оставьте его, — сказал Халсэбарг. — Думаю, он скоро придет в себя.

— Называй меня «сэр», ты, грязная свинья! — невнятно произнес Моран и вдруг устремил на Халсэбарга совершенно ясный взгляд. — Ты заказал мне билет до Лондона?

— Нет, — ответил Халсэбарг.

Моран схватился за его рукав и с трудом сел. Затем разинул рот пошире и задышал.

— Трудно разговаривать с королевой, когда у тебя рот с булавочную головку, — признался наконец Моран. — Где мы?

— Они называли это место «бункер-2», — сообщил Халсэбарг.

— Да? — Моран закашлялся. Он кашлял очень долго, потом выплюнул сгусток, облепленный опилками, обтер рот рукавом Халсэбарга и наконец спросил: — А ты откуда знаешь? Ты что, с ними заодно?

— Просто слышал их разговоры.

— А я почему не слышал? — подозрительно спросил Моран.

— Вы были без сознания, — объяснил Халсэбарг.

— И долго я так провалялся? Беспомощный? Полностью в вашей власти?

— Достаточно, — ответил Авденаго.

— Я бредил? — допытывался у него Моран.

Авденаго молча кивнул. Моран прикусил губу.

— И много я наболтал? — спросил он наконец.

— Достаточно, — не без злорадства сообщил Авденаго.

Моран подавленно замолчал.

— Сейчас, полагаю, середина ночи, — заговорил Халсэбарг. — У нас еще есть в запасе немного времени, но медлить не советую. Мы непременно должны выбраться отсюда до наступления дня.

Место, где очутились тролли, представляло собой просторное помещение с бетонированными стенами. Потолок был низким, сводчатым. Если напрячь воображение, то можно было представить себя находящимся внутри огромной гусеницы. Окон здесь не имелось, а где располагались двери, Авденаго еще не выяснил. В любом случае, вход сюда был наглухо запечатан.

Кажется, в глубине помещения имелись клетки с тяжелыми толстыми прутьями. О назначении этих клеток Авденаго предпочел не задумываться.

Воздух в подземелье был затхлым и заметно отдавал плесенью. И еще изредка сюда залетал слабый, отдаленный ветер, приносящий с собой едва уловимый запах железной дороги. Или, что было вероятнее, — метрополитена. Рельсы, шпалы, мазут. Запах, связанный с движением, с жизнью. В конечном счете — с надеждой.

Несколько минут Моран сидел без движения, безмолвный и как будто совершенно утративший волю, а потом внезапно испустил дикий вопль и вцепился Халсэбаргу в горло. Оба рухнули на бетонный пол и покатились. Моран в бешенстве пытался задушить Халсэбарга, а тот отрывал от себя морановы лапы и отчаянно лягался.

Авденаго думал: «Если сейчас закрыть глаза, то они просто исчезнут». Эта иллюзия успокаивала его, убаюкивала.

А потом он расслышал свое имя и вынужден был вернуться к действительности.

— Авденаго! — орал Моран. — Авденаго!

Авденаго нехотя приблизился к дерущимся. Несколько мгновений он глядел на них, постепенно заражаясь их безумием, а затем яростный боевой клич вырвался из глотки Авденаго, и молодой человек упал на схватившихся троллей. Вся одежда Морана пропиталась жгучим потом, она была совершенно сырой. Авденаго ударил Халсэбарга по голове, и тот отключился. С победоносным криком Моран уселся на поверженного врага и положил обе ладони на его горло. Лицо Джурича Морана исказилось в зверской гримасе, он оскалил зубы и выпучил глаза, готовясь совершить смертоубийство.

— Отпустите его, — попросил Авденаго. — Не надо его душить, мой господин. Он такой же пленник, как и мы. Он нам практически друг.

— Да что ты такое говоришь? — возмутился Моран. — Ты видел, как он шпионил за нами? Ты видел, как он достал нож?

— Это было последнее, что я видел, — признался Авденаго.

Халсэбарг очнулся и простонал:

— Пустите… Мне дышать нечем…

— Ладно, — смилостивился Моран, поднимаясь.

Халсэбарг перевел дух, отполз к стене, улегся набок, подтянул колени к груди.

— Слушайте, — глухо проговорил он, — я не шпионил за вами. Я вас охранял. Понятно?

— Плохо же ты нас охранял, — пробурчал Моран.

— Как умел.

— Плохо умел.

— А от кого вы нас охраняли? — спросил Авденаго.

Глядя в стену, Халсэбарг объяснил:

— От этих. От охотников. Которые нас в конце концов все-таки поймали.

Стена была бетонная, голос Халсэбарга звучал безнадежно.

— Подробней! — потребовал Моран. Он обтер лоб. Ладонь была липкой от пота. Моран украдкой понюхал ее и сморщился.

— Разве Анохин вам не рассказывал? — удивился Халсэбарг. — Я думал, он все вам рассказал, поэтому вы к нам и пришли… Ситуация в городе изменилась. Появились охотники. Охотники на троллей. Фактически расисты. Их лидер — некая Зенкер. Вы не слышали? Татьяна Харитоновна Зенкер.

— Коронованные старухи опасны, — прошептал Моран. — Понимаю.

— Она не старуха, — возразил Халсэбарг. — Сравнительно молодая женщина. Ученый. То есть, ученая. Ученая женщина. Полгода назад она возглавила организацию. Там, я думаю, человек тридцать. На данном этапе.

— Они истребляют в Петербурге троллей? — спросил Авденаго.

У него сжалось сердце от какого-то необъяснимого страха. Вдруг он почувствовал себя евреем в гитлеровской Германии. Точнее, может быть, даже и немцем, но женатым на еврейке. Что тоже ничем хорошим, как известно, в гитлеровской Германии не заканчивалось.

Халсэбарг вздохнул и проговорил:

— Охотники из организации Зенкер выслеживают таких, как мы, и…

— Уничтожают, да? — перебил Моран. Его ноздри алчно раздувались, как будто он почуял близкую поживу.

Джурич Моран, возможно, тоже чувствовал себя евреем, но, в противоположность павшему духом Авденаго, таким евреем, которому палец в рот не клади. Откусит по локоть, а потом возьмет гранатомет и выжжет фашистское логово. Со всеми прихвостнями в радиусе двадцати пяти метров.

— Нет, они нас не истребляют. — Голос Халсэбарга звучал тускло. — Точнее, не совсем…

Моран в злобном нетерпении скрипнул зубами.

Халсэбарг пояснил:

— Информации по деятельности Зенкер пока что не слишком много. Мы нашли некоторые данные касательно темы ее диссертации. Это позволило нам сделать предположение, что Зенкер сейчас разрабатывает проблему клонирования.

— И кого она намерена клонировать? — презрительно усмехнулся Моран. — Троллей, что ли? Опасный экспериментик, надо заметить.

— Нет, она намерена воспроизводить человеческие органы… Точнее, такие внутренние органы, которые хорошо приживались бы у человека. Ее методика заключается в том, что… В общем… — Халсэбарг вздохнул. — В качестве материала для изучения она использует троллей. Во-первых, это безопаснее с точки зрения закона, поскольку тролли юридически не являются людьми. То же самое обстоятельство освобождает исследования Зенкер и от моральных ограничений.

— Тролли не являются людьми не только юридически, но и биологически, — оборвал Моран. — Это не новость. А вот в том, что касается псоглавцев, еще можно поспорить.

— А во-вторых, — продолжал Халсэбарг, не обращая внимания на реплику Морана, — она установила, что генетический материал троллей лучше поддается экспериментам.

— Так чего этой бабе от нас, в конце концов, понадобилось? — осведомился Моран. — Кратко и по существу.

— Она нас разрежет на куски, — сказал Халсэбарг.

— Зачем? — удивился Моран.

— Для науки. Чтобы спасать человеческие жизни, — терпеливо ответил Халсэбарг. Он знал, что тролли из высших стремятся во всем дойти до самой сути.

— Это прибыльно? — спросил Моран.

— Если она добьется своего, то станет самой богатой женщиной на свете.

— Ясно… Но почему именно тролли? Ты что-то объяснял, но слишком мудрено… А я слишком много вашего чая выпил. В сочетании с инъекцией яда это плохо отразилось на моих умственных способностях.

— Две причины, — сказал Халсэбарг. — Тролли — не люди. Это раз. Наши тела крепче и лучше адаптируются к новым условиям — два.

— А ее подручные? Они тоже… ученые? — спросил Авденаго.

Халсэбарг с трудом уселся, привалился к стене спиной.

— А сам-то ты как думаешь?

— По-моему, просто бандиты.

— Расисты, — поправил Халсэбарг.

— Из разговора с мусье Анохиным я понял, что вы тоже расисты, — вставил Моран. — Кафе собираетесь открыть, куда людям вход запрещен.

— Это другое, — ответил Халсэбарг. — Это на отдельно взятой, огороженной частной территории. А они вылавливают нас по всему городу.

Очень медленно до Морана стала доходить одна крайне неприятная вещь. Он обдумывал услышанное и мрачнел все больше и больше. И наконец выговорил:

— Следовательно, до сих пор Зенкер и ее гестаповцы ничего не знали ни обо мне, ни о моем компаньоне? Мы попали в поле их зрения только после того, как посетили вашу проклятую стройку, не так ли?

— В общем и целом… — промямлил Халсэбарг. Ему очень не хотелось, чтобы Джурич Моран дошел до подобных выводов. Но неизбежное свершилось.

— Они ведь установили слежку за вашим участком? — настаивал Моран.

— Вы правы, — кивнул Халсэбарг. Спорить с Джуричем Мораном сейчас и отрицать очевидное было опасно. Моран гораздо сильнее, чем выглядит.

— И когда мы покинули стройку, зенкеровцы попросту пошли вслед за нами… — продолжал Моран.

— Я ведь тоже пошел за вами! — вскинулся Халсэбарг. — Я пытался вас уберечь. И если бы вы не кричали на всю улицу о том, что вы — тролль из высших, все еще, возможно, обошлось бы без последствий!

— По-вашему, мне следует стыдиться моего происхождения? — зловеще поинтересовался Моран. — Или, быть может, я должен скрывать мои таланты?

— От вас требовалось только одно: быть осмотрительнее, вот и все.

— А от вас — предупредить об опасности.

— Вы ведь не хотели слушать! Вы выгнали Анохина! А его бумаги приказали сжечь.

— И если бы Авденаго, нерадивый раб, ленивый олух, лоботряс, тупой пожиратель пирожных, слюна носорога, помесь блохи и геморроя, любопытный мангуст не сунул свой нос в эти мерзкие бумажонки, я бы не потащился к вам на стройку! И ничего бы этого не произошло. Я бы сейчас сидел дома, на моем любимом диванчике… О! — внезапно вздрогнул в ужасе Моран. — Собака! Я же оставил дома мою собаку! Он там один.

— Кто? — не понял Халсэбарг.

— Пес! Он там воет. Наверняка воет.

Моран прижал локти к животу и с утробным вскриком бросился на бетонную стену.

— Он там один! Он там воет!

— Моран, прекратите!

— Он там воет! Один!

— Джурич Моран!

Моран не слушал увещеваний и продолжал мерно биться о стену. Халсэбарг перевел на Авденаго взгляд, полный отчаяния.

— Послушайте, сделайте с ним что-нибудь. Он же поранится.

— Испортит ценный генетический материал? — осведомился Авденаго. — С кем вы, в конце концов, с нами или с Зенкершей? Почему вас так заботит, чтобы Моран не поранился?

— Просто… заботит, — Халсэбарг, казалось, готов был разрыдаться. — Я ведь облажался, понимаете? Я должен был защитить вас. А вместо этого… Да остановите же его! — закричал он, когда Моран в очередной раз бухнулся о стену, и послышался треск.

Авденаго кинулся к Морану и крепко схватил его за руки.

— Мой господин, прекратите. Вы делаете больно.

— Кому? — спросил Моран, глядя на него пылающими во мраке зелеными глазами. Он казался сейчас старым, древним, покрытым морщинами, как древесный ствол.

— Вы делаете больно мне, — сказал Авденаго.

И тут Моран невероятно широко, резиново растянул рот, пустил слюну и разразился слезами.

— Мне страшно! — выкрикивал он, сотрясаясь от рыданий. — Понимаешь ты это? Я жил так долго!.. Я столько всего хочу!.. Полезного и красивого!.. Может быть, весь мир этим наводнить… А здесь — бункер, тюрьма. И завтра — все. Зенкер, ножи, скальпели. Ты хоть понимаешь, что это такое — скальпели? Вот эти руки… — Он показал на свои запястья. — Только хорошее… И вся жизнь… Это же я, это я, Моран, Джурич Моран, моя жизнь, мое творчество, все силы, все… Это же необъятно! А она — «генетический материал»…

Он замолчал и закрыл лицо руками. Слезы обильно текли у него между пальцами. Авденаго смотрел на Морана, ощущая всю громадность его ужаса — и вместе с тем отдельность этого ужаса. Как будто молодого тролля по имени Авденаго, мужа Атиадан, вовсе не касалось все то, что происходило с Мораном. Как будто завтра Зенкер, явившись в бункер за ночным уловом, не разрежет своими скальпелями Авденаго точно так же, как разрежет она Джурича Морана и бедного облажавшегося Халсэбарга.

— Вы человек, — тихонько обратился к Авденаго Халсэбарг.

— Что? — Авденаго обернулся и удивленно посмотрел на тролля. — О чем вы говорите?

— О том, о чем вы сейчас думали, — ответил Халсэбарг. — Эти ребята, которые на нас напали сегодня ночью, просто не разобрались. Захватили всех троих. А завтра все выяснится. Зенкер — та сразу увидит, что вы не тролль.

— Но я тролль! — возразил Авденаго. Вся кровь вскипела в нем от возмущения. — Я тролль!

— Юридически и биологически вы человек, — сказал Халсэбарг. — Поэтому никакая опасность вам не угрожает.

— Точно. Здесь никто не станет препарировать представителя человеческой расы. Об этом я смело могу не беспокоиться. Меня совсем небольно зарежут, чтобы я случайно не разболтал о подпольной лаборатории, — сказал Авденаго. — Чистая смерть, так сказать.

— Простите, — тихо промолвил Халсэбарг и замолчал. — Я упустил из виду…

— А вы многое упустили из виду! — заговорил Авденаго, разъяряясь. — Например, тот незначительный факт, что я тоже являюсь троллем. Не по рождению, разумеется, здесь ваши данные точны, а по обстоятельствам. Я гораздо в большей степени тролль, нежели человек. Если уж быть совсем откровенным, то с людьми у меня уже давно нет ничего общего…

— Да, но генетически… — Халсэбарг пытался обороняться от обвинений Авденаго, который был теперь охвачен праведным гневом.

— Кстати, о генетическом, — подхватил Авденаго. — Не будете же вы утверждать, что наши обряды усыновления ровным счетом ничего не значат?

Халсэбарг промолчал.

— Я такой же тролль, как вы или Джурич Моран, — заключил Авденаго. — И, кстати, я намного знатнее вас.

Моран заставил его прервать свою речь. Что-то странное творилось с Джуричем Мораном на протяжении всего этого времени: он ежился, вертел головой, то обхватывал себя руками, то ронял руки и болтал ими, бессильными, вдоль тела, он втягивал голову в плечи и приседал, он, наоборот, изо всех сил тянулся к потолку… И вдруг послышался отчетливо различимый треск, как будто поблизости рвали ткань. Джурич Моран начал увеличиваться в размерах. Его грудная клетка раздалась, плечи надулись непомерными мышцами, ноги сделались как столбы. Физиономия Морана исказилась, превратилась в беспорядочный набор черт — нос, подбородок, брови, рот, — налепленных в как попало на вытянутую основу, имеющую лишь отдаленную сходству с овалом лица. Кожа этого страшного, исковерканного лица потемнела; теперь она представляла собой ком грубых складок.

Горло Морана завибрировало на очень низких нотах. В поисках спасения от этого страшного звука Авденаго прижал ладони к ушам, но гудение проникало в самое естество, оно наполняло воздух, и от него на всей земле не нашлось бы укрытия.

Жуткое чудище наклонило торс, точно минотавр, нацеливающийся на жертву, и с силой ударило в стену «бункера-2».

По бетону пробежала темная трещина, странным образом напоминающая одну из морщин на лице Морана. Мгновением спустя этих морщин на белой стене сделалось больше. Моран еще раз толкнул преграду. И еще, и еще…

А затем он пошатнулся, скорчился и рухнул на пол. И сверху на него обрушилась стена.

В образовавшийся пролом хлынула вода.

— Вытаскиваем его! — закричал Халсэбарг.

Авденаго тупо уставился на гору бетонных обломков.

— Он утонет! — снова крикнул Халсэбарг. — Скорее!

Авденаго расставил ноги пошире, наклонился и поднял один из обломков. Отбросил в сторону. Спина у него сразу заболела. Авденаго выругался и взялся за второй обломок.

Халсэбарг орудовал рядом, сноровисто и мощно, как машина.

Вода прибывала — она уже залила все помещение. Авденаго не видел, насколько велик «бункер-2». Очевидно, достаточно велик, потому что плеск волн доносился очень издалека. А может быть, виной тому было эхо, которое создавало ложное впечатление о размерах подземелья.

Моран не подавал никаких признаков жизни. Авденаго отбросил еще один кусок бетона. Вода плеснула, забрызгала Авденаго. Холодные волны покусывали его повыше колена.

— Я нашел Морана! — сказал Халсэбарг. — Я держу его. Снимите эту плиту, скорее.

Авденаго, преодолевая сопротивление воды, продвинулся вперед на два шага. Халсэбарг держал Морана за голову, чтобы тот не захлебнулся.

— Лучше я его подержу, — предложил Авденаго, — а вы скиньте плиту. У вас лучше получается.

Халсэбарг не стал спорить. Передал ему Морана и отшвырнул последний обломок. Моран был свободен.

Это был прежний Джурич Моран, такой, каким знал его Авденаго. Никаких монстров с непомерными мышцами. Просто Моран. Только пугающе молчаливый, расслабленный, вялый какой-то.

Халсэбарг взвалил его себе на плечо. Из раскрытого рта Морана текла вода, глаза медленно двигались в орбитах. Они слабо светились, и по этому признаку Авденаго понял, что его господин еще жив.

— Подземная река, — сказал Халсэбарг, шагая со свисающим Мораном в пролом. — Впадает в Екатерининский канал, если я не ошибаюсь. Поплыли. Вы плавать-то умеете?

* * *

Халсэбарг с удовольствием принял ванну, пару часов отдохнул — Авденаго уступил ему свою постель, — переоделся в сухое и чистое и, взяв двести рублей, отбыл на такси. Авденаго кое-как ополоснулся под краном и натянул свежую футболку. На большее у него сил не хватило. Он не заснул, а ухнул в забытье и очнулся уже утром, когда комната была залита солнечным светом. Этот свет воспринимался как блаженство. Как бы ни болела голова, как бы ни болела спина, как бы ни саднило горло.

Авденаго осторожно пошевелился. Он лежал на полу возле морановского дивана. Сгиб локтя болел, там вздулась неприятная шишка. Место инъекции.

Ночное происшествие медленно проступало в сознании: охотники на троллей, подземный бункер с бетонными стенами, Моран-монстр, разбивающий стену собственным телом…

Пес услышал, что Авденаго проснулся, чугунным ядором рухнул с дивана, где почивал рядом с хозяином, громко простучал когтями по паркету и, пользуясь слабостью Авденаго, тщательно вылизал его лицо.

— Пусти, животное, — взмолился Авденаго.

Пес осклабился и принялся чесать себе ухо.

Хватаясь за его холку, Авденаго сел. Моран был простерт на диване, рука тролля мертво свисала до самого пола.

Авденаго коснулся этой руки. Она была холодной и очень влажной.

Пора было начинать день. Совершенно очевидно, что хозяин вчера надорвался и проболеет, возможно, целую неделю.

На памяти Авденаго Джурич Моран никогда не хворал. Все гриппы, простуды и воспаления легких обходили его стороной. Но вчерашнее происшествие хоть кого с ног свалит, чему уж тут удивляться.

Авденаго кое-как поднялся на ноги. Вчера они с Халсэбаргом дотащили Морана до дивана и бросили там. Весь пол вокруг был заляпан грязными следами, диван — в потеках, покрывало безнадежно испорчено…

Моран всю ночь ужасно потел. Резкий запах троллиного пота застоялся в комнате. Нужно здесь все вымыть, проветрить, привести в порядок самого Морана, переодеть его, в конце концов… Попробуйте-ка все это проделать, когда у вас разламывается поясница и острые молоточки стучат по вашим вискам!

### Глава пятая

Возле деревни клубилась большая толпа. Если смотреть с расстояния, то она выглядела довольно жалкой — сотня, может быть, полторы сотни человек, пестрое, грязноватое пятно на дороге. Пятно это беспорядочно шевелилось, набухало по мере приближения, разрасталось, преграждая путь отряду — полусотне конников.

— Денис, — обратился к командиру один из солдат, — там, впереди, еще бунтовщики.

— Много? — спросил командир.

Денис выглядел уставшим, бледным, глаза потемнели, брови непрестанно хмурились.

Солдат сказал:

— Еще человек тридцать… Почти сплошь женщины.

— Плохо, — вздохнул Денис.

Солдат хотел что-то прибавить, но Денис тронул лошадь и выехал вперед. Теперь он уже различал в толпе лица, и все они казались ему вариантами одного и того же лица, с нечистой кожей и злыми глазами. Едва отведя взгляд от одного, он видел другое, точно такое же.

В солдат полетели первые камни и комья земли.

Денис закричал:

— Кто главный? С кем говорить?

Он еще раз обвел взглядом толпу. Безнадежно. Все одинаковые.

И вдруг случилось чудо. Из гущи крестьян вышел один. Он отделился от толпы и встал прямо напротив лошади командира.

— Я, — сказал он, рассматривая Дениса светлыми глазами. Зрачки в них плавали, как крохотные кусочки мяса внутри еще не застывшего прозрачного холодца.

— Ты? — переспросил Денис.

— Абилон, — назвал свое имя крестьянин. — Что ты хочешь сказать, человек из замка? Мы больше не подчиняемся тебе!

Толпа гудела, доносились смешки и невнятные выкрики. Солдаты за спиной Дениса молчали.

Денис сказал:

— Вы и раньше мне не подчинялись. Вы платили подати замку.

— А ты — разве ты не есть замок? — спросил Абилон.

— Замок — это его защитница, — угрюмо ответил Денис. — Замок — это Ингильвар.

— Мы знаем, что такое Ингильвар! — Абилон широко расставил ноги, подбоченился и закричал: — Она грабит нас! Чем она лучше троллей?

— Она защищает вас, — ответил Денис.

— От кого? От троллей? — Абилон захохотал, повернулся к толпе, и крестьяне, как по команде, разразились воплями и смехом. — Твоя Ингильвар хуже троллей! — перекрывая шум толпы, донесся до Дениса голос Абилона.

Денис сжал бока лошади, и она сделала пару шагов вперед, сминая предводителя мятежников. Он отступил, качнулся, теряя равновестие, а затем отскочил в сторону и крикнул:

— Мы не отступим! Уберите от нас тролльских прихвостней! Мы не обязаны кормить их!

— Вас не заставляют их кормить, — Денис попытался в последний раз говорить разумно. — Помогите им устроиться, встать на ноги…

Яростный рев заглушил его слова. Толпа колыхнулась и надвинулась на Дениса. И тотчас же, не дожидаясь команды, солдаты опустили копья.

Теперь толпа уже не казалась Денису такой уж маленькой, пестрой и беспорядочной. Единая лавина неслась на него, только на него одного, грозя сбить с ног, утопить, растоптать. Миг спустя прямо перед Денисом вдруг рухнул человек с широкой красной розой на груди. Опомнившись, Денис схватился за копье и услышал собственный крик.

Еще двое мятежников были отброшены ударами копий, и солдаты ворвались в самую гущу толпы. На узде денисова коня повис какой-то человек, и Денис, не задумываясь, ударил его по голове маленьким треугольным щитом. Человек исчез, как будто провалился в волшебную коробку. Только что был — и вот уже сгинул.

Денис развернулся и нанес удар копьем, не целясь, наугад. Мятежники виделись ему сейчас такими же нелюдями, как тролли, как любой враг, которого надлежит усмирить или уничтожить. Он бил, не колеблясь и не раздумывая.

Некоторое время ему казалось, что вокруг него нет никого, кроме чужаков, а потом вдруг увидел совсем близко от себя солдата из своего отряда. И еще одного, и еще… Они окружали командира, а чужих лиц больше не осталось, и Денис понял, что мятеж рассеян, что бунтовщики бежали.

Он взмахнул копьем:

— За ними!

Грохоча и поднимая тучи пыли, отряд промчался по деревне.

Улица была пустынна, дома стояли настороженные, с закрытыми ставнями. Ни души не встретили солдаты во всей деревне.

Возле колодца Денис остановился, поднял руку. Солдаты окружили его.

— Все на месте? — спросил Денис. — Все целы?

У двоих обнаружились царапины, но, по общему мнению, незначительные, еще одному солдату разбили камнем голову. Он неловко улыбался и утверждал, что все это «пустяки».

— Где неприятель? — снова заговорил Денис. — У кого какие соображения?

— Они сейчас скрылись где-нибудь за огородами, а как будем уезжать — нападут, — предположил один из солдат.

— Вот и я так думаю, — медленно проговорил командир.

Он посмотрел на безмолвные дома. Сжигать деревню очень не хотелось. Правда, Ингильвар, отправляя отряд Дениса к мятежникам, насчет подобных мер ничего особенного не говорила. Она вообще была очень лаконична.

— Как ты знаешь, — сказала защитница замка своему новому полусотнику, — после перемещения Серой границы некоторые наши деревни оказались на троллиной земле. Человек сто разными путями перебрались через границу и попросили убежища в замке. Кое-кто стал солдатом, но большинство предпочло снова работать на земле. Я расселила их в наших деревнях, выделила им наделы… Далеко не все из местных жителей оказались этим довольны. Хотя — мне мнение — им следовало с большим пониманием отнестись к нуждам собратьев, которым повезло меньше, чем им самим.

Денис молча рассматривал эту нынешнюю Ингильвар. Он помнил ее юной девушкой, зеленоглазой, беззащитной. Удивительно быстро этот нежный образ стерся из памяти и заменился другим.

— Сейчас бунтуют две деревни, — сказала Ингильвар. — Если они сумеют настоять на своем и изгонят беженцев, то их примеру последуют и другие… Ничем хорошим, как ты понимаешь, это не закончится. Мне нужен прочный мир на моих землях. Очень прочный. Ты правильно меня понял, Денис?

Он просто кивнул и вышел из ее личных апартаментов, где проходил этот разговор. Второй после того, как Денис вернулся в Истинный мир.

Первый случился сразу же по прибытии Дениса в замок.

…Дениса остановили возле ворот, и он послушно спешился, позволил увести свою лошадь, безропотно отдал оружие — длинный нож в кожаных ножнах гномской работы; собственно, при других обстоятельствах, это вовсе и не считалось бы оружием.

Вслед за солдатом Денис прошел в маленькую комнату с голыми каменными стенами. Комната эта располагалась в небольшой полукруглой башенке, выстроенной справа от ворот. Там Дениса ожидал незнакомый командир, высокий человек с некрасивой проседью в черных волосах. Стул в комнате имелся только один.

— Назовись, — приказал командир.

Денис назвался.

— Откуда ты пришел?

— Из Калимегдана.

— Ты живешь в Калимегдане?

— Случайно там оказался.

— Зачем явился в замок?

— Служить, — сказал Денис. — По-моему, это очевидно.

Командир зевнул. Видно было, что он очень устал.

Денис поежился и решился задать вопрос:

— А почему здесь так холодно?

— Из-за близости Серой границы, — ответил командир. — С тех пор, как она переместилась, казематы внешней стены стали непригодны для жилья.

— Жаль, — искренне проговорил Денис. — Раньше я как раз жил в одном из них.

— Ты бывал здесь раньше? — удивился командир.

— Кажется, я об этом битый час уже твержу! — с досадой сказал Денис.

Его собеседник покачал головой.

— Вовсе нет. Ты упомянул об этом впервые.

— Ну, в общем, я здесь раньше жил, — повторил Денис, наморщив нос. Ему было досадно, что он не может толково объясниться. «Может быть, я и вправду бессловесный», — подумалось ему некстати.

— Когда — раньше? — настаивал командир.

— При защитнице Гонэл… Но я и Ингильвар знаю, — похвалился Денис.

— Кого еще ты здесь знаешь? — спросил командир.

— Разных людей и эльфов, — Денис пожал плечами. — А что?

— Просто назови какие-нибудь имена. Я должен удостовериться в том, что ты не лжешь.

— Арилье, — сразу же сказал Денис. — Мой самый лучший друг. Эльф, кстати. Знаете — он такой, с синими глазами. Женщинам очень нравился. Нас однажды вместе посадили под арест за кражу.

— Арилье — изменник, — сказал командир бесцветным голосом. — Он никогда сюда не вернется, а если осмелится — будет казнен на месте. Попробуй вспомнить какое-нибудь другое имя. А о твоем знакомстве с предателем я постараюсь забыть.

— Погодите, — всполошился Денис, — то есть как это — «Арилье — предатель»?

— Ты усматриваешь в этой фразе какую-то двусмысленность? — удивился командир.

— Ну, просто это невозможно, — объяснил Денис.

— Почему?

— Потому что Арилье… Ну, он эльф. Он не мог. Эльфы — они же иначе устроены. Они проще, чем люди. Мне Арилье объяснял. Человек может метаться между светом и тьмой, а у эльфа нет такого выбора.

— Либо Арилье сознательно лгал тебе, когда утверждал это, либо ты неправильно его понял, — холодно проговорил командир. — Настоятельно рекомендую сменить тему.

— Нет, погодите, — уперся Денис. — Мы с ним дружили, понимаете? Жили в одной комнате, вместе попались на краже… А что он вообще такого сделал?

— Арилье ушел к троллям за Серую границу, — сказал командир.

Денис опустил голову. Ему было так стыдно, как будто в предательстве уличили его самого.

— Ладно, — сказал наконец Денис, — хорошо. Я довольно долго отсутствовал. Очевидно, все переменилось.

— Точно, — подтвердил командир.

Денис глубоко вздохнул и сказал:

— Ну, еще я дружил с лучницей Эвремар. Она тоже эльфийка. Лучница. Про нее говорили, будто характер у нее скверный, ну, что она придирается к людям и вообще сварливая, а я вот был ее напарником — и ничего. Только она мрачноватая. Но вполне надежная… С ней-то все в порядке?

— Эвремар — да, знаю такую, — кивнул командир и пристально посмотрел на Дениса. — Вот не пойму, ты дурак или нарочно меня дразнишь.

— О чем вы? — уныло протянул Денис. Сердце у него упало. — Эвремар-то что натворила?

— Воспользовалась потайным ходом, хотя это было настрого запрещено. Хуже того, она открыла существование этого хода посторонним.

— Наверное, у нее имелись какие-то причины, — предположил Денис.

— Причины имелись, и внешне они выглядели довольно благородно, — сказал командир. — Но ее действия угрожали безопасности замка. Поэтому Эвремар находится сейчас под постоянным надзором. Ингильвар оставила ее в замке только потому, что сейчас здесь каждый воин на счету… Думай еще.

Денис кивнул:

— Назвать еще кого-нибудь, кто поручится за меня?

— Верно.

— Роселидис. Он был моим командиром.

— Роселидис убит.

Денис ошеломленно замолчал.

Его собеседник сжалился и прибавил несколько подробностей:

— Погиб четыре дня назад. Поехал в деревню забирать зерно и сено для гарнизона. Его ранили стрелой, а когда он упал — добили ножом.

Денис покачал головой:

— Тролли? Так близко от замка?

— Может быть, и не тролли, — неопределенно откликнулся командир.

Денис вздохнул.

— Здесь еще была женщина-ученый. Махонне.

— Она уехала из замка с полгода назад. Забрала свои книги и отбыла в неизвестном направлении. Говорит, здесь слишком холодно.

— Проклятье, — сказал Денис. — Слушайте, а нельзя меня просто отвести к защитнице Ингильвар?

— Хорошо, — ответил человек с проседью в черных волосах. — Попробуй поговорить с ней.

Он проводил Дениса странным взглядом, как будто хотел о чем-то предостеречь. Денис решил не обращать внимания на все эти зловещие намеки. Что может грозить ему в замке, среди своих? Не превратилась же Ингильвар в какого-то монстра!

Денис прошел через двор и на миг остановился перед входом в башню. Задрал голову, выискивая окна личных апартаментов защитницы, но определить их не смог…

Ингильвар встретила его в просторном зале с низким потолком, где не было ничего, кроме ржавого доспеха и старого кресла. Помещение казалось совершенно нежилым. Ингильвар стояла спиной к большому стрельчатому окну. Тень от оконной рамы создавала в пятне света причудливый узор. При звуке шагов Ингильвар обернулась к вошедшему, но ничего не сказала.

Денис остановился у порога, потоптался неловко, потом проговорил:

— Ну, в общем, это я. Денис.

— Да, мне сообщили, что ты вернулся.

Он не видел ее лица, только ощущал на себе ее тяжелый взгляд.

— Я не мог прийти раньше. Пришел, как только сумел, — сказал Денис.

— Ты из Калимегдана? — Это были первые слова, которые она к нему обратила. Ни здрасьте, ни привет.

«Ей уже доложили», — подумал он.

А вслух проговорил:

— Ну, да.

— Что там происходит?

— Гномы, — ответил Денис, — вот что там происходит.

— Ты видел кхачковяра?

— Да.

— Какой он?

— Умный, — сказал Денис.

— Это правда, что он применил смертную казнь к одному из калимегданских Мастеров?

— Да, — сказал Денис и поморщился.

— Ты этого не одобряешь, кажется? — осведомилась Ингильвар. Холодный, даже злой голос, лица по-прежнему не видать, одно темное пятно — и свет вокруг волос, как нимб.

— Ну, на самом деле не знаю, — Денис дернул углом рта. — Для меня это происходило так, теоретически. Я ведь не видел, как его вешают.

Ингильвар хмыкнула.

— Чем ты занимался в Калимегдане?

— Служил подопытным животным, — сказал Денис. И взмолился: — Слушай, Ингильвар, это же я, Денис! Ты меня помнишь?

— Да, — сказала она безразлично. — Конечно, помню.

Она отошла от окна и села в кресло. По-прежнему молодое, ее лицо выглядело помятым, как после попойки, и очень злым. Ингильвар глянула на Дениса так, словно хотела о чем-то попросить, но затем поджала губы и ничего не сказала.

Денис прибавил, очень искренне:

— Я так хотел вернуться в замок! Все сделал, чтобы это случилось.

— Твоя мечта исполнилась, — сухо проговорила Ингильвар.

И опять замолчала. Денис смотрел на нее, ощущая, как в нем растет досада. Чего она от него хочет? Чтобы он пришел и мановением руки все вернул? Чтобы жизнь стала опять прежней? За что она так злится на него?

— Послушай, Ингильвар, я действительно вернулся, как только смог, — сказал Денис.

— Верю, — откликнулась она с таким видом, словно совершенно ему не верила.

— Ну, я не мог! — с отчаянием повторил Денис. — Понимаешь? Я застрял. А тут еще реки крови… Я бродил в темноте, как слепой котенок. Все думал о тебе. А ты…

Она подняла брови:

— Я же сказала, что верю тебе. Ты столько всего пережил. Реки крови, слепой котенок. — Она махнула рукой. — Все это не имеет значения. Роселидис убит, а ты уже побывал в сражении, и я тебе доверяю… Я хочу, чтобы ты взял отряд. Полсотни.

Наверное, Денис побледнел, потому что Ингильвар усмехнулась:

— Тебя что-то не устраивает?

— Скорее, пугает, — признался он. — Я еще никогда не командовал… ну, никем.

— Привыкай, — молвила она равнодушно и знаком показала ему, что аудиенция окончена.

Но Денис никак не мог отделаться от мысли, что привыкнуть к такому невозможно. Многие солдаты были старше него. Ну вот как он будет отдавать им приказы? Поначалу он вообще очень смущался, а потом… да, привык. Как и предсказывала Ингильвар. Но близко ни с кем не сходился, ни со своими солдатами, ни с другими полусотниками и сотниками.

Пару раз они отгоняли летучие отряды троллей от замка, а потом Ингильвар отправила Дениса усмирять крестьянский мятеж.

Денис вдруг вспомнил, каких трудов ему стоило разбить окно на даче у соседки. Переступить через себя, через внушенный в детстве запрет, через внутреннее нежелание что-либо разрушать.

Интересно, как поступил бы в подобном случае Гай Гисборн или любой другой средневековый угнетатель?

— Сожгите здесь все, — сказал Денис и показал на дома.

Горящие факелы влетали в окна. Из некоторых домов их выбрасывали, и приходилось бросать снова. Двери оставляли не запертыми, чтобы люди могли спастись из огня. Сам Денис факелами не кидался. Привилегия командира. Можно просто сидеть в седле и с безопасного расстояния наблюдать происходящее.

Не так-то просто спалить большой дом, выстроенный из тяжелых бревен. Между бревнами очень медленно просачивается дым и вдруг занимаются и начинают тлеть куски пакли или мха, которым заткнуты щели. Поднимается гудение — и это означает, что конец близок, вот-вот рухнет крыша.

Из очередного дома выбежала женщина, волоча за руки детей, потом из-за сарая выскочил мужчина, швырнул полено в сторону Дениса — просто от бессильной ярости, не добросив на десяток шагов. Крестьянин крикнул что-то неслышное в реве пожара и бросился догонять женщину. Денис даже не повернул головы, чтобы посмотреть, куда они скрылись.

— Все, пора! — крикнул Денис своим солдатам, и они помчались через деревню.

На выезде их действительно пытались остановить, даже перегородили дорогу какими-то козлами, но солдаты поехали прямо по чьим-то огородам. Один из крестьян выскочил прямо перед конем Дениса и тотчас был сбит на землю. Тот, который говорил от имени всей деревни, предводитель бунта, больше не показывался. Денис не знал, погиб ли он или же счел свою жизнь слишком драгоценной, чтобы рисковать ею попусту, и сейчас где-то скрывался.

— Вот здесь это было, — сказал Денису один из его солдат. И показал на овраг, мимо которого они сейчас проезжали.

Денис придержал коня.

— Что именно было? — не понял Денис.

— Здесь погиб Роселидис, — объяснил солдат.

«Сняли стрелой, а потом добили ножом», — вспомнил Денис. И вдруг ему стало ясно, кто это сделал. Разумеется, никаких троллей здесь не было в тот день и в помине. Денис оглянулся на пылающую деревню, но не сказал ни слова.

* * *

Денис вынул из сундука бутылку. Вина оставалось еще на четверть бутыли. Наследство Роселидиса — равно как теплый меховой плащ, меч в ножнах и хороший пояс с медными пряжками. Денис допил вино прямо из горлышка и улегся на койку. Он жил в этой комнате один. Еще одна командирская привилегия. Некоторые сочли бы ее сомнительной.

Он приказал сжечь деревню. Несколько человек погибли. Не тролли, не враги, а крестьяне, самые обычные люди. Денис думал об этом отвлеченно, как о чем-то, что практически не имело к нему отношения.

Ему не хватало Арилье. Ему вообще не хватало прошлой жизни. Той, что была в замке до того, как сместилась граница и вообще все пошло не так…

В дверь резко стукнули, раз, другой. Стучали рукоятью ножа, не иначе.

Денис поднял голову.

— Что?

— Тебя зовет Ингильвар, — ответили ему из-за двери. По голосу Денис не распознал, кто именно из солдат его отряда это был. Да это и не имело значения. Солдат сразу ушел.

Денис плеснул себе в лицо тепловатой водой из кувшина для умывания, пригладил волосы и выбрался во двор. Уже смеркалось; быстро же закончился день! Из замка отряд выступил, едва рассвело; возвращались еще засветло… И отдыхал Денис, вроде бы, совсем недолго, а вот уже скоро наступит ночь.

Ингильвар ждала его у входа в башню. Не хотела, чтобы он поднимался к ней. Собиралась, очевидно, сказать пару слов и уйти.

Он смотрел на нее издалека. На Ингильвар было белое платье с белым мехом по рукавам и вороту; темные волосы она распустила, прихватив их на лбу полоской того же пушистого белого меха.

Эта непорочная белизна странным образом показалась Денису зловещей. Как будто женщина в одеянии, похожем на невестино, на самом деле о ком-то скорбела. Или вообще готовилась лечь в могилу.

Он тряхнул головой и скорым шагом приблизился к Ингильвар.

— Ты не спешил, — сказала она.

— Я спешил, — огрызнулся он. Он так и знал, что она будет им недовольна.

— Ладно, — Ингильвар оборвала все дальнейшие возражения. — Смотри. — Она махнула рукой в сторону ворот.

Денис глянул в указанном направлении. Там стоял какой-то человек, с виду вполне обычный, и что-то горячо втолковывал страже.

— Знаешь его? — поинтересовалась Ингильвар.

— Кого? — удивился Денис. — Этого парня?

Она кивнула нетерпеливо.

— Да. Знаешь его?

— В первый раз вижу, — ответил Денис. — Ты для этого меня позвала? Показать какого-то чужака?

— Да, — подтвердила Ингильвар. — Присмотрись повнимательнее. Если хочешь, я его подзову. Издалека и не разберешь, ты прав.

И она сделала знак одному из стражников. Человек посмотрел на Ингильвар, потом обернулся, увидел, что стражник ему кивает, и побежал к защитнице.

— Это он! — кричал человек на ходу. — Он! Накажи его! Покарай его!

— Он о тебе говорит, — заметила Ингильвар, слегка повернув голову к Денису. — Тебя просят покарать. Слышишь?

Денис пожал плечами и ничего не ответил.

Человек добежал до Ингильвар и рухнул перед ней на колени.

— Он сжег нашу деревню! Он — враг! — захлебывался человек.

— Это правда? — Ингильвар не отрываясь смотрела на Дениса.

Денис сказал:

— Ты послала меня разобраться с мятежом.

— Ты разобрался?

— Я убил нескольких человек и сжег дома, — сказал Денис. — Я поступил неправильно?

— Шестерых! — вопил человек, не вставая с колен. — Шестеро погибли! Шестеро! И все дома… Огороды потоптали…

— Встань, — приказала Ингильвар.

И когда он поднялся, не сводя с защитницы настороженного взгляда, Ингильвар ему сказала: — Вы отказались помогать вашим собратьям, людям, которых постигла большая беда. Вы не дали им зерна на посев. Вы не пустили их в свои дома, а ведь они не успели построить свои собственные. Вы не позволяли им пахать землю.

— Но ведь это наша земля, — оправдывался человек. — Наше зерно, наши дома. Почему мы должны отдавать их?

— В самом деле? — переспросила Ингильвар.

— Эти люди, — жалобщик доверительно понизил голос, — они пришли из-за Серой границы. Они все больные.

— Тем более вы обязаны были позаботиться о них, — настаивала Ингильвар. — Почему вы этого не сделали?

— Они болели, — повторил жалобщик. — Мы сочли, что их хвори могут оказаться заразными. Вот ты говоришь, мы обязаны заботиться о них… А разве не обязаны мы в первую очередь позаботиться о собственных детях? Ты видела, что сделала с теми людьми граница? Их трясет в лихорадке, их кожа вечно покрыта липким потом, и они так слабы, что едва могут удержать в руках топор или пилу… А если эта болезнь передастся нашим детям? Нашим детям!

Ингильвар молчала.

Тогда крестьянин с ненавистью посмотрел на Дениса.

— Я уверен, — сказал крестьянин, — что ты не приказывала ему так поступать с нами. Ты не могла распорядиться убивать мирных жителей. Ты не могла…

Ингильвар перебила:

— Вы остались без домов, ваши огороды растоптаны… Правда, кое у кого еще сохранились в целости грядки, да и ваши поля не сожжены. Я еще раз повторяю мой приказ: примите к себе беженцев и отнеситесь к ним как к братьям. Иначе все будет гораздо хуже.

Крестьянин долго, не мигая смотрел на Ингильвар, как будто хотел запомнить ее навсегда — вот такой, холодной, в белом платье, девичья шея обласкана снежным мехом, руки в мозолях от меча сложены на поясе. Хозяйка замка, защитница.

— Ступай, — сказала ему Ингильвар.

Крестьянин повернулся, сгорбился и, спотыкаясь, пошел прочь. Ингильвар не предложила ему переночевать в замке.

— Как-то это… слишком сурово, — вырвалось у Дениса.

Ингильвар посмотрела на него с любопытством.

— А жечь дома — не сурово?

Он криво пожал плечами.

— Что я могу тебе ответить, Ингильвар? Ты все знаешь сама…

— Если такие мятежи не подавлять сразу, они разрастаются, — сказала Ингильвар. — Ты выполнял мой приказ.

— Я видел место, где был убит Роселидис, — неожиданно вымолвил Денис.

Прохладный твердый палец Ингильвар лег ему на губы.

— Тише, — прошептала защитница. — Ни слова о Роселидисе.

— Почему? — Денис взял Ингильвар за запястье, отвел ее руку от своего лица.

— Потому что эта смерть связана с бунтом, а мне придется рано или поздно простить этих неразумных людей… Шестеро погибших при разгоне бунта — это много для такой деревеньки, Денис. Следует быть осторожнее.

— Я старался, — буркнул он. — Я же говорил, что не умею командовать.

— Научишься, — ответила Ингильвар.

Денис вздохнул.

— Мне нужен хороший лучник, — сказал он.

— Да? — Ингильвар подняла брови.

— Да, — Денис кивнул. — Желательно эльф.

— Да? Почему именно эльф?

— Потому что эльфы лучше видят в темноте.

— Резонно…

— А еще лучше — женщина, — прибавил Денис, решившись.

— Назови сразу имя.

— Эвремар.

— Она ненадежна, — сказала защитница. — Эвремар может предать тебя.

— Об этом я уже слышал, — возразил Денис. — Но все же рискну.

— Это… не та Эвремар, которую ты знал, — добавила, поколебавшись, защитница. — Она изменилась.

— Кажется, мы все изменились, — заметил Денис. — Сейчас это не имеет значения. Мне нужен хороший лучник, и Эвремар подходит. Я буду приглядывать за ней.

— Что ж, — сказала Ингильвар, — это твое решение. Лично мне удобнее поручить надзор за этой особой кому-то, кому я доверяю. А ты — существо немудрящее и потому не склонен к интригам. Забирай Эвремар в свой отряд и под свою ответственность, а когда она обманет тебя — что ж, вспомни мои предостережения… и знай, что я тебя не повешу.

Денис поблагодарил коротким кивком и уже повернулся, чтобы уйти, когда неожиданная мысль пришла ему в голову. Он остановился и спросил:

— А эта лихорадка… которую подцепили люди, пришедшие из-за Серой границы… она действительно заразная?

Ингильвар негромко засмеялась в темноте.

— Нет, — сказала она. — Нет, Денис, она не заразная.

* * *

Эвремар присоединилась к отряду Дениса на следующий день, когда они выезжали в патруль. Их участок — кусок дороги, лес и небольшая равнина вплоть до реки. Там не должно быть троллей. Там не должно быть бунтов. Прочный мир на землях Ингильвар, как и приказала защитница.

Несмотря на то, что репутация эльфийской лучницы всем была известна, никто не сказал ей ни одного худого слова. С Денисом она поздоровалась, кивнув ему издалека. Он ответил таким же кивком, немного смущенный. Никогда раньше не думал, что ему придется командовать Эвремар. Когда-то он ее побаивался.

Было жарко. К вечеру резко похолодает, но днем солнце жарит нестерпимо. Подобно многим в его отряде, Денис перетягивал волосы на лбу, как индеец, плотной кожаной повязкой. По крайней мере, пот не попадает в глаза.

Тяжко, вздымая тучи пыли, скакали всадники. Золотисто-зеленые поля тянулись от самой дороги до темных рощ. Если остановиться, то, наверное, можно услышать гудение насекомых. Но всадники не останавливались.

Хорошо бы успеть и вернуться в замок до заката. Возле отдаленного участка леса вчера видели следы чужих лошадей. Если тролли перешли границу, то их необходимо перехватить прежде, чем сядет солнце.

К командиру приблизился солдат, которого звали Хэрибонд. Один из тех, кто был, несомненно, здорово старше Дениса. Лет на десять — самое малое. С такими Денис предпочитал общаться как можно меньше. Чтобы не возникло случайно ненужных разговоров.

Хэрибонд крикнул:

— Командир! Остановись!

Денис натянул поводья, и они с Хэрибондом отстали от отряда.

— Что ты хотел мне сказать? — осведомился Денис, болезненно щурясь на ярком свету.

Хэрибонд показал рукой в сторону темной рощи.

— Там тролли.

— Да? — Денис повернулся в седле, посмотрел на густую листву деревьев. Роща как роща. Ничем не выделяется среди прочих. — Откуда ты знаешь про троллей?

— Они там, — повторил Хэрибонд. — Поверь мне.

Что-то в его тоне заставило Дениса насторожиться. Хэрибонд был целиком и полностью уверен в своей правоте.

— Ладно, — проговорил Денис медленно, — в конце концов, почему бы и нет. — Он взялся за рожок, который носил у седла, и дунул. В первый раз звук получился ужасный. Как будто кто-то захлебнулся слюнями и умер, страшно хрипя. Денис перевел дыхание, обтер ладонью рот и снова приложил рожок к губам. На сей раз вышло лучше — звук пронзительный и тонкий разлетелся над полем. Солдаты остановились.

Денис махнул им в сторону рощи — туда.

И прямо через поле, не разбирая дороги, они помчались к деревьям. Денис помедлил и двинулся вслед за остальными лишь после того, как развернул коня Хэрибонд. Впереди он видел лучницу Эвремар — она держалась чуть в стороне от остальных, как будто добровольно взяла на себя задачу присматривать за прочими солдатами, чтобы с ними не случилось беды.

Роща впереди молчала. Деревья шумели на ветру, и внезапно над ними поднялась целая стая ворон. Денис не смотрел на Хэрибонда и больше не задавал ему вопросов. Нужно все проверить. Он въехал под тень деревьев и сразу как будто очутился в совершенно другом мире.

Милосердно пропал жар солнечных лучей. В полумраке поначалу плохо было видно, но глаза быстро отдохнули и привыкли. Запах прелой листвы, похожий на запах благородного пива. И странно громкий, жалобный крик листвы, терзаемой ветром в вышине.

Деревья были похожи на осиновые. А может быть, это и была осина. Денис не брался определить.

— Ну и где же твои тролли? — не выдержал он.

Хэрибонд покачал головой… И вдруг тролли, словно вызванные заклятьем из небытия, возникли.

Они выступили между стволами деревьев, сразу много, и с диким криком накинулись на отряд. Маленькая вселенная рощи мгновенно переменилась после их появления: до сих пор обжитыми оставались лишь небеса с шумливой листвой и подземное царство, прикрытое опавшими листьями; теперь же весь срединный мир и весь воздух сделались населенными; их переполняли троллиные вопли и блеск троллиных мечей.

Денис отбил первую атаку, не думая и не рассуждая; он просто повторил тысячу раз отработанное движение. Никаких импровизаций, ничего особенного, «сверх программы». Тролль засмеялся, показывая ярко-оранжевые зубы, и направил на Дениса свою лошадку. Лохматый тролльский конек задрал верхнюю губу. Денис вспомнил, что лошади у троллей предпочитают мясо траве и сену. Конь, на котором сидел Денис, попятился, а тролль продолжал толкать его, заставляя отступать к стволу ближайшего дерева, где ждал второй противник.

Держа меч в опущенной руке, Денис направил коня вбок, а затем неожиданно развернулся и с силой ударил второго тролля, того, что поджидал жертву, казавшуюся такой растерянной. Тролль взвыл, а Денис поднял меч и встретил выпад первого врага. От стали полетели яркие искры, особенно хорошо заметные в сумраке рощи.

Один из троллей корчился на земле. Кровь размазывалась по тусклому золоту опавших листьев. Денис замешкался — ему не хотелось, чтобы его конь наступил на умирающего тролля, — и в тот же миг мимо его уха просвистела стрела. Денис дернулся, обернулся. Эвремар лишь мгновение смотрела на него. Он ничего не мог прочесть на ее лице. Ей даже как будто было скучно.

Тролль, которого Денис не заметил, со стрелой в горле повалился на землю между стволами двух деревьев. Когда Денис оторвал от него взгляд, Эвремар уже исчезла.

Схватка длилась несколько минут. Встречаясь с врагом, тролли обычно пытаются напугать, кричат и бросаются в атаку; если же их одолевают, то они, потеряв троих-четверых, так же быстро обращаются в бегство.

Это и произошло. Некоторое время отряд преследовал троллей, и Эвремар сняла стрелами еще двоих. Оставшиеся скрылись, и их пришлось выслеживать до наступления темноты. Денис не осмеливался гнаться за троллями очертя голову. Те, на кого он наткнулся в роще, могли быть передовым отрядом, а ближе к границе их запросто могло ожидать еще сто-двести воинов. С таким числом троллей полусотне не справиться.

— Если они перейдут границу и уйдут в троллиные земли, будем считать, что задача выполнена, — сказал Денис своим людям. — Но если у них действительно имеется поблизости от границы подкрепление, придется нам разделиться: часть отправится в замок за подмогой, а часть будет наблюдать.

Он глянул на Хэрибонда:

— Ты, кажется, хорошо читаешь следы на земле?

Хэрибонд смутился. Этот человек вообще легко краснел, что было очень заметно, невзирая на густой загар. Светло-серые глаза Хэрибонда казались искусственными, стеклянными, а цвет кожи стал неестественно багровым. Денис даже испугался:

— Если тебе нехорошо, скажи. Возьми, у меня есть немного вина во фляге. Это, наверное, давление…

Он сказал о давлении, не подумав. В Истинном мире о подобных вещах и не слыхивали, а потому на них и не ссылались. Но Хэрибонд не то вообще не понял, о чем говорит командир, не то решил ему поддакнуть.

— Может, и давление… Я бы от вина не отказался.

Денис протянул ему флягу. Хэрибонд глотнул и вернул с сожалением. Денис побулькал тем, что еще осталось. Совсем чуть-чуть.

— Ну так что, — продолжил Денис, — выручишь?

— Я не могу, — выдавил Хэрибонд.

— А как ты нашел троллей в первый раз? — удивился Денис. — Разве не по следу?

— Нет…

Пауза повисла и затянулась. И с каждым мгновением Денис делался все более мрачным.

Наконец он спросил:

— А если не по следу, то как?

— Я их… почуял, — выдавил наконец Хэрибонд. И вдруг его как будто прорвало: — Но ведь я всех нас спас, не так ли? Что вы ко мне привязались? Вот тебе, тебе лично, командир, что от меня надо? Я что могу — делаю, а чего не могу — извини.

— Просто объясни, — спокойно сказал Денис. — Не надо никаких извинений. Я ведь, кажется, не заставляю тебя совершать невозможное. Но объяснить-то ты в состоянии!

— Ты не поверишь, — буркнул Хэрибонд.

— С чего ты взял?

— Просто… потому что это… необычно.

— Мы теряем время, — напомнил Денис.

А про себя подумал: «Черт, я ведь разговариваю с тридцатилетним мужчиной! Отчитываю его, как мальчишку!»

Хэрибонд вытащил из-за пазухи кусок пергамента и протянул Денису.

— Вот это.

Денис взял пергамент, развернул. Просто кусок выделанной телячьей кожи. Или из чьей там кожи выделывают пергамент. На нем даже ничего не было написано.

— Что это такое? — недоумевающе спросил Денис.

— Сверни в трубку, — сказал Хэрибонд обреченным тоном. — Поднеси к глазу. И посмотри.

— На что посмотреть?

— На что хочешь…

— И что будет? — Денис все медлил, не решаясь последовать совету Хэрибонда. Отчасти — потому, что не понимал, к чему все это приведет, отчасти — из страха показаться смешным.

— Ты увидишь вещь или человека таким, какой он есть на самом деле, — сказал Хэрибонд. — Самый простой пример: женщина с густо нанесенным макияжем. Ты смотришь на нее — и видишь, какая она без всякой косметики. В натуральном виде.

— Что, и даже без одежды? — спросил Денис, усмехаясь.

— Понятия не имею, — признался Хэрибонд. — Никогда не смотрел через эту штуку на женщин… Но вот когда я взглянул на рощу, то увидел в ней троллей. Отлично их увидел, хотя они очень хорошо прятались. Понимаешь?

Денис поднес наконец пергамент к глазу. Нечто вроде подзорной трубы. От пергамента пахло почему-то воблой. Денис посмотрел на Хэрибонда — увидел Хэрибонда, немного встревоженного, краснолицего, но в общем и целом обычного. Потом Денис посмотрел на Эвремар — и увидел Эвремар. Похудевшую, какую-то жилистую, с упрямо сжатым ртом. Упрямую Эвремар, которая ни за что ему не расскажет, почему Арилье стал предателем и можно ли с этим что-то поделать. Затем Денис перевел подзорную трубу на рощу и понял, что троллей в ней больше нет. А один тролль, которого Денис считал убитым, на самом деле жив, только ранен.

Денис опустил пергамент и кивнул одному из своих солдат:

— Коэгги, пойдешь в рощу. Подбери там раненого тролля. Мы его, голубчика, расспросим.

Не задавая вопросов, Коэгги повернул коня и направился обратно в рощу.

Хэрибонд коснулся руки Дениса.

— А теперь отдай, пожалуйста.

Денис сжал пальцы на пергаменте.

— Откуда у тебя эта вещь?

— Она моя, — повторил Хэрибонд.

— Я не спрашиваю, чья она, потому что, сдается мне, знаю я, кому она принадлежала, — проговорил Денис. — Я спросил, откуда ты ее взял?

— Нашел.

Денис молча вернул Хэрибонду пергамент. Хэрибонд ответил своему командиру сердитым взглядом и, спрятав пергамент под одеждой, отошел подальше.

Захваченный в плен тролль плевался, шипел и отказывался отвечать на какие-либо вопросы. Денису очень не хотелось тащить его в замок. Раненого придется погрузить на чью-нибудь лошадь, а это существенно замедлит скорость передвижения отряда. Они доползут до замка только к ночи.

Коэгги, человек бесчувственный, скрутил троллю локти за спиной. Денис не стал приказывать, чтобы пленнику, мол, ослабили путы, ибо пленник, мол, ранен и все такое. Вместо этого он повернулся к Хэрибонду:

— Глянь-ка на него в свою трубку. Есть там у них подкрепление возле границы, или отряд был маленьким и сюда забрел просто из наглости?

* * *

Ингильвар выглядела холодной, отстраненной, но Денис немного уже научился читать ее лицо. Он видел, что защитница довольна.

— Они ушли через границу, — закончил докладывать Денис. — Потеряли четверых. Одного мы захватили и допрашивали.

— Где он теперь?

— Остался на месте.

— Вы добили его?

— Нет, — сказал Денис, поморщившись. — В этом не было необходимости. Мы бросили его раненым и связанным.

— Тролли живучи, — заметила Ингильвар. — Что, если он освободился и ушел?

— Значит, мы убьем его в следующий раз, — ответил Денис. И продолжил доклад: — В моем отряде потерь нет. Хотя могли бы быть, и если бы не лучница…

Он хотел рассказать Ингильвар о том, как эльфийка спасла ему жизнь, но Ингильвар вдруг замкнулась, сжала губы, опустила веки. Она ничего не желала слышать об Эвремар. И Денис промолчал.

Вместо этого он начал рассказывать о пергаменте.

Ингильвар сразу открыла глаза пошире, и Денис увидел в них живейший интерес. Он снова полностью завладел вниманием своей слушательницы.

Она сидела в неудобном, покосившемся деревянном кресле. Единственная попытка сделать это сиденье более приемлемым была предпринята, очевидно, очень давно: когда-то неизвестный доброжелатель постелил на кресло защитницы лохматую медвежью шкуру. Но это было много лет назад, и с тех пор шкура почти совершенно вытерлась.

Денис расхаживал перед ней по залу, от стены до окна. Ингильвар это не раздражало.

— Говорю тебе, это — вещь Джурича Морана! — твердил Денис. — Только Моран способен был создать столь нелепую и вместе с тем столь эффективную штуковину. Ну, это я так думаю. Ты, конечно, думаешь по-другому.

— Нет, — неожиданно согласилась с ним Ингильвар, — я тоже почему-то не сомневаюсь в том, что пергамент вышел из рук Морана…

— Эта вещь опасна! — горячо произнес Денис. — Все, что делает Моран, опасно для Истинного мира.

— Не обязательно, — возразила Ингильвар.

— Вспомни плащ Адальгера — и то, что происходило с тобой из-за этого плаща…

Денису казалось, что он падает в пропасть, пока произносит эти жуткие слова.

Но Ингильвар лишь холодно улыбнулась в ответ:

— Это уже в прошлом.

— Согласен! Согласен! — горячо воскликнул Денис. — Это в прошлом. Но пергамент — он в настоящем. И он опасен.

— Чем?

— Ну, тем, что в эту трубку можно увидеть…

— Что увидеть? — настаивала Ингильвар.

Денис потерянно молчал.

— Ты же сам сказал, — заключила она, торжествуя, — что в пергаментную трубку можно увидеть правду. Любое притворство, любая ложь будет разоблачена. Разве это не благо?

— Не знаю, — промямлил Денис. Теперь он вообще ни в чем не был уверен. — Я только знаю, что… ну, это морановские штучки. И их надо уничтожать.

— Да? Ты боишься?

— Боюсь, — с вызовом ответил он. — Боюсь, что эта вещь принесет много зла.

Ингильвар встала.

— Не тебе решать, как поступить с вещью, которая необходима нам в нашей войне, — промолвила защитница.

— Да? — выкрикнул Денис. — Я, между прочим, не животное! Не бессловесный!

Эта вспышка ярости удивила Ингильвар.

— Животное? Но никто ведь не считает тебя животным… О чем ты говоришь?

Денис изо всех сил пытался взять себя в руки, но зубы у него постукивали от возбуждения, когда он повторил:

— Я не животное. Просто запомни это, хорошо? Я — не животное.

Он повернулся и ушел от Ингильвар, почему-то страшно разобиженный. У него даже в груди все горело от обиды. Хотя Ингильвар ему ни словом не возразила.

### Глава шестая

Остановившись на холме, Денис любовался своим отрядом. Разведчики один за другим спускались к реке. Кони медленно ступали по берегу. Девять всадников, изысканные силуэты. Во всем их облике заключалось нечто таинственное, грозное и красивое. Наверное, поэтому когда-то так естественно приходило восхищение буденновцами.

Лучница замыкала отряд. Она натянула поводья, оглянулась на Дениса, и он, кивнув эльфийке, наконец присоединился к остальным.

Речка блестела между камышами. Она была мелкой, заболоченной. Вода — то теплая, там, где ее нагревало солнце, а то вдруг ледяная — там, где из-под земли били ключи. Если прислушаться, можно услышать журчание.

Денис вызвался пройти со своими людьми берегом и проверить, нет ли подозрительных следов. Ингильвар рассылала разведчиков каждый день. Она не оставляла границу без присмотра ни на миг. Троллей, обнаруженных на земле, принадлежащей замку, не брали в плен — убивали на месте или бросали ранеными. Как правило, раненые не выживали. Впрочем, Денис этим никогда не интересовался. Может быть, после того, как с места сражения уходили воины, туда являлись мародеры. Это Дениса уже не касалось.

Он нагнал лучницу Эвремар и поехал рядом с ней.

Эвремар опустила руки на холку лошади, подставила лицо солнцу. Эльфийка казалась сейчас безмятежной. «Солнечное утро, — подумал Денис, — речка, камыши… верховая прогулка… Наверное, из таких минут и получаются потом воспоминания».

Неожиданно ему на ум пришло нечто давно забытое. Это случилось в детстве, в первом или втором классе. На уроке чтения они разбирали какой-то рассказ, и учительница сказала, что человек, мол, запоминает самые неожиданные, как правило, внешне незначительные вещи. Например, сыроежку, похожую на чашу и полную росы. А что-то более существенное, — точнее, то, что представляется по-настоящему важным, например, повышение цен или ссору с соседом, — напротив, выветривается из памяти.

Денис тогда решил, что будет регулировать свои воспоминания. Несколько дней он только тем и занимался, что внушал себе: «Я непременно запомню…» — и выбирал что-нибудь, что казалось интересным. А через неделю он уже не мог назвать ни одного «воспоминания» — все надежно улетучилось.

Он чуть улыбнулся. Может быть, вот это мгновение все-таки останется навсегда? Запрокинутое к солнцу лицо эльфийской лучницы, золотистый свет, дробящийся под ногами коня…

— Там! — донесся выкрик одного из солдат.

Денис вздрогнул, встряхнулся и, разбрызгивая воду, помчался вперед, догоняя передовых.

— Что?

— Там кто-то есть, — повторил солдат, вынимая меч и указывая мечом направление.

Денис приподнялся на стременах и тотчас плюхнулся обратно в седло. Он ничего не увидел. Но солдаты уже окружали его, ожидая приказаний. Денис еще раз всмотрелся в густые заросли на берегу, и ему почудилось, что он тоже что-то различает. Что-то темное… ага, вот оно передвинулось… Точно, там кто-то есть. Кто-то живой.

Денис поднял руку.

— Тише!

Все замолчали, прислушиваясь. Журчание воды, шелест листьев и камышей… и голоса. Приглушенные, низкие. Хриплые голоса.

— Тролли? — одними губами выговорил Денис. И тут он встретился глазами с Хэрибондом.

Тот сунул руку за пазуху, вынул пергамент и протянул командиру. Жест был простым и дружеским. И Денис так же просто взял пергамент, свернул в трубку и поднес к глазу.

В последний момент Денис заколебался. Навел трубку на Хэрибонда. Совсем близко увидел красноватое от загара лицо с большими залысинами. Лоб и залысины были покрыты потом. Веки болезненно подергивались, их раздражал яркий свет. Хэрибонд — не настоящее имя, вдруг понял Денис. Точнее, он это и раньше понимал, но сейчас это стало как будто самым главным.

Он перевел трубу на одного из своих солдат. Все то же самое, никаких откровений. Что так, что эдак, что невооруженным глазом, что через моранов артефакт — один и тот же человек получается.

Хорошо.

Денис медленно навел трубу на кусты. Берег как будто приблизился, надвинулся, кусты разошлись… или даже сделались как бы прозрачными…

— Покажи мне, — прошептал Денис, сам не замечая, что произнес эти слова вслух. — Кто там прячется? Покажи мне…

Сумрак, скрывавший тех, кто сидел на берегу, постепенно начал рассеиваться, и взгляду Дениса предстали два тролля. В косматых плащах, головы замотаны тряпками, лица наполовину скрыты. У одного в руке копье, у второго за плечом видна рукоять меча. Глаза обведены кольцами ярко-синей краски. Наверняка раскрашены лоб и щеки, только этого из-за тряпок не видно.

Денис опустил «подзорную трубу» и несколько секунд моргал, привыкая к нормальному освещению и нормальной картинке.

— Фу ты, — выговори он, возвращая пергамент Хэрибонду. — Аж голова кружится. Погодите-ка.

Он опустил голову, зажмурился и подождал, пока пройдет головокружение. Потом выпрямился. Солдаты по-прежнему смотрели на него в ожидании. Все девять. Восемь человек и эльфийская лучница.

Денис сказал:

— Там тролли. Двое. Раскрасились, как индейцы на тропе войны. Меч и копье. Думаю, мы с ними справимся.

— Я могу снять их стрелами, — сказала Эвремар.

— Ты ведь их не видишь, — возразил Денис.

Лучница сощурилась.

— А ты покажи мне.

Хэрибонд помедлил, прежде, чем вложить в протянутую к нему руку Эвремар свой драгоценный пергамент. Она пошевелила пальцами, и он нехотя подал ей «подзорную трубу». Не колеблясь, Эвремар глянула на берег. Денис видел, как она сжала губы.

Опустив трубку, Эвремар произнесла:

— Денис, ты уверен, что не ошибаешься?

— Не ошибаюсь в чем? — удивился он.

— Мне показалось, что там нет никаких троллей…

Кусты зашевелились, теперь и без всяких приспособлений можно было разглядеть две темные фигуры, которые прятались на берегу.

Денис кивнул в ту сторону:

— Теперь ты тоже сомневаешься? А это что, по-твоему, такое?

— Не знаю… Кто-то там есть, — сказала Эвремар, и Денис вдруг с удивлением отметил, что эльфийка совершенно не боится показаться смешной. — Но я вовсе не уверена в том, что это именно тролли.

— А ты взгляни на них через трубку, — посоветовал Денис. — Тебе сразу станет ясно.

— Денис, мне не стало ясно, — отозвалась эльфийка.

— Выражайся точнее, — потребовал Денис. — Что именно ты увидела?

— Какие-то смутные, смазанные пятна…

— Это тролли, говорят тебе, — повторил Денис. — Стреляй.

Она сняла с плеча лук и снова заколебалась.

— Что? — спросил Денис. — Что на этот раз? Боишься не попасть?

— Я попаду в них, — ответила эльфийка, — а боюсь совсем другого… Ты уверен, что я должна стрелять?

— Да, — сказал Денис. — Это мое решение и мой приказ. Стреляй.

И мгновенно она ушла в себя, замкнулась. Ни Дениса, ни других солдат, ни целого мира для нее больше не существовало. Эльфийка подняла лук и выпустила первую стрелу, а вслед за ней и вторую.

Не сразу, а спустя почти минуту в реку из кустов выпал труп. Он плюхнулся в воду и поднял тучи брызг. Второй, очевидно, застрял в ветках — Денис слышал, как они с треском ломаются под тяжестью падающего тела.

— Вот и все, — пробормотал Денис.

Эвремар убрала лук за плечи. Денис тронул коня, направляясь к камышам, где лежал первый из убитых. Он видел стрелу, торчавшую из груди мертвеца. Стрела чуть шевелилась — тело покачивалось на волне, — и напоминала еще одну камышину.

Конь ступал осторожно, как будто не вполне понимал, что происходит и насколько это происходящее опасно.

Денис раздвинул мечом камыши и увидел…

Человека. Его голова и часть лица действительно были обмотаны тряпкой — очевидно, от жары или от кровососущих насекомых. Здесь кровососы жалят едва ли не до самой зимы. Одежда на человеке была точно темного цвета, но вовсе не косматая. Самая обыкновенная рубаха с прорехой на груди — даже без шнуровки.

Не веря своим глазам, Денис наклонился в седле, чтобы рассмотреть убитого лучше. Он ощущал на себе взгляды своих солдат. Несомненно, они видели то же, что и их командир: по какой-то странной причине на реке были убиты люди. Простые крестьяне. Очевидно, из соседней деревни.

— Небось, рыбы наловить хотели, — проговорил один из солдат. — А вон и снасть у них…

Денис весь сжался, но ничего не ответил. Он даже не обернулся на голос. Он видел и рыболовную снасть, сетку, привязанную к рогатине. Мертвец сжимал ее пальцами.

Странное чувство овладело Денисом. Не ужас, не горечь, даже не страх — а какая-то глубочайшая тоска. Как будто его оставили после уроков переписывать контрольную. Да, скука и тоска. И желание поскорее от всего этого отделаться.

— Хэрибонд, — окликнул Денис, — дай-ка еще раз пергамент.

Не возражая ни словом, не колеблясь, Хэрибонд протянул ему вещь, сделанную Джуричем Мораном. Денис посмотрел на убитого сквозь трубу. Тролль. В косматом плаще, с размалеванной грубой рожей. Сейчас плоская физиономия тролля была хорошо видна, поскольку закрывавшая его тряпка размоталась. И вовсе не рогатина с сеткой для ловли рыбы была в его руке, а копье.

— Это тролль, — сказал Денис, опуская трубу. Он обернулся к своим солдатам. — Каждый, — медленно проговорил Денис, — каждый посмотрите на него сквозь эту трубу. Вы увидите то, что есть на самом деле. Эта вещь… — Он перевел дыхание. — Ну, в общем, защитница ингильвар была права. Идет война. В новых условиях мы не имеем права пренебрегать… Ну, такими вещами, как эта.

Один за другим солдаты смотрели на мертвеца и стрелу в его груди. Их лица менялись, когда они опускали пергамент. Изумление, даже торжество сменяли выражение растерянности.

— Ничего себе! — высказался один из солдат. — Вот это да! А как они это сделали?

— Каким-то образом отвели нам глаза, — ответил Денис. — Ну, наверное, у них есть способы. Не знаю точно. Если у нас есть способ увидеть правду, значит, и у них тоже… Наверное, — заключил он, болезненно ощущая всю неубедительность своей речи.

К его удивлению, никто не возразил ни словом. На солдат, судя по всему, сильное впечатление произвела «подзорная труба», которая в конце концов вернулась к Хэрибонду.

Отряд задержался у реки, чтобы похоронить убитых. Когда у отряда было время, Денис всегда настаивал на этом. Незачем оставлять троллей, пусть даже и мертвых, на поверхности земли. И местным жителям так куда спокойнее. Чем меньше они видят врагов, тем увереннее себя чувствуют под надежной защитой замка Ингильвар. Кому, скажем так, понравится обнаружить несколько зарубленных, застреленных, изувеченных троллей на околице собственной деревни? С одной стороны, конечно, это означает, что солдаты из замка продолжают охранять крестьян, но с другой… Кто знает, успеют ли солдаты в следующий раз?

— Закопайте их, — приказал Денис.

Он показал рукой на двоих из своего отряда. Солдаты тотчас спешились и взялись за дело. Работая, они старались не смотреть на покойников. Потому что без «подзорной трубы» мертвецы выглядели совершенно как люди.

Денис тоже избегал взглядов в ту сторону. «Это тролли, — упрямо твердил он себе. — Неприятели. Пробрались сюда, чтобы с наступлением темноты напасть на деревню. Может быть, поблизости найдутся еще… Нельзя раскисать. Моран оставил человечеству опасные дары, но эти дары… они эффективные. Они действуют. Я ведь смотрел сквозь пергамент на Эвремар, на других… И все было правдой».

Краем глаза Денис заметил, как Эвремар осторожно снимает лук с плеча. Затем до его слуха донесся шорох. Денис повернулся и увидел, как из-за деревьев выбирается странный человек.

Эвремар прицелилась в него из лука. Денис поднял руку, останавливая ее.

— Погоди, не стреляй. Это человек.

— В этого бы я выстрелила, — проворчала она, но подчинилась.

Между тем чужак, размахивая руками, опрометью бежал к реке. Денис видел, что рубаха на нем с чужого плеча, рукава длинны и болтаются, как у Пьеро. Вид у незнакомца был, прямо скажем, диковатый, отросшие волосы стояли дыбом, глаза вращались в орбитах, рот был широко раскрыт. Человек шумно, хрипло втягивал в себя воздух.

Денис направил коня ему навстречу. Человек из последних сил рванулся к Денису и вцепился грязными пальцами в стремя.

— Ты!.. — выкрикнул он.

Денис наклонился к нему.

— Отдышись, потом скажешь.

— Я… Да. Я дышу. — Словно желая продемонстрировать правдивость этого заявления, человек сделал несколько глубоких вздохов. — Дышу! — завопил он вдруг.

От неожиданности Денис вздрогнул и выпрямился в седле, желая быть подальше от эксцентричного типа.

Тем временем непонятный человек принялся вертеться, осматриваясь. Несомненно, он увидел двоих покойников, но ничего по этому поводу не сказал. Даже не вздрогнул. Глянул бегло, безразлично и сразу отвернулся. Как будто ему привычно было видеть убитых троллей со стрелами в груди.

Эвремар по-прежнему целилась в него из лука. Но она не двигалась с места — ждала приказа от Дениса. А Денис не давал ей никакого приказа. Хватит с него и двоих троллей, которые почему-то после смерти стали выглядеть как простые крестьяне. Не хватало еще пристрелить сумасшедшего просто за то, что он ведет себя странно.

— Слушай, — заговорил безумец, — ты ведь у них там главный, да?

— Я командир отряда, — сказал Денис. — Полусотник.

Как будто эта простая фраза могла упорядочить всю вселенную! Было бы все так просто…

А, кстати, что мешает тому, чтобы все было так просто?

Загадка. Одна из многих. Глупости все это, вдруг рассердился Денис. И строго спросил сумасшедшего:

— Что ты здесь делаешь? Ты живешь в это деревне?

— Здесь не деревня, здесь лес и берег реки, — быстро ответил безумец. — Разве ты этого не видишь?

— Вижу, — немного растерялся Денис, — но ведь поблизости есть деревня.

— Может, и есть, — согласился безумец. — Я не видел. А ты видел?

— Я знаю, — сказал Денис. — Сегодня я там не был.

— Ну вот, я так и подумал. — Сумасшедший почему-то огорчился. — Ты там не был… Ты мог бы обрить меня?

— Что? — Денис уставился на безумца, думая, что ослышался. — Что ты сказал?

— Я сказал, что ты должен обрить меня, — повторил сумасшедший.

— У тебя вши? — брякнул Денис первое, что пришло ему в голову. Других объяснений у него не находилось. Псих обзавелся вшами, а острые предметы ему не доверяют. Логично.

— Вши? — удивился сумасшедший. — Кстати, я не сумасшедший, ведь ты об этом думаешь… Меня зовут Евтихий, и я солдат, как и ты. Ты знаешь о Геранне?

— Да, конечно.

— Я был оруженосцем у его брата. У Броэрека.

— Да? — сказал Денис.

— Да, — подтвердил Евтихий.

— И что случилось с Броэреком? — спросил Денис.

— Я убил его, — сказал Евтихий и заплакал. — Все выглядят не тем, чем являются на самом деле. Он, я, другие люди. У него были зеленые волосы, и я его убил. Ты не мог бы меня обрить? Только скорее, потому что тот человек — он меня узнает…

Денис сказал:

— Ты можешь выражаться яснее?

— Мне нужно быть лысым, — сказал Евтихий. — Теперь тебе ясно?

Денис сказал:

— Ты в своем уме?

Евтихий пожал плечами.

Хэрибонд подъехал к своему командиру и сказал вполголоса:

— Их похоронили. Можно ехать.

Денис кивнул. Когда он двинулся вперед, Евтихий побежал за ним следом. Денис повернулся к нему.

— Ты хочешь пойти с нами?

— А куда мне идти? — спросил Евтихий.

— Тебе виднее.

— Тогда — с вами, — решил Евтихий. — Ты обреешь меня?

Денис не ответил. Евтихий бежал довольно быстро, только сильно хромал, так что казалось, будто он подпрыгивает. Хэрибонд смотрел на него некоторое время, а потом окликнул Дениса:

— Я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори, — Денис удивленно посмотрел на Хэрибонда.

Владелец артефакта вел себя, по мнению командира отряда, слишком уж вольно. Как будто он тут важнее всех. Надо будет указать Хэрибонду его место.

— Этот парень… Он не человек, — сказал Хэрибонд.

— У тебя все не люди, — ответил Денис. — Эти несчастные рыбаки — тролли, и сумасшедший бедняга — тоже не человек.

— Я встречал его раньше, — добавил Хэрибонд, не слушая возражений. — Еще до того, как сумел добраться до замка.

— Он просто слабоумный, — ответил Денис. — Мы не фашисты, чтобы уничтожать «неполноценных». Даже если они пускают слюни и вообще противные.

— Он не из тех, кто пускает слюни, поверь, — настаивал Хэрибонд. — Ты бы видел его клыки!

— Хотел бы я поглядеть на его клыки, — сказал Денис, — да боюсь, такое не всякому дано.

— Говорят тебе, это тролль.

— Может быть, ты сам — тролль? — не выдержал Денис.

— Я смотрел на него через пергамент Морана.

— Это многое объясняет.

— О чем он просил тебя?

— Хотел изменить внешность.

— Для чего?

— А ты как думаешь?

— Он видел меня, — сказал Хэрибонд. — Наверняка боялся, что я его узнаю.

Несколько минут Денис ехал молча. Обдумывал услышанное. И внезапно спросил:

— Как твое настоящее имя?

Хэрибонд изумленно уставился на командира.

— О чем ты?

— Хэрибонд — это не настоящее имя. Как тебя зовут на самом деле?

— Что ты имеешь в виду? — продолжал удивляться Хэрибонд.

— Ну, по паспорту, — объяснил Денис. — Или там в свидетельстве о рождении.

Хэрибонд сверлил Дениса мрачным взглядом довольно долго. На молодого человека эти взоры не произвели ни малейшего впечатления.

— Дружище, я достаточно долго болтаюсь в Истинном мире, чтобы научиться отличать местных уроженцев от тех, кого прислал сюда Моран.

— Ты и Морана знаешь? — прошептал Хэрибонд.

— Видел пару-тройку раз, — небрежно ответил Денис. — Послушай, Хэрибонд или как там тебя, не играй со мной в эти игры. Тебя не удивляет, когда речь заходит о давлении, ты не спросил, кто такие фашисты и что они имели против «неполноценных»… Ты даже не очень-то удивился слову «неполноценные», хотя в Истинном мире его никто не употребляет. Мне продолжать?

— Не надо, — сказал Хэрибонд. — Да, я виделся с Мораном. Я… был у него на квартире.

— Как твое имя? — повторил Денис.

— Дерягин.

— Ты издеваешься? — осведомился Денис. — Дерягин — тролльское имя, а я спрашивал настоящее.

— Блин, Дерягин — это моя фамилия! — взорвался Хэрибонд. — Ты что, уже нормальную фамилию различить не можешь?

Денис покачал головой.

— Прости. Я, кажется, и в самом деле слишком, что называется, врос в Истинный мир.

— Может, тебе так удобнее, — буркнул Хэрибонд. — А меня зовут Дерягин Александр Владимирович. Для просветленных паладинов света — Хэрибонд.

— И Авденаго еще будет говорить мне о том, что неважно, мол, какое имя записано в паспорте… — пробурчал Денис. — Александр Владимирович, ага. Это вам Моран растолковал, где найти артефакт?

— Он. Точно.

— А больше Моран ничего об этом артефакте не говорил?

— Нет, — ответил Хэрибонд так спокойно, что Денис мгновенно понял: он лжет.

Денис пристально посмотрел на Хэрибонда… то есть на Сашу. На Александра Владимировича.

Молодой человек понимал — чисто теоретически — что, наверное, следует о многом расспросить. Саша видел Морана совсем недавно. Наверное, в Питере произошли какие-то важные события, появилась новая информация, вообще многое изменилось… О том, что какие-то перемены явно имели место, можно было судить хотя бы по тому, что Моран не просто прислал в Истинный мир своего человека, но и снабдил его точными инструкциями — что искать и как себя вести. В частности, взять псевдоним. Раньше Моран никогда так не поступал. Раньше Моран попросту бросал своих клиентов в Истинный мир, как кутят в воду: выплывут — хорошо, потонут — не жалко, ведь всегда найдутся другие им на замену. Так сказать, естественный отбор.

Да, расспросить Александра явно бы следовало… Но Денису отчаянно не хотелось этого делать. Даже не потому, что он боялся услышать от Саши плохие новости, а по другой, куда более прозаической причине. Денис был решительно против каких-либо псевдодружеских отношений с Хэрибондом. А совместное владение тайной Джурича Морана поневоле сделает их сообщниками. Вот уж увольте. Лучше Денис не узнает чего-то существенного, чем по доброй воле объединится с Хэрибондом. Угадывалось в этом человеке что-то такое, что заставляло Дениса содрогаться при одной лишь мысли о подобном «объединении».

* * *

Вопрос с Евтихием решился сам собой: Денис просто привел его в замок. Перед воротами Денис остановил коня и наклонился к Евтихию:

— Ты знаешь о каменных зверях, охраняющих замок Ингильвар?

Евтихий безмолвно заморгал. Это можно было расценить и как «да», и как «нет». Денис на всякий случай пояснил:

— Если ты тролль, то замок убьет тебя. Каменные звери уничтожают всякого, в ком есть троллиная кровь.

— А! — воскликнул Евтихий. — Это к лучшему.

Он побежал вперед и одним прыжком пересек невидимую черту. Денис покачал головой. Хэрибонд придержал коня, останавливаясь рядом со своим командиром.

— Ты все-таки поверил ему, — произнес Хэрибонд с легкой укоризной в голосе. Сейчас он обращался к Денису как старший к младшему. — Говорю же тебе, это тролль. Мерзкий и коварный. Я видел его истинную сущность. — Хэрибонд многозначительно коснулся своей куртки на груди, намекая на спрятанный там пергамент.

— Если он тролль, — ответил Денис, — то к утру будет уже мертв. Заодно и проверим, всегда ли пергамент Джурича Морана показывает нам правду…

Евтихий ждал Дениса посреди замкового двора. На странного чужака здесь почти не обращали внимания. Слишком много разных событий произошло за последнее время, так что безумцем уже никого не удивишь. Денис спешился, отдал лошадь конюху, а сам подошел к Евтихию.

— Поешь и переночуешь у меня, — сказал он. — Так будет спокойнее.

Евтихий быстро глянул на Дениса и опустил голову.

— Спокойнее кому? — невнятно пробормотал он.

— Мне, — ответил Денис. — Я хочу, чтобы ты постоянно находился под присмотром. Все равно больше никто не захочет приглядывать за тобой.

— Ты можешь распорядиться, — предложил Евтихий живо. — Повелеть кому-нибудь.

— Не хочу, — признался Денис и зевнул. — Я устал, — добавил он. — И не мучай меня разговорами. Просто возьми в конюшне охапку соломы, затолкай в мешок, чтобы получился матарс, и… да, одеяло я тебе дам. У меня есть лишнее. Ну, то есть оно не лишнее, но… Заснешь на полу? Очень не хочется уступать свою койку человеку, который даже не ранен. И вообще может оказаться троллем.

— Ну да, — сказал Евтихий. — Я ведь понимаю.

Денис проводил его глазами, когда он заковылял в сторону конюшни.

Наверное, лучше и не пытаться рассуждать о причинах, которые побудили Дениса фактически взять безумца под свое покровительство. По приказанию Дениса сегодня были убиты два существа, которые, возможно, — возможно! — на самом деле вовсе не являлись троллями. А возможно, и являлись. И он никогда не узнает об этом всей правды.

Мысль о пергаменте показалась сейчас Денису такой болезненной, словно в мозгу у него образовалась мозоль. И стоит подумать: «Пергамент», как эта мозоль сразу ощущает раздражающее прикосновение и принимается кровоточить.

Денис уже заканчивал трапезничать, когда в общем зале, где накрывали столы для воинов, показался Евтихий. В волосах сумасшедшего торчала солома, в руках он держал, как какого-нибудь зверя поперек живота, мешок, из которого жиденько сыпалась соломенная труха.

Евтихий беспокойно обвел глазами зал. Денис махнул ему рукой. Евтихий расцвел улыбкой и побежал к нему.

— Садись. — Денис подвинулся на скамье.

Евтихий бросил свой мешок на пол, перебрался через скамью и плюхнулся рядом с командиром. Он схватил денисину миску и принялся быстро доедать ее содержимое, зачерпывая кашу руками. Пальцы Евтихия по-прежнему были черны от грязи, но теперь к ним еще добавилась пыль.

Денис подозвал прислужницу, и она принесла еще две порции. Евтихий умял все подчистую, вылизал плошки и вздохнул.

— Идем. — Денис поднялся, стараясь не обращать внимания на вопросительные взгляды, которые нет-нет бросали на него окружающие.

Евтихий спросил, с тревогой вглядываясь в лицо Дениса, которое расплывалось перед ним в сумерках:

— Я что-то сделал не так?

— Все в порядке, — ответил Денис. — Очевидно, ты просто был очень голоден. Такое, наверное, со всеми случается. Да?

— Наверное, — согласился Евтихий.

Денис помедлил.

— Завтра… Если ты тролль… Ты, вероятно, знаешь…

— Мы ведь уже говорили об этом, — отозвался Евтихий. — Если я хотя бы в малейшей степени являюсь троллем, завтра я умру.

Денис внимательно посмотрел на него.

— А кто ты?

— Я не уверен, но, в общем… — Евтихий не договорил и принялся мямлить совсем невнятно.

— Ты не боишься? — Денис решил сформулировать вопрос по-другому.

— Нет, — сказал Евтихий. — Напротив. Мне любопытно, знаешь?

* * *

Ингильвар сидела с ногами на подоконнике и смотрела вниз, во двор. Денис видел ее ухо, локон, красивую шею, но не видел ее лица.

— Ты приходишь ко мне гораздо чаще, чем другие командиры, — проговорила Ингильвар. — У тебя больше новостей, чем у них? Или ты не уверен в себе и постоянно нуждаешься в моих советах?

— Ну, просто, — сказал Денис, — может быть, я думаю, тебе интересно.

Он мог бы поклясться, что она пошевелила ухом! На памяти Дениса так умел делать только Тоха Силантьев, отпетый двоечник. Он потом перевелся в другую школу, с расширенным преподаванием химии.

— Что мне должно быть интересно? — спросила Ингильвар, не поворачиваясь.

В том, как она подтянула к груди колено, было что-то очень интимное. Во всяком случае, от этого ее движения у Дениса вдруг перехватило горло. «Взять вот и сказать ей, что… ну, что она красивая, — подумал Денис безумно. — Или вообще, что я… ну, люблю ее».

Он перевел дыхание и проговорил:

— Просто он не умер.

Шея Ингильвар порозовела. Она медленно спустила ноги на пол, встала. Посмотрела Денису прямо в лицо. Он так и вспыхнул, сам не зная, почему. Не прочитала же она его мысли! Эльфы не владеют телепатией. А Ингильвар вообще не эльфийка.

Кроме того, мысли у Дениса были довольно сложные. Многослойные. Так что вряд ли она, при всей ее проницательности, добралась до второго, а то и до третьего слоя. Максимум — самый поверхностный слой. И самый неопасный.

— Ну, понимаешь, мы решили, что если он тролль, то в замке ему конец, — объяснил Денис.

— Это не вы решили, — фыркнула Ингильвар. — Это было решено задолго до вас. Кстати, кто это — «мы»?

— Я, — сказал Денис. — Я решил.

— А! — отозвалась она насмешливо.

— Ну вот, — продолжал он, не позволяя ей сбить себя с толку, — а он не умер.

— Кто?

— Евтихий.

— Евтихий? — переспросила она.

— Один парень, — пояснил Денис. — Мы его случайно встретили. Подобрали у реки, где он… скажем так, бедствовал. Хэрибонд посмотрел на него через свой пергамент и вместо человека увидел самого настоящего тролля. Мерзкого такого, с клыками. Понимаешь? Вроде бы Евтихий на самом деле — тролль, только замаскированный. Ну, переодетый. Не знаю, как такое может быть. Чисто технически трудно, но не невозможно.

— А он вошел в замок и не умер, — задумчивым тоном проговорила Ингильвар. — И, следовательно, он не тролль.

— И, следовательно, — подхватил Денис, — Хэрибонд далеко не всегда видит в свою трубу то, что есть на самом деле.

— Ты хочешь сказать, — Ингильвар устремила на Дениса пронзительный взгляд, — что пергамент лжет?

— Все гораздо хуже, — ответил Денис. — Я как утром увидел, что Евтихий не помер… — Он махнул рукой. — Ну, я рад, конечно, потому что кому охота просыпаться в одной комнате с трупом… В общем, эта штука, пергамент, — то лжет, то показывает правду, а то опять лжет, и поди разберись, когда что.

«Но вчера все было без обмана, — упрямо подумал Денис. — Те люди у реки, — на самом деле они были троллями. Потому что если пергамент солгал, а я поверил и приказал убить их, то… И Эвремар сомневалась… Ой, нет. Мы ведь похоронили их. Я не пойду их раскапывать, чтобы дознаться до правды. Мне вообще не нужна эта правда, иначе я просто повешусь».

Ингильвар спросила:

— Что ты предлагаешь?

— Эту вещь надо уничтожить, — ответил Денис. — Все дары Морана опасны. Я это с самого начала говорил.

— Моран преподносил свои дары от чистого сердца, — заметила Ингильвар. — Его намерения неизменно были бескорыстны. Это не могло не отразиться на сделанных им вещах.

— А если потом они были нарочно испорчены? — сказал Денис.

— Кем? — удивилась Ингильвар.

— Ну, кем… завистниками.

— Подождем еще немного, — сказала наконец Ингильвар. — может быть, этот твой Евтихий еще помрет. Может, он уже агонизирует. Сходи, проведай парня. Никогда нельзя терять надежды, не так ли?

* * *

Как все сильные, волевые натуры, Джурич Моран в болезни был ужасен. Поначалу-то слабость взяла над ним верх, так что Моран безропотно позволял Авденаго умывать себя, переодевать, укладывать на чистое белье и кормить с ложечки. Все это Моран переносил вполне стоически. Авденаго боялся давать ему какие-либо лекарства, поскольку не знал, как отреагирует на человечьи таблетки организм тролля. После беседы о Татьяне Зенкер и ее научных изысканиях Авденаго стал гораздо более внимательно относиться к проблемам нечеловеческого организма… В общем, к тому, что тролль не есть человек в том числе и с медицинской точки зрения.

Поэтому в качестве лекарства Авденаго давал Морану горячий чай с лимоном и сахаром.

Следует отметить, что подобное лечение сказалось на Моране благотворно. Уже к вечеру он перестал слабенько стонать, пуская слюнку из угла рта, и, ужасно вспотев напоследок ночью, Моран пробудился навстречу новому дню достаточно бодрым и сварливым, чтобы организовать для Авденаго маленький ад на земле.

К Морану вернулся зверский аппетит. Каждые два часа он требовал, чтобы его накормили.

— Мой организм сам знает, какие питательные вещества ему необходимы, — брюзжал Моран. — Если я говорю, что нужна селедка под шубой, будь любезен изготовить селедку под шубой…

Авденаго рылся в засаленном отрывном календаре за 1993-й год с надписью «Кулинарный» на мятой обложке. Некоторые листки из этого календаря были вырваны, но большинство непостижимым образом сохранилось. Естественно, никакого указателя, никакого оглавления в календаре не имелось.

А Моран уже вопил, надрываясь, из комнаты:

— Авдена-аго!

Авденаго реагировал далеко не на все призывы. Лишь когда крики становились душераздирающими, и к ним присоединялись собачий лай и стук в стены, Авденаго появлялся на пороге хозяйской комнаты.

— Вы мне не даете работать, мой господин, — сурово произносил Авденаго. — Я изучаю предмет.

— Что ты изучаешь, крокодилий выкормыш?

— Рецепты, — ответил Авденаго.

— Выбрось их в окно, — рявкнул Моран.

— Слушаюсь, мой господин.

Авденаго повернулся и вышел на кухню, не обращая внимания на протесты Морана. Он действительно вышвырнул злополучный календарь в окно и, выглянув, удостоверился, что красный бумажный «крипичик» плавает в полынье посреди канала.

— Авдена-аго!! — бессильно надрывался Моран.

Авденаго вышел в прихожую, взял телефон и набрал номер.

— Будьте добры пожалуйста Дея…ну.

— Кого? — строго удивился в трубке женский голос.

— Диану, — сказал Авденаго. — Диану Ковалеву.

— Кто ее спрашивает?

— Друг.

— Друг? — еще более строго произнес женский голос.

— Послушайте, я не в том смысле друг, в каком вы подумали, — сказал Авденаго. — Я просто ее приятель. Мы ходили к одному репетитору. К Джуричу. Чтобы попасть в институт. Понимаете? Ничего личного.

Голос чуть смягчился:

— Вы студент?

— Ну, да, — сказал Авденаго. — Полагаю, студент.

Мама Дианы положила трубку и ушла. Потом трубку снова взяли, и знакомый голос Деяниры проговорил:

— Алло.

— Это я, — сказал Авденаго.

— «Я» — это пустое место, — заявила Деянира.

— Не валяй дурака, Деянира, это я, Авденаго, — разозлился он.

— А я думала — студент какой-то звонит, — хладнокровно произнесла Диана.

— Все-таки ты задница, Ковалева, — сказал Авденаго, — человек тебе по делу звонит, а ты кобенишься.

— Человек? — протянула она.

— Да, — сказал Авденаго с горечью. — Я оговорился.

— Оговорка по Фрейду! — ликовала Деянира.

— Это оговорка по Морану, блин! — заорал Авденаго. — Ты будешь меня слушать?

— Да я только этим и занимаюсь последние две минуты, — сказала Деянира.

— Ладно. Вот что, крыса бесхвостая, у меня две новости. Хорошая и… хорошая. Первая. Моран ужасно болен. Кто-то должен читать ему вслух «Бедных людей» на два голоса, за Макара Девушкина и за Вареньку. У меня плохо получается. Особенно за Макара. Голос грубый.

— А я-то здесь при чем? — хихикнула Деянира.

— Сейчас поймешь, при чем, — обещал Авденаго. — Потому что новость вторая… Я отправляюсь за твоим парнем. Прямо сейчас. Точнее, я сделаю это, если ты сменишь меня у постели больного страдальца.

Деянира молчала. Точно, удалось ее зацепить! За больное задел.

Наконец она медленно проговорила:

— Если ты, сволочь, меня обманешь… Если ты только обманешь меня…

— Нет, Деянира, — сказал Авденаго. — Никакого обмана. Ты получишь своего Евтихия. В Истинном мире я его из-под земли достану и направлю прямиком к тебе.

— Он жив? — спросила она.

— Если он умер, я отправлю к тебе его труп, — обещал Авденаго. — Мы, тролли, держим слово.

— Сволочь ты, — сказала Деянира. — Сволочь и беглый раб. Я помогаю тебе совершить побег. Как Том Сойер — негру Джиму. Что само по себе нехорошо.

— Вставай, проклятьем заклейменый, весь мир голодных и рабов, — сказал Авденаго. — Охо-хо, сильны же в тебе предрассудки, Деянира. Давай, рисуй себе личико, натягивай джинсики и дуй на квартиру к Морану. Жду.

— Жди, — сказала она и положила трубку. — Жди-жди, — прибавила она, глядя на безмолвный телефонный аппарат. — Жди меня… и я вернусь.

— Кто это звонил, Диана? — спросила мама, выглядывая из кухни.

— Один студент, — ответила Деянира машинально. — Мама, я выйду на полчаса. Если что, позвоню. У меня мобильный. Не волнуйся так, мама. Я больше не исчезну, не предупредив.

* * *

«Бесценная моя Варвара Алексеевна!

Вчера я был счастлив, чрезмерно счастлив, донельзя счастлив! Вы хоть раз в жизни, упрямица, меня послушались. Вечером, часов в восемь, просыпаюсь (вы знаете, маточка, что я часочек-другой люблю поспать после должности), свечку достал, приготовляю бумаги, чиню перо, вдруг, невзначай, подымаю глаза, — право, у меня сердце вот так и запрыгало! Так вы-таки поняли, чего мне хотелось, чего сердчишку моему хотелось! Вижу, уголочек занавески у окна вашего загнут и прицеплен к горшку с бальзамином, точнехонько так, как я вам тогда намекал; тут же показалось мне, что и личико ваше мелькнуло у окна, что и вы ко мне из комнатки вашей смотрели, что и вы обо мне думали. И как же мне досадно было, голубчик мой, что миловидного личика-то вашего я не мог разглядеть хорошенько! Было время, когда и мы светло видели, маточка…»

— Господи, ну что за слово такое «маточка», это ведь ужас страховидный, — пробормотала Деянира. — А вот поди ж ты, троллю нравится! Непостижимая раса.

— Авдена-аго, — простонал Моран в полузабытьи. — Что замолчал, собачий сын? Читай!

— «Не радость старость, родная моя! — послушно забубнила Деянира. — Вот и теперь все как-то рябит в глазах; чуть поработаешь вечером, попишешь что-нибудь, наутро и глаза раскраснеются, и слезы текут так, что даже совестно перед чужими бывает. Однако же в воображении моем так и засветлела ваша улыбочка, ангельчик, ваша добренькая, приветливая улыбочка; и на сердце моем было точно такое ощущение, как тогда, как я поцеловал вас, Варенька, — помните ли, ангельчик? Знаете ли, голубчик мой, мне даже показалось, что вы там мне пальчиком погрозили? Так ли, шалунья? Непременно вы это все опишите подробнее в вашем письме…» Ну что, довольны вы, изверг? Заставляете эдакий текст вслух прочитывать, это ж уму непостижимо…

— Никакой в тебе чувствительности, Авденаго, — вздохнул Моран. — Перемени мне, голубчик, компрессик на лбу. Так и пылает вся внутренность моя. Это от болезни, не иначе. Надорвался, служа человечеству. Да знаешь ли ты, носорожья задница, — с чувством продолжал Моран, пока Деянира смачивала в тазике полотенце и прикладывала ко лбу больного, — сколь много потрудился я, чтобы такие вот, как ты, ангельчики, могли бестрепетно из-за занавесочки выглядывать? Да я им полбункера разворотил, может быть, вот этим моим собственным трепетным телом!

— Ясно, — сказала Деянира. — Ну что, человекоубийца, продолжим экзекуцию?

— Ты как-то плохо читаешь, Авденаго, — сказал Моран. — Голос у тебя какой-то писклявый. Слушать противно.

— Другого-то нет, так что вы уж смиритесь, голубчик, да слушайте, — сказала Деянира. — Страдалец вы мой.

— Как-то ты подозрительно со мной разговариваешь, Авденаго, ангельчик, — сказал Моран. — Больно уж фамильярен стал. Не пора ли и к порядку тебя призвать?

— Ах ты, старый черт, — сказала Деянира.

— Ну, погоди, — пригрозил Моран из-под компресса, — вот восстану с одра да и высеку тебя, раб непочтительный. Таким, как ты, ум только розгами вколачивать в голову, иначе не удержится… Ну давай, продолжай чтение. На меня оно действует эдак, целительно.

— «…Наша хозяйка просто безжалостная»… Прямо как вы, господин Моран, не находите? Тут и дальше прямо про вас. Аккурат ваш портрет, как вживую. Слушайте: «Затирает ее в работу словно ветошку какую-нибудь…» Точно, вы собственной персоной, угнетатель трудового народа… «Ну, в какую же я трущобу попал, Варвара Алексеевна! Ну, уж квартира! Вообразите, примерно, длинный коридор, совершенно темный и нечистый. По правую его руку будет глухая стена, а по левую все двери да двери, точно нумера, все так в ряд простираются…» Точно, про соседскую квартиру. Там ведь жуть такая, ну да вы знаете, чай, самолично-то бывали, прогуливались… «Нанимают эти нумера, а в них по одной комнатке в каждом; живут в одной и по двое, и по трое. Порядку не спрашивайте — Ноев ковчег! Впрочем, кажется, люди хорошие, все такие образованные, ученые. Чиновник один есть (он где-то по литературной части), человек начитанный: и о Гомере, и о Брамбеусе, и о разных у них там сочинителях говорит, обо всем говорит, — умный человек! Два офицера живут и все в карты играют. Мичман живет; англичанин-учитель живет…» Ого, учитель! Здорово!

Моран пошевелился, сбросил с лица компресс и уставился на Деяниру вытаращенными глазами. Он смотрел на нее довольно долго и с каждым мгновением становился все более красным. Девушка даже испугалась. Она закрыла книгу и отодвинулась от больного.

— Что?.. — шепнула она. — Что такое?

— Авденаго! — заревел Моран. — Где этот лошак трехногий? И что ты здесь делаешь, Деянира? С ума меня свести решили, песьи дети? Ну, подожди, дай только на ноги мне встать, я тебя со свету сживу, утконос ты ползучий, за эдакие шутки над бессильным, хворым, несчастным стариком!..

### Глава седьмая

Гном по имени Камнегрыз, обладатель фиолетовой бороды со вплетенными в нее желтыми прядками, остановился возле дерева, сраженный приступом глубочайшей задумчивости. Эти приступы настигали его в самое разное время и порой в самых неподходящих местах, например, в трапезной. Как и многих других гномов, Камнегрыза глодала важнейшая проблема: как ему жить дальше.

После захвата Калимегдана кхачковяр объявил программу-максимум выполненной, а гномский народ — несомненно-вольным, обладающим наибольшей свободой выбора из всех народов Истинного мира, хранителем портала — в общем, самым великим. От открывающихся перспектив кружилась голова. Еще год назад гномы считались жалкими маргиналами. Заслышав о гномах, люди и эльфы (да и тролли тоже!) с легким пренебрежением пожимали плечами. Да живого гнома вообще мало кто видел! Сидят, мол, где-то в горах коротышки и добывают драгоценные камни… вроде бы.

А теперь! Даже смешно подумать, как все повернулось теперь. Любой гном имел право оставаться в Калимегдане и посвятить себя служению хранителя портала. Либо же мог вернуться в горы и вести там привычный образ жизни. Предполагалось также, что впоследствии все правосудие в Истинном мире будет вершиться с непременным участием одного из гномских представителей. Но это, как объявил кхачковяр, потребует глобальной законодательной реформы. «Дело не одного года, — сказал кхачковяр. — Дело будущего. Впрочем, не слишком отдаленного».

Пока что Камнегрыз оставался в Калимегдане, хотя многие его собратья уже отбыли обратно в горы.

Соскучились по дому, по работе.

Быть хранителем, в принципе, несложно: следовало патрулировать огромный сад, окружающий белые башни, и вылавливать всех, кто покажется хоть сколько-нибудь подозрительным. Любого, кто не местный, надлежало хватать, обезвреживать и тащить к кхачковяру.

Составляя кодекс хранителя, кхачковяр пытался настаивать на термине «доставлять» или даже «препровождать», но в конце концов согласился с необходимостью соблюдать древнюю чисто гномскую традицию и всех пришельцев именно «тащить». В конце концов, от этого обычая еще никто не пострадал. Опыт предков — он тоже не на пустом месте создавался.

Камнегрыз напряженно размышлял над своим будущим. Так напряженно, что временами впадал в каталепсию — вот как сейчас. Путем погружения в транс он старался определить, насколько ему нравится бродить по саду в поисках незнакомцев, подлежащих захвату. Иногда ему казалось, что совсем не нравится… А иногда — ничего так, забавно.

— Эй, — произнес кто-то, бесцеремонно вторгаясь в жизненное пространство Камнегрыза. — Так и будешь на меня таращиться? Или давай поговорим?

Камнегрыз очнулся от задумчивости, погладил бороду, переплел одну из желтых косичек, не спеша — а что ему спешить-то, он-то у себя дома, — обошел дерево и увидел, что на земле, привалившись спиной к стволу, сидит какой-то явно незнакомый человек. На лицо — красномордый, волосом невзрачен и одет по-глупому, в клетчатую рубашку и грубые штаны, какие здесь никто не носит. А вот обувь, наоборот, для глаза приятная.

Камнегрыз присел перед ним на корточки, с интересом пощупал его твердые скулы и светленькие волосы. Пришелец жмурился, но физиономии не отворачивал и неудовольствия никак не проявлял.

Потом он спросил:

— И где это я?

— Ты — в Калимегдане, — провозгласил гном.

— Ну да! — сказал пришелец. — А я-то все гадал, по ту сторону границы я или по эту… Воздух здесь, вроде, тролльский, но солнце совсем не такое яркое… Странное местечко.

— Калимегдан одинаков в обоих мирах, по обе стороны границы, — поведал гном общеизвестное. Общеизвестное полагается возглашать с особой торжественностью, кстати.

Пришелец вздохнул полной грудью. Камнегрызу даже показалось, что неприятный пришелец по какой-то причине счастлив, и гнома это не на шутку обеспокоило. До сих пор у Камнегрыза еще не было опыта общения с пришельцами, однако гном предполагал, что таковые должны быть растерянными, беспомощными и жалкими. Их очень легко будет хватать. А этого как будто ничем не удивишь. Сидит себе под деревом, довольный такой.

— Кстати, ты задержан, — сказал Камнегрыз, — и должен быть доставлен к кхачковяру для допроса. Кхачковяр определит, что с тобой делать.

Чужак легко поднялся на ноги.

— Веди меня к своему кхачковяру, — проговорил он, даже как будто весело. — Пусть определяет. Блин, даже не предполагал, что когда-нибудь встречусь с гномами! Тебя как зовут?

— Положим, Камнегрыз, — с достоинством ответил гном. — Но тебе это не поможет.

— А я Авденаго, — представился чужак. — Слушай, брат, а вот гномы — за троллей или против?

— Мы — гномы, — отрезал Камнегрыз. — Тебе руки связать или сам свяжешь? Сумеешь за спиной-то? У многих не получается, я поэтому и спрашиваю.

— А зачем мне руки связывать? — удивился Авденаго. — Я же добровольно иду. И бежать не попытаюсь. Хочешь, возьми с меня честное слово, что не стану оказывать сопротивления.

— По закону положено, чтобы задержанным связывать руки, — сообщил гном. — Независимо от их намерений и всяких там заверений. Так что честное слово тут не поможет. А уж потом суд постановит, развязывать тебе руки или прямо так, связанным, отправить на принудительные работы.

Поведав чужаку все это в неспешной гномской манере, Камнегрыз исключительно ловко ухватил его запястья мозолистой лапой и скрутил их у пленника за спиной.

— Слушай, веревка впивается, — сказал тот возмущенно. — Ты что, с ума сошел? Ослабил бы хоть узлы-то, следы же останутся. Позор один.

— Положено, — проворчал гном. — Топай.

И зашагал по саду, показывая дорогу. Авденаго ковылял следом. Яркий солнечный свет сразу померк в его глазах. В голове бродили разные неприятные мысли… Может быть, вовсе и не напрасно питерские тролли охраняли расщелину в фундаменте недостроенного дома. И, может быть, не стоило завлекать Деяниру к ложу больного Морана и оставлять ее там вместо себя. Известно ведь, что коварные замыслы часто оборачиваются против интриганов. Змея, так сказать, жалит самое себя в пяту…

Нет, оборвал свои ничтожные рассуждения Авденаго, лучше уж на каторгу в гномские рудники, чем ухаживать за хвореньким Мораном и наблюдать, как он плачет над «Бедными людьми».

Положим, Авденаго пробрался на стройку нелегально. Он это признает. Потому как наказаний без вины не бывает, и у каждого человека сыщется какая-нибудь да винишка, а уж у тролля — и подавно… Перелезть через забор — не такой уж большой грех. А вот по морде охраннику налупцевать — это уже грех побольше. Если по человеческим меркам. А по троллиным — так и вовсе добродетель.

И кто это говорит, будто жить по двойным стандартам просто? У Авденаго голова идет кругом, когда он пытается применять эти самые двойные стандарты к своей жизни.

А вот, скажем, удирать от троих троллей-дежурных, бегать по всей стройке, петляя и перепрыгивая арматурины, — точно добродетель. Тут Авденаго кругом прав, и как человек, — ибо человеку положено от троллей спасаться, если не хитростью, так бегством, см. «Пер Гюнт», — и как тролль, — поскольку те тролли были из другого рода, возможно, даже из неприятельского, а у троллей насчет родовой вражды все очень строго. Любой тролль любому троллю либо враг, либо друг. В зависимости от происхождения. Это не как у людей, где сперва дружат, а потом какую-нибудь гадость делают за просто так или по глупости.

В общем, по большому счету, Авденаго — хороший. И руки ему связывать было совершенно не обязательно. Атиадан непременно спросит мужа, откуда у него на запястьях следы от веревки, а узнав правду — страшно разозлится.

Гном обернулся и погрозил Авденаго кулаком.

Тот опешил:

— Еще и кулаками машет, поглядите на него! Мало тебе, что связал меня, как скотину?

— Ты сейчас о чем думал? Как бы меня в спину ловчее ударить?

— Еще чего, — обиделся Авденаго. — Если хочешь знать, я сейчас думал о моей жене.

— Да ну! — поразился гном. — У тебя и жена есть?

— А у тебя разве нет?

— Моя жена — дома, — сказал гном.

— Ну так и моя — дома, — огрызнулся Авденаго. — Где же ей быть, по-твоему?

— Никогда не знаешь, что придет в голову женщине, — рассудил гном. — Но ты в мою спину так хищно все-таки не гляди. Я же тебя насквозь вижу.

И он быстро, переваливаясь на ходу, зашагал дальше.

Цель их маленького, стремительного путешествия находилась в глубине сада: кресло, сложенное из больших камней и накрытое толстой шкурой какого-то невезучего зверя. Какого — неясно, поскольку лапы и голова отсутствовали. Гном остановился так внезапно, что Авденаго не успел отреагировать и врезался в его спину головой. Гном даже подпрыгнул от неожиданности и быстро, резко стукнул своего пленника кулаком.

— Я же тебе приказывал не смотреть хищно!

— Да я и не смотрел, — пробурчал Авденаго.

— А надо! — сказал гном. — Надо смотреть! В другой раз вообще расшибешь себе лоб.

Он заставил Авденаго встать на колени и привязал, растянув его руки, к двум столбам напротив кресла.

— Это чтобы ты ощущал почтительность, — сообщил гном, затягивая последний узел. — Для твоей же пользы делается. Ты пока поразмысли о собственном ничтожестве, а я доложу кхачковяру о твоем прибытии.

И гном исчез между деревьями. Посмотрев ему вслед, Авденаго увидел часть белой стены с лепниной.

Авденаго остался один. У него образовалось свободное время для раздумий. До сих пор события скакали галопом и осмыслению не поддавались.

В принципе, тролли не склонны анализировать содеянное и пережитое. Но если тебя растянули между столбами, да еще поставили на колени, да еще бросили в одиночестве, — чем, спрашивается, еще заниматься?

«Судя по всему, этот кхачковяр — нечто среднее между Гитлером и нашим учителем русского в школе, — думал Авденаго. — Так что Деянира явно в выигрыше. Она, конечно, сейчас на меня злится, но это только потому, что не знает всей правды. Не дано ей ценить собственного счастья! Подумаешь — ему подушки поправлять, печально подносить лекарство… Подумаешь — Достоевский вслух…»

Авденаго вспомнил, что в том издании, которое сейчас наверняка держит в руках Деянира, после «Бедных людей» идут «Белые ночи» и «Неточка Незванова». Моран наверняка разлакомится и захочет еще и «Неточку»…

«А я бы сейчас и „Белые ночи“ вслух почитал, — вздохнул Авденаго. У него затекли руки. — За все приходится платить, так или иначе. Странно, что в кулаке сохранилось ощущение чужого носа. Мяконький такой кончик носа, как хоботок. И влажненький. Распух сейчас, наверное…»

Падение в портал показалось Авденаго ужасным. Его и сейчас начинало тошнить, когда он вспоминал это стремительное движение в никуда и как бы в пустоте. Вроде и падаешь, вроде и висишь, а вокруг даже не темнота, а просто ничто. Не удивительно, что все кишки в животе возмущаются. Если бы кишки были избирателями, Авденаго никогда в жизни не сделался бы президентом. Но в условиях тотальной диктатуры, конечно, подобный вопрос даже не поднимается.

В какой-то момент Авденаго потерял сознание, а когда он очнулся, то увидел сад. Контраст был таким сильным, что Авденаго едва не расплакался. Точнее, он и расплакался, только скрытно и очень ненадолго. Обычно тролли выражают восторг громким криком и хохотом, но в этом саду почему-то слезы показались более уместными.

Подчеркиваем: очень ненадолго. И скрытно. Теперь уже все прошло, осталось только странное, забытое ощущение из каких-то доисторических времен. Из тех времен, от которых у Авденаго не сохранилось ровно никаких разумных воспоминаний. Так, два-три слабеньких щекотанья перышком в груди.

Кхачковяр наконец прибыл. Не слишком-то он спешил. Авденаго приподнял голову, наблюдая, как довольно рослый (для гнома) гном в непомерно широком косматом плаще, похожем на горскую бурку, шествует по саду в сопровождении Камнегрыза и еще какого-то, с красной бородищей и алебардой на плече. Несмотря на некоторую карикатурность, зрелище производило довольно сильное впечатление. В конце концов, подумал Авденаго, не стоит забывать о том, что эти гротескные существа действительно захватили Калимегдан и установили здесь собственную диктатуру. И никто им, кстати, слова поперек не сказал. Все молча признали режим кхачковяра единственно законным. «Возможно, впрочем, потому лишь, что эльфы и тролли слишком заняты войной Серой границы, — прибавил Авденаго в мыслях. — Будь иначе — мы бы еще поглядели, как эти гномишки затрепыхались бы!»

Кхачковяр взгромоздился на трон и устремил на Авденаго грозный взгляд.

— Балашов, — прогремел владыка Калимегдана, — какого черта вы позволяете себе вторгаться в мои владения?

Авденаго уставился на кхачковяра безмолвно. Он не пытался сделать над собой усилие и что-то вспомнить или осознать. До него даже наименование «Балашов» доходило медленно, как бы проталкиваясь сквозь густой слой ваты. Столкнувшись с озадачивающим явлением, Авденаго поступил как настоящий тролль: он полностью расслабился, отключил логику и рассудок и позволил событиям самим явить себя.

И осознание пришло, постепенно, как бы проступая сквозь мутную пелену. Вроде полароидного снимка.

— Николай Иванович, — выдохнул пленник с облегчением. — Я должен был догадаться.

— Да? — со злой иронией переспросил Николай Иванович. — Интересно, как же образом вы могли бы догадаться?

Авденаго подергал привязанными руками.

— Мне следовало узнать ваши воспитательные меры, — сказал он. — Вы ведь об этом всю жизнь мечтали?

— Еще бы! — сказал Николай Иванович Симаков, учитель русского языка и литературы. — Вы представляете, каково мне было знать, что некогда в школах существовали вполне узаконенные телесные наказания?

— Слушайте, прикажите вашему гестаповцу отвязать меня, — взмолился Авденаго. — Я целиком и полностью благонадежный. Неудобно ведь, следы от веревок долго не сходят. А мне еще перед женой оправдываться.

— Да, да, Балашов, расскажите о вашей жене, — обрадовался Николай Иванович. — Моран что-то такое, помнится, говорил, будто вы женились, да я не очень-то поверил.

— Она троллиха, — буркнул Авденаго. — Что о ней рассказывать. Если б вы ее увидели — тут из вас и дух бы вон.

— Что, такая красивая?

— А сами-то что не женились?

— Смотри-ка, он еще и дерзит… — удивился Николай Иванович.

Авденаго опять дернул руками.

— А что вы со мной за это сделаете?

— Да теперь уже — что угодно, — Симаков обрадованно потер руки. — Это раньше я был ограничен условностями и мог разве что поставить вам двойку или отправить к директору, а теперь… — Он мечтательно улыбнулся. — Вы когда-нибудь видели гномский пыточный арсенал?

— Не смешно, — сказал Авденаго. — Я пить, между прочим, хочу. И проголодался.

— Вы сюда с какой целью прибыли? — спросил Николай Иванович.

— Домой, к жене.

— К той жене, которая троллиха? — уточнил Симаков.

— Ну а к какой же, по-вашему? По-вашему, я такой вертопрах, чтобы завести себе еще какую-нибудь жену? Да вы троллиху небось и в глаза не видели, иначе даже не предполагали бы…

— Ваш лексический запас существенно расширился, что не может не вызывать у меня одобрения. Слово «вертопрах» откуда знаете?

— Да не помню я… — Авденаго затряс головой. — Развяжите мне руки, вы, Гитлер!

— Не развяжу. Допрос положено производить в максимально болезненных и унизительных для допрашиваемого условиях.

— Зачем?

— Когда живое существо хочет, чтобы его перестали мучить, оно стремится к сотрудничеству. Практически не лжет, а в ответах соблюдает краткость. Итак…

— Зато вы, как я погляжу, мастер размазать манную машу по тарелке, — перебил Авденаго.

— О, я слышу в вашем голосе бунтарские нотки! — обрадовался Николай Иванович. — Вы, братец, никак карбонарий?

— Это слово я тоже знаю, можете не обзываться, — сказал Авденаго. — Что вам еще надо?

— Вы считаете себя троллем? — спросил Николай Иванович вполне серьезно.

— Я и есть тролль, — ответил Авденаго. — Чего тут считать?

— Следовательно, вам — в левую калитку, — проговорил Николай Иванович. — На ту сторону границы. Ладно. Нет проблем. А как там Джурич Моран поживает?

— Этот вопрос уже не относится к допросу, — сказал Авденаго. — Я требую освобождения. Вы просто болтаете, а по существу я уже на все ответил.

— А на что вы ответили? — прищурился Николай Иванович.

— Что я тролль, прибыл сюда на постоянное место жительство к моей жене, которая прописала меня на свою жилплощадь в долине Гарагар… Имею гражданство, военнообязанный, занимал сравнительно высокий пост в местной администрации.

— Для двоечника — неплохая карьера, — согласился Николай Иванович. Он обернулся к Камнегрызу. — Развяжи его. Он признан словесным, подсудным и невиновным.

— Ну вот, — одобрительно произнес Камнегрыз, распутывая узлы и бережно сматывая веревки, — вот теперь все по закону.

Авденаго, едва освободившись, оттолкнул Камнегрыза и встал. Он долго отряхивал джинсы, потом растирал запястья, ворчал сам с собой и совершенно не замечал, что Николай Иванович с интересом за ним наблюдает. Наконец Авденаго ощутил на себе его взгляд и вскинул голову.

— Что? — рявкнул он.

— Ничего, ничего, Балашов, — ответил бывший школьный учитель с непонятной ухмылкой, — все в полном порядке. Продолжайте. Когда закончите ловить на себе блох, отправляйтесь на кухню, вас там накормят.

* * *

…Ах! Макар Алексеевич! Я заметила Вашу тоску в последнее время, и хотя сама тоскливо ожидала чего-то, но то, что случилось теперь, мне и в ум не входило. Как! Вы до такой уже степени могли упасть духом, Макар Алексеевич! Но что теперь о Вас подумают, что теперь скажут о Вас все, кто Вас знает? Вы, которого я и все уважали за доброту души, скромность и благоразумие, Вы теперь вдруг впали в такой отвратительный порок, в котором, кажется, никогда не были замечены прежде. Что со мною было, когда Федора рассказала мне, что Вас нашли на улице в нетрезвом виде и привезли на квартиру с полицией! Я остолбенела от изумления, хотя и ожидала чего-то необыкновенного, потому что Вы четыре дня пропадали. Но подумали ли Вы, Макар Алексеевич, что скажут Ваши начальники, когда узнают настоящую причину Вашего отсутствия? Вы говорите, что над Вами смеются все; что все узнали о нашей связи и что и меня упоминают в насмешках своих соседи Ваши. Не обращайте внимания на это, Макар Алексеевич, и, ради Бога, успокойтесь. Меня пугает еще Ваша история с этими офицерами; я об ней темно слышала. Растолкуйте мне, что это все значит?..

* * *

«Моя кровь отравлена, — думал Авденаго, — и притом ядом такого сорта, что пил бы и пил… Потому что это — солнце».

Да, это было красное солнце по троллиную сторону Серой границы, пылающее, одуряющее. Оно шаталось по небу, как подвыпивший тролль, его лучи тряслись в воздухе, точно руки в поисках заветной чарки, и всякое воспоминание о Петербурге, о скупой, похожей на тюремную, решетке Екатериниского канала тотчас сгорело и сгинуло в пожарище троллиного светила.

Авденаго, наслаждаясь, плавился в оранжевом свете, сухая трава потрескивала под его ногами. Ему казалось, что он бесконечно может шагать по этой земле, навстречу темным горам, медленно вырастающим на горизонте.

* * *

— «…Ах, Боже мой, что это с Вами-то будет тогда! Оно правда и то, что Вы тогда с этой квартиры не съедете, и я буду с Вами, — да нет, уж я и не ворочусь тогда, я просто сгину куда-нибудь, пропа-а-а-ах! — аду…»

Моран, доселе простертый неподвижно, с полуоткрытым ртом взиравший на потолок и вообще неясно, живой ли, внезапно очнулся, со стремительностью атакующей гюрзы выхватил книгу из рук Деяниры и швырнул томиком прямо девушке в голову — чудо, что промахнулся!

— И она еще зевает! — завопил Моран, размазывая по лицу самые настоящие слезы. — Она зевает! Я так и знал, что этим закончится! Макар Алексеевич ей неинтересен! Варвара Алексеевна у ней скуку навевает! Да вы, маточка моя, сущий боаконстриктор после этого! Да как вы можете с эдаким безразличием столь проникновенные строки проговаривать, да еще и с зевотою! И книгами кидаетесь — вообще безобразие. Да книжка эта постарше вас будет, злобнющий вы мой ангельчик, а вы ею в угол, простите за выражение, запулили.

Деянира молча встала, подобрала белый томик из серии «библиотека школьника», расправила помявшиеся страницы и вернулась на свое прежнее место.

Джурич Моран уставил на нее налитые влагой глаза и лихорадочно зашептал:

— А вот как не выйдет ничего и Варенька съедет с квартиры, ведь я же один останусь? Только Авденаго меня и понимал, не то, что вы, бессердечная женщина. Варенька! Варенька! Варенька! — отчаянно закричал Моран, при каждом новом выкрике подскакивая на диване и сверля глазами безмолвный потолок. — Варенька!.. Водки мне штоф, быстро! Авдена-аго-о!..

* * *

Горизонт дрожал и трясся, и медленно равнина наполнялась гулом. Навстречу Авденаго катил город, огромный, во всю ширь, насколько глаз хватало, как вторая гряда облаков под первой, поднебесной. Окутанный пылью, город торжественно — куда там Исаакиевскому собору! — плыл над землей, и бежать, и скрыться от него было некуда. Ни справа, ни слева — нигде нет лазейки.

Авденаго остановился, развернулся лицом к плывущему городу и широко раскинул руки, готовый принять этот девятый вал фронтально, прямо на лоб, на грудь и живот, как и подобает троллю. Грохот деревянных колес, стук копыт и крики становились все громче, они возрастали с каждым мгновением, и вот уже Авденаго глотает пыль, вздымаемую плотоядными тролльскими лошадьми, и весь он погружен в клубы этой пыли. Но там, внутри бесформенной, сухой, взбитой на воздух почвы, Авденаго по-прежнему остается сгустком живой и разумной плоти. И очень храбрым, к тому же.

В ответ на выкрики троллей он тоже кричит, и в ответ на взмахи их рук он тоже машет руками. И когда веревка змеей летит ему в голову, он легко уклоняется и пролезает под чужой телегой, рискуя, что его раздавят колеса, а затем снова вскакивает на ноги. Со стороны все это похоже на акробатический номер, исполненный без всякого изящества, но с энтузиазмом.

Вертясь среди троллиных телег, Авденаго подскакивает и приседает, он избегает кнутов и все время кричит и смеется. И постепенно до троллей доходит, что перед ними — свой, ведь человек не станет так себя вести. Любой человек попытался бы убежать — а главное, человек не стал бы так весело смеяться при виде скопища врагов, готовых разорвать его на части.

И тут большой и рослый тролль достал Авденаго кнутом, а Авденаго схватился за конец кнута и дернул изо всех сил. Так они соединились и сцепились, и высокий тролль закричал:

— Ты кто?

— Я Авденаго, муж Атиадан! — рявкнул в ответ Авденаго. — Эй ты, верзила, где моя жена? Уж она-то задаст тебе перцу за то, что ты меня огрел кнутом!

Высокий тролль аж растерялся, услыхав такой ответ и подобную угрозу. Авденаго не будь дурак сразу этим воспользовался и как дернет кнут! Высокий тролль упал в своей телеге, а прочие тролли вокруг захохотали.

— Тьфу ты, — барахтаясь в телеге, проговорил незадачливый тролль. Он больше не стал вставать, а уселся и свесил ноги к земле. — Тьфу ты, вот незадача. Да это ведь Авденаго, а мы его чуть не растоптали!

Тут смех поднялся до самых небес и разогнал облака, а Атиадан, услыхав, что творится, спрыгнула со своей лошади и зашагала навстречу веселью.

А сапожки на Атиадан были с мягкой подошвой, для ходьбы не приспособленные, и оттого она двигалась она медленно и осмотрительно, как босая. А платье на ней было очень длинное, длинее троллихиного роста, по земле волочащееся и тоже пригодное лишь для того, чтобы сидеть верхом на лошади; оно было сиреневое и золотое, с множеством прорезей, с меховой и медной оторочкой, очень тяжелое, при движении гремевшее.

Смуглая и бледная, со сверкающими черными глазами и светло-голубыми жесткими ресницами, Атиадан вдруг показалась Авденаго совершенно незнакомой. В ее красоте было что-то страшное. Не то что посягнуть на нее — даже протянуть к ней руку означало бы смертный приговор за осквернение святыни.

И вместе с тем, как и все в троллином мире, эта святыня была совершенно плотской, здешней. Стало быть, и возмездие за посягательство настигнет святотатца не когда-нибудь после смерти, в гипотетическом котле с кипящей смолой, а прямо сейчас, не сходя с места, в земной его жизни.

Вся кровь отхлынула от лица Авденаго. В раскосых глазах троллихи он видел собственное отражение: нелепая клетчатая рубаха, красные рубцы на запястьях — знак недавнего поражения и плена, трясущийся подбородок. Вот чего он, спрашивается, дрожит?

Мягкие синеватые губы Атиадан шевельнулись, как будто она собралась что-то сказать, но потом передумала. Тролли топтались вокруг и сопели, с любопытством вытягивая шеи, чтобы лучше видеть происходящее. Атиадан опустила голову, качая гладкими волосами, — они показались Авденаго двумя поникшими черными крыльями, и вдруг ужасная, нечеловеческая жалость затопила его сердце. Вот стоит его жена, прекрасная, как ни одно живое существо во всех известных мирах, и ее волосы полны печали, потому что муж вернулся, но не хочет к ней прикоснуться.

На миг эта жалость парализовала Авденаго, а потом он шагнул к Атиадан, качнулся и упал к ее ногам. Он крепко обхватил ее за бедра, сведя ладони на ее шелковистом хвостике, а лицо спрятал у нее между ног, и когда он потихоньку глянул вверх, то увидел, что она нагнулась к нему и настороженно следит за ним лукавыми раскосыми глазами.

* * *

Вообще-то война — это всегда невовремя, но особенно это ощущается, когда тебя будят посреди ночи и, оглушенного, отправляют из теплой, надышанной постели прямо в замковый двор, в промозглость синюшной ночи. Человек, как установлено, предпочитает умирать в шесть утра и в шесть вечера; это заложено в его физиологии. И, следовательно, противоестественно будить человека за два часа до лучшего времени для смерти.

Приблизительно это, только гораздо более словоохотливо и куда менее внятно, объяснял Денис Евтихию, когда они седлали коней при свете факелов.

Большой отряд троллей вторгся в земли людей к западу от замка Ингильвар. От Геранна, хозяина второго замка на границе, пока нет никаких известий. Без сомнения, он вышлет людей, чтобы остановить неприятеля, но этого в любом случае будет недостаточно. Следовало поспешить; с башни уже видно зарево.

С грохотом опустился подъемный мост, который теперь, в новых условиях, постоянно держали поднятым, и всадники с факелами в руках проехали по нему.

Ночь сомкнулась вокруг солдат; стоя на крыше своей башни, Ингильвар видела мерцающее оранжевое пятно, которое быстро скользило сквозь темноту. Защитница вздохнула и спустилась в свои покои. Вторжения не прекратятся, если троллям не будет нанесен серьезный урон. До тех пор, пока тролли побеждают, они вообще не станут разговаривать с противником.

Денис смотрел на зарево — «неправильную зарю» на севере, там, где тролли подожгли деревню. Вряд ли это рядовой набег, из числа обычных, к которым Денис уже успел привыкнуть. Не стал бы малочисленный, состоящий из пяти-семи всадников отряд троллей, так дерзить и устраивать ночные пожары напоказ.

Какой-то всадник в темноте повернул коня и подъехал к Денису. Он был без факела, и Денис поднял свой факел повыше, чтобы рассмотреть его.

Гархадан, командир второй полусотни, с которым предстояло действовать Денису, был эльфом. Как и все эльфы, он хорошо видел в темноте. Денис приветственно кивнул ему. Гархадан был высоким, темноволосым, с неправдоподобно правильным профилем и тонким ртом, который придавал его лицу неприятное выражение.

— Что думаешь? — спросил Гархадан.

— Там троллей триста, не меньше, — ответил Денис. — И вряд ли мы застанем их в деревне. Они уже ушли.

— Мы будем там на рассвете, — задумчиво проговорил Гархадан. — Найдем их следы. Кроме того, они успели пограбить, значит, пойдут медленнее и будут осторожнее.

— Да, — сказал Денис, — обидно же обогатиться и сразу умереть. Кроме того, может быть, нам повезет, и в обозе мы обнаружим десяток хорошеньких полоняночек!

Гархадан слыл большим ценителем женского пола и не отрицал этого. В ответ на замечание Дениса он только хмыкнул.

— Всегда прекрасно оказать услугу женщине.

Он кивнул Денису и пустил коня в галоп, догоняя свою полусотню.

Ночь постепенно иссякала: тьма сделалась жидкой, и из мрака выступили знакомые лица солдат. Свет пламени из насыщенно-оранжевого сделался бледным, почти бесцветным. Потянуло запахом гари. Деревня была уже близко.

Наступающее утро сдернуло занавес, закрывавший сцену. Явились черные остовы домов. Посреди деревенской улицы громоздилась туша погибшей коровы с широко раскрытым изумленным глазом. Рядом видны были отчетливые следы копыт и колес, уходящие в глубь территории.

Деревня казалась совершенно пустой. Единственным, что в ней шевелилось, был дым, клубившийся над развалинами. С треском обрушилась вдруг балка, которая до сих пор держалась каким-то чудом, но, очевидно, передумала и оставила всякий героизм. Поднялся фонтан искр, на время оживилось пламя, но быстро угасло и оно, и с новой силой завоняло гарью.

Гархадан рассматривал следы, прикидывал — тяжел ли обоз, много ли всадников его сопровождают. Лучница Эвремар подъехала к нему, спешилась, принялась водить кончиками пальцев по земле. Эльфы спорили между собой, что-то друг другу доказывали. Потом Гархадан замолчал, задумавшись, а Эвремар произнесла напоследок короткую фразу, села на своего коня и приблизилась к Денису.

— Не меньше двухсот, — сказала она своему командиру. — Гархадан считает, что их триста, но мне кажется — меньше. Обоз тяжелый, однако людей они не захватывали. Только припасы. Они торопились, в противном случае их лошади успели бы сожрать дохлую корову.

— Куда они направляются? — спросил Денис. — Там дальше есть большие поселения людей?

— Да, — Эвремар кивнула. — Мы должны догнать их прежде, чем они туда доберутся.

Денис, немного смущаясь, протянул ей рожок.

— Труби «всем внимание» и «в поход», — попросил он. — У меня как-то сипло выходит.

Эвремар улыбнулась ему и взяла рожок.

И словно бы сигнал сумел пробиться в царство мертвых — деревня вдруг ожила, между домами показались люди, сначала двое, потом еще пятеро… Они ничего не говорили, ни о чем не спрашивали, ничего не просили. Просто с удивленными лицами ходили, как будто проверяли, сохранилась ли у них такая способность.

Внезапно Денис ощутил острый стыд. Ему захотелось как можно скорее уехать отсюда. Догнать троллей, перебить их всех, вообще что-нибудь сделать… И вместе с тем откуда-то он очень хорошо знал: даже если бы сейчас он высыпал на землю перед этими людьми десяток отрубленных троллиных голов — стыд никуда бы не делся. Просто было бы: стыд плюс троллиные головы. И коровья туша. И несколько трупов.

А ведь пару недель назад он сам такое сделал. Сжег деревню, убил несколько человек. Но там было все-таки другое: там начался мятеж, который необходимо было задавить в зародыше, иначе он бы разросся, и все обернулось бы еще хуже. Те люди сами накликали на себя несчастье. А сюда война пришла без спросу. Вот в чем разница.

Денис оглядел своих — все ли на месте. И сразу же заметил, что один отсутствует. Тот, о чьем отсутствии ни один человек не пожалеет, — Евтихий.

Разумеется, никто из солдат ни взглядом, ни словом не намекнул командиру на то, что сумасшедший в отряде пользы не принесет, а вот беспокойства от него будет изрядно. Не дурак же командир, сам все прекрасно понимает. Если уж решился взять с собой безумца — значит, имеет какие-то причины. А что за причины — о том Дениса никто не спрашивал.

Хэрибонд был единственным, кто пытался настоятельно советовать полусотнику избавиться от Евтихия побыстрее, пока тот не наломал дров; но Денис избегал разговаривать с этим человеком. Юноша отлично понимал, что это трусость, что уклоняясь от какого-либо общения с Дерягиным он ровным счетом ничего не добьется и уж тем более ничего не исправит… Но вот не мог он с этим типом общаться, не мог и все!

Евтихий так ведь и прижился у Дениса в комнате. По-прежнему спал на полу, на охапке сена, укрывался тощим одеялом, которое у Дениса было «дополнительное», безропотно выполнял все, что прикажут, и в разговоры без приглашения не вступал. Словно бы не жил вовсе, а ожидал чего-то, что нагрянет и сразу же само собою все переменит.

Когда Дениса подняли по тревоге для ночного похода, Евтихий, ни слова не говоря, вышел во двор вместе с ним. Евтихий вооружился коротким копьем — это был обломок обычного, с которым безумец возился несколько дней, переделывая его «под свою руку», как он выражался, — и старым мечом, выпрошенным на оружейном складе. Денис слишком не выспался и потому не сказал Евтихию ни слова. Не до того было…

— Эвремар, возглавь отряд, — обратился Денис к эльфийской лучнице, — а я найду Евтихия и догоню вас. Не задерживайтесь.

Вторая полусотня умчалась по дороге вслед за первой. Произошло это мгновенно — солдаты как будто испарились. Только что были здесь, и вот их уже нет.

Снова опустилась гнетущая, удушливая тишина.

Денис медленно поехал через деревню. Несколько раз ему не везло, и он встречался глазами с крестьянами. Наверное, у них были пустые глаза. Или, напротив, полные ужаса и горя. Денис этого не различал, потому что был поглощен собственным чувством, которое с каждой минутой становилось все более острым. В конце концов ему начало казаться, что он пришел в класс без одежды и даже без нижнего белья и в таком виде вышел к доске отвечать.

Между двумя домами Денис увидел лошадь Евтихия и поймал ее. А вскоре заметил он и самого Евтихия. Тот стоял посреди сгоревшего дома, одного из самых маленьких. Широко расставив ноги и подбоченившись, Евтихий озирался по сторонам. Его губы шевелились — он что-то говорил безмолвно и при этом еще и гримасничал: двигал бровями, моргал, морщил лоб, высовывал язык, кусал губу. Щеки Евтихия были перепачканы пеплом, и весь левый рукав его тоже был вымазан, однако сумасшедший этого не замечал.

Дом сгорел дотла. Осталась только печь и еще одна стена торчала совершенно нелепо, облизанная снизу пламенем.

— Представляешь, — сказал Евтихий, обернувшись к Денису и как будто ничуть не удивляясь его присутствию, — а в печке до сих пор стоит горшок с кашей. Ты хочешь есть? Я ужасно голоден.

Он прошел по обломкам, давя их сапогами, наклонился и действительно вытащил из печки горшок. Наклонившись, понюхал, сморщился.

— Подгорело, — проговорил Евтихий. — Фу ты.

Он бросил горшок на пол, глиняная посудина разбилась, разлетелись черепки и ошметки сильно подгоревшей каши. Вонь сделалась крепче.

— Садись, — сказал Денис и кивнул Евтихию на лошадь. — Вся полусотня уже ушла вперед. Нам придется догонять.

Евтихий замер, удивленно воззрившись на Дениса:

— Так ты остался из-за меня?

— В общем, да, — нехотя признался Денис.

— Все были бы только рады, если бы я куда-то делся, — сказал Евтихий. — Не стоило тебе меня разыскивать.

— Я не люблю терять людей, — ответил Денис. — Не в моих правилах.

— Ну да, — пробормотал Евтихий, — об этом я как-то не подумал.

Он вылез из развалин, попытался стереть с лица грязь, еще больше ее размазав, уселся в седло, и они с Денисом наконец-то выбрались из злополучной деревни.

Денис спросил своего спутника:

— Что ты искал в том доме?

— Не знаю, — ответил Евтихий рассеянно. — Что-нибудь…

— Нашел?

— Нет.

— А что ты искал? — опять спросил Денис и покраснел, поняв, что этот же самый вопрос он только что задавал.

Но не Евтихия можно было удивить чем-то подобным.

Сумасшедший ответил преспокойно:

— Видишь ли, это моя родная деревня. И дом, где каша подгорела, был когда-то моим. Только я там ничего не нашел, даже каши. Все ухитрилось сгореть за последние несколько лет. Даже странно.

* * *

Атиадан осталась у Серой границы вместе с другими женщинами. Она сказала, что будет жарить мясо и жечь костры, чтобы мужу веселее было возвращаться. Она красила зубы золотой краской, и на кусках хлеба, которые она вкладывала на прощание в рот Авденаго, оставались золотые следы. Авденаго и не подозревал раньше, что можно так захмелеть от обыкновенной хлебной лепешки. Но Атиадан хорошо знала, как свести с ума своего мужа. Он сидел на телеге, наполовину закопавшись в мягкие опилки, а она угощала его, не позволяя ему даже пошевелиться, и при том не отламывала от лепешки, а откусывала. Он видел, как ее мягкие синие губы приникают к хлебной корочке, а потом закрывал глаза, и сладкий хлеб заполнял для него всю вселенную.

— Я сохраню тебя под языком, — сказал он ей, когда она помогла ему выбраться из телеги. — Я сохраню тебя под веками. Ты будешь у меня под волосами.

— А я буду беречь тебя в моем животе, — сказала Атиадан и пошевелила своим пушистым хвостиком.

Она всегда это проделывала так неожиданно! Авденаго даже покачнулся и вынужден был ухватиться за край телеги, чтобы не упасть.

— Ох, земля уходит у меня из-под ног, жена, когда я вижу тебя, — признался он.

Ему привели коня, и он сел верхом. Троллихи никогда не плачут, провожая мужей в поход; этим они здорово отличаются от человеческих женщин. Погружаясь в туман и морок Серой границы, Авденаго видел перед собой золотую улыбку и черные раскосые глаза под голубыми стрелками ресниц, и ему становилось тепло и сладко.

* * *

Денис и Евтихий поднялись на холм, и вдруг перед ними открылась вся картина сражения. Гархадан настиг троллей первым и не стал дожидаться второго полусотника; он с ходу вступил в битву, пока тролли не успели еще опомниться. Отряд Дениса догнал Гархадана минут через десять-пятнадцать и бросился на помощь. А сам Денис задержался, потому что разыскивал Евтихия, но теперь и они с Евтихием были здесь…

На какое-то мгновение юноше показалось, что он видит какую-то нереальную, плоскую картинку: вырезанные из бумаги фигурки, в беспорядке передвигающиеся взад-вперед, стиснутые так плотно, что даже карандаша между ними не просунешь.

Иллюзия держалась совсем недолго и разрушилась так же внезапно, как и возникла. Стремительно, вызывая головокружение, отодвинулась перспектива, долина и кишащие в ней существа обрели объем и смертоносность.

И в тот же миг Денис понял, что сегодня его убьют.

В этом чувстве не было ничего иррационального, как ему казалось, напротив: оно было холодным, совершенно отчетливым, его легко было осознать и облечь в слова.

— Меня сегодня убьют, — сказал Денис, просто для того, чтобы услышать, как это звучит.

Евтихий что-то ответил — Денис не разобрал, что именно. Наверное, это было не важно.

Они спустились с холма в долину и стали частью битвы.

Денис сразу же перестал замечать людей и эльфов; его окружали одни только тролли, плоскорожие, с узкими, ничего не выражающими глазами, с размазанными по коже узорами, которые были уже испорчены потом и соприкосновениями.

Денис принял первый удар на щит, и последняя для него битва началась. Он заставил себя не думать о близкой смерти, зная, что она придет, когда ей положено. Каждый отраженный выпад врага вызывал у Дениса искреннее удивление. Он никого не ранил, не убил, он только отбивался и изо всех сил старался продлить свою жизнь хотя бы еще на пару минут.

А потом настал миг, когда он понял, что больше не может этим заниматься. Он поднял щит и начал отступать, шаг за шагом. Тролли теснили его. Денис оглянулся — тролли были и позади него, и сбоку. Встретившись глазами с одним из них, Денис понял: вот, сейчас.

Он даже приоткрыл рот, чтобы вздохнуть в последний раз.

И ничего не произошло. Тролль исчез. Внезапно возле Дениса возникла лучница Эвремар. Она с силой ударила его кулаком в бок:

— Заснул?

Он вздрогнул и очнулся. Он был весь покрыт липким потом и, кажется, челюсть у него тряслась.

Эвремар наградила его вторым тычком.

— Очнись, командир.

И сразу же исчезла.

А вместе с ней исчез и страх. Как будто Эвремар своим появлением отменила какое-то глупое постановление Судьбы. Ну, такой богини, которая отрезает нить. Ножницы лязгнули впустую.

Денис неуместно рассмеялся. «Наверное, это истерика», — подумал он, но захохотал еще громче. Даже взвизгнул пару раз и тут же устыдился. Хорошо бы никто из своих этого не слышал.

Он сбил с ног одного тролля и рассек щеку другому. Теперь он хорошо видел поблизости от себя и людей, и эльфов, солдат из своего отряда. Их было много, больше, чем троллей, и именно в этот момент Денис понял, что воины из замка Ингильвар побеждают.

Тролли не любили драться в теснинах — предпочитали открытое пространство, где легко перейти от наступления к бегству. Но сейчас их заперли в долине между двумя грядами холмов. Мешал и обоз. Стремительный наскок Гархадана не позволил им превратить телеги в оборонительные сооружения — в то, что в реальном мире называлось «табором».

Загнанные в ловушку, тролли выбирались один за другим и удирали дальше на север, чтобы оттуда, по широкой дуге, пробираться к границе. Беглецов преследовали, но только до выхода из долины. Солдаты Гархадана один за другим возвращались после погони, веселые, разгоряченные.

Денис, стыдясь недавнего приступа слабости, продолжал биться. Его противником был высокий тролль с бледной кожей и выкрашенными в серебро бровями. Удары этого врага Денис отбивал с трудом: тролль был силен и искусен. И к тому же хорошо знал все фехтовальные приемы людей.

Под его напором Денис медленно отступал. Тролль не улыбался, не смеялся, не осыпал его оскорблениями. Напротив, держался идеально вежливо. «Аристократ, — подумал Денис. — Авденаго о таких рассказывал. Не о быдле, не о низших кастах, а о лучших представителях троллиного народа. Я еще не верил. Ничего ему, конечно, не говорил, но не верил…»

Неожиданно Денис, повинуясь порыву вдохновения (теперь, когда страх ушел в далекое-далекое прошлое, Дениса посещало даже вдохновение!), присел, поднырнул под меч своего противника, и, выпрямляясь, ударил тролля в правый бок. Этого трюка не было в фехтовальных упражнениях, да и вообще это был не трюк, а сплошное безобразие, разрушающее красоту стройного поединка.

Тролль выронил оружие, схватился за бок и молча уставился на Дениса. Кровь полилась у тролля между пальцами. Денис вдруг заметил, какие тонкие эти пальцы. Изысканные, как у женщины, с округлыми розовыми ногтями.

Денис отступил на шаг, тяжело дыша и глядя на раненого противника. Тот проговорил:

— Я благодарен тебе за прекрасный бой.

И осел на землю.

Денис кивнул и повернулся к нему спиной. Судьба этого тролля больше не была частью жизни Дениса. Молодой человек даже не оглянулся, чтобы посмотреть, чем занят его бывший соперник: пытается ли он выбраться из долины или просто лежит на земле, истекая кровью. А может быть, кто-то из других троллей пришел к нему на помощь?

Денис ускорил шаг. Ему хотелось поскорее оказаться среди своих.

Троллиные телеги были опрокинуты, опилки и зарытые в них вещи рассыпаны по траве. Денису вдруг вспомнилось, какой беспорядок творился у них на дачном участке, когда строился дом.

На опилках неестественно ярко горели красные пятна крови. Денис видел убитых, людей и троллей, но все эти смерти не пробивались к его способности чувствовать, они воспринимались лишь зрением, лишь краем сознания, как некое абстрактное «да», не обладающее ни плотью, ни отдельной, самоценной судьбой.

Гархадан приветственно махнул ему рукой.

— Цел?

— Вроде бы, — ответил Денис и покраснел. Наверное, нужно как-то иначе отвечать. Более сдержанно. — Ну, кажется, цел, — поправился он. Он вздохнул, и у него тут же заболели ребра.

Гархадан не обратил на смущение Дениса ни малейшего внимания. Хмуря брови, эльф проговорил:

— Потери у нас все-таки большие. Человек пятнадцать, я думаю. Еще и раненые не все выживут.

Денис услышал грохот, неуместный и раздражающий, и обернулся. Двое солдат утверждали на колесах троллиную телегу, чтобы уложить на нее раненых. По обычаю, долина, где произошло сражение, оставлялась крестьянам близлежащей деревни. Им предстояло похоронить убитых и взять все ценное с поля боя.

Но раненых солдаты забирали с собой. Даже тех, кого опасно было перевозить. Так было положено, и никто с этим никогда не спорил. Пока солдат жив, он не покидает отряда, иначе его сочтут трусом и дезертиром.

Денис вдруг увидел среди раненых Хэрибонда, с головы до ног обмотанного очень грязными, заляпанными бурой кровью тряпками. Лицо Хэрибонда было сморщено. Ни одного участка кожи не осталось на этом лице, который не был бы сжат в мелкие плотные складки. Он жмурился с такой силой, словно пытался веками выдавить себе глаза.

Эвремар наклонилась над Хэрибондом, коснулась ямки в основании его шеи и дала ему глотнуть из своей фляги.

Эльфийка встретилась взглядом с Денисом. По ее встревоженному виду он догадался: его ожидает проблема более серьезная, чем умирающий солдат.

— У нас есть пленник, Денис, — сказала Эвремар.

Он беззвучно пошевелил губами, но сдержался и ничего не произнес вслух. Как правило, солдаты из замка Ингильвар старались не обременять себя пленными. Решать участь каких-то троллей, — отпустить их на волю, перерезать им горло, бросить связанными на произвол судьбы… Нет уж, увольте.

Предупреждая протест Дениса, Эвремар сказала:

— Разберись с ним.

И, не обращая внимания на его злой взгляд, ушла.

Приближаясь, Денис видел пленника со спины: довольно щуплый для тролля, но в богатой одежде, с бусинами на бахроме и синими зверями, вытисненными на кожаной рубахе. Он стоял на коленях и потихоньку двигал кистями связанных рук. Солдат, охранявший пленника, повернулся в сторону Дениса и хмуро кивнул ему:

— Рад, что ты цел, командир.

Денис вдруг почувствовал, что у него горит кожа под левой лопаткой. Кажется, его все-таки зацепили, когда и как — он не помнил. И вздыхать ужасно больно.

Морщась, Денис сел на корточки и заглянул пленнику в лицо. Синие и золотые спирали покрывали щеки тролля, на лбу был выведен узор, изображающий, в упрощенным виде, тех же зверей, что украшали его одежду. Денис коснулся пальцами одного из зверей и почувствовал, как шевельнулась кожа над бровями тролля.

Потом тролль расплылся в улыбке. Кривой и злорадной. Секунду или две Денис с остановившимся в груди сердцем думал о том, что предчувствие смерти не было ложным и что краска на лице тролля ядовитая. Дотронешься — и все, ты покойник.

Потом страх прошел, остались слабость и досада на собственную мнительность. Струйка пота проползла по спине, здоровенная ссадина между лопатками отозвалась жгучей болью. Денис досадливо передернул плечами и встал. Поднялся, хотя ему никто этого не разрешал, и пленный тролль.

— Ну так что, — сказал тролль, — так и будешь меня дальше не узнавать?

Денис шатнулся, не то от усталости, не то просто потому, что переволновался, и, чтобы не упасть, схватился за плечи пленника.

Размалеванная физиономия мелькнула перед самыми глазами Дениса: очень светлые глаза, белые брови, мягкие, почти бесформенные черты…

— Авденаго! — вырвалось у Дениса.

Пленник хмыкнул.

— Тебе нравится, как разрисовала меня для битвы моя жена?

— Плохо она тебя разрисовала, — буркнул Денис. Он почему-то сердился на Авденаго, и больше всего потому, что у того непостижимым образом было хорошее настроение. — Битву-то вы проиграли, и сам ты угодил в плен.

— Нет, это я сражался плохо, — ответил Авденаго, ничуть не смущаясь, — а она меня, по-моему, разукрасила просто чудесно. Ни у кого жена так не умеет. Ты зверей оценил?

Он задвигал бровями, и звери на его лбу принялись кусать и грызть друг друга.

— Видал? — прибавил Авденаго. — Ни у кого жена так не умеет. Спорим, ни одна эльфика с таким делом не справится?

— Эльфы не разрисовывают своих лиц, — сказал Денис досадливо. — Не болтай ерунды.

— А ты спроси свою подругу, — предложил Авденаго.

— Какую еще подругу? — не понял Денис.

— Ну, ходила тут какая-то мрачная остроухая девица с луком, — пояснил Авденаго. — Спорим, выяснится, что ты многое об эльфах еще не знаешь?

— Почему не знаю? Я про них все знаю…

— С эльфами ты общался только в замке, Денисик, не забывай. А вот ты к ним в леса приди да понаблюдай, как они живут, так сказать, в своих природных условиях…

— Да что я, юный натуралист, ходить и наблюдать! — взорвался Денис. Авденаго просто бесил его своими бессмысленными речами. — Ты хоть понимаешь, что влип?

— Да это ты влип, а не я, — сказал Авденаго. — Тебе ведь принимать ответственное решение, что со мной делать дальше. Заодно, кстати, можешь проверить, существует ли у твоих любезных эльфов рабство. Помнишь, ты отрицал? Вот и поставишь эксперимент на живом тролле… Я-то запросто войду в ваш замок и выйду оттуда без всякого вреда для здоровья, поскольку кровь у меня все-таки не троллиная. Что скажешь, а?

Денис долго молчал. В принципе, ему следовало проанализировать ситуацию, прикинуть все варианты «за» и «против», просчитать последствия. Но в голове у него царило полное молчание. Даже не «белый шум», а просто штиль. Ни одной мысли. Ни единой соринки, из которой, чисто теоретически, могла бы зародиться жизнь, начать размножаться делением, а потом выползти из мирового океана на сушу.

Ничего.

Выждав, больше для приличия, какое-то время, Денис сказал:

— А помнишь, мы с тобой еще в Питере спорили, кто из нас знатнее?

Белесые брови тролля дернулись, нарисованные звери подпрыгнули.

— Что-то не припоминаю… А что?

— Ну, ты сказал тогда, что ты знатнее моего, потому что если я к тебе в плен попаду, ты со мной сделаешь все, что вздумается… а я, мол, должен буду спрашивать разрешения у Ингильвар. Помнишь?

— Очень смутно, — признался Авденаго. — С тех пор столько всего произошло…

Денис вытащил нож, взял Авденаго за плечо и разрезал веревки, которыми тот был связан.

— Знаешь что, — сказал Денис, — рано ты обрадовался. Не буду я ничего про тебя решать. И в замок тебя, змеюку ядовитую, не потащу. Иди от меня подобру-поздорову, к своей хваленой жене или куда тебе вздумается. По знатности и положению в Истинном мире я тебе ровня, понял? А будешь еще обзываться, догоню и дам тебе свободу вторично.

Авденаго засмеялся.

— Рад, что у тебя все хорошо тут складывается, Денис… — И вдруг выражение лица тролля изменилось, он вытянул губы трубочкой, как будто собирался свистнуть, а глаза хищно сузились. Он смотрел на кого-то, кто стоял за плечом у Дениса.

Денис обернулся и увидел Евтихия. У безумца застыло лицо, он даже не моргал, как будто его загипнотизировала огромная змея.

Авденаго окликнул его:

— Эй, Этиго!

Услышав это обращение, Евтихий отозвался ровным, как будто неживым голосом:

— Мое имя — Евтихий.

— Прости, все время забываю. — Авденаго отодвинул Дениса в сторону и приблизился к Евтихию.

Тот хмуро опустил голову.

— Что тебе нужно, Авденаго?

— Если честно, я искал тебя.

— Зачем?

— Обещал одной особе доставить твой труп в целости и сохранности. Но живому она обрадуется больше…

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Авденаго.

Авденаго рассмеялся:

— Сейчас поймешь.

Он ухватил Евтихия за руку повыше локтя и крикнул:

— Денис!

Денис, который уже отошел на значительное расстояние, остановился, обернулся и, помедлив, зашагал обратно к троллю.

— Что тебе еще? — досадливо спросил командир полусотни. — Кажется, я отпустил тебя на свободу. Настоятельно советую тебе убраться отсюда и поскорее, не то кто-нибудь из солдат решит исправить мою ошибку.

— Мне нравится, как ты стал разговаривать, — заметил Авденаго. — Я хочу попросить тебя еще об одном одолжении.

— А тебе не хватило?

— Сейчас самое время догнать меня и дать мне свободу вторично, — сообщил Авденаго с таинственным видом. — Отпусти со мной вот этого парня.

Евтихий устремил на своего командира тоскливый взор, но промолчал.

Денис вздохнул. Что бы там они друг другу ни говорили с Авденаго о «равенстве положения в Истинном мире», Авденаго все-таки его превосходит. По крайней мере, в наглости. Его только что чуть не убили, он по-прежнему окружен врагами — и еще имеет нахальство просить, чтобы Денис отдал ему своего человека!..

— Можно немного подробнее? — сказал наконец Денис. — Что-то я устал за сегодняшний день.

— Возраст, голубчик, возраст, — хмыкнул Авденаго. — У одних это наступает раньше, у других позже… — И, не позволив Денису вставить ни слова, быстро прибавил: — Помнишь, Деянира говорила о своем парне?

Услышав имя Деяниры, Евтихий вздрогнул всем телом. Авденаго покрепче сжал пальцы на его руке.

— Собственно, я ради него сюда и притащился, — продолжал Авденаго. — Боюсь, с самой Деянирой я поступил… не слишком честно. Это не то, что ты подумал! — быстро повернулся он к Евтихию. — Я заманил ее на квартиру к Морану и оставил там… Да, а Моран болен. У него температура, жар, бред и общее разочарование в тех людях, которые не являются Макаром Девушкиным. То есть практически — во всем человечестве.

Евтихий изловчился и с силой наступил Авденаго на ногу. Тролль взвыл, ослабил хватку — тут-то Евтихий и вырвался. Но уходить не стал. Упоминание о Деянире приковало его к месту.

— Говоря проще, Джурич Моран болен, — продолжал Авденаго морщась и с неудовольствием поглядывая на Евтихия, — а Деянира дежурит у одра его страданий. Она никогда в жизни не согласилась бы подменить меня в роли сестры-сиделки, если бы не мое клятвенное обещание вернуть ей Евтихия. По возможности целым.

— Для этого ты и… — начал Денис, пораженный.

Авденаго весело тряхнул головой.

— Не преувеличивай моих достоинств, Денисик. Любовное счастье Деяниры — достойный, но все же побочный продукт моей жизнедеятельности. Я вернулся в Истинный мир к моей жене, если уж быть совсем откровенным.

Он показал пальцем на свой лоб и щеки.

— Она меня ждала. И у нее роскошный шелковистый хвост. Еще более пушистый, чем был пару месяцев назад. Она становится красивее с каждым днем. Тебе этого не понять.

— Да, — сказал Денис с достоинством. — Мы это уже обсуждали. Насчет хвостатых женщин.

— И насчет остроухих тоже, — подхватил Авденаго. — Поговорим лучше о Деянире с ее розовыми округлыми ушками и полным отсутствием какого бы то ни было хвоста. Ты ведь видел ее в джинсах, верно? Никакого хвоста!

Денис из розового сделался свекольно-красным.

Авденаго хлопнул его по плечу.

— Да брось ты, я ведь это к тому, что никаких поползновений к Деянире… или «на»? Как это говорится? В общем, она меня не возбуждает.

— Заткнись, — попросил Денис. — Ну просто помолчи немножко.

— А что? — прищурился Авденаго.

— Немножко помолчи, — повторил Денис. — Я от тебя устал.

— Значит, ты отпускаешь со мной Евтихия?

— Евтихий свободен и может идти, куда ему хочется, — сказал Денис.

— Отлично! — Авденаго потер руки, огляделся по сторонам и вдруг замер. — Это у тебя там кто?

— Где? — Денис так устал, что даже не обернулся посмотреть, на кого указывает ему тролль.

— Вон лежит, покойник, — кивнул Авденаго. — На телеге. Кстати, он умер, так что сбросил бы ты его с телеги, он только место занимает.

— Когда его клали на телегу, — сказал Денис, — он, очевидно, был еще жив.

— Ну так теперь-то он точно помер, — сказал Авденаго. — Ты его знаешь?

Денис наконец собрался с духом и глянул. Саша Дерягин лежал на краю телеги, свесив руку. Его лицо разгладилось, морщины убежали, водянистые глаза тупо уставились в одну точку.

— Отмучился, — сказал Авденаго с непонятным одобрением в голосе. — Так ты знаешь его?

— Хэрибонд.

— Не валяй дурака, это Дерягин Александр Владимирович, — перебил Авденаго. — Я его сам отправлял в Истинный мир. Вот этими руками. — Он пошевелил пальцами. — Через портал… Ох, да тебе же ничего не известно, а у нас там такие новости! — спохватился тролль. — Прежнего бюро «экстремального туризма» больше не существует. Взорвался «полароид», Денисушка, прямо вот на твоей отправке и взорвался. Ба-бах! Моран был безутешен. Но потом на него вышла целая троллиная организация. И у них есть портал.

— А где? — спросил Денис.

— На стройке на одной, на Левом берегу, — неопределенно отмахнулся Авденаго. — Сейчас это не принципиально. Надо будет — компетентные товарищи тебе все покажут.

— Да нет, с нашей стороны, — объяснил Денис. — То есть, со стороны Истинного мира, — быстро поправился он.

— Где в Истинном мире портал? В Калимегдане, конечно, — сказал Авденаго, качая головой. — Ты плохо слушаешь местные предания? Совершенно не вникаешь в фольклор? Калимегдан — центр, средоточие всего…

Евтихий, все это время слушавший молча, вдруг проговорил:

— Так я могу ее увидеть?

Денис и Авденаго, оба с одинаковым недоумением, уставились на него.

Евтихий больше не казался сумасшедшим. Он был просто очень грустным.

— Я отведу тебя к ней, — сказал Авденаго. — Ты мне веришь?

Евтихий кивнул.

Авденаго подошел к телу Саши, бесцеремонно пошарил у него за пазухой и вытащил пергамент. Вся одежда убитого пропиталась кровью, но пергамент остался абсолютно чистым.

— Что ты делаешь? — всполошился Денис.

— Изымаю артефакт, — ответил Авденаго спокойно. — В общем-то, ты должен был проделать это сам. И давным-давно.

— Нет, я об отношении к умершему… — пояснил Денис.

— А что? — не понял тролль.

— Ну, какое-то уважение… — Денис прикусил язык. Все это прозвучало очень жалко.

— Никакого уважения, — отрезал Авденаго. — Смерть не стоит моего уважения. Тем более — смерть такого человека, каким был мусье Дерягин. Я же его не просто так, в голом виде, сюда отправил! Я ему написал подробную инструкцию. Черным по белому, шариковой ручке по клетчатой бумажке. Куда идти, что забрать и что с этим делать.

— А что с этим надо было делать? — спросил Денис.

Авденаго устремил на него очень злой взгляд. По-настоящему злой. И по буквам выговорил:

— С-ж-е-чь, что же еще! Это последняя из опасных морановских игрушек.

— Может быть, он боялся устроить еще один микро-апокалипсис? — предположил Денис.

— Не смеши меня, — фыркнул Авденаго, — он и слов-то таких не знал… Кроме того, он понятия не имел о том, как опасно сжигать дары Джурича Морана благодарному человечеству.

— Ты его об этом не предупредил? — поразился Денис.

— А нас с тобой кто-нибудь предупреждал? — Авденаго пожал плечами. — Да если бы мы знали, насколько это опасно, мы бы в жизни не стали ничего уничтожать… Я бы точно не стал. А уж этот, — он покосился на мертвого Дерягина, — тем более. Он очень дорожил своей шкуркой. Наверняка и погиб из-за этого. Был бы отпетым, как ты или я, — ничего бы с ним в Истинном мире не сделалось.

— Слушай, Авденаго, тебе не кажется странным, что вот тут человек лежит мертвый, а мы с тобой как ни в чем не бывало… — начал было Денис.

Авденаго покачал головой.

— Мы столько уже мертвецов повидали! Почему этот должен нас как-то пугать? Он что, какой-то особенный? Труп как труп.

— Ну, он все-таки наш, питерский, — объяснил Денис.

Авденаго посмотрел прямо ему в глаза:

— Ты ведь тоже ничего не чувствуешь.

— Может, у меня потом начнется афганский синдром, почем ты знаешь.

— Не начнется, — заверил его Авденаго. — Потому что ты сражаешься за свою землю. И вряд ли эта война скоро закончится. Синдром начинается после окончания войны, в условиях тотального мира и всеобщего процветания. Приходит такой чувак в камуфляже и начинает громить глянцевый супермаркет…

— Знаешь, меня немного пугает, что я такой бесчувственный, — признался Денис.

— Обычный инстинкт самосохранения, — отозвался Авденаго. — Ну так если ты не против, я заберу пергамент и этого парня. Ну и себя самого, конечно, тоже прихвачу.

Солдаты из обеих полусотен садились на лошадей. Телеги с ранеными были готовы отправляться, Гархадан уже подносил рожок к губам, чтобы дать своей полусотне сигнал выступать.

Эвремар махнула Денису рукой.

— Мне пора, — сказал Денис троллю.

— Бывай, Денис.

— Бывай, Авденаго…

На очень короткое время Денису стало грустно, потому что он больше никогда не увидит ни Авденаго, ни Евтихия… Но мгновение прошло, и Денис тоже сел в седло. Он кивнул эльфийской лучнице, и резкий звук рожка разнесся над долиной.

### Глава восьмая

— Завтра увидим Калимегдан, — сказал Авденаго. Он выпрямился и весело посмотрел на Евтихия. Авденаго разводил костер: дул на уголек, подкладывал тонкие веточки.

Евтихий ощипывал птицу, которую они ухитрились сегодня поймать.

— Ты и вчера так говорил, — заметил Евтихий.

— Может, Калимегдан — кочующий город? — предположил Авденаго. — Чем ближе мы к нему подходим, тем быстрее он от нас уезжает?

— А может быть, ты просто плохо знаешь дорогу, — сказал Евтихий.

Огонь затрещал, схватив сразу всю растопку разом. Авденаго самодовольно произнес:

— Это потому, что я туда плюнул. Троллина слюна ужас какая жгучая.

— Ты не тролль, — возразил Евтихий.

Авденаго растянулся у костра, заложил руки за голову.

— Когда нас с Мораном захватили охотники на троллей, не очень-то они интересовались, тролль я или нет, — заметил он.

Евтихий отложил очищенную птицу. Он ждал, пока огонь прогорит, чтобы образовались угли.

— Расскажи про Морана, — попросил он.

— Моран — самодур, и тебе с ним лучше не встречаться… А Деянира едва не задохнулась, когда ее вышвырнуло из Истинного мира, — прибавил вдруг Авденаго. — Нитки забили ей рот и нос, обмотались вокруг шеи… Город, который она разрушила, уничтожив гобелены, чуть не убил ее напоследок. Она единственная из нас, к кому Моран относится хоть с каким-то уважением. — Он поймал на себе настороженный, благодарный взгляд Евтихия и прибавил: — Но у нее нет хвоста, понимаешь? В моих глазах она вопиюще неполноценна.

Евтихий молча уставился в костер.

— Скучный ты, — заключил Авденаго, устраиваясь поудобнее.

Вместо ответа Евтихий положил в костер большую ветку, и огонь доплясал до самых небес.

После долгой паузы Авденаго заговорил снова:

— Жил однажды тролль, и его звали Савирант.

— Мне не нравится имя «Савирант», — перебил Евтихий. — Оно какое-то нарочитое.

— Ну, тогда его звали Иелиан, — покладисто согласился Авденаго. — Про Иелиана эту историю тоже рассказывают… У него была жена, ее звали Сераф. Нет, «Сераф» мне самому не нравится, похоже на «жираф».

— А что такое «жираф»? — спросил Евтихий.

Авденаго махнул рукой:

— Ладно, пусть будет Сераф. Хотя, возможно, ее звали Кассандра. Все было бы проще, если бы речь шла о Савиранте, но уж коль скоро мы заговорили об Иелиане, впору ожидать чего угодно.

Евтихий сказал:

— Конечно, Кассандра была сварливой.

— Все троллихи сварливы, это придает им сексуальности, — заявил Авденаго. — Сварливая женщина всегда желанна, даже если ее зовут Сераф. А хвост у нее был тощий и сильно загибался кверху, поэтому она носила специальный чехольчик, который вышивала еще в девичестве.

— А кулаки у нее были тяжелые, и она частенько била Иелиана, особенно если он приходил к ней пьяный и не мог дать сдачи, — добавил Евтихий.

— И вот однажды, — подхватил Авденаго, — Иелиан решил проучить свою сварливую жену, а это и непросто, и опасно, ведь речь идет не о какой-нибудь остроухой, а о самой настоящей троллихе. Притворился Иелиан пьяным и зовет нетвердым голосом: «Сераф! Сераф!»

Авденаго замолчал.

Евтихий пошевелил костер, добавил еще пару веток. Оба путешественника были голодны, но оттягивали трапезу, не желая все испортить недостойной поспешностью. Птице надлежало зажариться на хороших углях, а не абы как, иначе ее гибель будет совершенно напрасной.

— «Сераф! Сераф!» — выкрикнул Авденаго, когда молчать ему надоело. — Так он звал ее, а сам прикидывал: вот войдет она, думая, что он слишком пьян, чтобы дать ей сдачи, и начнет его волтузить… Тут-то он и покажет ей, на что способен тролль, если он трезв и полон силы!

— И что случилось? — спросил Евтихий. — Она пришла на зов?

— Еще как пришла, да не одна, а с Кассандрой! — ответил Авденаго живо. — И как они вдвоем набросятся на бедного Иелиана! «Ах ты, изменщик! — кричит Сераф. — Ты думал, мы с Кассандрой не подруги? Она мне все рассказала, и как ты обижаешь ее, и как ты ей изменяешь со мной! Вот тебе, вот тебе, вот тебе!»

— Погоди-ка, а разве его жену не Кассандра звали? — перебил Евтихий.

— Как бы ее ни звали, а она привела подругу, которая была любовницей Иелиана, и они вдвоем накинулись на беднягу, и тут уж совсем не помогло ему то, что он был трезвый… Вот пытается он отбиваться и объясняет двум разъяренным мегерам, что ничего дурного в виду не имел, а лишь перепутал двух женщин, потому что они были сестрами-близнецами…

— Разве Сераф имела сестру-близнеца? — удивился Евтихий.

— Да, и ее звали Кассандра… Но тут дверь в дом Иелиана растворилась, потому что тролль забыл запереть ее, и любой мог ее открыть, кому захочется… И входит Савирант.

— Он был братом-близнецом Иелиана? — уточнил Евтихий.

— Нет, он был просто Савирантом, хоть поначалу мы его и отвергли. Ты что, совсем не слушаешь историю? Для кого я рассказываю? — рассердился Авденаго. — Савирант был мужем Сераф.

— Мужем Сераф был Иелиан, — поправил Евтихий.

— Может быть, он перепутал близнецов, когда вступал в брак? — предположил Авденаго. — Это немудрено, ведь Сераф была как две капли воды похожа на Кассандру… Увидел Савирант, как его жена бьет Иелиана, и сразу понял, что дело нечисто, ведь просто так троллиная женщина не станет бить мужчину-тролля. Только если он ее муж или любовник, или кровный враг — только в этом случае она поднимет на него кулак. Взревел тут Савирант страшным голосом: «Измена!» — и накинулся на дерущихся. Вот так сцепились они клубком и били друг друга, пока не утомились.

— А у них были дети? — спросил Евтихий.

— Целое море детей, — охотно ответил Авденаго. — И при том все эти дети были похожи друг на друга, потому что их родили близнецы, а мужьями их тоже были близнецы…

— Ты ведь говорил, что Савирант и Иелиан близнецами вовсе не являлись? — напомнил Евтихий.

— Ну конечно, не являлись, — ответил Авденаго, — потому что это был один и тот же человек.

Он зевнул, потянулся, выгибаясь на земле, уставился в звездное небо.

— Все троллиные сказки такие? — спросил Евтихий, поглядывая на своего бывшего господина.

Авденаго покосился на него:

— Нет, только те, которые рассказывают детям… Я ведь для того и отправился в набег на ваши деревни, знаешь?

— Ради сказки? — удивился Евтихий.

— Атиадан обещала мне ребенка, — ответил Авденаго и тихо засмеялся. — Ты этого еще не понял?

* * *

Они проснулись до рассвета. Крупные капли росы покрывали землю, волосы и одежда отсырели. Евтихий разгреб костер, нашел уголек и принялся дуть. Авденаго, стуча зубами от холода, уселся поближе к костру. Он палец о палец не ударял, ждал, пока Евтихий разведет огонь.

Когда оранжевые человечки запрыгали по веткам, Авденаго протянул к ним подрагивающие руки и снова замер. Человечки покусывали его пальцы, норовили даже вцепиться в подол его одежды, но тут уж Авденаго был бдителен и не позволял им лишнего.

— Знаешь, откуда пошел обычай вешать на новогоднюю елку всякие игрушки? — сказал Авденаго, повернувшись к Евтихию.

Тот покачал головой.

— Разве есть такой обычай?

— А как же! Люди говорят, это оттого, что однажды богиня-девочка описалась на небесах… Впрочем, человечьи глупости я пересказывать не буду, а вот что случилось на самом деле. У одного тролля по имени Тьераган было восемь дочерей: Алхенна, Сераф, Кассандра, Хиннума, Берона, Брюльд, Бриггэ и… э, неважно. Имя младшей всегда забывается, поэтому-то младших детей всегда любят больше всего.

— Откуда ты знаешь? — спросил Евтихий. — Разве ты старший ребенок в семье, чтобы судить о подобных вещах?

— Я вообще не ребенок, — ответил Авденаго. — Удивляюсь, как такое вообще могло прийти тебе в голову… Ну так вот, однажды все эти дочки залезли на дерево, — а дело было под Новый год, — и запутались волосами, пальцами, ногтями и одеждой. А стояли ужасные морозы! Вот приходит Тьераган в лес за дровами и видит — все восемь его дочерей, то есть Алхенна, Сераф, Кассандра, Хиннума, Берона, Брюльд, Бриггэ и эта, последняя, которую я еще не придумал, — все восемь дурочек висят на елке и дрыгают в воздухе ногами. То-то смеялся Тьераган, то-то хохоту было, когда он освобождал своих дочерей и гнал их обратно домой, подстегивая хворостиной! А на дереве остались висеть прядки волос, и бантики, и ленточки, и башмачки, и даже одна нижняя юбка!

Евтихий долго смотрел на Авденаго и ничего не говорил. А потом он перевел взгляд на небо и вдруг вскочил, как ужаленный.

Он увидел Калимегдан.

Белые башни висели над землей, подхваченные облаками. Воздух вокруг них, напоенный светом, дрожал, как будто город не существовал в действительности, а явился сюда из чьего-то сновидения.

Проследив за взглядом своего спутника, Авденаго обернулся, потом встал, приветствуя небесный город, и улыбнулся.

— Мы почти на месте, Евтихий, — Авденаго засмеялся. — Это не мираж и не галлюцинация, это Калимегдан, одинаковый в обоих мирах. И мне не придется переходить Серую границу, знаешь? Я просто выйду из ворот в ограде сада…

Он счастливо вздохнул.

— А я? — тихо спросил Евтихий.

— Кстати, — спохватился Авденаго, — я чуть не забыл.

Он уселся на землю, скрестив ноги, вынул из-за пазухи пергамент и разложил его на колене.

— Что ты будешь делать? — спросил Евтихий, подходя и с любопытством глядя на пергамент.

Авденаго поднял к нему лицо.

— Так, одно дельце… А как вы использовали пергамент?

— Сворачивали в трубку и смотрели… Так можно было увидеть то, что есть на самом деле. Разрушить иллюзию.

— Вот так? — Авденаго скрутил «подзорную трубу» и навел ее на Евтихия. — Ой! — поневоле вырвалось у тролля.

Он опустил пергамент. В его взгляде Евтихий увидел почтительный страх, и это почему-то нагнало на молодого человека тоску.

— Что ты увидел? — спросил Евтихий.

— А ты сам не… знаешь?

— Имею одно подозрение, — сказал Евтихий. — Зеленая рожа с клыками. Да?

— Да…

Авденаго опять посмотрел на Евтихия сквозь трубу и присвистнул сквозь зубы.

— Просто жуть берет! А как ты эдакой пастью жуешь? Знаешь, меня всегда это интересовало. Насчет саблезубости. Сколько видел в кино и мультиках, столько поражался: как они могли есть такими клыками? Неудобно же!

— Точно, — подтвердил Евтихий. — Неудобно. Приходилось все перемалывать в кашицу и потом выпивать.

— А ты до сих пор такой? — поинтересовался Авденаго.

Евтихий пожал плечами.

— Наверное, это до сих пор во мне… Не знаю.

Авденаго приложил трубу к одному глазу и широко раскрыл другой, желая наблюдать Евтихия одновременно в обоих видах. Но увидел только расплывчатое пятно, и к тому же у него сразу заболела голова.

— Тьфу ты, — сказал Авденаго, щурясь. — И вы этой штуке доверяли?

— Я тебе уже объяснял, — Евтихий вздохнул. — Почему ты не слушал? Тот человек, Хэрибонд, сказал, что пергамент — из числа великих даров Морана. И что с его помощью можно видеть вещи без иллюзий и обмана. Такими, как они есть.

— Боже, какие ослы!.. — простонал Авденаго. — Пергамент был предназначен совсем для другого…

— А для чего?

— Если бы вы все не были такими тупыми, то догадались бы сразу, — отрезал Авденаго. — Это пер-га-мент. А для чего пергаменты?

— Для чего?

— Чтобы писать! Поэтому мне нужны остро отточенное перо и чернила. Давай, шевелись, Евтихий. Это в твоих интересах, кстати.

Евтихий развел золу на кусочке коры, подал Авденаго перо, выдернутое из птичьего крыла, и сел рядом, подглядывая за работой своего спутника.

Авденаго обмакнул перо в «чернильную» кашицу. Потом повернулся к Евтихию:

— Диктуй.

Тот опешил:

— Что я должен делать?

— Диктуй письмо.

— Кому?

— Деянире… Я, конечно, могу и сам ей написать, но будет лучше, если твоими словами…

— Ты пишешь письмо Деянире? — переспросил ошеломленный Евтихий.

— А что я, по-твоему, здесь делаю? — рассердился Авденаго.

Евтихий молчал. Он был почему-то очень огорчен.

Авденаго немного смягчился:

— Что бы ты ей сказал? Передай это мне, а я запишу.

— Ты не смеешься? — спросил Евтихий.

— Я часто смеюсь, но не в этом случае. Терпеть не могу писать под диктовку.

* * *

«…и тут… тут, маточка, такое случилось, что я и теперь едва перо держу от стыда. Моя пуговка — ну ее к бесу — пуговка, что висела у меня на ниточке, — вдруг сорвалась, отскочила, запрыгала, зазвенела, покатилась и прямо, так-таки прямо, проклятая, к стопам его превосходительства, и это посреди всеобщего молчания! Его превосходительство тотчас обратили внимание на фигуру мою и на мой костюм. Я вспомнил, что я видел в зеркале: я бросился ловить пуговку! Нашла на меня дурь! Нагнулся, хочу взять пуговку, — катается, вертится, не могу поймать, словом, и в отношении ловкости отличился. Тут уж я чувствую, что и последние силы меня оставляют, что уж все, все потеряно! Вся репутация потеряна, весь человек пропал! Наконец поймал пуговку, приподнялся, вытянулся, да уж, коли дурак, так стоял бы себе смирно, руки по швам! Так нет же: начал пуговку к оторванным ниткам прилаживать, точно оттого она и пристанет; да еще улыбаюсь, да еще улыбаюсь. Его превосходительство отвернулись сначала, потом опять на меня взглянули…

Я, ангельчик мой, горел, я в адском огне горел! Я умирал!..»

— Да понимаете ли вы, — закричал Моран, садясь в постели и роняя подушку на собаку, — да понимаете ли вы, маточка моя, что вы такое только что вслух прочитали?

Деянира опустила книгу на колени, заложив страницу пальцем. Устало посмотрела на Морана. Все эти «ангельчики» и «маточки» намертво въелись в ее сознание, и ей уже казалось, что никак иначе изъясняться она больше не сможет. Придет подавать документы в институт и, теребя язычок «молнии», начнет мямлить: «Вот-с, душенька моя, ангельчики вы мои, какое, значит, случилось тут со мною дельце преудивительное… Желаю на дневное отделение историческаго факультетца поступать-с, и протекцию маменька мне обещали составить…»

В мыслях все выходило коряво и оттого еще более нелепо. А Моран буравил ее страдальческим взглядом, налитым слезищами, и вздыхал.

— Я помню, как там дальше, — сказал Моран. — Всегда на этом месте меня эдак пронзает, — он ткнул себя пальцем в грудь. — Как генерал Макару Алексеевичу сотенную бумажку подает, и как руку ему пожал, а Макар-то ему поцеловать руку хотел, но генерал не позволил и как к ровне отнесся… Вон там, ниже, — «…Ошибок впредь не делайте, а теперь грех пополам». Вот за это «пополам» все ему простится, генералу-то, все его прегрешенья на том свете отпустятся… Вы как считаете, маточка моя?

— Да так и считаю, — сказала Деянира уныло. — Что ж с вами спорить, с дурным таким? Даже и не возьмусь. Мне дальше читать или чаю вам, страдальцу, спроворить? Как изволите?

— А-а! — неожиданно завопил Моран, корчась на диване.

Деянира встала со стула, отошла в сторонку. С Мораном явно творился какой-то припадок. «Может, и правда в подражание классику обзавелся падучей, — подумала Деянира. — Кто знает, что там с ним происходит…»

Моран лупил руками и ногами по дивану, кричал и ронял огромные, жгучие слезы.

— Что ж это вас так разбирает, сердешный? — сказала наконец Деянира сердито. — Погодите вот, привяжу вас к дивану, чтобы рук-ног себе не переломали. А, и еще язык надо вытащить и зафиксировать. А то неровен час откусите его себе.

— Не приближайся, женщина! — прохрипел Моран. — Больно мне! Не смей меня трогать! Хочу чаю! Сахара побольше! Настругай туда зефира, чтоб зефир растворился. Ну, знаешь, как Клеопатра жемчужину. Живо! Нерадивая курица!

— А вот я вас сейчас мокрым полотенцем отхлестаю, — пригрозила Деянира. — Вы пока без сил тут валяетесь в полной моей власти, так и не дерзите.

— Да я же поправлюсь и отомщу, — удивленно проговорил Моран. — Какая ты недальновидная, Деянира. Подойди-ка сюда. Ну, подойди, не бойся, не задушу.

Она опасливо приблизилась, держа книгу наготове. Хоть малое, да все-таки оружие, особенно если уголком обложки по виску заехать.

— Возьми меня за руку, — продолжал Моран. — Поверни ладонью вверх. Теперь читай.

— Читать? — Деянира покачала головой, однако послушно прочитала: — «Маточка! Я теперь в душевном расстройстве ужасном, в волнении ужасном! Мое сердце бьется, хочет из груди выпрыгнуть. И я сам как-то весь как будто ослаб. Посылаю вам сорок пять рублей ассигнациями»…

— Да при чем тут сорок пять рублей ассигнациями! — простонал Моран. — На ладони у меня читай!

Девушка положила раскрытую книгу на постель страдальца, наклонилась над его ладонью и с трудом разобрала расплывающиеся каракули:

«Любимая…»

Она глянула в искаженное лицо Морана.

— Любимая?

— По-твоему, это ко мне обращено? — огрызнулся он. — Кто здесь «любимая», как ты считаешь, — ты или я? Читай дальше! Да поскорее, ты, малограмотная!.. Больно же — рука вся горит…

— «Любимая… Помнишь, как ты бранила меня на кухне?»

— Уж конечно, о чем еще можно вспоминать, как не о том, как ты бранила человека на кухне! — сказал Моран. — В этом ты вся.

— «Авденаго сдержал слово. Мы дошли до Калимегдана. Встречай меня в Петербурге».

— Кого встречать? Кто это к нам в гости засобирался? — всполошился Моран. — Я болен! Никаких гостей!

— Наверное, Евтихий, — сказала Деянира, отпуская руку Морана.

— Ты все прочитала? — нервно спросил Моран, водя ладонью по одеялу. — Перечитывать не будешь? Тогда принеси мокрое полотенце и смой это с меня… Кусачее такое. Чем они там пользуются вместо чернил?

* * *

Калимегдан запомнился Авденаго совсем другим, и сейчас тролль совершенно не узнавал его.

— Мы с какой-то другой стороны вошли, — сказал Авденаго своему товарищу. — В этом все дело. Если уж на то пошло, то я вообще не «входил» в Калимегдан в прямом смысле слова. Я там очутился. Посреди сада. В резиденции кхачковяра, понимаешь? Портал где-то там.

Город угнетал Евтихия. Дома здесь были еще выше, чем в Гоэбихоне. Они были выстроены из белоснежного камня, украшенного резьбой. Яркими пятнами на стенах выделялись живые цветы в маленьких вазонах. Все остальное было ослепительно-белым.

— Мрачновато здесь, — отметил Евтихий.

Они остановились на площади, окруженной галереей. Одна из улиц, выводящих с площади, круто забирала вверх: дальше начинались холмы, застроенные домами причудливой архитектуры. Крыши поднимались по склону террасами; иногда видны были деревья или вдруг в провале блестела вода: через город бежала речка.

— Нам туда, — сказал Авденаго без особой уверенности и показал на склон.

Евтихий не стал спорить. Ему было безразлично.

— Мне почему-то казалось, — признался Авденаго, — что в Калимегдане должны жить тролли.

— Почему? — удивился Евтихий.

— Потому что Джурич Моран — тролль.

— Может быть, здесь и живут тролли, — сказал Евтихий. — В каком-нибудь своем квартале. За стеной, чтобы посторонние к ним не шастали.

— Мы должны добраться до кхачковяра, — сказал Авденаго. — А тролли… — Он покачал головой и засмеялся. — Что ж, тролли! Скоро я не буду видеть вокруг себя никого, кроме троллей!

Путники поднимались все выше и выше по склону. Дома становились все меньше, и постепенно они перестали напоминать городские; началось предместье, которое, точно море, плескалось вокруг скалы — замка с тонкими белыми иглами-башнями. Твердыня Мастеров, их обитель.

Теперь на улицах чаще попадались жители. Как и говорил Авденаго, это были по преимуществу люди. Не тролли, не гномы. Эльфов здесь тоже не было и в помине.

— Найти бы таверну, что ли, — мечтательно протянул Авденаго.

Евтихий хмыкнул.

— А в Гоэбихоне не было постоялых дворов и таверн, — вспомнил он. — Потому что в Гоэбихоне не терпели пришельцев. Никакого праздношатания! Любой гость прибывал в этот город только по делу.

— Ага, очень умно, — подхватил Авденаго, — и где теперь Гоэбихон? Ф-фу-у… — Он дунул, показывая, как разлетелся город, уничтоженный Евтихием и Деянирой. — Ничего, скоро все переменится.

— Может быть, нам следовало уничтожить пергамент где-нибудь в лесу? — предположил Евтихий. — На безопасном расстоянии от… от Калимегдана.

Авденаго приостановился, уставился на своего спутника подозрительно.

— Это ты о чем?

— Если мы сожжем пергамент прямо здесь, может начаться… что-нибудь опасное для людей, — пояснил Евтихий.

— А мы с тобой — что, не люди? — удивился Авденаго. — Я, положим, не человек, но все равно не заслуживаю мучительно и безвременной кончины. Какого бы ты ни был мнения на сей счет.

— Не притворяйся, — сказал Евтихий. — Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Понимаю, но мне от этого не легче… Пусть пергаментом занимается кхачковяр.

— Странно, что ты так доверяешь предводителю гномов, — произнес Евтихий.

— Он единственный в состоянии принять верное решение, — ответил Авденаго.

— Почему? Потому что он нейтрален в войне Серой границы?

— Нет, — сказал Авденаго, — потому что он добрый.

Дорога, ведущая через предместье, закончилась у высоких медных ворот. Авденаго протянул руку, схватился за тяжелый молоток и постучал. Гул разнесся по всему мощному телу ворот, и створки медленно начали открываться.

Оба путника отступили на несколько шагов, глядя, как растет перед ними просвет, откуда изливалось сияние. Сперва это была совсем тонкая полоска. С каждым мгновением она становилась шире и шире, а свет, поначалу нестерпимо яркий, начал бледнеть, и наконец перед глазами молодых людей проступил город.

Не такой, как тот Калимегдан, в который они вошли в начале дня. Этот напоминал смятое кружево. Каждое строение было окружено своего рода резным каменным чехлом. Тончайшие узоры создавали впечатление изысканной хрупкости; даже прикасаться к такому зданию было страшно, чтобы не сломать или не запачкать какой-нибудь завиток.

Двое стражей ожидали чужаков у раскрытых ворот. Авденаго не мог отвести глаз от их лиц: матово-смуглые, удлиненные, с крупными, чуть раскосыми глазами и сплошной линией бровей. Эти существа точно не были людьми… И вдруг Авденаго понял, что до своего изгнания Джурич Моран был похож на них. Его лицо и сейчас повторяло их черты, только в карикатурном, искаженном виде.

Тролли из высших смотрели на пришельцев и безмолвно ожидали, когда те заговорят.

А Авденаго не мог вымолвить ни слова и только рассматривал их широко раскрытыми глазами.

Тогда Евтихий чуть выступил вперед и проговорил:

— Я — Евтихий, свободный человек, а это — Авденаго, выкормыш и холуй Джурича Морана. Мы принесли пятую вещь из тех, что Моран оставил в Истинном мире после своего изгнания. Нам нужно видеть кхачковяра.

* * *

Резиденция нового правителя Калимегдана фасадом выходила на улицу и со стороны тротуара воспринималась как еще один огромный дворец. Но если войти в прохладное, облицованное светлым камнем помещение и миновать несколько комнат, обставленных с какой-то отрешенной роскошью, то можно очутиться в саду, среди деревьев. Второго фасада дома попросту не существовало: жилые покои выходили на открытую галерею, а та, в свою очередь, распахивалась на вольный воздух. Дальше начинались деревья, кусты, оранжереи, клумбы, дорожки…

Страж ворот — тролль из высших — вошел в дом правителя запросто, даже не постучав. Кхачковяр считал недостойным запирать двери своего жилища.

В одной из комнат они увидели гномов: два низкорослых широкоплечих типа резались в кости и при этом немилосердно ругались, потрясая над столом крашеными бородами. На пришельцев гномы не обратили ни малейшего внимания. Смысла отвлекаться от игры на чужаков — никакого, ведь тех сопровождает страж.

Неожиданно Авденаго понял, что, несмотря на всю эту демонстративную открытость, жилище кхачковяра представляет собой замкнутый и довольно таинственный мирок. Здесь слишком много комнат и переходов и большинство из них остаются скрытыми от постороннего взгляда. Гостям показывают лишь то, что следует, по мнению кхачковяра, показывать: мраморный вестибюль с золотыми вазами в нишах, гномов-стражников, поставивших алебарды в угол и поглощенных азартной игрой (как без этого?)… Очевидно, посетителям предстоит еще миновать пыльный будуарчик с диваном и столиком, на котором скучно засыхают булочки и поблескивает кувшин с выдохшимся вином (угощайтесь, гости дорогие!).

Авденаго попытался представить себе, какая жизнь на самом деле кипит в недрах этого гигантского дворца. Как работают у себя в мастерских гномы-ремесленники, как читают и разбирают книги библиотекари, как кхачковяр в своем кабинете изучает и сводит воедино все действующие в Истинном мире законы в попытках выработать единую, универсальную юридическую систему… «Здесь, наверное, здорово», — подумал Авденаго. На миг ему захотелось стать гномом и остаться в Калимегдане… Но это было невозможно. Он все равно долго не выдержит. Сидеть в четырех стенах? Когда на свете существуют троллиные телеги, плотоядные лошади, ветер в лицо и другие компоненты истинного счастья? Увольте, господа.

Возле выхода в сад в кресле дремал еще один гном. Судя по книге на его коленях, он пытался осилить какой-то памятник письменности, но не преуспел. Заслышав звуки шагов, гном встрепенулся.

— Кто идет? Кто идет? — закричал он, топая ногами. — Кто идет?

— Два чужака и страж, — ответил тролль из высших.

— Чужаки? Почему не связаны? — вопросил гном и сурово воззрился на Евтихия.

— Нас уже связывали, — вмешался Авденаго. — Я — невиновный, а этот, — он кивнул на Евтихия, — бессловесный.

— А, — сказал гном, успокаиваясь. — Кхачковяр строго следит за соблюдением законности и обычайности. Чтоб все по закону и обычаю. Желаешь присутствовать? — обратился он к стражу.

Тот кивнул, и все четверо вышли в сад.

Кхачковяр находился, как объяснил гном, возле клумбы с розами.

— С ним Обвальный и Булыган, — добавил гном. Он вытянул шею и закричал зычным голосом: — Булыган! Обвальный!

— Николай Иванович! — подхватил Авденаго.

— Что разорались? — прозвучал совсем близко знакомый голос бывшего учителя словесности, и Николай Иванович вышел из-за беседки. Два гнома действительно сопровождали его. Они обменялись с гномом-привратником кивками, и тот вернулся в свое кресло.

— Эти двое хотят, чтобы ты осудил их, — сказал страж.

— Ладно. — Николай Иванович мельком кивнул Авденаго, более внимательный взгляд задержал на Евтихии, а затем решительно зашагал обратно в сад.

Булыган и Обвальный поспешили за ним.

Затем Обвальный опустился на четвереньки, а Булыган встал рядом. Николай Иванович, не колеблясь и не смущаясь, уселся на это импровизированное кресло. Потому что у гномов исстари так заведено — чтобы кхачковяр вершил правосудие, восседая на троне.

— У Обвального колени и локти быстро устают, так что будем кратки, друзья мои, — заявил Николай Иванович. — Начнем с Авденаго, и по двум причинам, как говорят тролли: во-первых, я его уже судил и признал невиновным, а во-вторых, я знаю, зачем он явился. Когда наш разговор закончится, — он глянул на стража, внимавшего почтительно и спокойно, — Авденаго должен будет препровожден на троллиную сторону границы.

— Хвала мудрости кхачковяра! — провозгласил Обвальный снизу.

— Теперь ты, — Николай Иванович медленно перевел взгляд на Евтихия. — Кто ты такой и чего хочешь?

— Николай Иванович, он — бессловесный, — встрял Авденаго.

— Это еще не доказано, — возразил Николай Иванович.

— У Обвального локти и колени быстро устают, — напомнил Авденаго.

— Ничего, мы можем продолжить нашу беседу гуляя. Как перипатетики… — Николай Иванович поднялся. — Благодарю вас за верную службу, Булыган и Обвальный, — обратился он к гномам. — В знак моей признательности я сообщу вам все подробности приговора, вынесенного этому бессловесному.

— Бессловесным не выносят приговоры, — пробурчал Авденаго.

— Да, но чего-то ведь он от меня добивается, не так ли? — возразил Николай Иванович.

Гномы, оживленно переговариваясь, ушли. Разбирательство не обещало ничего интересного. Вот если бы предстояло доказывать словесность или бессловесность подсудимого — вот тогда да, тогда любопытно…

— Для начала, позвольте вручить вам пятый моранов артефакт, — сказал Авденаго, когда они остались наедине с кхачковяром и стражем. Он вынул пергамент и торжественно протянул его правителю Калимегдана. — Уничтожьте его, как сочтете нужным… Лучше, конечно, просто сжечь. И я надеюсь, что после этого с Джурича Морана будут сняты все обвинения.

— С Джурича Морана и без того сняты обвинения, — ответил Николай Иванович. — Его невиновность полностью доказана. Но ты прав, эту штуку надо будет сжечь.

— Она может вызвать апокалипсис, — предупредил Авденаго вполне серьезно.

— Боже, сколько общаюсь с троллями твоей расы, столько поражаюсь вашему невежеству! — воскликнул Николай Иванович. — Апокалипсис, он же конец света, может быть только один. Глобальный. Не бывает маленьких апокалипсисов. И не бывает их несколько, для отдельно взятой деревни или отдельно взятого тролля. Уверяю тебя, когда настанет конец света, его не пропустит ни одна живая душа.

— А что тогда это было? — возразил Авденаго. — Когда реки крови текли, или с неба сыпались черви, или город рассыпался на нитки…

— Локальные катастрофы, — ответил Николай Иванович. — Словесный тем и отличается от бессловесного, что не путается в терминологии.

— Евтихий и таких-то слов не знает, — обиделся Авденаго.

— Лучше не знать никаких умных слов, чем пользоваться ими как попало, — отрезал Николай Иванович.

И тут учитель русского языка и литературы свернул пергамент в трубку и поднес к глазу.

Авденаго аж задохнулся от удивления. Чего угодно ожидал он от премудрого кхачковаяра, но только не подобной глупости.

— Ну ничего себе, — проговорил Николай Иванович, опуская трубу. — А почему у тебя растет борода, Балашов? Если смотреть на тебя невооруженным глазом, то ты вполне себе безбородый… Как ты это проделываешь, а?

* * *

— Ну вот, — сказал Авденаго Евтихию, — теперь ты, кажется, отделался от меня навсегда. Будешь скучать?

Евтихий покачал головой.

Авденаго помедлил еще немного возле ворот.

— Спасибо, Николай Иванович.

Учитель ободряюще кивнул ему.

— Иди.

— Может быть, мне первенца назвать Николаем? — спросил Авденаго и громко расхохотался.

Ударом кулака он распахнул ворота. Первое, что все увидели, был огромный, до самых небес, костер и возле него — стройная женщина в платье с меховой оторочкой. Золотые косицы покачивались у ее висков, ресницы были накрашены розовым, а губы рассекали полоски ядовито-фиолетового цвета.

— Ух ты, прямо завидно, — проговорил Николай Иванович.

Этих слов Авденаго уже не услышал. Ворота за его спиной захлопнулись, лиловая ночь с двумя лунами на близком небе обступила его, а Атиадан Злой Колокол бежала к нему навстречу, и во вселенной наконец-то воцарился порядок.

### Глава девятая и последняя, в которой все возвращаются домой

— Жила-была девочка, — звенел детский голосок, — и она жила не со своими родителями, а с чужими, потому что была подмененным тролленком. А жизнь таких троллят очень тяжела, потому что люди их все ненавидят, и первее всех ненавидит их женщина, которая считается матерью. Вот и та ненастоящая мать была такой же злой. Чего она только не делала, чтобы только сжить тролленка со света! Заставляла ее — ту девочку — мыть полы и чистить котлы, а еще посылала ее в лес за дровами и вообще поручала ей всю тяжелую домашнюю работу, а сама только и делала, что прохлаждалась у прялки, а под вечер совершенно напивалась.

— Напивалась? — переспросил Арилье.

Он слушал рассказы Енифар вполуха, но время от времени вставлял какое-нибудь замечание или вопрос. Иначе Енифар решит, что он ее вообще не слушает, обидится и… Ой, лучше не думать о том, на что способна разгневанная знатная троллиха, да еще дочь Джурича Морана, да еще девяти лет от роду!.. Обиженная Енифар бывала злобна и изобретательна.

— Ну да, — кивнула девочка, — эта женщина пила, как лошадь, и в пьяном виде давала волю кулакам. И еще она ругалась, как пьяный… как пьяный гном!

— Енифар, мы с тобой здесь не видели пьяных гномов, — попытался возражать Арилье.

Девочка тряхнула волосами.

— Ты, может, и не видел, а я — много раз! Кхачковяр говорит, что ты идеалист, поэтому многого не замечаешь.

— Ты обсуждала с кхачковяром такие вещи? — удивился Арилье.

— Ну, на самом деле я с ним обсуждала тебя, — просто ответила Енифар. — Я тут как-то раз заглянула к нему в гости. Это вышло совсем нечаянно, потому что я вовсе не к нему тогда шла… — И девочка быстро перевела разговор на другое: — Но ты совершенно прав: пьяные гномы не так уж и ругаются. Они, скорее, хвастаются. Ой, до чего смешно они хвастаются!

— Ты еще не ответила мне, где ты видела пьяных гномов, — напомнил Арилье.

— Они там были, — сказала Енифар неопределенно. — Я туда случайно забрела — выпить воды.

Особым постановлением кхачковяр утвердил факт близкого кровного родства между Арилье и Енифар, что позволило им жить вместе, а на Арилье возлагало, к тому же, заботу о девочке.

Разбирательство велось несколько дней и вызвало огромный интерес в Калимегдане. Сад кхачковяра так и кишел гномами.

Требовалось подтвердить факт усыновления Арилье троллиным родом (путем поедания бабушки); затем требовалось подтвердить факт родства между Енифар и тем родом, который усыновил Арилье; после этого вынесли постановление о равночестности побратимства-посестричества кровного и названного.

Все это занимало очень много времени, потому что кхачковяр настаивал на перечислении всех любопытных фактов, прямо или косвенно относящихся к делу. Зрители были в неописуемом восторге: столько всего им сообщили и поведали, рассказали и не утаили! В некоторых наиболее трогательных местах истории гномы не считали зазорным и всплакнуть.

Но самое захватывающее произошло под конец. На последнем судебном заседании кхачковяр постановил, что:

— Енифар действительно является дочерью Джурича Морана и потому наследует особняк своего отца в Калимегдане со всем имуществом, движимым, недвижимым и одушевленным, какое найдется там в комнатах и подвалах;

— Арилье действительно является троллем и получает право жить в Калимегдане;

— Между Енифар и Арилье подтверждается родство, равночестное кровному, однако не навсегда, а временно. Это родство может быть прервано в двух случаях: либо после возвращения Джурича Морана (потому что Арилье никоим образом не может считаться ребенком Джурича Морана и вообще ребенком), либо по достижении Енифар совершеннолетия. Тогда (слушайте, слушайте!) Арилье больше не будет считаться ее родным и самым любимым братом.

Вот это-то постановление и произвело наибольший шум. Когда оно было оглашено, Арилье, сильно смутившись, опустил голову, Енифар в гневе затрясла косичками, а гномы кругом заревели и затопали ногами, — настолько они были удивлены.

Кхачковяр призвал слушателей к тишине, подняв руку, и объяснил:

— Я знаю, что никогда прежде не существовало официально признанного временного родства; но в данном случае это необходимо. Арилье должен иметь право, если ему вздумается, когда-нибудь попросить руки Енифар. Все свободны, — прибавил он, предупреждая новый взрыв эмоций.

И зрители, немного подавленные неоднозначностью случившегося, разошлись.

Вот так и вышло, что Арилье и Енифар жили в бывшем доме Джурича Морана в Калимегдане, а дом этот был похож на запущенный лабиринт, потому что Моран, что уж тут греха таить, вообще редко подолгу задерживался на одном месте и меньше всего заботился о своем жилище.

Брат и сестра бродили по комнатам, время от времени обнаруживая там забытых слуг или странные вещи. Это забавляло их. Некоторые слуги пугались и умоляли не убивать их за мародерство, а другие просто удирали при первом же взгляде на новых хозяев.

А когда у них не было настроения гулять по дому, Енифар устраивалась в огромной, неуютной зале с камином (там когда-то имелся гигантский пиршественный стол, но его постепенно изрубили на дрова) и принималась рассказывать сказки. Сказки она выдумывала на ходу и не всегда у нее получалось это ловко. Она заставляла Арилье сидеть рядом и слушать, иначе ее охватывала черная меланхолия, что было гораздо, гораздо хуже любых сказок.

— …И вот однажды эта девочка решила окончательно сбежать от злой мачехи. Раньше она тоже пыталась сбежать, но неокончательно, потому что ее ловили. А мачеха хоть и мечтала избавиться от ребенка-подменыша, все-таки не отпускала ее, потому что ребенок делал за нее всю работу, а она могла пьянствовать день напролет.

И вот эта девочка пошла гулять и встретила тролля. Этот тролль был молодой красивый пленник, которого тащили на веревке несколько человек, совсем бездушных и злых солдат, и еще они разбили ему лицо, поэтому он истекал кровью. Но он все равно презрительно улыбался.

Он увидел девочку и сразу понял, что она — тролленок. И она это тоже поняла, потому что они встретились глазами. Тогда девочка решила окончательно освободить того тролля, а для этого прикинулась обычной девочкой, совсем беззащитной, и солдаты стали с ней разговаривать. Она усыпила их бдительность, а сама напала на них и всех их связала…

— А чем она их связала? — спросил Арилье.

— У нее был пояс, а еще — та веревка, которой был связан пленник. И еще она использовала пояса самих солдат. И всех их связала и бросила под деревом, а сама сказала троллю: «Ты теперь свободен! И я тоже пойду с тобой». И они побежали прочь от деревни, а за ними гналась погоня: много людей, и собак, и мужчин с вилами, и женщин с прялками, и все они бежали через лес и громко кричали, и размахивали своим оружием. И еще дети — они тоже гнались за троллями. Эти дети были вооружены разной посудой.

Вот бежали они все так через лес, долго ли, коротко ли, и тролль — бывший пленник — стал уставать. «Я, — говорит, — совсем избит этими злыми солдатами, у меня все тело болит, и я потерял много крови, и у меня в пятке надрез, и правым глазом я ничего не вижу, поэтому я не могу больше бежать. Я сдамся этим людям, а пока они будут рвать меня на куски, ты, девочка, спасайся. Ты добрая девочка и заслуживаешь жить».

Но девочка вскричала: «Как? Как смеешь ты мне предлагать столь ужасную низость? Разве для того я родилась тролленком, чтобы бросить тебя в такой беде? Мужайся, мы развернемся лицом к человечьей армии и примем наш последний бой!»

«Ах, девочка, — сказал тут раненый тролль, бывший пленник, — знаешь ли ты, какую жертву готовишься принести! Ведь наша смерть будет никому не известной, и о ней не сложат песен, потому что не останется никаких восхищенных свидетелей, чтобы об этом поведать!»

Тогда девочка подняла руку, и птица с красным клювом уселась ей на ладонь.

«Вот эта птица будет нашим свидетелем, — сказала отважная девочка-тролленок, — она расскажет обо всем другим троллям и сложит о нас песню».

Тогда тролля тоже охватило великое мужество, и он согласился с девочкой, что надо принять последний бой.

А самой первой бежала злая мачеха и изо всех сил размахивала прялкой. Тогда девочка взяла ком земли и как запустит мачехе в лоб! А мачеха упала и стала сучить ногами, вот так!

(Енифар показала — как).

— Здорово, — сказал Арилье, вовремя подхватывая свою сестренку, чтобы она не упала прямо в камин. — Очень злая мачеха.

— Ты обращаешься со мной как с ребенком, — надулась Енифар.

— Ты и есть ребенок.

— А слышал, что говорил кхачковяр?

— Сперва вырасти, а потом обсудим с тобой все, что говорил кхачковяр.

— Идеалист! — сказала Енифар и отвернулась. Но она не могла сегодня долго молчать. И заговорила снова: — Скоро ты больше не будешь моим братом.

— Почему?

— Потому что Моран может вернуться с минуты на минуту. Это кхачковяр говорит.

— Ты с ним виделась?

Девочка кивнула и медленно повернулась к Арилье.

— Кхачковяр говорит, что последний, пятый проклятый артефакт был обнаружен и обезврежен. И теперь над Мораном больше не тяготеет изгнание.

— А Джурич Моран знает об этом? — спросил Арилье.

— Ты воображаешь, что мой отец не почувствует, как рассыпалось проклятие? — удивилась Енифар. — Это же очевидно! Он — тролль из высших, он должен ощущать такие вещи! — Она помолчала немного и прибавила: — Кхачковяр говорит, что у него есть способ сообщить Морану обо всем случившемся.

— Какой способ? — Арилье не сводил с Енифар пристального взгляда. Он знал, что его названая сестра горазда приврать, недаром ведь она решила стать сказочницей; но сейчас в ее речах он улавливал проблески правды. Девочка не выдумывает. Что-то действительно произошло, что-то важное.

— Кхачковяр напишет ему письмо.

— Моран изгнан из нашего мира, — проговорил Арилье, — кхачковяр об этом помнит?

— Да, — Енифар засмеялась. — По-твоему, такой человек, как кхачковяр, способен об этом забыть?

— Кхачковяр — гном, — сказал Арилье.

Енифар качнула косичками.

— Кхачковяр — человек, и его зовут Николай Иванович Симаков… И он знает, как отправить письмо за пределы нашего мира. Понимаешь?

Внезапно Арилье поверил ей. Целиком и полностью. Ему стало грустно. Он взял ее за руку и сжал смуглые чумазые пальчики.

Енифар догадалась, о чем он думает.

— Я все равно буду тебя любить, Арилье, — сказала она и боднула его в плечо крутым, как у строптивого барашка, лбом. — Ты ведь не хочешь быть ребенком Джурича Морана?

— Нет… но… — Он вздохнул. Тролли окончательно запутали его в своих сложных семейных связях. Гораздо проще было оставаться эльфом. Эльфы — одиночки, и родственников у них всегда немного. А главное — эти родственники, как правило, очень далеко.

— Ты ведь не хочешь называть Джурича Морана «папой»? — безжалостно настаивала Енифар.

— Енифар, я подчиняюсь мудрым постановлениям кхачковяра, — сказал Арилье. — Но это действительно не означает, что я перестану тебя любить.

— А ты на мне женишься? — спросила девочка безжалостно.

— Попозже, хорошо? — взмолился Арилье.

— Ладно, — милостивым тоном произнесла Енифар, — принято. Женись на мне попозже, идеалист несчастный.

* * *

— Где я ему найду «Дигесты Юстиниана»? — страдальчески кричал Джурич Моран тонким, пронзительным голосом.

Вопли Морана пробирали до костей. Деянира морщилась, передергивала плечами. Морана это очень раздражало.

— Что ты рожи корчишь? Это твой педагог, между прочим! — набрасывался он на Деяниру.

— Между прочим, не мой, а вашего драгоценного Авденаго! — разъярилась вдруг Деянира. — Ага, крыть нечем?

— Лично я не собирался никого крыть, — увял Моран. — Я болен, Деянира, я очень болен, а они меня нарочно мучают… Все мучают, и ты тоже…

Он показал на свою руку, распухшую и покрасневшую. На ней отчетливо проступали ярко-красные, налитые кровью буквы:

«Завтра отправляю портал Евтихия. Готов встрече Морана. Настаиваю доставке Дигестов Юстиниана. Симаков».

— На что ему эти Дигесты? Как они хоть выглядят? — вздохнул Моран, явно готовый сдаться.

— Это книга, — сказала Деянира.

— Откуда ты знаешь?

— В интернете посмотрела.

— И про что эта книга?

— Свод законов, — объяснила девушка. — Классический. На нем построены все современные юридические системы.

Моран сказал:

— И где мы это украдем? Ты уже присмотрела подходящую библиотеку?

Полдня Деянира бегала по городу в поисках книги. Когда она вернулась к Морану, ее ожидал жуткий сюрприз.

Дверь в квартиру стояла нараспашку. Надпись «Бюро экстрамального туризма» исчезла. Из глубины квартиры доносились грохот падающих предметов, сдавленные проклятия и собачий лай. Потом собака вдруг жалобно завизжала.

Позабыв об осторожности, Деянира бросилась в квартиру. Ей представились воры — один из кошмаров ее матери. Квартирные воры. Оглушили Морана (ведь он так слаб), убили собачку и теперь выносят ценности. Чемоданы-то с деньгами!..

В прихожей она схватила первый попавшийся тяжелый предмет (любимую дубину пса, за которой он любил бегать во время прогулок) и прокралась в комнату.

Там царил развал, но никаких грабителей не наблюдалось. Пес весело бросился навстречу Деянире, размахивая хвостом. Девушка наклонилась, чтобы погладить его, но пес уже отобрал у нее палку и утащил свое сокровище в угол. Джурич Моран, весь покрытый пылью и какой-то трухой, уставился на Деяниру поверх горы барахла, выпавшей из рухнувшего шкафа.

— Что тебе надо, женщина?

— Принесла «Дигесты», — она кивнула в сторону прихожей. — А вы чем занимаетесь?

— Собираю вещи… Я ведь, кажется, сегодня уезжаю в дальние края. Не хочется оставлять ничего ценного. У меня столько всего, оказывается, накопилось! Я даже забыл про некоторые… Смотри.

Он показал пальцем на стол, где кучей были навалены серебряные ложечки, мятый кофейничек, явно старинный, но в очень плохом состоянии, обломки керосиновой лампы, которую «еще вполне можно починить», пожелтевшие кружевные воротнички и десяток рюмок зеленого стекла. Рюмками Моран дорожил особо, поскольку, по его мнению, именно из таких употреблял водку покойный Мармеладов.

— И еще Достоевский, — сообщил Моран, ревниво наблюдая за тем, как Деянира перебирает его сокровища. — Полное собрание. И несколько избранных томов. Для меня важно — в каком издании. Иногда хочется с иллюстрациями, иногда — без иллюстраций. Чтобы тебе никто не навязывал своего видения. Понимаешь?

Моран шагнул вперед, увяз в горе вещей, некоторое время яростно боролся со штанами и рубашками, которые обвивались вокруг его ног и норовили утянуть в трясину, а затем решительным рывком высвободился и прыгнул на середину комнаты.

— Берем чемоданы. Вон тот, из крокодиловой кожи, так и быть, пусть останется тебе, — сказал Моран. — Принеси его. Там должны быть деньги.

— Я не могу взять деньги, — возразила Деянира.

— Утю-тю, какие мы интеллигентные, — Моран сделал девушке «козу», пошевелив пальцами перед ее носом. — А за учебу как платить будешь? Я ведь твой репетитор, не забыла? И как и полагается всякому порядочному репетитору, оставляю тебе чемодан денег, чтобы ты могла оплатить свое образование… Маме можешь наврать, что умер твой дядя, он был самых честных правил и все тебе оставил. Твоя мать поверит. Она легковерная. Отцу скажи правду, он человек сильный и выдержит. Все поняла?

Деянира кивнула.

— Вот и хорошо… Теперь еще три чемодана. Ух ты, как я поиздержался… Эти деньги, так и быть, отдадим на строительство дома. В городе должны быть тролли. А у троллей должно быть свое жилище. Я, правда, против создания всяких там общин. От этого попахивает идеями гетто и всякого там апартеида, но сердцу не прикажешь: этим троллям нравится жить в общине. Кроме того, они владеют порталом.

— Вы ведь намерены дать взятку? — спросила Деянира.

— Именно, — энергично кивнул Моран. — И это будет очень большая взятка. Королевская взятка. Достойная Джурича Морана! Я хочу, чтобы тебя всегда были рады видеть, а для этого следует дать на лапу как можно пожирнее. Так, кажется, принято у людей?

— У людей принято по-разному, — ответила Деянира, — но ведь мы имеем дело с троллями.

— Точно, — Моран вздохнул. — Отвык общаться с соотечественниками… Уложи в какую-нибудь сумку Достоевского. И ценные вещи. И дубину моего пса, чтобы он не скучал по родине.

— Его родина — вы, — сказала Деянира. — Пока он с вами, он счастлив.

— Ну, не льсти старику, — вздохнул Моран. — Вряд ли я могу составить чье-либо счастие… — Он огляделся. — Ничего не забыли? Посидим на дорожку. Ты вызвала такси?

— Поймаем машину, — предложила Деянира. — И быстрее, и проще, да и дешевле.

— На канаве никогда ничего не поймаешь, — разволновался Моран. — Тут вечно все едут в другую сторону… Нет, надо, чтоб наверняка. Раз — и сели. Вдруг за нами шпионят? А я тут с такими денжищами! Ты ведь знаешь про Зенкер и ее головорезов? Так что давай, звони.

Деянира послушно вызвала такси. Обещали быть срочно — в течение сорока минут.

За полчаса ожидания Моран весь извелся. Пытался дозвониться Юдифи, чтобы проститься, но Юдифь не брала трубку. Глядел в окно, всхлипывал. Лихорадочно сдернул со стола скатерть, попытался запихать ее в карман. Деянира отобрала у него скатерть, уложила в чемодан, поверх Достоевского. Моран обхватил пса за морду и крепко поцеловал его в нос. Пес озадаченно лизнул его в ответ.

Наконец снизу посигналили, и тут выяснилось, что Моран куда-то задевал ошейник и поводок. Искали ошейник и поводок, переворошив все барахло, рассыпанное по полу. Деянира обнаружила их висящими на гвозде в прихожей. Пса срочно прицепили к поводку, и Моран с двумя чемоданами начал спускаться по лестнице. Деянира держала собаку. Пес нервничал и повизгивал.

Моран загрузил чемоданы в багажник, поднялся наверх, забрал остальные вещи. Деянира с чемоданчиком крокодиловой кожи и собакой побежала следом.

Машина сорвалась с места и понеслась через город. Уже темнело, и перекрестки безмолвно кричали Морану:

— Мы здесь!

А потом:

— Прощай!

— Прощайте, — шептал Моран, и строгий, холодный город умягчался, терял твердость очертаний, растворялся в его слезах. — Прощайте, милые светофоры! Прощайте, строптивые мосты! Прощайте, стены, подворотни, дома, тротуары… прощайте…

* * *

— А когда девочка и тролль побили всех злых преследователей и забросали их грязью и камнями, и еще палками, они побежали дальше. Но они все равно гнались за ними. И они убегали все дальше и дальше и прибежали вот сюда.

Енифар показала на большое дерево, возле которого они с Арилье устроились передохнуть и поесть.

Они находились в пути уже несколько дней. Енифар хотела навестить свою мать. Арилье не возражал: ему тоже надоело сидеть на одном месте. Как ни хорош дом Джурича Морана в Калимегдане, невозможно провести там всю жизнь. Сказывалось, очевидно, и то, что дом этот изначально принадлежал бродяге и тоже не привык к тому, чтобы хозяева сидели там сиднем, ничего не видя, кроме стен и драпировок на стенах.

По дороге Енифар вновь посетило вдохновение, и она вернулась к своей истории о девочке и тролле.

— Они очутились вот прямо здесь, где мы с тобой сейчас сидим, и наступила ночь. На небо поднялись две луны. Преследователи были где-то совсем близко. Остались только самые крепкие мужчины, самые свирепые и кровожадные. Они непременно хотели настичь тролля и убить его. А женщины и дети вернулись к себе в деревню и оттуда кричали: «Убейте их обоих! Убейте их жестоко и кроваво!» Вот так они кричали, подбадривая своих мужчин.

— Они не могли слышать этих криков, — сказал Арилье. — Деревня слишком далеко от того места, где очутились девочка и тролль.

— Они все чувствовали, — объяснила Енифар. — И чем громче кричали женщины и дети, гремя сковородками и ножами на своих кухнях, тем лучше чувствовали мужчины их кровожадность. Но пока стояла ночь, злые мужчины не решались продолжать свое черное дело, потому что они боялись темноты. И плохо видели, а потому спотыкались и падали. Зажечь факелы, — предупреждая вопрос Арилье, сказала Енифар, — у них тоже не получалось, потому что на троллиной стороне Серой границы человечьи кресала не высекают искры. Нужны троллиные, они особенные. В общем, они остановились за холмом, вон там, — она махнула рукой в сторону, нимало не смущаясь тем, что там не было никакого холма, — и стали ждать рассвета. Чтобы с наступлением нового дня настичь двух выбившихся из сил бедняг и убить их одной левой!

— И как же наши герои вышли из положнеия? — спросил Арилье и сунул в рот кусок сырной лепешки. (Это такая хлебная лепешка, в которую добавляют сыр).

— Во-первых, они не наши герои, а только мои, — сказала Енифар, — а во-вторых, вот послушай только, что случилось дальше! Девочка сразу поняла, что есть единственный способ спасти жизнь троллю, который был ранен и не мог быстро бежать: продлить ночь. Вот она забралась на холмик, расставила ноги пошире — вот так, — Енифар живо вскочила и показала, как стояла девочка, — подняла руки, — Енифар вскинула над головой свои тонкие смуглые руки и потрясла кистями, — и схватила левой рукой одну луну, а правой — другую. И ночь остановилась. И вот, пока она так держала луны, ее спутник уходил все дальше и дальше… Он оставлял кровавый след, но все равно его уже не могли догнать, даже по этому следу, потому что пошел дождь и смыл все следы… А девочка все стояла — и никто не знал, как заставить ее опустить руки и выпустить ночь на волю…

— Я знаю, — раздался низкий голос.

Арилье обернулся, схватился за оружие.

Из-за дерева выступил высокий, худой человек с ярко-зелеными глазами. Он был одет в полотняную тунику до пят, перетянутую широким золотым поясом. Ноги его были босы, волосы убраны в сетку, осыпанную блестящими камнями. Рядом с ним прыгал веселый молодой пес.

— Чтобы девочка опустила руки, — сказал незнакомец, — ее нужно было пощекотать.

И он преспокойно пощекотал Енифар под мышкой.

Она закричала:

— Отец!

И повисла на его шее.

Моран закружил ее, а пес попытался поймать девочку за пятку, но не преуспел.

Потом Моран поставил шатающуюся Енифар на землю и обернулся к Арилье.

— Ну а ты кто такой, проходимец?

* * *

Возле проходной на стройке Морана ждали. Не мешкая ни секунды, несколько троллей выгрузили из машины морановские чемоданы, расплатились с таксистом и буквально затащили Морана с его собакой и Деянирой на стройку.

— Девушка с вами? — спросил один из троллей (не Анохин, а какой-то другой, незнакомый).

Моран вздохнул и не ответил. Он был слишком взволнован.

Вместо него ответила Деянира:

— Я пришла забрать отсюда человека.

— Здесь нет людей, — ответил тролль. — Кроме вас, разумеется.

— Должен быть еще один… Так он еще не прибыл?

— Откуда он должен был прибыть?

— Из Истинного мира, разумеется, — отрезала Деянира. — Не притворяйтесь, я ведь все знаю.

— Она все знает, — подтвердил Моран.

— А о том, как опасно приходить сюда, она тоже знает? — осведомился тролль. — Об охотниках, о том, что зенкеровские прихвостни установили слежку за нашим домом?

— Вы ведь дадите ей хорошую охрану, не так ли? — возразил Моран и повернулся к Деянире. — Они ведь дадут тебе охрану, Деянира, не так ли?

— Ну разумеется, — ответила девушка. — Разумеется, дадут. Даже и не сомневайтесь.

— Все, довольно болтовни, — заявил Моран. — Вот вам мои чеомданы с деньгами. Тот, что из крокодиловой кожи, — деянирин, его не трогайте, это ей на учебу. Деянира, не выпускай свои деньги из рук, пока не доставишь их в безопасное место. В банк не клади, банки лопаются. Лучше в чулок. У тебя есть чулки? Купи. Они в галантерейном продаются. Купи прочные, знаешь, такие — вязка «резинкой», а то капрон — такая дрянь, легко рвутся…

Пес болтался на поводке и пытался идти сразу по всем направлениям. Моран все время спотыкался из-за этого.

Чемоданы с морановскими деньгами удивительно ловко и безболезненно для глаза исчезли. Тролль помоложе нес багаж Морана, второй шел впереди, показывая дорогу. Над стройкой зажглись прожекторы, озаряя мертвенно-бледные пустынные плиты фундамента.

Моран злорадно сказал молодому троллю:

— Что, тяжелы чемоданчики?

— Да, — признался тот, слизывая языком капли пота со лба. — Что у вас там, простите за любопытство? Золотые слитки?

— У меня там умные мысли! — отрезал Моран. — Мысли весят тяжелее всего, да будет тебе известно.

Тролль, шедший впереди, обернулся и сказал, обращаясь в основном к Деянире:

— Сейчас вы увидите портал. Мы считаем, что он образовался в том месте, где изгнанный из Истинного мира Джурич Моран впервые заплакал. Слезы изгнанника прожгли тоннель между мирами и, как следствие… — Он не договорил, потому что Моран вдруг взревел:

— Я всегда говорил, что слезинка ребенка — это страшная сила! Алешка, убить!.. Убить, Алешка!..

И стукнул кулаком по чемодану с собранием сочинений Достоевского, который тащил молодой тролль. Бедняга пошатнулся и едва не упал.

— Уже скоро, — сказал старший тролль.

Моран остановился, глядя себе под ноги, в расщелину между плитами.

— Что-то мне здесь не нравится, — пробормотал он, отступая на шаг. — Я помню, что случилось с моим экспертом, когда лукавый раб Авденаго спихнул его в эту дыру.

— Позвольте, — вежливо произнес тролль. Он взял у молодого тролля чемодан и бросил в расщелину. Потом кивнул Морану: — Возьмите собаку на руки.

Моран наклонился, подхватил пса поперек живота, выпрямился. Встретился взглядом с Деянирой. Сейчас Джурич Моран казался ужасно потерянным. Девушка ободряюще кивнула. В следующий миг Джурич Моран исчез.

В это просто не верилось. Только что был — и пропал.

Деянира подошла к пропасти, заглянула, но ничего не увидела. Просто темнота.

Она спросила у тролля:

— А можно посветить туда фонарем?

— Можно, — вежливо ответил тот, — но это бесполезно. Вы ничего не увидите. И вообще, на вашем месте я поторопился бы в подсобку. Вас ожидают. И такси уже заказано, может приехать в любую минуту. Разумеется, я вам выделю надлежащую охрану. Джурич Моран — слишком значимый для нас вкладчик, чтобы мы позволили себе пренебречь хотя бы одним его пожеланием.

* * *

«Конечно, этот Евтихий нашей Дианочке совсем не пара, — откровенничала с приятельницами мама, Ирина Сергеевна Ковалева, — но Дианочка его так любит, и он ее очень любит, это заметно. Дианочка совершенно переменилась, решила поступать в институт… В общем, все сложилось к лучшему, я так считаю».

О многом Ирина Сергеевна, разумеется, умалчивала.

Например, о том, как дочь неожиданно явилась домой после трехдневной отлучки. (Правда, до того Диана регулярно звонила, но все равно! Что за мода — сидеть у подруги сутками? Что это за подруга такая? И что, интересно бы узнать, родители этой подруги говорят по поводу столь затянувшегося визита?) Диана приехала на машине за полночь, крайне взволнованная, с чужим чемоданчиком в руке. За ее плечом маячил незнакомый парень.

Этот парень… Он так выглядел! В первую минуту Ирина Сергеевна почему-то подумала, что на Диану напали и силой заставили позвонить в дверь. Чтобы потом войти вместе с ней и ограбить. Завидев его, Ирина Сергеевна ужасно побледнела и отшатнулась.

Парень этот и впрямь был какой-то очень странный. Он воспринимался как чужой. И пусть потом не говорят, будто в современном человеке совершенно умерли все инстинкты! В Ирине Сергеевне, например, эти инстинкты мгновенно проснулись, когда она каким-то внутренним чутьем, не опираясь на рацио, опознала в юноше пришельца.

То есть не из космоса, конечно, пришельца, а откуда-то из «внешнего мира».

«Разумеется, он абсолютно не нашего круга, но Дианочка так счастлива…» — вздыхала она по телефону.

Близоруко щурясь, парень поклонился Ирине Сергеевне. Натурально поклонился, как в кино! Она сразу смягчилась. Протянула ему руку.

— Меня зовут Ирина Сергеевна.

Он опять наклонился и поцеловал ее руку.

— Мама, это Евтихий, — сообщила Диана. — Я выйду за него замуж.

— Это… тот певец? — спросила Ирина Сергеевна.

Диана опешила:

— Какой певец?

— Папа говорил, что ты тогда внезапно уехала из дома с какой-то рок-группой… — пролепетала Ирина Сергеевна.

Ложь во спасение, изобретенная Артемом Сергеевичем в ту страшную ночь, когда исчезла Диана, вдруг перестала быть «во спасение» и превратилась просто в «ложь».

— Мама, папа очень любит тебя, — сказала Деянира хладнокровно. — Евтихий не певец. Я тебе потом расскажу все в подробностях. Ему нужно заказать очки. И еще он потерял все свои документы.

— Боже мой, боже мой, — прошептала Ирина Сергеевна. — Боже мой…

* * *

Разгромленная квартира Морана так и осталась стоять настежь. Грубо намалеванные театральные задники, обломки фотоаппарата, выцветшие, потертые театральные костюмы, растрепанные книги — все это валялось на полу, на диване, на столе в полнейшем беспорядке. Лампа была разбита, ее осколки закопались в груду тряпья.

И на кухне обстояло не лучше: ящики выдернуты из буфета, занавески почему-то сорваны с окон.

На столике в прихожей лежал на боку черный телефонный аппарат с упавшей трубкой. Трубка гудела тревожно, как будто пыталась дозвониться до кого-то в пустом доме и сообщить о чей-то смерти.

Юдифь, девушка, живущая между обоями, существо с тонкими серыми ручками и пыльными волосами, медленно бродила среди маленького апокалипсиса, постигшего квартиру Джурича Морана. Она ни к чему не прикасалась, ничего не рассматривала в отдельности. Она как будто впитывала в себя всю бесповоротность произошедшего. Под стопкой носовых платков она увидела пачку денег, перетянутых аптекарской резинкой: очевидно, Моран забыл об их существовании и потому не взял с собой.

Подушки, диванные валики, одеяла вздыбились в углу комнаты. Юдифь подошла к ним и уселась сверху.

Тихо-тихо она заговорила:

— «Я так любила осень, — позднюю осень… Тогда все становится мрачнее, небо хмурится облаками, желтые листья стелятся тропами по краям обнаженного леса, а лес синеет, чернеет, — особенно вечером, когда спустится сырой туман и деревья мелькают из тумана, как великаны… А дома шумно, весело; сырые дрова трещат в печи; старая няня Ульяна рассказывает про старое время или страшные сказки про колдунов и мертвецов… Утром посмотришь в окно: морозом прохватило все поле; тонкий, осенний иней повис на обнаженных сучьях; тонким, как лист, льдом подернулось озеро. Солнце светит кругом яркими лучами, и лучи разбивают, как стекло, тонкий лед. В печке опять трещит огонь… Ах, какое золотое было детство мое!.. Я так живо, так живо все припомнила, так ярко стало передо мною все прошедшее, а настоящее так тускло, так темно!.. Чем это кончится, чем это все кончится?..»

Она наклонилась, подобрала с пола белую книжку из серии «школьная библиотека», глянула на обложку — «Ф. М. Достоевский. Повести», положила к себе на колени и поставила на нее острые локотки.

Тихо, медленно закрылась дверь в квартиру Джурича Морана. Юдифь даже не пошевелилась, когда послышался негромкий стук и щелчок замка. С наружной стороны лестницы произошло легкое колебание воздуха… еще миг — и даже следа не осталось на стене там, где еще совсем недавно были дверь и начищенная медная табличка с надписью «Бюро экстремального туризма».

### Эпилог: СКАЗКИ ДЛЯ ЕНИФАР

Жила одна женщина. У нее не было детей. И чем больше она желала детей, тем больше их у нее не было.

Сперва она мечтала о маленькой дочке. Чтоб волосы у нее были как пружинки, толстые и в любой миг готовые свернуться змейками и, распрямившись, нанести удар. А глаза чтобы темные и посередине зрачка — звездочка. Вот такую дочку хотела бы иметь эта женщина.

Но дочка все не рождалась, и женщине было одиноко.

Женщина жила в большом городе, там никто не обращал внимания на то, что у нее нет детей. Поэтому у женщины хватало времени мечтать дальше. И она стала думать о другой дочке.

Эта вторая дочь выглядела старше первой на несколько лет. «Красивая и странная девочка», — думала женщина, представляя себе ее длинное лицо, узкие желтые глаза и острые скулы. Она воображала себе вторую дочь до тех пор, пока та не стала такой же реальностью, как и первая.

Теперь у женщины не было уже двоих детей, но на этом она не остановилась, хотя и понимала, что избранная ею стезя весьма опасна.

Ей придумался сын, белозубый мальчишка, который — редкое свойство! — просыпался всегда в хорошем настроении, даже если его будили насильственно. Он был храбрый и, кстати, почему-то любил кошек.

Последнее обстоятельство немало озадачивало женщину. Сама-то она кошек терпеть не могла. Но уж коль скоро сын их любит, следовательно, он — не плод воображения (ну в самом деле, для чего ей такое выдумывать!), а действительное существо. Матери остается лишь высвободить его из небытия и, взяв за крепкую смуглую руку, привести в этот мир, где, к слову сказать, полным-полно всяких кошек.

Но и сын никак не рождался, хотя в нем женщина не сомневалась даже больше, чем в дочерях.

У нее было теперь трое детей, и никого из них до сих пор не было, отчего горе женщины стало почти невыносимым.

Но она худо-бедно справлялась со своими печалями и ходила на работу, в продуктовые магазины и домой, где не ждали ее две дочки и один смешливый сын.

Когда она почувствовала, что начинает мечтать о четвертом ребенке, то не на шутку перепугалась. «Это уж слишком, — подумала женщина, — я ведь могу и не выдержать. Нужно выяснить, как это делается в большом городе у людей».

И она отправилась на рынок.

Она нарочно отправилась на рынок, а не в продуктовый магазин, чтобы по дороге ей пришлось смотреть по сторонам.

Обычно она вообще не замечала, где идет и с какими людьми сталкивается, потому что всегда ходила одним и тем же путем, а это не требовало от нее никакого внимания. Но на сей раз, решила женщина, все будет иначе. Она попробует рассмотреть окружающих и угадать, как они справляются со своими обстоятельствами.

Она обошла все торговые ряды, один за другим, придирчиво разглядывая не выложенные на прилавке овощи и фрукты, пряности и поношенные туфли, а продавцов. Она гадала по их лицам так, как другие гадают по рукам или сморщенным яблокам.

У одних были золотые зубы и темная кожа — эти ей нравились, однако в них она чуяла истинных разбойников. У других кожа была землистая, а глаза тусклые, — этих она сочла слишком большими жуликами, чтобы пускаться с ними в откровенности.

Наконец она приблизилась к прилавку, где продавалась тончайшая белая лапша и тончайшая оранжевая морковь, и причудливые грибы, и палочки, чтобы все это брать. За прилавком стояла молодая девушка, похожая на фарфор: ее щеки белоснежно светились, а глаза она благоразумно скрывала под веками.

Девушка, торгующая лапшой, вызвала у бездетной женщины полное доверие.

Женщина решилась заговорить с ней.

Она подошла к прилавку и долго стояла, вспоминая, с чего обычно начинаются разговоры. Девушка не мешала ей думать. Глядела на нее невидимыми глазами и улыбалась так, что этого не было заметно.

Наконец женщина вспомнила правильное начало для любой беседы и сказала:

— Здравствуйте.

Фарфоровая девушка сразу ожила и ответила:

— Здравствуйте.

Это немало приободрило женщину, и она продолжила:

— У меня нет детей.

Девушка замолчала.

«Только что у нас получалась настоящая беседа, — подумала женщина с печалью, — и вот все оборвалось. Я нарушила какое-то важное правило».

Она попробовала исправить ситуацию.

— Видите ли, у меня совершенно нет детей, как я ни стараюсь. И с каждым месяцем их все меньше и меньше.

Девушка открыла глаза пошире — подобное усилие стоило бы оценить, учитывая толщину ее век, — и проговорила:

— Это очень жаль, не так ли?

«Я справляюсь! — обрадовалась женщина. — Все-таки мне удалось завязать настоящий разговор!»

До сих пор она ни с кем толком не разговаривала, потому что ни одна из обсуждаемых тем ее не занимала.

Ни повышение зарплаты.

Ни женские болезни.

Ни бессердечие врачей.

Ни чужие родственники.

Ни чужие мужья.

Ни чужие дети.

Ей хотелось думать и разговаривать только о своих собственных детях.

Девушка сказала:

— Дети очень важны. Жаль, когда их нет.

И улыбнулась так, что это стало заметно.

А потом она прибавила:

— А как относится к этому ваш муж?

— У меня нет мужа, — ответила женщина растерянно. И вдруг насторожилась: — Что, для того, чтобы иметь собственных детей, обязателен еще и какой-то муж?

Девушка кивнула:

— Это непременное условие.

Женщина страшно разволновалась.

— Но я совсем не хочу, чтобы в моей квартире жил какой-то муж! Я знаю, что такое «муж». Я слышала разговоры на работе. Муж живет в твоей квартире, он постоянно мусорит, он ест прямо из кастрюли — ну, это, положим, говорит о его манерах и вкусе, но многих раздражает, ведь в большом городе все поставлено с ног на голову, — еще он громко включает телевизор, он всегда тратит больше, чем зарабатывает, и он непременно глупее своей жены.

— Ничего не поделаешь, — сказала девушка. — Для того, чтобы иметь детей, муж необходим.

— Это прямо как некоторые продают здесь картошку, — огорчилась бездетная женщина. — Нарочно к пяти хорошим картофелинам подсунут одну гнилую. Да я бы лучше подороже за хорошую заплатила, лишь бы гнилье не тащить, сперва домой, а потом на помойку.

Женщина очень гордилась тем, что сумела запомнить и повторить такое длинное рассуждение, которое только что подслушала прямо здесь, на рынке.

— Ничего не поделаешь, — повторила девушка, и ее улыбка погасла. — В мире существуют законы, которые невозможно обойти. Они касаются мужей и гнилой картошки — и еще нескольких менее существенных вещей.

Женщина наклонила голову в знак грустной признательности.

— Я благодарна вам за все, что вы для меня сделали.

И купила много тонкой белой лапши, потому что лапша казалась фарфоровой и светилась так же, как кожа девушки-продавщицы.

Таким образом, для женщины началось новое время — время, когда она неустанно искала себе мужа.

Но никто из тех, с кем она об этом заговаривала, не соглашался стать ее мужем, даже на время, даже из притворства. Напрасно она уверяла, что ее не будут раздражать ни громко включенный телевизор, ни привычка хлебать суп прямо из кастрюли. Она даже охотно соглашалась с тем, что ее муж будет тратить в полтора раза больше, чем зарабатывает, — ничего не помогало.

Одних мужчин отпугивала ее прямота, других — ее манера красить зубы синей или оранжевой краской, третьих — ее хвост.

И в конце концов она снова отправилась на рынок.

Там уже не было фарфоровой девушки, продающей лапшу, но нашлось много других интересных людей. И женщина снова всматривалась в лица, пока не заметила одно, которое почему-то привлекло ее внимание.

На сей раз из всех продавцов женщину заинтересовала худенькая старушка с тонкой, обвисшей кожей. У старушки было лицо печальной аристократки, чьи сыновья погибли на войне, и руки крестьянки, чьи сыновья постоянно голодны и требуют еды.

Она продавала разноцветные пакетики.

Женщина подошла к ней и, памятуя о том, как надлежит вступать в беседу, вежливо проговорила:

— Здравствуйте.

Старушка молча посмотрела сквозь нее тусклыми глазами и ничего не ответила.

Женщина поняла, что поступает неправильно. Очевидно, законы разговоров со старушками совершенно иные, нежели законы разговоров с фарфоровыми девушками.

Поэтому женщина попробовала еще раз.

Она сказала:

— Извините. Что вы продаете?

Старушка медленно перевела взгляд на свои пакетики, потом шевельнула синеватыми губами и очень тихо прошелестела:

— Все.

— Все? — обрадовалась женщина. — Совершенно все?

— Все, что угодно для души, — повторила старушка.

Женщина была отважна и не побоялась верить своей удаче. Она рассмеялась и несколько раз звучно хлопнула себя по бокам.

А старушка быстро перебрала пальцами свои пакетики, как бы проверяя: не упустила ли она чего-нибудь и не солгала ли по случайности: вдруг у нее чего-либо из потребного для души не окажется?

Разворошенные пакетики лежали на прилавке такие заманчивые и яркие, и они были похожи на очень большие почтовые марки.

Женщина взяла один.

— Там внутри что-то очень маленькое, — заметила она, пощупав.

— Семена, — пояснила старушка.

— А для чего они? — Теперь женщина совершенно не опасалась, что старушка замолчит и не захочет ей больше отвечать, хотя, конечно, ожидать можно было чего угодно и в любой момент.

— Семена мы обычно сажаем в землю, — сказала старушка. Каждое слово прорастало на ее губах неспешно и терпеливо, как маленькое семечко. — Мы сажаем их в землю и ждем, пока они прорастут. Их нужно поливать, за ними нужно ухаживать. И тогда они вырастут и станут спелыми.

— А что вырастет? — жадно спросила женщина.

Старушка посмотрела прямо ей в глаза. Глазки у старушки были выцветшие, водянистые, но зрачок — очень твердый, сжатый в единую точку. Женщина подумала, что так выглядела бы бездна, если бы ее скрутили и сунули в наперсток.

— А что посадишь, то и вырастет, — сказала старушка. — Что угодно для души.

Женщина быстро взяла четыре пакетика и показала ей, держа их на ладони. Старушка пошевелила губами, назвала цену, и женщина ушла.

Еще она купила большой деревянный ящик, выкрашенный поверх заусениц зеленой краской, и посадила туда четыре семечка из четырех разных пакетиков. Два семечка были дочками, один — улыбчивым сыном, а последнее семечко женщина посадила просто так, ничего не объясняя и не загадывая: что вырастет, то вырастет, лишь бы это был ребенок.

* * *

Тут Аргвайр замолчала и посмотрела на свою доченьку. Девочка уткнулась макушкой матери в колено и давно уже спала. Белое, похожее на подушку лицо дочки-подменыша было безмятежным, мокрые губы улыбались. Аргвайр наклонилась и поцеловала девочку в лоб.

Аргвайр была троллихой очень знатного рода, о чем легко было догадаться при первом же взгляде на нее. Свои темно-синие волосы она разделяла на длинные пряди, каждая из которых оканчивалась золотым бубенцом. Ее лоб украшал узор из золотых бусин, приклеенных к смуглой коже. Ослепительно синяя краска подчеркивала плавную линию раскосых зеленых глаз, а белые вертикальные полосы рассекали пухлые бледно-розовые губы.

Мы не будем обсуждать здесь хвост Аргвайр, потому что на данных страницах подобная тема представляется весьма неуместной. Но поверьте на слово — хвост у этой троллихи имелся, и она хорошо соблюдала его.

На ее землях трудились сотни работников. Все они были весьма усердными и толстыми.

Аргвайр обитала в просторном и ярком шелковом доме, возведенном посреди огромного фруктового сада. В своем шатре она хранила великое множество расчудесных вещичек. Все они лежали в сундуках с незапирающимися крышками, и в шкатулках, что стояли вдоль дышащих шелковых стен, и были развешаны на стенах, и разложены на коврах, что Аргвайр расстилала на земляном полу своего жилища.

Дочка-подменыш любила рыться в этих сокровищах, но она мало что понимала. Она была человечком, ребенком каких-то безвестных крестьян. Знатная троллиха никогда не попрекала ее этим.

Иногда Аргвайр тайком пыталась представить себе, как выглядит ее собственная, родная дочка, которую у нее забрали, обменяв на эту, теперешнюю.

Родная дочка Аргвайр, небось, похожа на звереныша — темнокожая, быстрая, с яркими глазами, ленивая и злобная, настоящий тролленок. И глупая крестьянка, небось, бранит ее с утра до вечера:

«Моя-то настоящая дочка беленькая, а ты черна, как головешка, моя настоящая дочка ласковая, а ты так и норовишь укусить».

И она бьет ненавистную маленькую троллиху и заставляет ее трудиться с утра до вечера.

Совсем не так обращается Аргвайр со своим подменышем. Низкий лоб и плоские скулы делали эту девочку похожей на тролленка из самой низшей касты, однако молочно-белая кожа и тусклые светлые волосы напрочь уничтожали сходство: тролли низших каст все смуглы и темноволосы. Аргвайр гладила ее по голове, а девочка во сне пускала слюни и сладко сопела. Она была недоумком, как и все подмененные человеческие дети.

Аргвайр рассказывала ей сказки, но девочка-подменыш почти не слушала. Впрочем, троллиху это не слишком-то беспокоило, потому что на самом деле Аргвайр всего лишь выпускала истории на волю. Долго-предолго бродили они причудливыми путями и в конце концов находили дорогу к черноволосому тролленку, запертому в душной крестьянской хижине, у людей.

* * *

В дверь позвонили. Женщина была хорошо научена, как поступать, поэтому прежде, чем пускать гостя, она спросила:

— Кто там?

Ей ответил резкий высокий голос:

— Жилконтора.

Женщина приоткрыла дверь, но цепочку не сняла, как ее и научили, а попросила показать документ.

Из темной щели просунулась бумажка, на которой чернело длинное слово.

Оно начиналось успокоительным «жил-». Впрочем, «жил-» могло оказаться и довольно зловещим, если учесть, что бывает с живым существом после того, как вытащить из него жилы. Но ведь, с другой стороны, в «жилах» содержится жизнь, как и в «квартире», поэтому два этих слова женщина сочла однокоренными, вполне близкими друг друг и достойными доверия.

Итак, неожиданная гостья имела отношение к жизни и смерти, что явно требовало более серьезного отношения к ней самой и к ее длинному слову.

И женщина стала читать дальше.

А дальше следовало ватное «-ком-», что, несомненно, говорило о неопределенности нравственных установок (впрочем, в большом городе дело обычное), и кусачее «-строй-», от которого у женщины почему-то сделалось уксусно во рту.

Все это ее насторожило, а последняя часть слова — «-сервис» вообще привела в панику, поскольку эти звуки звенели, звякали, брякали и приводили душу в полнейшее расстройство. Они были как цепь, где все звенья разные, и почему-то женщине сразу представилось, что цепь эта — рабская и сковывает руки. Ибо чем же еще занимается «сервис», если не вопросами свободы и рабства?

«Ого, — подумала женщина, — ко мне явилась та, которая мнит себя хозяйкой моей жизни и моей смерти, моей свободы и моего рабства… И она дребезжит, и от нее уксусно во рту, и у нее вместо сердца комок ваты… Очень плохо».

Но ей пришлось открыть дверь, потому что бумага все-таки была настоящая, с печатью.

— У вас не заплачено за два последних месяца, — сказала гостья, втискиваясь в прихожую.

— Да, — призналась женщина, — но это только потому, что я потратила все деньги на детей.

Гостья смотрела в какие-то свои невнятные записи и, казалось, совершенно не слушала.

— Дело в том, что у меня в последний месяц родилось четверо детей, — продолжала женщина.

Разумеется, она понимала, что глупо вот так, с порога, выбалтывать сокровенную радость человеку абсолютно чужому, человеку, в котором что-то металлически лязгало и от которого сводило зубы. Но радость оказалась гораздо больше самой женщины, больше ее рассудка и едва ли не больше ее сердца, хотя сердце — тут уж признаемся сразу, — было гораздо больше самой женщины и во многом превосходило ее рассудок.

Вот она и сказала:

— У меня теперь четверо детей.

— Подпишите здесь, — показала гостья из «жил…виса». — И здесь. Это Предписание. Вы должны заплатить в течение трех суток. Иначе с вас вычтут судебным порядком.

Женщина поставила подпись, и гостья ушла.

Бумажка осталась лежать, ужасно ненужная, просто вопиющая, как пластырь на гладкой смуглой коже.

Дети прибежали из спальни, где прятались от чужого человека, и разом все повисли на матери. Они ни о чем не спрашивали, просто висели. А их мать, счастливо смеясь, обняла их всех разом, и огромным живым комком они заковыляли прочь из прихожей.

Большой зеленый ящик для рассады стоял теперь не на подоконнике, как раньше, а посреди комнаты. Там лежали игрушки и крохотные спальные принадлежности. Впрочем, дети уже переросли ящик настолько, что туда помещалась разве что нога младшего из сыновей. Но выбрасывать его они не хотели, потому что это ведь была их общая колыбель.

Первой выросла младшая дочь, та, которую женщина намечтала себе с самого начала. Волосы у нее были как распрямленные пружинки, а глаза темные, со звездочкой посреди зрачка. Эта дочка была крепенькая, со спокойным нравом, но при случае запросто могла бы дать отпор любому обидчику. Кулачки у нее — ого-го! Как засветит в нос или в глаз — будешь потом плакать постыдными слезами.

Она выросла в полночь. Женщина не спала — смотрела, как набухает бугорок на поверхности земли, как высовывается оттуда крохотная ручка с настоящими пальчиками, — и даже дышать боялась. А потом она все-таки вздохнула и моргнула, и как раз в это самое мгновение девочка нащупала край ящика, ухватилась за него и выбралась на поверхность.

Она была совсем маленькая, но уже сейчас можно было рассмотреть в ней настоящую троллиху с изящным, слегка загнутым задорным хвостиком, который самой природой предназначен дразнить и сводить с ума.

Увидев над краем ящика верхнюю часть лица своей матери. — застывший лоб, подрагивающие брови, заполненные влагой глаза, — девочка потянулась к ней, коснулась пальцами скул, царапнула веко.

— Моя младшая, — прошептала женщина. И посмотрела на второй бугорок, набухающий рядом с первым.

Уже родившаяся девочка проследила за ее взглядом и тоже заметила бугорок. Она хмыкнула, очень тихо (ведь она была совсем крохоткой!) и уселась на корточки, голенькая, возле этого бугорка. Когда земля расступилась, и явилась макушка старшей дочери, младшая вцепилась в ее желтые волосы и помогла сестре преодолеть землю и явиться на свет.

Старшая дочь женщины тоже полностью соответствовала ожиданиям (не обманула старушка, которая так ведь и обещала, что вырастет все, что угодно для души!). Вторая юная троллиха казалась немного странной — отстраненной, если точнее, как будто здешний мир она рассматривала, стоя в сторонке и прикидывая, стоит ли вообще иметь с ним какие-либо дела. У этой девочки было удлиненное лицо, узкие желтые глаза и острые скулы.

Как и мечталось женщине, старшая сестра сразу же взялась заботиться о младшей и заплела ее пружинки-волосы в торчащие косички.

«Интересно, — подумала счастливая мать, — как много можно сказать о женщине, глядя на ее хвост. У старшей хвостик длинный, волосы на нем приглажены и глядят в землю. Такая женщина потребует от мужчины, чтобы он полностью отдался ей. В его жизни не будет ничего, кроме его любви к ней. Подвиги, пьянство, драки, поединки на обглоданных мослах, бешеные скачки на лошадях-людоедах, разграбленные деревни и сожженные замки — все это во имя любви к холодноватой, желтоглазой женщине с хвостиком, глядящим в землю. А у младшей хвостик загнут, он нахально и дерзко уставился в небо, и любовь ее будет совершенно другой. Она сама захочет скакать бок о бок с верным любовником на лошади-людоеде, она сама захочет сражаться с ним в поединке на обглоданных мослах — и горе ему, если он вздумает одержать верх!.. Ах, какие же разные они, мои дочки, и как же я люблю их!»

Тем временем родился и сын; ночь заканчивалась, близился рассвет. Мальчик был смуглый, с медовыми глазами и белозубой улыбкой, по-мужски ласковый и по-мужски солнечный. И это понравилось женщине даже больше, чем ее мечта.

А четвертое семечко, посеянное женщиной, пока что не прорастало. Но трое ее детей не знали об этом.

Они уселись, сбившись в кучу, посреди земляного ящика и уставились на свою мать.

Она сказала им:

— Я припасла для вас красивые носовые платки. Вы может завернуться, чтобы вам не было холодно. А когда вы подрастете, я куплю вам хорошую одежду.

И дала каждому по батистовому платку с узорами.

Потом она спросила:

— Дети, что бы вы хотели съесть?

И прибавила, видя, как они недоуменно переглядываются:

— Я припасла для вас хорошего, свежего фарша.

Она накормила их сырым мясом, и они начали расти.

Когда дети стали достаточно большими — а случилось это через полтора дня, — женщина строго сказала им:

— Я должна идти на работу, а вы играйте и кушайте дома, и никому не открывайте дверь, потому что за порогом полным-полно всякой дряни, и она вечно лезет в дом. Такова уж ее природа — распространяться, но мы положим ей преграду.

Дети заверили мать, что сделают все, как она приказывает, и она спокойно пошла на работу.

А когда она вернулась, ее ожидал четвертый ребенок.

Он народился позднее остальных потому, что мать не придумала, каким ему следует быть, и ему пришлось решать это самостоятельно.

Четвертый был мальчиком… Но, какое разочарование! Он оказался троллем самой низшей касты: с серой кожей и неопрятной темной шерсткой по всему телу. Лоб у него был низкий, как у обезьянки, глаза совсем узкие, черные, как будто заплывшие, а нос расплющенный. И в довершение всего у него был горб.

Мать улыбнулась и прижала его к себе.

* * *

В деревне не нашлось бы никого, похожего на Енифар. Люди здесь светлы и дебелы, трудолюбивы и спокойны. Местные крестьяне платят малую дань замку и не сожалеют об этом: солдат ведь надобно кормить. Кто же иначе защитит земледельцев от троллиных набегов? В последние годы, впрочем, набеги эти случаются все реже; и уже давно не слышали в деревне о том, чтобы тролли сожгли урожай или угнали кого-то в рабство.

Вот такой и должна быть жизнь — круглой, чтобы день цеплялся за день, и все катилось неспешно и без задержки.

Вот такой и должна быть жизнь — светлой и дебелой. И все в деревне были превосходно приспособлены именно для такой жизни, кроме одной девочки по имени Енифар.

Одна только Енифар совершенно не подходит для круглой и гладкой жизни. Она похожа на звереныша — темнокожая, быстрая, с яркими глазами. Родители с ней намучились, особенно мать, да все без толку. Можно и ругать Енифар, и оставлять ее без еды, и даже бить, что угодно можно делать с Енифар, но трудолюбивой и ласковой от этого она не становится. И при каждой удобной возможности сбегает из деревни куда-нибудь в рощу, чтобы там побездельничать в собственное удовольствие.

Вот она, полюбуйтесь. Стоит на ветке старого дерева, крепко вцепившись в кору пальцами ног. Ноги у нее черны — и от грязи, и по природе, с длинными цепкими когтями, которые девочка не позволяла срезать.

— А ну, слезай! — кричит ей снизу костлявая баба со скучным лицом. — Слезай, кому говорят!

Енифар молча смотрит на нее и улыбается.

— Слезай да ступай чистить котел! — надрывается бедная крестьянка. Ее жилистые руки напряглись от гнева, а глаза остаются потухшими. — Дармоедка! Подменыш! Надо было утопить тебя в той самой канаве, где тебя и нашли!

Енифар совсем не хочется слезать с дерева и чистить здоровенный котел, в котором вытапливали свиное сало. Мать еще и прибьет вдобавок, чтобы дочка шустрее работала. А кому охота, чтобы его прибили?

Поэтому девочка остается на ветке. Она по-птичьи ходит вправо-влево, да так ловко, что глядеть страшно.

Мать заплакала и сказала:

— Лучше б ты и вправду утонула или куда-нибудь сгинула, все не так обидно. Все мне самой делать приходится. Никакой от тебя помощи. Злая ты! Настоящий подменыш. Моя-то родная дочка, небось, не так бы себя вела. Моя — добрая, она бы мне помогала.

«Моя родная мать тоже иначе бы со мной обходилась, — подумала Енифар, но вслух этого не сказала. — Моя не стала бы меня бить, не кричала бы на меня, она бы не заставляла меня чистить у нее котлы. Она бы любовалась, какая я сильная и хитрая, и говорила бы мне хвалебные слова».

Енифар совсем не жалела крестьянку, хотя та плакала от усталости и обиды, когда уходила прочь от дерева. Девочка даже не посмотрела ей вслед. Она дождалась, пока мать скроется из виду, после чего спрыгнула на землю, забралась в удобную ямку между корнями дерева и горько задумалась.

Она знала, что рано или поздно все равно вернется в тот крестьянский дом, который упорно не желала считать своим, — к попрекам и побоям. Как проголодается, так и все… Не сразу, конечно, а вот когда уже тошнить от голода начнет.

Мир очень огромный, думала Енифар, оглядывая густую, полную солнца листву. В мире есть и более яркие места. Не такие тенистые, как эта деревня. Дайте только срок! Енифар научится сама добывать еду и уйдет навсегда. Мир поглотит ее. Там, внутри мирового желудка, бывает и страшно, и весело.

Во сне она уже много раз видела ночь, по которой рассеянно бродят две луны. Две ленивые луны, понимаете? А вовсе не одна, такая бледная, скучная и целеустремленная. Там, куда уйдет Енифар, нет ни скуки, ни цели, а только лень и блуждание. В этом и заключен смысл царственной ночи у троллей.

На самом деле Енифар очень мало знала о троллях. В раннем детстве она вообще считала это слово ругательством.

Она, наверное, задремала, потому что не заметила, как рядом появились всадники. Они совсем было уж проехали мимо, когда лошадь одного, едва не наступив на девочку, попятилась и зафыркала.

Всадник натянул поводья. Енифар сразу же проснулась и открыла глаза.

— Ох! — воскликнул всадник. — Да разве можно так прятаться! Я мог раздавить тебя.

— Не мог, — ответила Енифар, даже и не подумав подняться на ноги. Она огляделась, высунувшись из своей норки, и увидела отряд человек в десять. — Ну надо же! — поразилась девочка. — Да тут целая армия.

Она нисколько не боялась, потому что там, где стояла их деревня, сейчас не велось никакой войны. Это были люди из замка, люди, которые защищали деревню, если случалась беда.

— Ты никогда не видела армий, иначе бы не говорила так, — засмеялся всадник. — Хорошо, что ты не испугалась.

— Меня трудно испугать, — отозвалась Енифар, зевая.

— Почему ты не дома? — спросил всадник. — Все маленькие девочки сейчас дома и помогают родителям. У тебя нет родителей?

— У меня их больше чем достаточно, — отрезала Енифар. — Только я в них не нуждаюсь. И я вовсе не маленькая девочка. Мне будет десять лет, хотя еще не исполнилось.

Всадника позабавил ее важный, серьезный тон. Он наклонился с седла:

— Так не принесешь ли ты мне питья?

Во всех историях солдат просит у девушки напиться; с этого и начинаются приключения.

Но такая история вовсе не нравилась Енифар, потому что Енифар — не такая как другие.

— Неподалеку есть ручей, — сказала девочка, неопределенно махнув рукой. — Там и напьетесь, и вы, и ваши лошади. Буду я еще ради такой малости бегать домой! Да меня мать сразу отдерет за волосы, едва лишь увидит. Нет уж, я лучше здесь пока посижу.

— Твоя мать дерет тебе волосы? — удивился всадник. — Разве матери так поступают?

— Моя — точно, — сообщила девочка и тряхнула головой. — У меня-то волос много, и все крепкие, но и ей много чести — за них дергать.

Всадник нахмурился:

— Странно ты рассуждаешь о своей матери.

— А чего ж тут странного, если я ей — не родная, — объяснила Енифар. — И мне совсем не хочется, чтобы обо мне так думали, будто я ей родная.

Солдат немного поразмыслил над этими словами.

— Почему ты так решила?

— Потому что меня подобрали в канаве, — сказала Енифар. — Вот почему! Об этом вся деревня знает. Все видели.

— Как тебя зовут?

— Енифар.

— Красивое имя… Неужели мать, которая тебя не любит, дала тебе такое красивое имя?

— Ты какую мать имеешь в виду? — прищурилась Енифар. — Ту колотовку, которая мне хочет руки изувечить? — Она показала свои тонкие смуглые пальцы с розовыми ногтями. — По-твоему, такими руками я должна выдергивать из грядок кусачие сорняки и стирать грязную одежду? Ты видел, какая толстая одежда у крестьян? А если видел, то сам подумай, разве могли подобные люди дать мне подобное имя!

— Откуда же оно у тебя? — улыбнулся солдат. Он все еще был уверен в том, что девочка его разыгрывает.

— Меня подобрали вместе с именем, вот откуда, — уверенно ответила Енифар. — В первые два дня я была у этих крестьян совсем без имени, потому что как раз в то время оно ненадолго отошло от меня — искало поживы. Ему хотелось и вкусно поесть, и сладко попить, и вообще посмотреть на красивое. А когда оно вернулось, насытившись, меня в канаве уже не оказалось. И оно побежало искать меня, а я тем временем все кричала, как сумасшедшая, без перерыва, и надрывалась, покуда оно ко мне не вернулось. Ну а уж после этого мы стали жить-поживать, не так, чтобы совсем уж счастливо и спокойно, но без громких воплей… Я и теперь никогда не кричу, даже когда меня бьют.

Тут Енифар окончательно проснулась, зевнула еще несколько раз и рассмотрела отряд хорошенечко. Среди всадников Енифар заметила весьма странную фигуру: некто сидел на лошади, сгорбившись, и угрюмо смотрел на свои руки. Этот некто, в отличие от светловолосых солдат из замка, был черен, как головешка; его засаленные патлы свалялись и в беспорядке падали на спину и плечи. Почувствовав на себе взгляд Енифар, он поежился и вдруг резко обернулся к девочке.

— Ой! — воскликнула она удивленно. — Вот это да! Это же тролль! Где вы его подобрали?

— Неподалеку отсюда, — ответил солдат. — Поэтому я и говорил тебе, что девочкам лучше находиться дома и помогать маме.

— А я тебе уже ответила, почему не намерена этого делать, — заявила Енифар. — Ну надо же, настоящий тролль! Впервые вижу вот так, чтоб близко.

Она подошла к пленнику вплотную. Он закрыл глаза, чтобы она не могла заглянуть в его душу, и сжал губы.

Енифар подобрала с земли палку и с силой ткнула пленника в живот. Тут-то он живо распахнул глаза, и рот его тоже сам собою раскрылся.

— Ага! — обрадовалась Енифар.

Она внимательно рассматривала его, посмеиваясь от удовольствия, а если он отворачивался, снова тыкала в него палкой. Он красил свои длинные зубы ярко-синей краской, а на скулах нарисовал спирали, только теперь эти узоры разъело жгучим троллиным потом.

Потом Енифар повернулась к солдату:

— А что вы собираетесь с ним делать?

— Отвезем в замок.

— Он там умрет?

— Наверное… Они все там умирают, — ответил солдат равнодушно.

Тролль неожиданно вздрогнул — но вовсе не от этих слов, как можно было бы заподозрить, — а от того, что впервые увидел Енифар по-настоящему.

Не жалкую деревенскую дурочку, ни на что из крестьянской работы не годную, и вовсе не уродку и замарашку, какой считали ее люди. Нет, он увидел Енифар такой, какой она была на самом деле: тролленок самых лучших кровей, маленькая принцесса с пылающими угольными глазами, с неистовыми волосами, с запястьями, которые не ждут, не просят, но требуют браслетов, и при том самых красивых и таких, чтоб звенели. За право укусить шелковистый хвостик Енифар прольется кровь лучших и самых знатных, а брызги ее смеха ни один из них не посмеет стереть с лица, так драгоценны они.

Потому что в мире, где две луны лениво ползают по ночному небу, не ведая ни цели, ни маршрута, нет ничего более драгоценного, чем троллиха знатного рода.

Пленный тролль опустил веки, стыдясь Енифар, и сколько она ни колотила его после этого, не посмел больше взглянуть на нее.

* * *

Второй раз неприятная гостья из «жил…виса» явилась через несколько дней.

Ее пришлось впустить в квартиру, потому что она уже один раз была здесь и доказала свое право переступать порог.

Дети тайком выглядывали из комнаты и видели, как она входит. А она их не видела.

Она не видела желтоглазую девочку четырнадцати лет, в джинсах и топике со шнуровкой на груди. Она не видела одиннадцатилетнюю крепко сбитую смуглянку в розовом платье с оборками. Она не видела худенького улыбчивого подростка в шортах и смертоубийственной черной футболке с черепами, которая доходила ему почти до колен. И, наконец, она не видела горбатого уродца с лохматым личиком — этот носил нелепый джинсовый комбинезон с вышитыми ягодками на груди.

Она стояла в прихожей и смотрела на сей раз не в свои бумаги, а прямо на мать четверых спрятанных детей. Смотрела и молчала.

«И что же та мама? — спросила бы сейчас Енифар, если бы она, а не подменыш, слушала эту сказку. — Как она поступила?»

Потому что Енифар была бы чрезвычайно взволнована: приближался тот самый момент в повествовании, когда злая воля должна разлучить мать и ее деток, и это — самый горький момент, но без него и сказки бы не случилось.

«Мама, говори же скорей, как поступила та мама, когда злая гостья с дребезжащим сердцем и смятой в комок душой вошла в квартиру?»

Да, Енифар дергала бы мать за рукава, и за волосы, и заставляла бы все бубенцы в ее прическе вздрагивать и звякать, пока Аргвайр не заговорила бы снова.

Вот что вышло из всего этого, Енифар, слушай…

Гостья носила деловой костюм с квадратными плечами. От всего ее облика разило женским неблагополучием. Иногда так пахнет в старых нотариальных конторах с линолеумными полами. Входишь и сразу понимаешь: все женщины, которые здесь работают, несут на себе печать женского старения, все они заклеймлены этим. Их лица покрыты неопрятными пятнами, их одежда бунтует, не желая облегать столь некрасивые тела, и поэтому ерзает и сползает, а под мышками вдруг обтягивает и идет морщинками. И хотя разные предметы женской гигиены рекламируют по телевизору красивые молодые девушки, именно при взгляде на этих женщин сразу же приходят на ум разные там штуки, которые «дарят» свежесть, уверенность в себе и прочие блага. Эти женщины просто нашпигованы такими штуками, но ни свежести, ни уверенности у них нет и в помине.

Вот такая особа стояла сейчас перед мамой четверых детей и разглядывала ее, словно товар, не выставленный на витрине, но спрятанный под прилавком.

А потом она резко выбросила вперед руку и чем-то брызнула в лицо хозяйке квартиры.

Дети быстро переглянулись.

«Что это?» — подумала старшая сестра.

Младшая подумала:

«Это какой-то яд. Она отравила маму!»

Брат растерялся, побледнел. Раньше он даже не догадывался о том, что иногда случается нечто, чему нельзя улыбнуться.

А самый младший ребенок, в комбинезоне с ягодками, подумал вот что:

«Мы должны спрятаться и проследить за тем, что происходит».

Между тем чужая женщина подхватила их маму, которая вдруг сделалась совсем мягкая, как ненастоящая. Дети заметили, как мелькнуло мамино лицо, бледное, с очень черными бровями и губами. Незнакомка выскочила из квартиры и утащила маму с собой.

Дети выбрались в прихожую и стали оглядываться, как будто теперь, когда чужачка ушла, рассчитывали увидеть свою мать на прежнем месте. Но мамы не было. Остались бумага-Предписание и едва заметная вмятинка от каблука на паркете.

Горбатый мальчик опустился на колени, приложил щеку к паркету и принюхался. Потом поднял голову и сказал:

— У мамы изо рта капнула слюна.

Старшая дочь всхлипнула, а младшая сердито сказала:

— Для чего ты говоришь нам это?

— Мы найдем ее по запаху, — объяснил горбатый мальчик.

Тут все присели рядом на корточки и стали шумно сопеть, втягивая в себя воздух, но никто не различал родного запаха, такой резкой была вонь чужой женщины.

— Не имеет значения, — сказал старший из сыновей. — Мы ведь можем идти и по чужому запаху.

Они кивнули друг другу и посмотрели на младшего братца с завистью. Еще бы! Из них четверых он один пойдет не по отвратительному следу, оставленному похитительницей, а по родному, по следу их матери.

Дети подошли к зеркалу, поправили прически, они взялись за руки и вышли на улицу.

На них не обращали внимания, и они приободрились. Время от времени младший сын опускался на четвереньки и нюхал землю.

— Что это с ним? — спросила вдруг какая-то толстуха, проходившая мимо с авоськами.

Младшая дочь нахмурилась и ответила:

— А вам какое дело?

А старшая покачала головой:

— Он потерял пуговицу.

Толстуха с неудовольствием заметила:

— Нужно лучше следить за братцем.

И поковыляла дальше. Казалось, это авоськи волшебным образом влекли ее вперед, как два надутых мотора.

Уродец поднял голову и прошептал:

— Нам туда.

И показал направление.

Все четверо побежали дальше.

«Кем была та чужачка? — спросила бы сейчас Енифар. — Кто она такая?»

А вот беленькая девочка-подменыш ни о чем не спрашивала. Она перевернулась на другой бок, во сне больно пощипывая запястье матери.

«Та чужачка? — Тут в рассказе полагалось выдержать страшную паузу. — А ты разве еще не догадалась, Енифар?»

«Нет, мама, может быть, я и догадалась, но ты должна сказать это сама… Ну, говори же!»

И Енифар топнула бы ногой. Черной, с нестрижеными когтями. Хорошо бы подарить ей красивые звенящие браслеты, чтобы звонче топалось.

«Эта отвратительная особа была охотницей на троллей, Енифар. Такие есть в любом из миров, кроме нашего. Она выслеживала троллей по рынкам, барам и станциям метро, она ходила по квартирам и везде, везде высматривала, не попадется ли тролль. Ведь троллей гораздо больше, чем принято думать, и в том большом городе они тоже водятся. Вот их-то она и ловила и утаскивала в один большой, страшный подвал… Ты все еще хочешь слушать эту сказку?»

«Больше, чем когда-либо, — сказала бы сейчас Енифар, разрумянившись от негодования. — Я желаю узнать, как дети спасли свою мать и что они сделали с этой гнусной охотницей на троллей!»

* * *

Отряд уехал, пыля, и увез с собой пленника.

Енифар продолжала смеяться, хотя солдат, ее собеседник, здорово на нее рассердился. Он вырвал из рук девочки палку и, сломав о колено, выбросил прочь. И при том изругал Енифар:

— Зачем ты это сделала? Зачем ты била его? Мы не бьем пленников! Глупая девчонка!

Енифар не отвечала, ее душил смех.

Солдат никогда не встречал подобных девчонок, хотя, казалось, немало повидал их на своем веку, да и дома у него остались целых три сестренки, и все три, что называется, были «с присыпочкой».

И вот отряд скрылся из глаз, а Енифар вдруг перестала смеяться. Она как будто спохватилась и побежала вслед за всадниками.

Конечно, девочка знала, что не догонит их, но этого и не требовалось. Все равно скоро придет ночь с ее яркой скучной луной, которая точно знает, куда идти и какой следует быть. Скоро придет ночь и расставит все по местам.

* * *

Чтобы тролль не удрал, его хорошенько огрели по голове, да так, что он потерял сознание, а потом привязали к дереву. Охраняли пленника вполглаза. Кому бы, в самом деле, вздумалось вызволять тролля — поблизости от замка, в землях, принадлежащих людям? Здесь все желали этому разбойнику лишь одного — смерти.

И скоро уже весь отряд поддался усталости. Строгая белая луна, как бы приподняв брови на круглом, немного скособоченном лице, созерцала в просвет между деревьями, как медленно угасает плоский, жмущийся к углям костерок — крохотный плевок преисподней, укрощенный, с вырванными зубами. Вокруг огня спали солдаты. В темноте ощущалось присутствие лошадей: громадные тени, сгустки жизни, такие теплые и могущественные.

Тролль пробудился от обморока, когда было уже за полночь. Кто-то стоял рядом с ним, скрываясь от лунного света. Тролль морщился, но этого никто не мог видеть. Болела голова, слабость от голода и жажды уничтожала самую малую надежду на освобождение. Пленник попытался перегрызть ту веревку, что стягивала его ноги, но даже этого не смог.

А невидимка по-прежнему таился в темноте.

— Кто ты? — прошептал тролль.

Ответа не последовало.

Тролль закрыл глаза и задышал ровно, спокойно. Он хотел отдохнуть.

— Эй! — донесся до него возмущенный шепот. — Ты что, спать вздумал?

— Почему бы и нет? — отозвался тролль еле слышно.

Невидимка не отвечал. Очень медленно он обошел пленника со всех сторон. Теперь тролль мог рассмотреть силуэт, маленький и хрупкий. Ему пришлось прикусить себе язык и нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. Он узнал девочку.

Она догадалась об этом в тот же миг, когда он задержал дыхание.

Он почувствовал, как лезвие впивается ему в руки, и скрипнул зубами.

— Ой, — пробормотала девочка, — я тебя, кажется, поранила.

Она разрезала веревки на руках и сунула ему нож.

— Дальше ты сам.

Он посмотрел на лезвие, по которому тускло стекал лунный луч. Девочка, скрытая в темноте, наблюдала за ним. Отблеск угасающего пламени прополз по ее круглой, смуглой щеке, но она отвернулась, и все погасло.

Тролль наклонился вперед и, пачкая веревку собственной кровью, освободил себе ноги.

— Готов? — спросила девочка нетерпеливо. — Я заберу одну лошадь. Ты умеешь их ловить?

Тролль не ответил, но когда Енифар направилась к лошадям, еле слышно свистнул сквозь зубы. Она мгновенно замерла.

— Что?

— Не надо, — не то сказал, не то подумал тролль. — Я пойду пешком.

Он поднялся на ноги, сделал несколько шагов на пробу, потом побежал. Енифар погналась за ним.

Они отбежали от спящего лагеря почти на полет стрелы, когда тролль позволил девочке догнать себя.

— Что тебе от меня нужно? — спросил он.

Она остановилась в нескольких шагах, тяжело переводя дыхание.

— Ты быстро бегаешь.

— Ты тоже, — кивнул он. — Так зачем я тебе понадобился?

— Кто я? — спросила она.

В третий или четвертый раз он внимательно оглядел ее с головы до ног.

Чужая луна, возможно, и сбивала с толку тролля, привыкшего к совершенно другим ночам, но так сильно не обманывается никто, даже тот, кто хочет обмануться.

И тролль открыл девочке то, что увидел в ней еще днем:

— Ты — знатного рода.

— Я ведь не родная дочка этим… — Енифар мотнула головой, как бы показывая на деревню, откуда она явилась.

— Нет, — тотчас же сказал тролль, даже не дослушав. — Это немыслимо. Об этом даже думать — и то смешно.

— Я не человек, правда? — настаивала Енифар.

— Правда, — сказал тролль.

— А как мне в этом убедиться? Ты сумеешь найти доказательства?

— У тебя есть хвост? — спросил он.

Она густо покраснела и вскинула гневные брови:

— Ты не смеешь задавать мне такие вопросы!

— Ну так задай себе этот вопрос сама, — предложил он. — А мне можешь ничего об этом не рассказывать.

— У тебя вообще нет понятий о стыдливости, — отрезала Енифар. — Удивляюсь, как я решилась заговорить с тобой о подобных вещах.

— Ты и не заговаривала, — заметил он, ухмыляясь. — Я сам. — В лунном свете его синие зубы казались совсем черными, но оттого не менее кусачими.

Енифар покачала головой:

— Есть вещи, которые остаются непристойными даже в мыслях.

— Это правда, — согласился наконец тролль. Он высунул язык, очень длинный, и пошерудил им у себя в носу, а затем уставился на Енифар, прикусив кончик языка так, чтобы он трепетал между губами.

Енифар подошла к троллю вплотную и резко ткнула его кулаком в бок.

— Давай, отвечай! — приказала она. — Кто я?

— Ты знатного рода, — повторил тролль. — Ты не человек.

— Еще раз спрашиваю: ты можешь доказать это? Без… ну, без хвоста?..

Тролль долго молчал, обдумывая вопрос. Потом он встретился с Енифар глазами и кивнул. Он больше не ухмылялся, ведь речь шла теперь не о жизни и смерти, а о чести знатной троллихи.

— Да, — обещал он. — Да, я докажу тебе, что это чистая правда.

* * *

— Вы, тролли, — омерзительные создания, — говорила женщина в деловом костюме. Ей доставляло громадное удовольствие произносить все эти слова. — Вас не должно быть в нашем мире. Вам вообще не следует существовать, вы — ошибка мироздания, неудачная раса, бред демиурга. Вы — пустые телесные оболочки, у вас нет души, у вас нет сердца, у вас ничего нет, кроме упитанного туловища. Вся ваша любовь, с которой вы так носитесь, — это физическое обладание. Вся ваша жизнь — это поесть да размножиться. И вы еще смеете проникать сюда, в наш мир, вы решаетесь осквернять его своим присутствием!

«Но ведь это вы крадете наших детей, — подумала пленница. Тяжелые обручи стискивали ее запястья, цепь не позволяла ей даже поднять руки. — Ведь это вы воруете маленьких троллят и обмениваете их на своих белобрысых недоумков, которые никому здесь не нужны, даже собственным родителям. Ведь это вы заставляете наших детей работать на себя, и бьете их, и браните, и считаете уродами, и даже отрезаете им хвостики… Мы-то не так поступаем с вашими детьми, если уж нам их подсунули. Мы жалеем их, и сытно кормим, и никогда не бьем, и уж точно никогда не заставляем работать. Они все равно, бедняжки, умирают, не дожив до зрелых лет, — но в этом нет нашей вины. А вот наши детки, как бы с ними ни обращались, вырастают ладными и крепкими и живут долго, и в этом нет никакой вашей заслуги».

Они находились в подземелье. Вдоль всего темного длинного коридора были устроены клетки, как в зверинце, и там содержались разные пленники. От каждого из пленников пахло по-особому. Смешиваясь с вонью охотницы на троллей, эти запахи составляли единый оглушительный запах всего подземелья, такой сильный, что из ушей начинала вытекать сера, из глаз выдавливались слезы, а в носу что-то взрывалось.

С потолка там капало, а под ногами хлюпало, и изредка пробегали крысы.

— Что ты морщишься? Неужели тебе здесь не нравится? — насмехалась над женщиной злая охотница в деловом костюме. — На всех сайтах про вашу мерзкую расу пишут, что вы избираете для жилищ сырые и темные пещеры. Мы постарались создать для вас привычную обстановку. Чтобы вы чувствовали себя здесь как дома. Неужели у нас так плохо получилось?

Она усмехнулась вынула сигарету и закурила.

Пленница не ответила, а кругом послышалось сердитое ворчание. Охотница за троллями хмыкнула, бросила, не потушив, сигарету и ушла.

— Что это за место? — после долгого молчания спросила пленница. — Как мы все сюда попали? Кто вы? Сколько вас? Чего они от нас добиваются? Как я должна вести себя, чтобы все было хорошо? Есть ли тут кто-нибудь, кому можно довериться, или все кругом — негодяи?

Она толком даже не знала, к кому обращает вопросы. Было темно, а выглянуть в коридор и посмотреть мешали цепи и решетки.

Вокруг опять заворчали, зашевелились, но отвечать не спешили. Новенькая должна была все понять сама. Таковы, очевидно, здешние правила. Везде есть правила. Это как с мужьями и гнилой картошкой. И некоторые из этих правил невозможно отменить.

Пленница честно попыталась разгадать все здешние загадки разом, не перебирая их по одной, но представляя их в виде единого шара. Однако она так устала после всего случившегося и так была огорчена разлукой с детьми, что почти сразу же заснула.

Стоило ей закрыть глаза, как невнятный гул внезапно соединился в слова. Эти слова бухали, как удары кулаков по барабанам, они проникали в ее сон и пропитывали все ее мысли.

Они твердили одно и то же:

— Ты пропала.

— Ты пропала.

— Ты совсем пропала.

А четверо ее детей между тем шли по улицам, входили в подворотни и подъезды, перебирались через проезжую часть, останавливались, нюхали землю и воздух, переглядывались, обменивались прикосновениями и снова шли и бежали, пока наконец не оказались в небольшом парке в самом центре большого города.

Здесь было мирно, спокойно и даже весело. Запахи постоянно смешивались и искажались, поэтому младшему братцу приходилось идти на четвереньках почти всю дорогу, а старшие над его головой наперебой объясняли, и тем, кто оглядывался на дикого ребенка, и тем, кто просто шел себе мимо, — уже просто так объясняли, без разбору, лишь бы их не вздумали остановить и спросить о главном: что это они делают здесь, в парке, в этом маленьком парке в самом центре большого города.

— Мы играем.

— Он играет в собачку.

— Это наш братец, он чуть-чуть больной.

— Мы за ним следим, чтобы он не поранился.

— Это у нас такая игра — будто мы охотники.

— Он сам вызвался быть собакой, мы его не заставляли.

— Вы не думайте, мы хорошо к нему относимся.

— Ему нравится быть охотничьей собакой.

— Мы любим охотничьих собак.

— Мы любим собак.

— Мы вообще любим животных.

* * *

Жили однажды Зверь Лесной, Зверь Степной и Зверь Домашний, и все трое они взаимно охотились друг на друга, и с того жили: кто кого поймает, тот перед тем и молодец, а кого кто поймает, тот перед тем и добыча.

Вышел однажды Зверь Лесной на охоту, долго он шел и забрел в степь. А там все так странно: кругом пустота, под ногами трава несъедобная, и вдалеке скачет Зверь Степной. Этот-то явно съедобный, но догнать его — первая забота, одолеть — вторая, и сожрать — третья; как бы он сам тебя не сожрал между первым и вторым, а то и между вторым и третьим!

Но голод брал свое, и Зверь Лесной помчался догонять Зверя Степного. Бежал он по пустому пространству, спотыкаясь о комки сухой травы и отбрасывая в стороны старые кости, над которыми даже задумываться не хотел.

Зверь Степной между тем тоже заметил Зверя Лесного и развернулся к нему навстречу всеми своими клыками и рогами, да как зарычит!

От этого звука все старые кости, и все комья сухой травы, и сухая земля, и еще много чего мелкого, такого, что забивается в глаза, в уши и ноздри, полетело навстречу Зверю Лесному.

А потом из клубов пыли выскочил и сам Лесной Зверь и как вцепится в горло Степному — только брызги кругом, и веером, и струями, и все сделалось красным и бурым.

Грызут они друг друга, и каждый думает: «Сейчас сожму потуже челюсти, авось враг и околеет, и тогда я его съем».

И вдруг небо над ними померкло: это вышел на охоту Зверь Домашний, а он был лютее двух предыдущих Зверей и не в пример им свирепее, потому что жил он дома и много пил молока. Услышал он шум борьбы и сразу понял, что сейчас будет ему легкая пожива. Стоит над сражающимися и облизывается в ожидании.

И вдруг слышат все три Зверя громкий крик:

— Эй вы, Звери! Что это вы тут затеяли, а? Ну-ка признавайтесь!

Все три Зверя рычанье и клацанье зубов прекратили и разом повернулись на зычный этот призыв. И видят они — тролль Нуххар стоит перед ними. Рожа Нуххара лукава и черна, вместо глаз у него — кинжальные разрезы, вместо рта — щель как от удара мечом. Жуткий, в общем-то, видом тип, даже для тролля.

А Нуххар поэтому и сторонился других троллей, да и зверю не всякому показывался.

Родился Нуххар семнадцатым у матери-троллихи, которая, во-первых, никогда не имела мужа, во-вторых, никогда не производила на свет девочек, и в-третьих, никогда не любила своих детей. Она была самого низкого происхождения, отчего все рожденные ею дети оказались, как на подбор, во-первых, уродливы, во-вторых, глупы, и, в-третьих, нигде не желанны.

Нуххар, семнадцатый (а имелись, кстати, еще и восемнадцатый, и девятнадцатый, но с ними, как и с шестнадцатью старшими он не общался), в первые годы жизни от своих братьев ничем не отличался. На лицо урод уродом, нравом — себе на уме, и вообще — молчун и драчун. Таковы уж все они, сыновья той троллихи — разговаривали не языком, а кулаками, доходчиво.

Как-то раз увидел себя Нуххар в гладкой воде лужицы, собравшейся в каменной ложбинке посреди большого булыжника; вода была черна и чиста и хорошо отражала нуххарову образину.

Поначалу Нуххар даже глазам своим не поверил: неужто можно быть таким безобразным! До сих пор он как-то о подобных вещах не задумывался. А тут разглядел себя во всей красе — и поневоле задумался. Любой бы на его месте задумался.

Пошел Нуххар в деревню, от него все шарахаются.

Только одна троллиха не убежала, остановилась посреди улицы и прямо на Нуххара посмотрела.

— Что тебе надо? — спрашивает она.

— Хочу увидеть свое отражение, — ответил он.

— Только-то и всего? — засмеялась троллиха. — Ну так смотри!

И раскрыла глаза пошире, а он рожу приблизил и прямо в зрачки ей уставился.

«Может быть, вода в луже солгала? — думал Нуххар. — Ну так глаза троллихи не солгут. В чем-чем, а в них всегда отразится полная правда».

Но черные зрачки показали Нуххару в точности то же самое, что и черная влага на камне.

— Ух! — вырвалось у Нуххара. — Неужто я и впрямь так некрасив, как вижу?

Троллиха пожала плечами.

— Ты и безобразен, и низкого рода, и нравом груб, — сказала она. — Однако с этим тебе придется жить, и вряд ли найдется женщина, которая захочет разделить с тобой такую жизнь.

— Я понял, — проговорил Нуххар, — и благодарен тебе.

Троллиха засмеялась и пошла прочь, а Нуххар заплакал и зашагал совсем в другую сторону.

Вот так Нуххар оставил своих соплеменников и начал жить среди животных. Те не попрекали его ни внешностью, ни происхождением; что до глупости, то от нее Нуххар очень скоро избавился и сделался хитрее, чем многие из диких тварей.

Все звери чрезвычайно уважали этого тролля.

Вот почему не разорвали его Зверь Лесной, Зверь Степной и Зверь Домашний, когда он вмешался в их свару.

— Послушайте-ка, Звери, — сказал им Нуххар, — гляжу я на вас и понимаю: неправильно вы поступаете.

— А откуда тебе знать, как мы поступаем? — огрызнулись Звери, однако на Нуххара нападать не поспешили. Знали, что он хитер, силен, ловок и запросто может одолеть их всеми этими своими свойствами.

— Да я ведь вижу, — хмыкнул Нуххар. — Впились вы друг другу в горло без всякого смысла.

— А какой должен быть в этом смысл? — удивились Звери. — Мы голодны, и нет у нас другой цели, кроме как насытиться друг другом.

— Вы все погибнете, — засмеялся Нуххар, — и я заберу ваше мясо, вот и вся польза от вашего единоборства. Не вам, но мне. Что ж, продолжайте, продолжайте, а я подожду, пока от вас останутся три куска мяса мне в котел.

— Для чего ты говоришь нам все это? — спросили Звери.

— Для того, что не хочу вашей бесславной погибели, — ответил Нуххар. — У меня ведь тоже есть понятие о чести, а говорят ведь, что бесчестно добытый кусок быстрее гниет и может испортить всю похлебку. Поэтому сделаем так: сперва бейтесь двое, один на один, а третий пусть стоит в стороне. Когда же победит один другого, я заберу к себе побежденного, чтобы он не совершил какой-нибудь подлости и не попробовал отомстить за себя, пока победитель будет занят новым поединком.

Звери переглянулись и снова уставились на Нуххара.

— И с чего мы начнем?

— Пусть сперва сражаются Зверь Лесной и Зверь Степной, — распорядился Нуххар.

— Да мы ведь так и делали! — зарычали раздосадованные Звери. — Выходит, не очень-то мы нуждались в твоих советах, чтобы поступить правильно.

— Нет, вы нуждаетесь и в моих советах, и в моем присутствии, — возразил Нуххар. — А я намерен судить ваше сражение. Чтобы все вышло без подвоха и обмана.

— А как ты будешь судить нас? — удивились Звери. — Ты ведь не Зверь!

— Поэтому я и буду судить честно. Мне ведь безразлично, кто из вас победит.

— Да ты ведь голоден, как ты сможешь судить честно!

— Поверьте мне, я буду судить честно, — повторил Нуххар, лукавый тролль, который всегда знал, чего хочет, и умел добиваться этого.

Звери были глупее тролля и потому согласились.

Нуххар уселся на корточки и махнул рукой. Тотчас же Зверь Лесной опять вцепился в горло Зверю Степному, и долго они рычали, и плевались шерстью, и даже откусывали друг от друга большие куски мяса. Зверь Домашний весь трясся от возбуждения, так ему хотелось ввязаться в эту драку, но Нуххар удерживал его, показывая ему нож.

Наконец Зверь Степной дернулся в челюстях Зверя Лесного и распростерся на земле. Его мутнеющий глаз уставился на Нуххара, а лапы затряслись в агонии.

Нуххар вскочил и замахал рукой с ножом, ярко сверкающим на солнце.

— Эй, стой! Как уговорено, побежденного я забираю.

Зверь Лесной разжал челюсти и сказал, обращаясь к Нуххару:

— Для чего мне отдавать тебе этого Зверя, если я его почти уже убил и сейчас ничто не помешает мне его съесть?

Зверь Домашний зарычал от негодования, а Нуххар засмеялся.

— Не будь меня, Зверь Домашний уже вцепился бы тебе в загривок! Отдавай-ка мне побежденного, как мы условились, и готовься к новой схватке.

А Зверь Домашнему Нуххар сказал:

— Пора.

Тотчас взлетела пыль из-под лап Зверя Домашнего, так стремительно кинулся он на Зверя Лесного, оскалив все свои клыки и выставив острые винтовые рога.

А Нуххар подобрал Зверя Степного и уложил его рядом с собой на травку. Зверь был серьезно ранен, но его можно было спасти. Нуххар разорвал свою одежду и заткнул тряпками его зиюящие раны. Потом они вместе стали смотреть на поединок.

Как уже упоминалось, Зверь Домашний был сильнее Зверя Лесного, потому что он жил дома и пил очень жирное молоко и лизал сметану. И еще у Домашнего Зверя были рога, а у Лесного — только когти.

А клыки имелись у них обоих.

Вот сцепились они, глядеть страшно. Рычанье поднялось такое, что облака на небе разогнало. Живое мясо они отгрызали друг от друга и выплевывали по сторонам, и куски плоти так и прыгали везде, точно лягушки.

Нуххар даже в ладоши захлопал, таким удивительным показалось ему зрелище.

А Звери боролись не на жизнь, а на смерть, и не в последнюю очередь потому, что каждому из них хотелось оказаться победителем и выйти на поединок с самим троллем.

Кровь у троллей, на вкус Зверей, очень сладкая, густая и хорошо ударяет в голову. Она для Зверей — точно хмельной мед для человека, особенно если выпить хорошего и не в меру.

Когда Звери думали об этом лакомстве, у них текли слюни, и они принимались урчать животами.

В конце концов, одолел Зверь Домашний.

Тролль тотчас же вскочил и закричал:

— Эй, Домашний Зверь! Не убивай Зверя Лесного. Отдай-ка ты его мне, как и сговаривались. Я хочу залечить его раны, а ты, если не боишься, получишь в противники меня.

Зверь Домашний тихо ворчал, припав к земле и сверкая желтыми глазами. Его хвост лупил по земле с такой яростью, словно земля в чем-то перед ним провинились.

Тролль без страха подошел к Лесному Зверю, оттащил его в сторону и сказал Зверю Степному:

— Полижи его раны.

А сам повернулся к Зверю Домашнему и сказал:

— Я готов.

Зверь Домашний прыгнул на Нуххара и выбил ему рогом один глаз.

Нуххар упал на землю, а Зверь Домашний встал над ним так, что правая его лапа оказалась у одного нуххарова плеча, а левая — возле другого. У Нуххара из одной глазницы текла кровь, а из другой — ядовитые слезы, так что видел он, по правде сказать, очень немногое. Зверь Домашний капал на него слюной, бил его по ногам хвостом и рыл когтями землю, оставляя возле ушей Нуххара глубокие бороздки.

Ни один Зверь, даже Домашний, не может просто так сожрать тролля; ему непременно нужно сперва поглумиться, хотя бы самую малость, иначе пищеварение нарушится, и Зверь может умереть от заворота кишок.

И вот пока Домашний Зверь кобенился и праздновал победу, два других Зверя, спасенных Нуххаром, набросились на победителя и вцепились ему в холку. Они терзали его, как могли, слабыми челюстями и сломанными когтями. Все же их было двое, а Домашний Зверь остался в одиночестве. И в конце концов те два Зверя отогнали Домашнего, и он убежал.

А Нуххар облизал свое мокрое лицо длинным фиолетовым языком, — у всех троллей очень длинный и очень сильный язык, которым можно пользоваться даже как хлыстом, — и попробовал встать, но ничего у него не получилось.

Нуххар со стоном упал на четвереньки, а выбитый глаз откатился в сторону и закопался в пыль, так что Нуххар его больше никогда не видел (этот глаз потом склевали птицы и два дня летали пьяные).

Звери увидели, что тролль, как и они, ходит теперь на четырех конечностях, а не на двух, и засмеялись.

Нуххар вцепился левой рукой в шерсть Лесного Зверя, а правой — в шерсть Степного, и они, спотыкаясь, падая и рыча, все-таки дотащили его до дому.

В хижине Нуххара было удобно и тепло, там имелось укрытие от дождя и ветра, а в кладовке стояли бочки с едой. Все трое побежденных, усталые, так и рухнули на пол и проспали несколько дней, а когда они проснулись, то были совершенно здоровы, только у Нуххара с той поры остался лишь один глаз, и тот подмигивающий.

Зажили они втроем: одноглазый тролль Нуххар, Зверь Лесной и Зверь Степной. А Зверь Домашний бродил неподалеку, охотился, рычал тоскливо и яростно, оставлял везде свои погадки, но близко к нуххаровой хижине подходить не решался.

Однажды Зверь Лесной спросил одноглазого тролля Нуххара:

— Как это вышло, что мы доверили тебе судить наши поединки?

— Я уговорил вас, вот вы и согласились, — ответил Нуххар. — Разве я судил вас не по справедливости?

— Это так, — согласился Зверь Лесной, — но в конце концов ни один из нас не остался в выигрыше.

— Точно, — ответил Нуххар.

— А почему? — опять спросил Зверь Лесной.

— Потому что я — хитрый тролль Нуххар, а вы — глупые Звери, — ответил Нуххар.

— Но мне-то ты можешь объяснить, как тебе удалось обмануть нас! — горячо сказал Зверь Лесной. — Мы ведь с тобой теперь друзья. Я помню, как ты спас меня от клыков Зверя Домашнего, и никогда не подниму на тебя лапу.

— В твою дружбу я верю, — кивнул Нуххар, — но объяснить, как я обманул вас троих, не смогу.

— Почему? — спросил Зверь Лесной.

Нуххар показал ему сперва на левое свое ухо, потом на правое:

— Две причины, видишь?

Он отогнул пальцами левое ухо:

— Хитрец не раскроет своей хитрости — первая причина.

Зверь Лесной кивнул, недоверчиво глядя на его уши.

Нуххар взял двумя пальцами правое свое ухо и подергал за него:

— А вторая причина — ты хоть и друг мне теперь, но остаешься Зверем и потому не поймешь.

Лесной Зверь обиделся, но ненадолго; поразмыслив, он понял, что Нуххар совершенно прав.

Однажды Нуххар вышел поутру из хижины и увидел, что прямо перед порогом сидит Зверь Домашний.

— Эй! — воскликнул Нуххар. — Чего тебе надобно? Только не говори, что пришел порвать меня на куски, ведь ты однажды уже одолел меня в честном поединке и выбил мне один глаз.

— Это так, — сказал Зверь Домашний и горестно вздохнул. — Но вот что не дает мне с тех пор покоя, Нуххар: отчего вы, побежденные, живете так весело и сытно, в то время как я, победитель, шастаю по лесам один-одинешенек и часто голодаю, и мокну под дождем, и мерзну на ветру?

— Потому что мы живем втроем в моей хижине, — ответил Нуххар, — и когда у нас выдаются неудачи на охоте, мы берем из моих запасов, а когда у нас удачные дни, мы восполняем то, что съели из бочек. Таким образом, у нас всегда хватает еды.

— Это умно, — признал Зверь Домашний. — Но почему же я так не могу? Ведь я сильнее вас всех!

— Ты не умеешь так потому, что ты — Зверь, а я умею так потому, что я — тролль, — сказал Нуххар. — И пока ты не признаешь этой очевидной истины, голодать тебе, и мерзнуть, и мокнуть, Зверь Домашний, несмотря на то, что в сражениях ты одолел нас всех.

Тут Зверь Домашний растянулся на брюхе и улеглся перед Нуххаром, шевеля хвостом.

— Я тоже хочу жить в твоей хижине, — сказал Зверь Домашний.

— Что ж, — ответил на это Нуххар, хитрый одноглазый тролль, — добро пожаловать!

Вот так и стали служить Нуххару Зверь Лесной, Зверь Степной да Зверь Домашний. Всех он привязал к себе своей хитростью, ну и еще добротой своего сердца (ведь Нуххар и сам был некогда и уродлив и глуп, поэтому жалел всех, в ком усматривал с собой хотя бы малое сходство).

И еще Нуххар говорил, что никого нельзя держать в неволе, ни хитрых, ни глупых, и оттого никогда не терял друзей.

* * *

Когда женщина открыла глаза, она увидела темноту и решетки. Потом она пошевелилась, потому что всегда, просыпаясь, потягивалась, и вспомнила, что ее руки прикованы.

— Эй, — позвала она.

Наверное, это неправильно — сразу говорить «эй». Надо как-то иначе.

Она задумалась. «Здравствуйте» — так говорят, когда видят собеседника, а она никого не видит. «Привет» — слишком радостно, а в этом подземелье совсем не радостно. «Кто-нибудь!» — чересчур много отчаяния. Это может огорчить тех, кто ее услышит.

Вот и выходило, что «эй» — лучше всего.

И она снова позвала:

— Эй!

— Что раскричалась? — услышала она отдаленный голос.

И сразу же, как по команде, темнота оживилась, забубнила, загремела цепями, зарычала, затрясла тяжелыми патлами, которые шлепали по голым плечам и производили устрашающие звуки.

— Где мы? — спросила женщина. Ей казалось, что ответ на этот вопрос поможет наконец разгадать все остальные загадки.

Она долго обдумывала, какое слово лучше употребить: «Где я?» или «Где мы?» И в конце концов, она пришла к выводу, что «я» прозвучит слишком самонадеянно, а «мы» будет и по-дружески, и близко к истине.

— Где мы?

— Под землей, тебе ж сказали, — пробурчал другой голос.

— Зачем мы здесь? — снова спросила женщина.

— Ты тролль? — рыкнул третий голос. — Ты сгниешь здесь!

«В этом „ты“ очень много от „я“, — подумала женщина. — Кажется, тот, кто сказал мне это, отчаялся и не боится заразить отчаянием остальных. Но ведь это неприлично!»

Она против воли почувствовала приступ высокомерия.

— Я нигде не сгнию, потому что у меня есть дети, — заявила она.

Маленькая молния блеснула перед ее глазами, когда она это произносила, — таким сильным было ее счастье при мысли о детях.

— У меня их целых четверо, — похвасталась женщина.

Но никто из прочих пленников этой молнии не видел. Все их молнии, должно быть, погасли уже очень давно.

— Мы тролли, а они нас ловят, — промолвил угрюмый бас. От звука этого голоса все звенья на цепи затряслись и наполнились пчелиным гудением. — Они ловят нас, вот и все тебе объяснение.

— Охотники.

— Охотницы.

— Они нас ловят.

Женщина не поняла, что это было — эхо или множество голосов. Но чем бы это ни было, у баса, несомненно, имелись и мощь, и власть. Поэтому когда женщина заговорила снова, она обращалась именно к нему:

— И что они с нами делают? Зачем держат нас в заточении? Если они считают, что мы — их враги, то почему бы им просто не убивать нас?

Бас расхохотался, а вслед за ним засмеялись и остальные.

Но это был неправильный смех. Тролли не должны так смеяться.

Тролль вообще смеется чаще, чем человек. Он смеется над смешным, над удивительным, над грозным, над опасностью, над колыбелью, над врагом, над котлом с добрым варевом. Тролль не смеется только над троллихой, потому что это против хорошего тона и к тому же может оказаться чрезвычайно опасным.

А эти тролли смеялись над женщиной. Над той, которая попала в беду и теперь задавала вопросы.

Они посмеялись над троллихой, и это лучше всяких слов свидетельствовало о том, как же низко они пали в своем несчастье.

Женщина понимала все это, поэтому она рассердилась и приказала:

— Объясняйте!

Тогда они устыдились и заговорили по-другому. Они стали ей все объяснять:

— Они нас ловят.

— Ты уже поняла, что они нас ловят?

— Они поймали нас.

— Они научились нас ловить.

— Они ловят нас, ловят и притаскивают сюда.

— Они запирают нас здесь.

— Они заковывают нас в цепи и сажают под замок.

Женщина молчала, вынуждая тех, невидимых в темноте, продолжать, и они послушно продолжали, потому что провинились перед знатной троллихой и теперь изо всех сил заглаживали свою вину.

— Но они не убивают нас.

— Мы бы тоже не стали убивать их сразу.

— Мы бы сперва заставили их страдать и мучиться.

— Они бы работали на нас.

Для троллей слова «работа», «страдание» и «неволя» были однокоренными. Да и для других народов это обстоит точно так же, но одни только тролли признаются в этом открыто.

— Мы делали бы их толстыми.

— Толстые рабы — вот кем бы они у нас были.

— И они бы страдали и мучились нам на радость.

— Вот как бы мы с ними поступили.

— Совсем не так поступают они с нами.

— Они не получают удовольствия, захватив нас.

— Мы сидим в темноте, а они даже не видят наших несчастий.

— Они не приходят полюбоваться.

— Они не умеют злорадствовать! — выкрикнул резкий металлический голос, судя по всему, принадлежащий молодому троллю. — Я оскорблен!

— Мы все оскорблены, — задумчиво произнесла женщина. — Но для чего же все-таки они ловят нас и держат взаперти?

— Нам не место в их мире, так они утверждают, — после очень долгой паузы произнес молодой тролль.

Троллиха громко фыркнула:

— Какая чушь! В любом мире найдется место для тролля. И они это тоже знают, иначе для чего бы им обменивать своих детей на наших?

Некоторое время все переговаривались на эту тему, и чем дольше другие пленники соглашались с троллихой, тем больше она понимала, что они что-то от нее утаивают.

Поэтому она позволила им побурчать и поразглагольствовать вволю, а потом просто спросила:

— О чем же вы так упорно не хотите мне говорить?

Тут-то они и взорвались. Осыпали всевозможными проклятьями тех троллей, что осмелились посмеяться над женщиной! Как будто не все они были в этом виновны, а только некоторые. Мол, это из-за глупых насмешников вина перед знатной троллихой выросла настолько, что теперь даже солгать ей — и то будет преступлением (а лгать женщине у троллей дозволяется и даже считается за добродетель). И отмолчаться не получится, ведь она задала прямой вопрос.

— Да не заставит же она нас силой, — высказался один из троллей, но остальные на него зашикали.

— Хочешь умереть в бесчестье?

И наконец они сказали ей правду.

— Из нашей крови люди делают какое-то особое лекарство, очень для них важное. Они обменивают его на большие деньги. Вот почему они держат нас здесь.

И все разом намертво смолкло.

На мгновение женщине показалось, будто все ее товарищи по несчастью разом исчезли, и она осталась в подземелье одна. Женщина дико перепугалась.

Она закричала:

— Эй! Эй!

А когда кругом зашевелились другие тролли, и звякнули чужие цепи, она сразу же успокоилась и даже засмеялась от облегчения.

— Вы здесь!

— Куда бы мы делись, — сказали другие пленные тролли.

Женщина успокоилась и продолжила свои расспросы:

— Но как же они делают свое важное лекарство из нашей крови, если содержат нас в такой невообразимой грязи и сырости! Я видела их больницы по телевизору, там всегда должно быть чисто, и у всех специальные шапочки и перчатки.

— Наша кровь так чиста, что ей не требуется ни шапочек, ни перчаток, — сказал один тролль.

А другой добавил:

— Наша кровь разъест любые шапочки и перчатки.

— У них есть потребное оборудование для этой работы, — сказал третий тролль. — Не прокусишь, очень прочное.

— Бесчестные существа, — проговорила женщина презрительным тоном.

Ей стало значительно легче, когда она сумела почувствовать презрение.

— Они делают из нашей крови лекарства, чтобы стать сильнее и моложе, — прибавил владелец металлического голоса, молодой тролль.

Троллиха сразу вспомнила запах, исходивший от охотницы, и поняла, что теперь другие тролли говорят ей правду.

Она откинула голову к стене и опять задремала. Она совершенно обессилела, а разговор ее измучил.

«Это потому, что у меня забрали много крови», — поняла она, и ей стало дурно.

* * *

Дети стояли в парке и смотрели на странное сооружение из земли и необработанного булыжника. Это была искусственная гора. Небольшая горка, если говорить точнее. Небольшая даже для детей, которые и сами-то были пока что невелики.

Странной была ее неестественность. Здесь не сама земля сочла нужным обзавестись утолщением, а какие-то люди, вопреки природе, постарались. Навезли песка и камней, насыпали и утрамбовали.

На плоской верхушке горы те люди устроили площадку с ограждением в виде цепей. В такие цепи запросто можно заковать тролля. Наверняка строители нарочно все так спланировали, чтобы, не вызывая подозрений, заказать на каком-нибудь металлическом заводе длинные и толстые цепи, гораздо длиннее, чем требуется для ограждения площадки. Вот эти-то цепи и используются теперь в тайной темнице для троллей, там, под горой, глубоко в земле.

Детям не понадобилось произносить свою догадку вслух: мысль была достаточно очевидной и носилась между братьями и сестрами, как ополоумевшая муха в банке, попеременно ударяясь то об один лоб, то о другой.

Внутри горы имелся безнадежно закрытый бар. При создании горки считалось, что бар этот будет постоянно открытым, день и ночь. Туда будут приходить люди, чтобы выпить — днем в полутьме и прохладе, а ночью — в сырости и сумраке. Иногда хочется поменять солнечную зелень парка на подвальную влажность подобного бара — ради контраста. Что до ночной тьмы, то человек, в отличие от тролля, охотно повернется к ней спиной и войдет в любую дверь, лишь бы только была открыта.

Но сейчас тяжелая дубовая дверь подгорного бара была заперта на огромный, проржавевший засов. Под дверь намело много мусора. Сюда давно никто не входил, ни днем, ни ночью. В засоренном фонтане возле входа валялись обломки летних стульев.

Дети долго смотрели на горку и бар. Они даже отошли подальше, чтобы впечатление было более полным.

«Парк такой веселый, а это место — жуткое, — подумала младшая дочь, покусывая губы. — Оно неприятное. Его хочется обходить стороной. Все вокруг приятное, а это — нет».

На самом деле тролли вовсе не предпочитают сырые и темные места. Тролли любят яркий солнечный свет. Только в троллином мире солнце светит иначе, и там больше красного и оранжевого, такого, от чего у людей заболели бы глаза. Но и зеленое солнце человеческого мира для троллей предпочтительнее, чем сырость и тьма. И особенно — чем такие заброшенные и грязные места, как этот бар, где никогда не происходило ничего хорошего и даже выпивка действовала отвратительно.

«Здесь всегда ощущалась опасность, — подумала старшая дочь. — Поэтому люди и обходили это место стороной. Поэтому и разорился бар».

Она кое-что знала о барах и разорении, потому что смотрела телевизор. Мама разрешала детям это.

Младший брат сел на корточки, тряхнул кистями лохматых рук, шумно втянул ноздрями воздух. Остальные дети наблюдали за ним.

— Ой, обезьянка! — сказал какой-то проходивший мимо посторонний ребенок. — Обезьянка, мама!

Он потянул родительницу за собой и скоро уже стоял перед осиротевшими детьми и смотрел на младшего братца. А младший братец, подняв мордочку, смотрел на него.

— Можно сфотографироваться с вашей обезьянкой? — вежливо спросил у детей посторонний мальчик.

Дети переглянулись, и старшая сестра сказала:

— Да.

А потом приказала младшему братцу:

— Обними этого мальчика за шею, как будто ты его любишь.

Так они и сделали. Родительница сфотографировала своего мальчика в объятиях тролленка, дала старшей девочке пятьдесят рублей и поскорее ушла, уводя с собой отпрыска.

Младший братец обнюхал пятьдесят рублей и сморщился. Ему не понравился запах.

— Обменяй это поскорее на еду, — жалобно протянул он. — Я хочу съесть эти деньги и выбросить их вон.

Младшая сестра спросила:

— Ты нашел то, что мы искали?

— Да, — ответил лохматый братец. — Наша мама — внутри горки. И я думаю, что там, внутри, — очень опасно.

Они обошли горку со всех сторон в поисках входа, а потом старший брат сказал:

— Дождемся ночи и вломимся через бар.

* * *

Енифар не умела бегать так, как бегал тролль, ее спутник: быстро и ровно, всегда с одинаковым дыханием. Она то обгоняла спасенного пленника, то отставала от него. Если она обходила его, то громко над ним потешалась, а если отставала, то помалкивала и сердито сопела у него за спиной, так, что у него щекотка ходила между лопаток. Он, конечно, все слышал, но никак не показывал виду, что слышит.

Они возвращались в ту сторону, откуда пришел отряд. К границе, к троллиным землям. Деревня оставалась по левую руку, они нарочно обходили ее по широкой дуге, чтобы избежать ненужных встреч.

Наконец Енифар совершенно выбилась из сил, тогда тролль остановился, повернулся к ней и сказал:

— Я очень устал. Передохнем.

Она повалилась на землю прямо там, где стояла, и проворчала:

— Вы, мужчины, всегда бросаете дело на половине.

— Случается, — согласился он.

Ее лицо заливал такой горячий пот, что ей казалось, что кожа ее вот-вот оплавится, а кровь под кожей закипит и пойдет из носа пузырями.

— От этого все беды и невыигранные войны, — продолжала Енифар, с жадностью глядя в холодное небо.

— Войны ведутся вовсе не для того, чтобы их выигрывать, — возразил тролль, — а ради удовольствия. Если война такова, что ее непременно надо выиграть, значит, дело совсем плохо. Но такое, к счастью, происходит очень редко.

Енифар разрыла ногтями землю, вытащила клок травы вместе с корнями и положила себе на лицо, чтобы охладиться.

— Когда ты спал в плену, — спросила Енифар, — что тебе снилось?

Тролль задумался, пересчитывая собственные пальцы: такая у него была манера собирать мысли воедино; потом признался:

— Плохо помню. Меня ударили по голове. Для чего тебе знать мои сны?

— Хочу понять, одно и то же снится тебе в плену и на свободе или разное, — объяснила Енифар. — Мне все кажется, что свободные сны — совсем без видений или легкие, непонятные, без всякого смысла. Просто отдых, понимаешь? А вот сны рабские или пленные, — эти, наоборот, сочные, полные подробностей и приключений, в них много прикосновений и сердечной боли; они тяжелые и хорошо запоминаются. Из таких снов и берутся все истории для рассказов.

— Откуда тебе известно о рабских и пленных снах? — спросил тролль.

Енифар не ответила, только надулась, но в темноте, да еще с комком травы на лице она могла бы и не трудиться корчить гримасы, ее все равно не было видно.

— Ты не знала никогда настоящего плена, — сказал ей тролль, которого она освободила. — Подумаешь, люди, которые должны тебя кормить, ругаются и дерутся! Эдак всякий, услыхав дурное слово, сочтет себя порабощенным и начнет плакать…

Они оба засмеялись и хохотали вволю, пока не насытились; спешить им было некуда.

Потом тролль сказал более серьезно:

— Пока твои руки не связаны, и ты можешь подпрыгнуть и не удариться макушкой о потолок, — считай себя свободной. А вот когда ты сидишь в глубине горы, и над тобой навалена целая толща земли, и тебя приковали цепями к каменной стене, — вот тогда начинай беспокоиться. Знаешь сказку о женщине, которую поймали охотники на троллей и спрятали внутри горы?

— Ну, — сказала Енифар, — возможно, кое-что я и слышала. А может быть, я сама все это и придумала.

Она вытащила еще один комок земли и взгромоздила себе на лицо, поверх первого. Какой-то муравей или жучок, определенно, проползал по ее виску, равнодушный к тому, где ползет и кого щекочет.

— Эту историю рассказывают храбрым детям, чтобы они не сомневались в своей храбрости, — сказал тролль.

Енифар прищурилась:

— А ты ее откуда взял? У тебя ведь нет детей!

— Не были, так будут, — возразил тролль, — да я же и сам когда-то был ребенком. Но ты права, — признался он тотчас же вслед за этим и размяк, — про женщину в плену у горы я узнал совсем недавно. Побежденным и пленникам снятся странные сны, — ты угадала, Енифар.

Девочка громко фыркнула, и земля с корней вырванных ею растений посыпалась ей в глаза.

— Я и сама погребена под землей, смотри, — сказала она. — Меня ли удивить историей о женщине, спрятанной внутри земляной горы!

* * *

Когда стемнело, четверо детей собрались возле тяжелой дубовой двери и стали руками разгребать мусор, заваливший вход. С наступлением сумерек многое в праке изменилось. Днем люди ходили по парку в одиночку или парами. Эти люди были общительны и любопытны и легко могли привязаться к детям, играющим возле закрытого бара. Но в темноте люди начали сбиваться в стаи, а это гораздо более замкнутые сообщества, и туда не принимают посторонних, разве что из желания превратить их в жертву.

Однако стаи не только жестоки, они еще и предусмотрительны и наделены крепким, правильным инстинктом, которого напрочь лишены одинокие существа. Поэтому ни одна из стай не останавливалась возле четверых тролльских детей, не наблюдала за ними и уж конечно не задавала им никаких вопросов. Только один раз над ними посмеялись, очень громко, но издалека, и дети сочли, что это вполне безопасно.

Когда дверь была освобождена, старший мальчик подошел к ней и улыбнулся. У него были отличные зубы, белые и крепкие, и он принялся грызть дубовую древесину. Сказать по правде, пришлось ему изрядно потрудиться! Он погружал лицо в тяжелые доски, и мазал их слюной, так что со стороны могло бы показаться, будто он лобызает дверь, — ну что за глупость! Разве двери целуют?

— Еще как целуют, — уверенно сказала младшая дочь и передернула плечами так, что все розовые оборки на ее платье встрепенулись. — Особенно если за дверью спит возлюбленная, а сама дверь заперта!

— Не говори о том, о чем тебе говорить рано, — остановила ее старшая сестра. Но при этом она мечтательно улыбнулась.

А их брат продолжал грызть дверь, и острые занозы застревали у него в деснах. Губы и язык его кровоточили. Однако он упорно размачивал древесину слюной, скреб ее резцами и, набрав полный рот щепок, выплевывал их.

Младший братец сидел на корточках, раздувал ноздри и кивал: запах их матери становился все сильнее.

Когда отверстие оказалось достаточно большим, чтобы туда можно было просунуть руку, старшая сестра подошла к брату, обняла его за плечи и отодвинула в сторону.

— Довольно, — строго проговорила она.

Мальчик обратил к ней распухшее, испачканное кровью лицо и улыбнулся. Улыбка открыла целый лес щепок, вонзившихся между зубами. И еще несколько заноз торчало из щек, а одна оказалась прямо под носом.

Старшая сестра сказала:

— Приведи себя в порядок. Что за вид!

И пригладила пальцем его брови.

Она вложила руку в отверстие, проделанное в двери, и, прихватив край доски, с усилием выломала ее. Затем пнула дверь, и та треснула пополам.

Перед детьми открылся черный зев, и они быстро вошли внутрь.

В брошенном баре оказалось душно и мокро, а темнота стояла такая, что дети почувствовали себя упавшими в пропасть.

Тогда младшая дочка с глазами-звездочками плюнула себе в ладонь, и ее рука загорелась, как факел. Сразу же пространство стало обыденным и довольно тесным, и дети увидели пустую стойку бара и треснувшее зеркало за ней. На стенах висели скособоченные картинки, заплывшие от сырости и старости.

Младшая дочь женщины подняла руку и медленно обвела ею весь бар, чтобы высветить каждый закуток. И наконец они увидели то, что хотели: низкий лаз сразу за стойкой, в углу. Очевидно, там и начинался вход в подземелье.

— Я пойду первым, — сказал младший братец после долгого молчания.

Дети молчали не потому, что каждый боялся идти вперед, а потому, что они попросту не знали, какими словами выразить происходящее. Но младший братец, хоть и был похож на тролля из самой низшей касты, нашел правильные слова.

— Я хорошо ползаю, — прибавил он. — И у меня есть нюх.

— У нас у всех есть нюх! — возмутилась старшая сестра, благодарная меньшому тролленку за то, что он оказался умнее всех. — А я еще и сильная.

— Я пойду первым, — повторил младший братец.

— А я — последней, — подхватила младшая сестра. — Чтобы освещать дорогу тем, кто впереди.

Старший брат молчал, выдергиввая изо рта занозы, но когда сестры посмотрели на него, он улыбался, и зубы у него были красными, словно он их выкрасил, как и подобает настоящему троллю.

И они нырнули в лаз.

Гора сжимала их со всех сторон и норовила раздавить, но когда такое случалось, старшая сестра приподнимала земную толщу, упираясь локтями в пол и выгибая по-кошачьи позвоночник. В эти мгновения ее хвостик напрягался и вытягивался, как стрела, так что в конце концов ее джинсы лопнули сзади. Раздосадованная девочка разодрала их когтями, и они превратились в юбку, состоящую из десятка лохматых лент, наподобие дикарской одежды. К слову сказать, обычно так и одеваются настоящие троллихи, только ленты их одежды причудливо перевиты и сотканы из самого лучшего шелка, и украшены бубенцами и узорами.

Дети ползли под землей целую вечность, а на земле прошло всего сорок минут. Таково свойство жизни в пещерах: время здесь идет совершенно иначе, нежели на поверхности, и с этим следует смириться заранее.

Наконец навстречу им потек широкой полосой воздух — не сдавленный, как в тоннеле, а разжиженный. И в этом воздухе ощущался едва различимый запах их матери.

Дети замерли возле выхода из тоннеля. Младшая сестра сжала руку в кулак, и свет погас. Очень долго они прислушивались, пытаясь определить, где же они находятся и кто таится в темноте, кроме них.

«Я слышу бряканье, — подумала младшая сестра, почесывая пальцем зудящую серединку ладони. — Похоже на то, как звенят вилки и ножи, когда моешь посуду».

«Я слышу вздохи, — подумала старшая сестра и вздохнула сама. — Такие глубокие, словно кто-то объелся и теперь смотрит по телевизору чувствительный фильм».

«Я слышу, как скрипят зубы! Здесь тролли!» — подумал младший братец.

Забыв об осторожности, младшая сестра раскрыла ладонь, и все вокруг озарилось мягким светом. Огромная пещера словно расцвела, а свет разливался все дальше, ни одной подробности не позволяя оставаться спрятанной в тени.

Дети увидели разом все: и решетки, и камни, и троллей, прикованных к большим железным кольцам, и низкие потолки, такие, чтобы самым рослым давили на макушку и заставляли втягивать голову в плечи. Все там было плохо, даже еда в некрасивых, расплющенных тарелках.

— Что это за место? — спросила младшая сестра, обводя вокруг себя рукой. — Мне здесь очень не нравится.

А старшая пронзительно закричала:

— Мама!

Троллиха, дремавшая на земляном полу, встрепенулась и бросилась к решетке. Из-под ее ногтей сочилась влага.

Лохматое существо свернулось в комок и стремительно покатилось по полу. Младший сын троллихи не боялся ни удариться, ни испачкаться; он ощущал запах своей матери и спешил к ней, как только мог. Грязь, что скопилась на полу в пещере, впитывалась в его шерстку, и таким образом образовалась чистая и ровная дорожка. Вот по ней-то и ступали остальные дети, родившиеся в зеленом ящике для садовой рассады.

Когда чумазый комок ударился о решетку, троллиха вскрикнула, а комок распался, разжался и оказался ее меньшим сынком. Старшие дети тоже подбежали к клетке, где была заперта их мать, и схватились руками за прутья.

Они были так разгневаны, что прутья под их руками раскалились. Дети принялись колотить по ним руками и ногами, и их кожа покрылась волдырями от ожогов.

* * *

— И тут, конечно же, на шум явилась охотница на троллей, собственной персоной, и с ней еще дюжина охотников, и все они были хорошо одеты, и с дубинами в руках, и еще с разным оружием, и все они набросились на детей и попытались их убить, да? — сказала Енифар и села, отряхивая обеими руками лицо и волосы. — Так всегда бывает, и хорошего в этом мало.

— Напротив, в этом было много хорошего, — возразил тролль, — ведь у них имелись при себе ключи от всех замков.

— Это очень глупо — постоянно носить такие важные ключи, да еще держать их на поясе или в кармане, — заметила Енифар. — Если бы мне поручили охранять пленников, я бы никогда не допустила подобной ошибки.

— Эту ошибку допускают все тюремщики, иначе в мире не осталось бы подобных сказок, — ответил ей тролль. — Впрочем, ключи были только у охотницы, а двое мужчин, которые пришли с ней, держали пистолеты.

Они прицелились в детей, которые, ошалев от ярости и боли, все лупили и лупили по решеткам, так что помещение наполнилось звоном, грохотом, воплями, вонью раскаленного железа и запахом паленой кожи.

Люди открыли стрельбу, однако попасть в троллят оказалось не так-то просто, ведь те все время перебегали с места на место, приседали или подпрыгивали, и притом выкликали самые разнообразные и ужаснейшие ругательства, а старшая девочка еще и размахивала своим шелковистым длинным хвостиком.

Все это создавало в пещере страшную сумятицу.

Пленные тролли рычали и напрягали свои цепи, стараясь вырвать их из гнезд. Двоих пленников случайно ранило выстрелами, а один, кажется, и вовсе погиб и теперь свешивался в оковах со стены, косматый и бессильный, как огромный лишайник.

Старший из мальчиков набросился на женщину-охотницу и впился зубами ей в плечо, пачкая своей кровью ее одежду. Пока та отбивалась, младшая из девочек сжала руку в кулачок и изо всех сил ударила злодейку в нос.

Это она умела, потому что родилась уже готовой драчуньей; уж такой ее изначально задумывала мама.

Охотница вскрикнула, а ее спутники-мужчины разом повернулись и нацелили пистолеты на старшего брата и младшую сестру.

Тогда самый маленький из всех, косматый тролленок, взмахнул руками и прыгнул на одного из этих сильных, вооруженных мужчин. От неожиданности охранник сдуру пальнул и попал в своего товарища; тут-то все повалились друг на друга, смешивая человеческую кровь с троллиной. Охотница кричала, как безумная, потому что косматый мальчик выдергивал у себя шерсть и запихивал комки в нос и в глаза ненавистной женщины, укравшей его мать. А шерсть у тролленка была очень грязная.

Мертвый охранник всем мешал, и об него все спотыкались. Живой охранник продолжал размахивать пистолетом, но тут с пушечным грохотом лопнула одна из цепей, и здоровенный тролль — обладатель басового голоса — с размаху ударился всем телом о раскаленную решетку. На его коже остались вертикальные полосы, ярко-красные и дымящиеся, однако прутья выскочили из гнезд и празднично запели на полу, а тролль вырвался на свободу.

— Я знаю, что случилось дальше. Он увидел старшую сестрицу в лохмотьях, которые едва прикрывали ее тело, да так и застыл на месте, — сказала Енифар. Она кивнула, отвечая своим грустным мыслям, и вздохнула: — И охранник сразу же застрелил этого тролля. Но зато тот умер, любуясь прекрасной женщиной, поэтому его последний вздох был счастливым.

— Откуда тебе известны такие вещи? — удивился тролль, который рассказывал девочке эту сказку.

— Наверное, видела во сне, — ответила Енифар. — А ты разве нет?

Он пожал плечами.

— Смерть на глазах троллихи — лучшее доказательство любви, если другие доказательства запрещены или невозможны. У людей это по-другому. Когда люди говорят, что «умирают от любви», это просто-напросто означает, что им скучно.

— Если бы люди действительно умирали от любви и больше ни от чего другого, — презрительно сказала Енифар, — они бы жили вечно.

* * *

Жила однажды красавица, ее звали Бээву. У нее были толстые косы, каждая толщиной в ляжку. Когда она укладывала волосы баранками вокруг ушей, то казалось, будто у нее три головы вместо одной.

У нее был отец, а у отца было четыре коровы. Бээву очень любила этих коров и ходила их пасти. Однажды на коров напал Зверь Лесной, но Бээву схватила Зверя за переднюю и заднюю лапы и разорвала на кусочки, а его внутренности скормила своим коровам.

Вечером она отправилась доить коров.

Коровы встретили ее веселым мычанием, а Бээву поставила ведро, уселась на маленькую скамеечку и взялась за дело. Она надоила целое ведро отборнейшего и густейшего молока, процедила его сквозь толстую сеть, сплетенную из ее собственных волос, перелила в кувшин и понесла в дом.

Тем временем к отцу приехал в гости один тролль по имени Хонно. Это был очень красивый молодой тролль, с густыми синими волосами и одной белой прядью на затылке. У него были черные глаза и розовые губы, такие нежные, что впору было принять их за раздавленные лепестки, прилипшие к лицу.

Когда Хонно увидел Бээву, то потерял дар речи, а она поставила молоко на стол перед гостем и своим отцом и сама уселась рядом, сложив руки на коленях.

На самом деле мысленно она насмехалась над Хонно, и уж он-то об этом сразу догадался, потому что Бээву ему очень понравилась. А отец девушки ничего не понял. Для начала он посмотрел на молоко и увидел, что оно розовое.

— Разве наши коровы доятся розовым молоком? — строго спросил отец Бээву.

Бээву сказала:

— Как видишь.

— Но это очень странно, — продолжал ее отец, — сколько я держу коров, их молоко всегда было белым.

— А сегодня оно розовое, — упрямо сказала Бээву, — потому что наши коровы наелись окровавленных внутренностей Зверя Лесного.

Отец разгневался на Бээву, он встал и хлопнул кулаком о ладонь.

— Как ты могла так поступить с нашими коровами! — вскричал он. — Ведь теперь они захотят питаться только свежим мясом, уж я-то знаю. Стоит скотине отведать окровавленных внутренностей, и уже не заставишь ее есть траву, как раньше. Где я найду столько Зверей, Лесных и Степных, чтобы прокормить четырех коров, да еще пятую корову впридачу?

Бээву затрясла своими пышными волосами и затопала ногами, не вставая, впрочем, со скамьи. Левым коленом она проломила стол, а правым ухитрилась ударить гостя, причем совершенно того не желая.

— Не называй меня коровой, отец, потому что у меня нет рогов и я не даю молоко!

— Зато ты глупа, как корова, и у тебя есть хвост! — сказал отец. — И за то, что ты испортила мое чудесное стадо, я приказываю тебе уйти из моего дома и не попадаться мне на глаза десять лет.

Бээву сказала:

— Сам уходи, если не любишь розовое молоко, а мне и такое нравится.

Тогда отец схватил ее за волосы и силком вытащил из своего дома, а под конец наградил хорошим пинком, так что Бээву пролетела через весь двор, протаранила стену сарая, снесла ворота и только на краю пастбища упала на землю.

Тролль Хонно выпил все розовое молоко, какое только было на столе, включая и лужицы от разлитого, вежливо облизал кувшин и сказал отцу девушки:

— Если ты позволишь, я догоню ее, поймаю и женюсь на ней.

— Хо-хо, — проговорил, пыхтя, отец Бээву, — что ж, давно я не видывал молодых троллей, разорванных пополам. А мои коровы, сам видишь, приохотились теперь к живому мясу, так что недолго тебе осталось ходить в женихах. Ступай, если так хочешь, догони Бээву и попробуй укусить ее за хвост, авось она размякнет и согласится стать твоей женой.

Получив, таким образом, согласие отца девушки, Хонно выбежал из дома. Он торопился догнать Бээву, но той уже и след простыл.

Хонно долго бегал по окрестностям, а отец Бээву стоял на крыше своего дома, откуда хорошо было видно на много полетов стрелы вокруг, и громко смеялся.

Наконец Хонно устал, и от насмешек, и просто от того, что утомился, и пошел в лес. Он брел, не разбирая пути, заблудился, проголодался, захотел пить, проклял все на свете и больше всего — розовое молоко, потом подумал о косах Бээву и громко завыл.

И словно бы в ответ донесся чей-то отчаянный вой. К первому голосу прибавился второй и третий, а четвертый голос скулил и рыдал на все лады.

Хонно приободрился и начал продираться туда, откуда доносился этот хор. И скоро он увидел одноглазого тролля, который застрял в зарослях, и притом застрял намертво.

Волосы этого тролля запутались в густых ветках кустарника, и чем больше бедняга мотал головой и дергался, тем хуже ему приходилось. На его голове, по правде сказать, не осталось уже ни одного волоса, который не обвился бы вокруг какого-нибудь прутика, и при том не по одному разу.

Одежда этого тролля зацепилась о колючки. Она была прочной и потому не хотела рваться, и чем яростнее злополучный пленник бился в своих путах, тем хуже ему приходилось: все больше и больше колючек впивалось в его тело.

Ноги тролля увязли в трясине почти по колено, и только гибкие ветки кустарника, к которым он, можно сказать, прирос, не позволяли ему провалиться туда по пояс, а то и ухнуть с головой.

Он пытался высвободить ноги, но обувь у тролля была хорошая, крепкие ремни обвивали колени и бедра и надежно удерживали сапоги на месте, так что выдернуть ноги из западни тролль также не мог.

А рядом с этим троллем сидели Зверь Лесной и Зверь Степной и жалобно выли…

— Погоди-ка, — прервал тут Енифар ее собеседник, — так ведь Зверя Лесного только что поймала та троллиха, Бээву. Поймала и разорвала его на куски голыми руками! Как же получилось, что он, целехонький, сидел рядом с попавшим в ловушку троллем и выл?

— Да так и получилось, — с досадой отвечала Енифар, — что это был другой Зверь Лесной. Что, один только на свете Зверь Лесной? Их много! И когда я говорю «Зверь Лесной», я имею в виду одного из множества… Чего ж тут непонятного?

И она продолжила рассказывать историю.

Хонно остановился на безопасном расстоянии, чтобы самому не угодить в ту же беду, и закричал:

— Эй, тролль! Что с тобой случилось?

Теперь становится совершенно очевидно, что этот Хонно был куда как глуповат. Можно подумать, он и сам не видел, что случилось с этим троллем.

Тот тролль закричал ему в ответ:

— Я тебе не «эй», а Нуххар, потому что у меня один глаз!

Какая связь между «Нуххаром» и «одним глазом» — неизвестно, потому что эти слова не однокоренные; впрочем, с определенностью можно сказать одно: жил тогда такой тролль по имени Нуххар, и у него действительно был один глаз.

В общем, это был он, Нуххар. О чем и узнал Хонно в тот самый миг, когда Нуххар сказал ему об этом.

— Эй, Нуххар, — окликнул его Хонно более спокойным голосом, потому что кое-что начало проясняться, — а что это с тобой случилось?

— Я угодил в западню, — ответил Нуххар. Он уже догадался, что перед ним полный дурак. — Мои волосы запутались в ветках, моя одежда нацепилась на колючки, а ноги увязли в болоте.

— Как это вышло? — опять спросил Хонно.

— Я потерял Зверя Домашнего и пошел его разыскивать, — объяснил Нуххар и с ненавистью плюнул в Зверя Домашнего, рыдавшего тут же, неподалеку. Слюна тролля ожгла спину Зверя, и он с визгом отскочил подальше. Там он уселся, обиженно посмотрел на хозяина и принялся чесать лапой ухо. — А тем временем завяз в болоте. Стал выбираться — зацепился одеждой. Дернулся повыше — угодил волосами куда не следует.

— Я должен помочь тебе, — после некоторого раздумья решил Хонно.

— Да уж хорошо бы, — вздохнул Нуххар. — А то от моего зверья толку никакого, только воют.

— Если я помогу тебе, ты мне поможешь? — спросил Хонно, который вздумал вдруг проявить некоторые проблески ума.

— Разумеется, — заверил Нуххар. — Давай, освобождай меня поскорее.

— Погоди, зачем так спешить? — рассудительно проговорил Хонно. — Сперва выслушай, в какой помощи я нуждаюсь. И еще следует заранее понять, в состоянии ли ты помочь мне. Потому что если я попрошу тебя о чем-то невыполнимом, то это будет просто нечестно с твоей стороны.

— С моей? — нахмурился Нуххар (кажется, этот Хонно оказался умней, чем притворялся, а Нуххар такого не любил).

— Ну да, ты ведь в любом случае мне пообещаешь помощь, потому что хочешь на свободу, — объяснил Хонно. — Но если моя просьба окажется непосильной для тебя, то вот и получится, что ты меня обманул. В твоем возрасте, да еще имея только один глаз, обманывать нехорошо.

— Обманывать хорошо в любом возрасте и с любым количеством глаз, — заявил Нуххар. — Так что помогай мне скорее, а я сделаю все, что ты ни попросишь.

— Я хочу жениться на одной девушке, — сказал Хонно. — Ее зовут Бээву. Она пасет коров.

Тут Зверь Лесной громко зарычал, потому что он знал уже о той участи, которая постигла его сородича. (Вот видишь! Лесных Зверей не один, а несколько, и тот, погибший, приходился этому, здравствующему, каким-то близким сородичем!)

— Цыть! — прикрикнул на Зверя Нуххар. — Хорош выть! — И он обратился к Хонно: — Бээву — могучая девица с тяжелым нравом. Из нее получится добрая жена. Я помогу тебе. А теперь — давай, вытаскивай меня.

— Я отрежу твои волосы, порву твою одежду и под конец сниму с тебя сапоги, — рассказал ему Хонно. — Вот ты и окажешься на свободе.

— Ты полный дурак! — загремел Нуххар. — Ты хочешь погубить меня! Едва ты освободишь мои волосы и тело, как ноги утянут меня в трясину. Нет, сперва сними с меня сапоги, чтобы я смог выдернуть ноги из болота и поджать их под себя, потом срежь иои волосы, а уж после этого отбегай в сторону и жди.

Так Хонно и поступил.

Сперва он настелил ветки, чтобы можно было подобраться по трясине к самым ногам Нуххара. Лежа на животе, Хонно отрезал ремни, удерживающие сапоги на месте, и Нуххар принялся сучить ногами пуще прежнего, и дергался, как муха, прилипшая к сладенькому, и наконец вытащил ноги на волю, очень синие и сморщенные от долгого пребывания в заточении и сырости.

— Теперь волосы! — потребовал Нуххар.

Хонно забрался на куст, прогибавшийся под его тяжестью почти до самой земли, и принялся отпиливать ножом спутанные патлы Нуххара, причем Нуххар корчил при этом ужасающие рожи и широко раскрывал рот, но не кричал, терпел боль молча, а Звери — Лесной и Степной — хватали Хонно за ноги дико разинутыми пастями. Зверь же Домашний жалобно скулил и поглядывал на происходящее издалека.

Когда волосы Нуххара оказались на свободе, ветки распрямились и, разрывая одежду тролля, выбросили его вперед, как катапульта бросает камень. Вместе с Нуххаром пролетел по воздуху и Хонно, пролетел и грянулся о землю всем телом, так что из него чуть весь дух не вышел.

Оба тролля полежали некоторое время в неподвижности, чтобы прийти в себя и обрести дыхание, а потом зашевелились, приподнялись на локтях, наконец уселись, уставились друг на друга и начали смеяться, причем у Нуххара еще и текли из единственного глаза слезы.

Хитроумный тролль Нуххар был обстрижен глупым Хонно так криво и коротко, что напоминал теперь, скорее, заросший лишайником камень, нежели тролля. От долгих криков, слез и смеха нос у него съехал на одну сторону, а рот — на другую. Нуххар знал, как он выглядит, а Хонно это видел, вот они оба и смеялись.

Потом Нуххар стал серьезным и спросил Хонно:

— Для чего тебе жениться на Бээву?

Этот вопрос застал Хонно врасплох. Он думал довольно долго, как лучше ответить, и наконец сказал:

— Она красива и желанна. Она сварливая, у нее толстые косы. Любой здравомыслящий тролль захотел бы такую женщину себе в жены. К тому же ее отец мне посоветовал это сделать.

— Ты прав, — сказал Нуххар, усмеясь. — Для тебя не найдется жены лучше, чем Бээву, и я охотно помогу тебе заполучить ее. Слушай. Когда она бежала прочь из дома, то так торопилась, что не остановилась, чтобы помочь мне. Хоть она видела, в какое я угодил положение, да и я умолял ее всеми возможными умолительствами, чтобы она задержалась и спасла меня от неминуемой смерти.

— Умереть от голода и жажды, застряв в кустах и трясине, — очень неприятная смерть, — сказал Хонно, которому не хотелось обсуждать жестокое поведение его будущей невесты.

— Ха! От жажды и голода! — сказал Нуххар. — Да ты совсем наивный юнец. Я умер бы от жажды — да не своей, от голода — да от чужого. Попросту говоря, парень, меня бы съели.

— Съели? — изумился Хонно и зачем-то оглянулся, но ничего нового у себя за спиной не заметил. — Кто бы съел тебя?

— Мои Звери — Лесной, Степной и Домашний, — ответил Нуххар. — Вот кто!

— Но ведь они же твои Звери, — не понял Хонно, — как бы они стали тебя есть?

— Голод взял бы верх над преданностью, как оно всегда и бывает, — ответил Нуххар. — А когда они проголодались бы как следует, непременно набросились бы на меня — и все, поминай как звали.

— Они же могли пойти охотиться в другое место, — предположил Хонно.

— Плохо ты знаешь животных, — поморщился Нуххар. — Зачем им идти куда-то в другое место, когда здесь, у них перед носом, уже готовая добыча?

— Но ведь они… твои… — пробормотал Хонно.

Нуххар подобрал палку и швырнул в Лесного Зверя. Тот отскочил и оскалился, однако далеко не ушел.

— Они мои, и поэтому оставались со мной, — объяснил Нуххар троллю Хонно медленно, как маленькому. — Но они голодные, и потому бы меня съели. Они не уходили, потому что не хотели бросать меня одного, и еще потому, что я был готовой добычей. Это уж как повернется судьба. Освободился я — вот я и хвалю их за преданность. А не освободился бы — они сами похвалили бы себя за догадливость. Ты очень плохо разбираешься в животных, так нельзя, Хонно, ведь ты собираешься стать мужем Бээву, а она — опаснее всех трех моих Зверей вместе взятых.

— Одного она точно не станет делать, — сказал Хонно, — она не станет меня есть.

И снова Нуххар подумал, что этот парень умнее, чем выглядит. Но на сей раз Нуххару это понравилось.

* * *

Беленькая девочка-подменыш проснулась, увидела свою мать и сразу потянулась к ней. Тонкие светлые прядки рассыпались по шелковому полу шатра, когда девочка приподняла голову, так что казалось, будто пряди удерживают ее и не позволяют ей встать. Но на самом деле все было не так.

— Хорошо ли ты спала? — спросила ее Аргвайр, грустно улыбаясь.

Девочка не поняла ни слова, но она была очень рада, когда красивая мать помогла ей сесть и одеться в новую одежду. Девочка мешала матери одевать себя, она толкалась лбом и тихо смеялась, думая, что все это шутки.

Переодев дочь и накормив ее сладкой кашей, Аргвайр позволила ей играть с драгоценностями из сундучка, а сама уселась, скрестив ноги, и взялась за шитье: она расшивала золотыми бусами головной убор, для которого сама нарисовала узор в виде трех зверей, сцепившихся в схватке. Этих зверей в природе не существовало — ни в мире людей, ни в мире троллей, ни в мире большого города, где на троллей велась охота и где их томили в подземной темнице, если удавалось поймать.

Аргвайр сама придумала, как должны выглядеть эти звери, а назывались они Зверь Лесной, Зверь Степной и Зверь Домашний, все три кровожадные и хищные твари, любители пожрать красное, основательно перемазав при этом морду.

«Самый подходящий головной убор для юной невесты, — думала Аргвайр, продевая золотую нить в серебряную иглу и приступая к работе. — Жаль, что никакая моя дочь не наденет его, ни эта, добренькая и беленькая, ни та, злющая и чернущая, ни эта, полоумная, ни та, многохитрая; ну да ладно — пусть хранится; может быть, потом народится еще какая-нибудь дочь, вот для нее и сгодится».

Троллиха разложила бусины в нужном порядке, чтобы брать их, не думая и не глядя, но тут подошла дочка-подменыш, села рядом на корточки и принялась трогать бусины пальцем. Она касалась этих бус очень осторожно, очевидно, понимая, что нарушение порядка огорчит ее красивую мать.

— Бусы, — сказала Аргвайр. — Бусы, головной убор и туфли — вот что необходимо юной невесте. И клянусь Тремя Зверями, которых я придумала и нарисовала пальцем на речном песке, — я сделаю все три подарка, а уж кому они достанутся — это совершенно не мое дело.

Беленькая девочка смеялась и кивала головой, а ее волосы плясали так весело, словно жили собственной жизнью и, по какому-то их тайному волосяному календарю, у них был сегодня большой праздник с выпивкой и танцами.

* * *

— Когда она убегала, — рассказывал Нуххар троллю Хонно (они добрались до хижины одноглазого и пили там густую брагу), — когда эта твоя Бээву убегала от своего отца, от порченых коров, от тебя и от моих Зверей, она потеряла кое-что. Наверняка она теперь горюет из-за этой потери. Потому что такие вещи не так-то просто отыскать и уж тем более — непросто завладеть ими.

Хонно молча моргал. Густая брага подействовала на него сильнее, чем он предполагал. И криво и коротко остриженный Нуххар все еще казался ему странным, поэтому Хонно подливал и подливал к себе в кружку. Нуххар был слишком пьян и чересчур счастлив, чтобы замечать это. В противном случае он бы, конечно, остановил безудержное пьянство своего молодого гостя.

— Ты меня спросишь, — сказал Нуххар заплетающимся языком, — что же она потеряла, кроме отчего дома, коров и будущности? — Он поднял палец и посмотрел на него. Потом покачал пальцем перед носом у себя, медленно передвинул руку и покачал тем же пальцем перед носом у Хонно. — Она потеряла бусы. А какая невеста без бус?

— Какая? — спросил Хонно, завороженно следя за движением черного скрюченного пальца одноглазого Нуххара.

— Нищая! — отрезал Нуххар. — Ну, виданое ли дело, чтобы троллиха выходила замуж как нищая? Да еще такая богатая троллиха, как Бээву! У нее одни только волосы весят больше, чем целая корова.

— Это справедливо, — сказал Хонно и закрыл глаза.

Нуххар убрал палец, предварительно поцеловав себе ноготь. Затем он выбросил вперед кулак.

— Вторая вещь, — сказал он, — это башмаки. Я сам видел, как они летели с ее ног, когда она катилась по склону, — у ее отца очень тяжелая рука, доложу я тебе! Никогда еще не доводилось мне наблюдать такого замечательного отцовского тычка.

— Мне неприятно слышать такое о Бээву, — проговорил Хонно, но Нуххар только отмахнулся:

— Я не о Бээву говорю, а о ее отце. Многие троллихи ходят босыми в знак того, что не намерены покидать седло, разве что для того, чтобы перейти на шелковый пол шатра или на мягкие ковры, но Бээву — другая. Она любит бегать пешком, и у нее отличнейшие башмаки, из пестрой кожи, вышитые по краю и с крепкими каблуками.

— Ты следил за ней! — воскликнул Хонно. — Теперь я понял. Наверное, ты и сам непрочь был бы на ней жениться. Иначе для чего тебе так внимательно к ней приглядываться?

— Я — настоящий тролль, — гордо сказал Нуххар, — хоть у меня и только один глаз. Такому, как я, довольно одной только моей любви, и моя любовь может существовать без обладания. Она кормится собой, как девочка, грызущая ногти, и не содержит в себе ни малейшей толики себялюбия. Если есть в моей любви какое-либо отдельное — любие, то это лишь Бээвулюбие, которое подразумевает, что я желаю ей счастья. Я хорошо узнал ее, пока подглядывал за ней на пастбище и у нее дома. Ей нужен такой муж, как ты: влюбленный, глуповатый и рохля, но при этом с благородным сердцем. Ты отвечаешь всем ее требованиям.

— Она пока что ничего от меня не требовала! — сказал Хонно, несколько уязвленный. Ему, естественно, не понравилось, что его называют «рохлей».

— Она просто еще не знает, что может потребовать от тебя все потребное и получить это, — ответил Нуххар. — Но она узнает; а пока что ты должен отыскать ее бусы и башмаки.

— Угу, — сказал Хонно.

Нуххар поднялся, громко икнул, провел ладонью по остриженной голове, крякнул, качнулся, едва не своротил собственную хижину, засмеялся и вышел наружу. Хонно откинулся к стене, закрыл глаза. У него сильно кружилась голова — и от браги, и от мыслей о Бээву. Он облизал губы и ощутил вдруг вкус от розового молока испорченных коров.

Вернулся Нуххар; он нес с собой еще один кувшин с брагой, а под мышкой у него был здоровенный кусок плохо прожаренного мяса, так что вся одежда Нуххара пропиталась жиром, кровью и копотью.

— Перекусим, — предложил Нуххар.

Они уселись рядком, толкаясь плечами, и впились зубами в один кусок. Это сблизило их еще больше.

Несколько раз в щель между дверью и косяком Хонно ловил голодный взгляд блестящих звериных глаз. Все три зверя сидели там и следили за тем, как тролли едят плохо прожаренное мясо, но врываться в хижину не смели.

Неожиданно Нуххар выпустил мясо из зубов и стукнул себя кулаком по голове.

— Третье, — сказал он. — Я совсем забыл рассказать тебе про третью вещь, которую потеряла Бээву.

Хонно открыл глаза и мутно посмотрел на своего собеседника. Тот что-то говорил: шевелил губами, двигал бровью над живым глазом, моргал и кивал весьма убедительно… Но ни одного слова Хонно не услышал.

* * *

Когда старшая дочь женщины увидела, как охранник застрелил тролля, она пришла в настоящую ярость и с кулаками набросилась на убийцу. Он, не задумываясь, выстрелил в молодую троллиху: ведь она не была человеком и к тому же угрожала его жизни. Если бы этот охранник был троллем, он не посмел бы даже поднять руку, чтобы закрыться, вздумай девочка его ударить. Но охранник, как только что упоминалось, был человеком, и это говорило отнюдь не в его пользу.

Старшая дочь женщины подпрыгнула очень высоко, да еще повернулась прямо в воздухе, так что вся ее одежда распахнулась и разлетелась веером. Поэтому пули, выпущенные охранником, растерялись и не знали, какую мишень им поражать, и они пронзили каждый лоскуток на одежде девочки-троллихи, однако не задели ее тела.

А она упала прямо на своего врага и вонзила ногти ему в горло.

Пистолет дернулся еще один раз и бесцельно пальнул в пол, а потом вывалился и издох.

Тем временем младшая дочь уселась верхом на поверженную охотницу и принялась разбивать ей лицо кулачками. Девочка попадала то в глаз врагини, то в ее скулу, то в губу и воинственно вскрикивала при этом. А потом она вскочила, сорвала с охотницы связку ключей, которую та носила на шее (голова охотницы звучно стукнулась об пол), и побежала к решеткам.

Обжигая пальцы, девочка в розовом платье открывала клетку за клеткой, все ближе подбираясь к матери: та могла подождать, ведь она потеряла сознание и не видела большей части из происходящего. Тролли выбегали наружу и, ополоумев, рвались к выходу, и скоро уже они забили собой весь тоннель. Земля под горой тряслась и вздрагивала, так много троллей лезло по подземному ходу одновременно.

А дети вытащили из клетки свою мать.

Она уже пришла в себя и уселась на полу.

Молодые тролли стояли перед ней: девочка в розовом платье с пламенем на середине ладошки, девушка в одеянии из лохматых джиносовых лент, мальчик с кровавой улыбкой и горбатый уродец с опаленной и грязной шерсткой.

Мама поцеловала их всех по очереди, и младшего, испачканного ребенка — крепче всех.

А охотница, чуть живая, смотрела на них с ненавистью.

* * *

— Как ты думаешь, — сказала Енифар своему собеседнику-троллю, — почему та женщина, та троллиха, мать четверых детей, вдруг очутилась в большом городе? Было бы куда проще для нее, если бы она жила в мире троллей. Судя по всему, она была храбрая, вежливая и хорошо воспитывала своих детей. Она прожила бы там, у вас, в большом почете.

— Я думаю, — ответил тролль медленно, — что она тоже была подменышем. Когда-то давным-давно какого-то безвестного человеческого ребенка обменяли на троллиного. Человеческое дитя в троллином мире обычно не доживает до зрелых лет. Что-то не так обстоит с нашим солнцем, оно сжигает белокожих, как бы мы их ни оберегали. А вот троллиное дитя — другое дело; в мире людей оно может считаться некрасивым, или неприспособленным, или сущеглупым, но умирать оно не умирает и становится взрослым и старым, а иногда даже делает неплохую карьеру.

— Думаешь, и я могла бы в конце концов приспособиться к жизни среди людей? — недоверчиво спросила Енифар.

Тролль покачал головой.

— Никогда я такого не думал, Енифар! Ты слишком знатна для того, чтобы навсегда оставаться с людьми, да еще с крестьянами… Так ведь и та женщина, подумай-ка хорошенько, тоже приспособилась весьма плохо, хоть и жила не с крестьянами, а в большом городе, где все дома каменные и гораздо меньше грязи и тяжелой работы. И все-таки она оставалась там совершенно чужой. Будь иначе, с ней не случилось бы всех этих приключений.

— Для чего же люди крадут наших детей? — спросила опять Енифар.

— Ни один мир, Енифар, не может обходиться без троллей, — ответил ее спутник. — Без нас жизнь была бы пресной и невозможной.

— Тогда почему люди истребляют вас по эту сторону границы?

— Потому что мы грабим их деревни, — ответил тролль, ухмыльнувшись.

— Ну, это я знаю, — проговорила Енифар задумчиво. — Если бы вы вздумали напасть на мою деревню, я бы тоже вас убивала.

— Иногда дружба или вражда — вопрос расстояния, — сказал тролль. — Знаешь историю о Быроххе и Скельдвеа, королеве фэйри?

* * *

Жил однажды тролль по имени Бырохх. Он был рослый и рыжий, с огромным горбатым носом, и это делало его красивым и привлекательным. Когда он ел, брызги летели из его рта, когда он смеялся, поднимался ветер, когда он спал, земля под ним шла пузырями, а когда он однажды спрыгнул с дерева, на том месте, куда он приземлился, образовалась вмятина такого размера, что в ней потом похоронили двоих друзей, убивших друг друга на поединке.

Как-то раз Бырохх заблудился на охоте. Впоследствии он утверждал, что и не думал терять дорогу, а просто ветки за его спиной переплелись особым образом, чтобы он перестал узнавать привычные места и в конце концов заплутал и очутился в совершенно незнакомом месте.

Он увидел хорошенькую полянку с белыми и голубыми цветами. Голубые цветы отмечали те земные пятна, где имелась влага, а белые — высокие, густые, с трубчатыми стеблями, — были, несомненно, ядовитыми.

Бырохху так понравилась эта поляна, что он сразу уселся там и вытащил из-за пояса флягу.

И тут земля перед ним расступилась, и наружу вышла Скельдвеа, королева фэйри.

Скельдвеа была мала ростом и так хрупка, что ее самое впору было принять за стебель. И совершенно очевидно, что она была так же ядовита, как и цветы на ее любимой полянке.

— Охо-хо! — закричал Бырохх. — Вот это да! Неужто ты — настоящая фэйри? Да если бы мне сказали, что со мной такое случится, я в жизни бы не поверил.

— Почему? — спросила Скельдвеа, уязвленная его словами.

Глаза у Скельдвеа были ярко-зеленые, а волосы такого же рыжего цвета, как и у Бырохха. Только одно это их и роднило, а во всем остальном они являли собою полную противоположность.

— Да потому, — сказал Бырохх, которому нечего было терять, — что вы, фэйри, терпеть не можете нас, троллей, и никогда перед нами вот так запросто не выскакиваете.

— Как я погляжу, — заявила Скельдвеа, — ты слишком много знаешь о нас, фэйри.

— Да уж, наслышал, — фыркнул Бырохх.

— И что о нас говорят? — полюбопытстовала Скельдвеа.

— А вот что вы любопытны, как все грызуны, — ответил Бырохх.

Скельдвеа покраснела и от негодования потеряла дар речи.

А Бырохх продолжал как ни в чем не бывало:

— Еще у нас говорят, что у некоторых фэйри — по две души, своя и чужая, а у некоторых — вовсе нет души.

Скельдвеа молчала, и Бырохх подумал: «А я-то попал не в бровь, а в глаз! Гляди ты на эту фейри — покраснела и молчит. Точно, угадал я. И у нее наверняка несколько душ вместо одной, она ведь жадная».

Бырохх хлебнул опять из фляги и принялся насвистывать, всем своим видом показывая, что ему безразлично негодование, которое он вызвал у собеседницы.

Между тем Скельдвеа спросила:

— Хочешь ли ты покушать?

— Не отказался бы, — ответил тролль.

— В таком случае, идем, — позвала Скельдвеа. — Я провожу тебя в мой чертог.

— Ух ты! — обрадовался тролль. — А что это такое?

— Это подземная комната, — ответила Скельдвеа, — там накрыты столы, и играет музыка, и полно рабов, которые подносят блюда с мясом и хлебом, и спелыми фруктами, и всем, что тебе захочется.

— И даже с сердцем Зверя Домашнего? — недоверчиво спросил Бырохх.

А Домашний Зверь, самый дикий и хищный из всех Зверей, обладал огромным сердцем, очень сочным и питательным, и все тролли время от времени охотились на Домашнего Зверя ради его сердца.

— Наверное, — поморщилась Скельдвеа. — Я никогда не спрашиваю, что я ем.

— А вдруг тебя отравят? — удивился Бырохх. — Нельзя так безоглядно доверять поварам и охотникам, среди них тоже могут быть негодяи.

— Меня невозможно отравить, ведь я — королева фэйри, — ответила Скельдвеа. — Если что-то меня и отравит, то только чужая любовь, а я стараюсь до такого не доводить.

— Хватит разговоров! — оборвал ее тролль. — Я ужасно голоден, а ты своиими разговорами еще больше раздразнила мой аппетит.

Скельдвеа хлопнула в ладоши, земля опять расступилась, и они с Быроххом провалились в подземный чертог.

Там все было так, как описывала королева фэйри: накрытые столы, музыкальные инструменты и десятки незримых рабов (видны были только их руки, подающие кувшины с вином, молоком, брагой, сметаной и едва забродившим соком растений, где большую часть составляли пузыри; деревянные подносы с разной мелко нарезанной и потому трудно определяемой едой, а также краюхи, высушенные свиные ушки, копченые ребрышки, нанизанные на веревку фрукты, фаршированные бычьи кишки, копытца в маринаде и другие яства).

— Садись, — пригласила Бырохха Скельдвеа.

Тролль окинул взглядом чертог, и горящие лампы, и зависшие в воздухе руки с угощеньями, и музыкальные инструменты, которые сами собой начинали трепетать, подрагивать и испускать звуки, едва лишь тролль поворачивал в их сторону глазные яблоки. Наконец Бырохх уставился прямо на Скельдвеа.

— А ты что же не садишься? — спросил он. — Может быть, тут у тебя какие-то ловушки приготовлены, а я и не знаю.

— Никаких ловушек! — ответила Скельдвеа и преспокойно устроилась на скамье.

Видя, что с ней действительно ничего не произошло, тролль больше не раздумывал. Он плюхнулся на ту же скамью, в десяти шагах от королевы фэйри, и потянулся к огромному блюду, на котором лежал зажаренный кабаний бок.

— Ты уверен, что хочешь это съесть? — спросила Скельдвеа.

Бырохх не ответил, поскольку считал, что поступки всегда говорят яснее любых слов.

Он схватил кабаний бок обеими руками и впился в него зубами. Тролль был так голоден, что умял кабаний бок в считаные минуты и только об одном пожалел: что здесь не было ни одного тролля, чтобы сразиться с ним на обглоданных мослах.

А предлагать подобный поединок фэйри он не решался — и не потому даже, что фэйри бы с презреньем отвергла древний обычай, исстари развлекавший троллей на их пиршествах, но потому, что Скельдвеа была слишком уж мала и тонка. «Ее, пожалуй, с одного удара костью перешибешь», — не без сожаления думал тролль, оглядывая королеву фэйри с головы до ног, наверное, уже в четырнадцатый или пятнадцатый раз.

А Скельдвеа сказала:

— Что ж, ты съел то, что находилось на расстоянии десяти шагов от меня, и теперь ты никогда не посмеешь удалиться от меня дальше, чем на десять шагов.

— А, — сказал тролль, обтирая рот своими рыжими волосами, — так вот в чем была ловушка!

Скельдвеа не ответила, только сощурила глаза, внимательно наблюдая за Быроххом.

— А я-то думал, пока я здесь пирую, на земле проходят века, — сказал Бырохх.

— Может быть, и проходят, — не стала отпираться Скельдвеа.

Бырохх вздохнул:

— Хорошо бы так и было, а то слишком уж много всяких дел я натворил. Вернусь — а там уж все давно быльем поросло, можно начинать сначала.

— Больно ты хитер, Бырохх, но я не глупее, — сказала королева фэйри.

Она хлопнула в ладоши, и музыкальные инструменты сами собой заиграли. Следует отдать должное фэйри: хоть она и не любила грубую музыку троллей, но понимала, что никакая другая не возбудит у Бырохха аппетит надлежащей силы. Поэтому королева фэйри морщилась, инструменты тряслись от негодования и дребезжали, но послушно исполняли любимые троллиные напевы и плясовые. Что до Бырохха, то он был просто счастлив. Он гладил себе живот и щеки, он охал и хрюкал в тех местах, где песня казалась ему особенно смешной.

Скельдвеа наблюдала за ним с холодным презрением, но ничего не говорила.

А Бырохх вдруг почувствовал лютый голод и, чтобы насытиться, передвинулся, ерзая по скамье, на пять шагов ближе к Скельдвеа. Именно там на столе находились свиные ушки и маринованные копытца, не говоря уж о фаршированных потрохах.

— Берегись, — предупредила Скельдвеа, — если ты отведаешь этих яств, то не сможешь отойти от меня дальше, чем на пять шагов.

— Подумаешь! — ответствовал тролль. — Это заботит меня меньше всего, ведь я голоден, а здесь такая вкусная еда, и ее так много! Я просто обязан все это выпить и съесть.

С этим он сунул в пасть целую связку фаршированных кишок и принялся жевать, причем темно-красная разбухшая гирлянда свешивалась с его рта, слева и справа, и тянулась через весь стол.

Скельдвеа сказала:

— Скоро ты попадешь в рабство ко мне, глупый тролль.

Королева фэйри не считала нужным скрывать свои цели, ведь ее нынешний гость был такой легкой добычей!

Тут Бырохх повернулся к ней, весь испачканный еще не слизанной с лица пищей, и сказал с набитым ртом:

— А ты не думала о том, что и сама можешь попасть в собственные ловушки, Скельдвеа?

Она покачала красивой, царственной головой.

— Вот уж нет, Бырохх, этому не бывать! Я слишком хорошо знаю собственные ловушки… А сейчас — не хочешь ли ты отведать этого мясного пирога?

Она указала на огромный пирог, стоявший совсем близко от нее, всего в двух шагах.

— Охотно! — воскликнул Бырохх. — Только вот расправлюсь с этими колбасами, больно уж они вкусны.

Он продолжал жевать и, жуя, поглядывал на Скельдвеа.

— А скажи-ка мне, королева фэйри, есть ли среди твоих невидимых рабов тролли? — спросил вдруг Бырохх.

— Разумеется, — ответила фэйри высокомерно. — Я ведь поселилась на этих землях неспроста. Одни фэйри предпочитают залучать к себе людей, потому что именно людей они находят и забавными, и полезными, и даже необходимыми. Я же считаю, что от троллей больше пользы, потому что в них куда больше жизненной силы.

— А ты, кажется, пытаешься польстить мне, шалунья, — сказал Бырохх. — Что ж, это мне так нравится, что я, пожалуй, отведаю и мясного пирога… Но дай твоим фаршированным кишкам удобнее устроиться в моих кишках, ведь в правильном расположении еды по всем внутренностям едока — залог долголетия.

— Как хочешь, — ответила Скельдвеа с наигранным равнодушием. — Рабство у королевы фэйри — вещь совершенно добровольная, и никого я к этому не принуждаю.

И снова заиграла музыка, только на сей раз не разудалая, а немного даже печальная. Она тоже возбуждала аппетит, но по-другому, более тонко и хитро. Другим способом невозможно было заставить тролля съесть огромный жирный мясной пирог после того, как он уже умял, считай, полкабана и целую гору фаршированных кишок.

Тролль сказал Скельдвеа:

— Мне просто плакать хочется, такая замечательная играет у тебя музыка!

И засмеялся.

Скельдвеа пожала плечами:

— Ты не видел и тысячной доли тех богатств, которые спрятаны в моих чертогах.

— А что, — спросил Бырохх, — ты живешь тут одна?

— Да здесь полным-полно слуг, — ответила Скельдвеа. — С чего ты взял, что я живу в одиночестве?

— Да кто же считает слуг за компанию! — ответил Бырохх.

— Эй, поосторожнее, — предупредила Скельдвеа, — ведь мы говорим о твоих соплеменниках.

— Мне они, может, и соплеменники, а то и близкие родственники, — ответил на это Бырохх, — да тебе-то они никто. Вот я и удивляюсь, как ты выдерживаешь.

— Так ведь я их не вижу, — объяснила Скельдвеа. — Я нарочно погрузила их в туман, чтобы на виду оставались только их руки.

— Я бы поглядел на кого-нибудь из твоей родни, — сказал Бырохх.

Он подмигнул пустоте, и вдруг музыкальные инструменты зарыдали почти как люди, и весь чертог наполнился такой печалью, что по сметане, налитой в широкую глиняную плошку, пробежала рябь, как по песку после того, как море схлынет.

Скельдвеа сжала губы, превратив их в красную точку на очень бледном лице.

А Бырохх передвинулся к мясному пирогу и преспокойно принялся чавкать. Теперь он находился в двух шагах от Скельдвеа и знал, что ни при каких условиях не сможет увеличить это расстояние. Но тролль не слишком-то волновался: ведь если он не мог покинуть Скельдвеа, то и Скельдвеа, в свою очередь, оказывалась намертво привязанной к нему.

Скельдвеа проговорила мстительно:

— Теперь только одна вещь освободит тебя от моего общества, тролль: если ты согласишься стать моим рабом и прислуживать мне до конца твоих невидимых дней.

— Ну вот еще, — сказал тролль. — Может быть, я еще и не захочу этого. Мне нравится, когда ты так близко, Скельдвеа.

Она скрипнула зубами и деланно рассмеялась.

— Все так говорят поначалу, а потом соглашаются.

— Посмотрим, кто первым из нас не выдержит, — предложил тролль, продолжая запихивать в рот огромные куски пирога. — Сдается мне, это будешь ты, Скельдвеа. Неужели ты согласишься долго выносить близость тролля? Я ведь в зубах ковыряю, и ножом, и ногтями, а вы, фэйри, такого не переносите.

— При всем желании я не сумею увеличить расстояние между нами, — сказала Скельдвеа. — Это может произойти лишь единственным способом, тем, о котором я тебе уже говорила.

— Стать твоим рабом? Превратиться в невидимку? Ну уж нет, ни за какие блага обоих миров и третьего мира впридачу! — возмутился тролль. — Ты только глянь на мои прекрасные рыжие волосы, на мои замечательные мышцы! А ты еще не видела, как они лоснятся, когда я раздеваюсь по пояс, раскрашиваю тело узорами и смазываю его маслом! У меня есть специальная меховая тряпочка, которой я себя натираю, чтобы блестеть, и клянусь тебе всем святым поднебесным, что после этих процедур я сверкаю, как настоящий бриллиант! И если ты намерена превратить эту драгоценность в нечто незримое и недоступное взору, — ты просто злобная жаба и величайшая преступница по обе стороны границы, вот что я тебе скажу.

Скельдвеа пропустила всю эту тираду мимо ушей. Она внимательно смотрела на тролля, озаренного светом факелов и толстого, с сальными губами и слипшимися от жира ресницами, и во рту у нее сделалось липко.

Однако кое-что из сказанного Быроххом не давало Скельдвеа покоя, и она спросила:

— Почему ты заговорил о моей родне?

— Может, жениться хочу! — сказал Бырохх дерзко. — Мало ли, с кем ты окажешься в родстве! Не хотелось бы, знаешь ли, брать за себя проходимку.

И он принялся ковырять грязным ногтем в зубах.

Вид этого действа показался Скельдвеа отвратительным, она поскорее закрыла глаза и заткнула уши.

Бырохх что-то проговорил в добавление к уже сказанному.

Скельдвеа спросила:

— Что?

Бырохх схватил ее за руку, выдернул ее палец из уха и заставил слушать.

— Мне доводилось встречать твоих родственников, Скельдвеа, точно тебе говорю. У тебя ведь было… э… что-то вроде сестры?

— Да, — призналась Скельдвеа, не открывая глаз.

— Ага, — обрадовался Бырохх, — ну, я так и подумал.

(На самом деле он никакой сестры не видел, а просто угадал.)

— Где ты видел ее? — напустилась на него Скельдвеа.

— Там, и там, и там… — Бырохх сделал несколько неопределенных жестов, как бы желая охватить движением руки половину обитаемого мира. — Не помню, где.

— У меня больше нет сестры, — произнесла Скельдвеа печально.

— Ну да? — удивился Бырохх. — А кто же тогда была та фэйри, что подарила мне свой ноготь?

Он не ожидал, что угадал настолько хорошо. Королева фэйри так и вспыхнула!

— Где ты его хранишь? — Скельдвеа вцепилась в руку Бырохха с такой силой и яростью, что тролль даже крякнул. — Где ты держишь ноготь моей сестры? Да отвечай же, громила!

— Я всегда говорил, что маленьким существам нельзя доверять, у них очень цепкая хватка, — недовольно пробурчал Бырохх.

Тролль долго шарил у себя за пазухой и наконец вынул орех.

— Я держу ее ноготь вот здесь.

Он показал орех Скельдвеа на раскрытой ладони, но когда она потянулась, быстро убрал руку.

— Это моя вещь, не трогай. — предупредил тролль.

— Если там ноготь моей сестры, я должна убедиться… — пробормотала Скельдвеа, жадно глядя на орех.

— Ладно, — разрешил Бырохх, — забирайся внутрь, если тебе так охота.

Скельдвеа нырнула в орех и принялась бродить там.

— Тут ничего нет, кроме шелухи, — донесся ее недовольный голос из скорлупы ореха.

— Наверное, жучки съели ядрышко, — добродушно проговорил Бырохх. — Ищи лучше, ноготь должен быть где-то там.

Некоторое время Скельдвеа еще шуршала внутри ореха, а потом потребовала:

— А ну, выпусти меня наружу! Ты все наврал, злодейский тролль. Здесь нет никакого ногтя. Ты, небось, и в глаза мою сестру не видывал!

Тут Бырохх захохотал так громко, что со стен чертога посыпались арфы и барабанчики.

— Это точно, Скельдвеа, я все тебе наврал! — прокричал Бырохх. — Но ведь у тебя точно была когда-то сестра, и ты ее потеряла, вот я догадался об этом и наплел тебе, будто встречал ее и храню у себя ее ноготь. Ловко придумано, а?

— Выпусти меня, — рассердилась Скельдвеа и застучала кулачками по скорлупе изнутри ореха.

— Ни за что! — воскликнул Бырохх. — Ты ведь помнишь наш первоначальный уговор: я не смею отходить от тебя дальше, чем на два шага, иначе становлюсь твоим рабом-невидимкой. Я выбрал первое — и теперь ты всегда будешь находиться при мне, Скельдвеа, внутри ореха, который я стану носить за пазухой.

И он поскорее залепил отверстие в скорлупе куском мясного пирога.

* * *

В общем, Хонно был глуп, но влюблен. Влюбившись, всякий тролль становится умнее, не навсегда, правда, а только на время изначальной влюбленности, покуда не будут сняты первые сливки.

Проснувшись в хижине Нуххара наутро после попойки, Хонно первым делом вспомнил о Бээву и о том, что она потеряла какие-то три важные вещи.

Первая, подумал он и прикусил большой палец левой руки, была бусами.

Ему представились большие круглые бусы, красные и синие, прыгающие на груди Бээву, когда та бежала очертя голову прочь из родительского дома. Он думал о том, как сыпались из глаз Бээву большие круглые слезы, красные и синие, как плясали в этих слезах отблески оранжевого солнца троллиного мира, как отражались в них попеременно бусины, то синие, то красные. И вот сорвались бусы с шеи Бээву и улетели в болото. Они упали среди больших ягод, растущих всегда на таких болотах, среди красных и синих ягод.

«Стало быть, — решил Хонно, — первое, что мне следует сделать, — это отделить бусины от ягод и собрать их на нитку».

Ему понравилось, как ловко он начал соображать.

Он выпустил из зубов прикушенный палец и вместо того заткнул языком правую ноздрю.

Такая последовательность действий помогала ему думать.

«Она потеряла башмаки — вот вторая утраченная вещь».

Красные кожаные башмаки, которые так весело хлопали Бээву по круглым пяткам! Вот они сорвались с ног и упали, перевернувшись подошвами к небу, а Бээву так была разгневана и огорчена, что даже не заметила пропажи. Башмаки повисли на молодых ветках старого пня, неподалеку от того болота, где рассыпаны бусы. Там они и остались, и роса пропитывает их, а птицы их клюют.

«Что же было третьим из утраченного Бээву?» — Хонно вынул язык из ноздри и принялся вздыхать, но это совершенно не помогало ему вспомнить то, чего он не расслышал.

В конце концов, он решил, что неплохо будет для начала подобрать хотя бы те первые две вещи. С башмаками и бусами тоже достанет хлопот.

Он встал, сунул за пазуху два куска жирного мяса, поклонился спящему Нуххару и выбрался за порог.

Звери уже ожидали его. Едва завидев Хонно, они подбежали к нему с разинутыми пастями и стали ластиться, хоть и умильно, но с явственно различимым намеком на угрозу.

Хонно отдал им мясо. Пока они ели, он ушел.

Ему не составило труда отыскать следы Бээву. Везде на траве лежала роса, кроме тех мест, где ступала обиженная троллиха: там все было сухо. По этим-то следам Хонно скоро вышел на болото.

Оно было сочное и яркое, полное влаги и ягод, а из ближайшей кочки торчал старый пень, весь поросший лишайником. Это был почтеннейший пень, который вскормил тысячи поколений жуков и червяков, и служил пьедесталом для тысяч лягушек. Его древесина пахла съедобным, а между щепочек собиралась вода, которую сладко было пить.

Несколько веток выросли из того же корня. Они торчали вверх, строгие, как стрелы, и такие же глупые. И на двух из них висели красные башмаки, убежавшие с ног троллихи.

Хонно очень обрадовался, когда увидел их. Он скорее подбежал к ним, схватил и попытался снять с веток.

Да не тут-то было!

Каждый башмак Бээву весил не меньше, чем молодой теленок, и сколько ни старался Хонно, ничего у него не получалось. Он уж и так бился, и эдак, и пытался сверху напрыгивать, и подлезал снизу, и тряс ветки, и стукался лбом, — все без толку.

Тогда он решил на время оставить башмаки и поискать лучше бусы. С тем он и вступил на болото, а оно представляло собой ничто иное, как нарядный гамак, подвешенный над бездной. И очень скоро Хонно увидел первую бусину. Памятуя о том, каковы оказались башмаки, он прикоснулся к бусине с большой осторожностью. На ощупь она была теплой и гладкой, такой, что приятно трогать ее пальцами.

Хонно поднял ее — и тотчас ухнул в болото по пояс, такой тяжелой она оказалась.

И тут он понял, что положение у него безнадежное…

* * *

— Ты уверена, что поступаешь правильно? — спросил тролль у Енифар.

Они стояли возле самой границы между владениями людей и владениями троллей. Как всегда, вдоль всей границы клубился густой серый туман. Это было очень тихое и немного жуткое место.

— Мы могли бы вернуться, — сказал тролль и оглянулся назад.

— Зачем? — насупилась Енифар.

— Они убили бы меня, — объяснил тролль.

— Ну, такое убийство — не самое лучшее, что могло бы случиться, — сказала Енифар. — Я вовсе не хочу этого. И я, кстати, не предательница людей, потому что одна жизнь, даже твоя, ничего не решает. Ты ведь не самый главный военачальник?

— Нет, — сказал тролль.

— Вот видишь! — обрадовалась Енифар. — Если ты не умрешь, люди в деревне не пострадают.

Он помолчал, а потом уставился на Енифар так, словно видел не теперешнюю девочку, а будущую женщину.

— Умереть у тебя на глазах, — проговорил он, — вот каким был самый верный способ доказать, что ты — действительно знатная троллиха. Я хотел сдаться… коль скоро ты запретила мне даже думать о твоем хвостике.

— Хорошо, ты меня вынудил сказать это! Да, у меня есть хвостик! — Енифар топнула ногой. — Довольно об этом. Я достаточно знатна, чтобы не нуждаться ни в каких доказательствах. Когда я захочу, чтобы ты умер за меня, я так и скажу.

— Вот и Бээву так говорила, — кивнул тролль, поглядывая одним глазом на Енифар, а другим — на границу. — Она была очень гордая, эта Бээву, и очень сильная, но Хонно любил ее без памяти. Угодив в трясину, он счел, что единственный способ проявить свои чувства к ней, — это утонуть в болоте с бусиной, прижатой к груди. И вдруг появились руки.

— Руки? — переспросила Енифар.

— Да, одни только руки, без туловища, без ног и головы… Руки эти принадлежали невидимым слугам, которые некогда были рабами королевы фэйри… как ее звали? Скельдвеа? Ну вот, это были ее рабы, и они пришли на помощь Хонно, когда он меньше всего ожидал спасения.

— Но разве после того, как Скельдвеа была заточена в ореховую скорлупу, все ее рабы не получили свободу? — удивилась Енифар.

— А я разве говорил о том, что они получили свободу? — в свою очередь удивился тролль. — Не припомню такого!

— Ты же сам говорил, что тролль перехитрил королеву фэйри! — напомнила Енифар. — Коль скоро он это сделал, то и всех рабов-троллей отпустил на свободу.

— Может быть, троллей и отпустил, — вынужден был согласиться рассказчик, — но там были, конечно же, не только тролли. Вот все они, и еще те из троллей, кто уже отвык от любой другой жизни, — эти остались в услужении и сохранили свою невидимость.

— Тогда понятно, — вздохнула Енифар.

— Невидимые руки протянулись к Хонно и помогли ему выбраться из болота, а потом собрали и принесли все бусины. И они же сняли башмаки с веток.

И вот Хонно шествует по лесной дороге, а за ним по воздуху плывут красные башмаки, и бусины, попеременно красные и синие, и все они покачиваются, словно бы кивают. Хонно выступает так важно и горделиво, что любая троллиха залюбуется!

— Но ведь Хонно понятия не имел о том, где ему искать Бээву, — напомнила Енифар. — Как же он ее нашел?

— Это-то и было самое интересное, — объяснил тролль. — Ведь третья вещь, которую потеряла Бээву, была она сама. Но когда она увидела, как хорош Хонно, как он влюблен, как ловко он собрал все ее утраченные сокровища, — тут-то она сразу и нашлась. Она бросилась к нему навстречу и обхватила его шею, она поцеловала его шестнадцать раз: в лоб, в правый глаз, в левый глаз, в правое ухо, в левое ухо, в правую бровь, в левую бровь, в правую ноздрю, в левую ноздрю, в верхнюю губу, в нижнюю губу…

— Я поняла, — поморщилась Енифар. — Они стали целоваться.

— И кусаться, — добавил тролль.

Она затрясла головой:

— Ничего не хочу про это слышать!

— Ты права, — смиренно согласился он, и она сразу же перестала трясти головой (по правде сказать, ей и самой это не нравилось — перед глазами все прыгало и скакало, так что начало тошнить). — Об этом я ничего говорить не буду… Мне пора.

Он шагнул в сторону границы, но Енифар удержала его:

— Погоди-ка еще немного… Говоришь, руки невидимых слуг спасли Хонно?

— Да, и доставили ему невесту, — подтвердил он.

— Но ведь эти невидимые слуги принадлежали Бырохху! Как же они могли найти Хонно? Они совершенно из другой сказки.

— Бырохху? — удивился тролль. — Кто говорит о каком-то Быроххе? Королеву фэйри перехитрил самый хитрый из троллей — Нуххар. Тот, который подчинил себе Зверя Лесного, Зверя Степного и Зверя Домашнего. Разве кому-нибудь другому под силу было обмануть Скельдвеа?

— А ты раньше говорил, что это был Бырохх, — упрямо повторила Енифар.

Тролль засмеялся, поцеловал Енифар в макушку, повернулся и нырнул в туман, обволакивающий границу.

— Дурак, — сказала Енифар, с досадой глядя в туман. — Это был Бырохх вовсе, а не Нуххар. Все сказки перепутал!

И тут ее настигли всадники.

Впереди ехал тот солдат, с которым Енифар разговаривала под деревом.

Увидев девочку, он спешился и подбежал к ней.

— Ты цела? — спросил он, задыхаясь, и Енифар увидела, что он очень взволнован.

— Да, — ответила она и украдкой посмотрела на свои пальцы, как будто опасалась, что тролль, убегая, прихватил на память, например, мизинчик.

Солдат обнял ее и прижал к себе.

— Когда мы увидели, что он сбежал и украл тебя… — он не закончил.

Енифар вздыхала, чувствуя щекой металлические пластинки на его кожаном доспехе.

Солдат спросил:

— Ты все еще не хочешь возвращаться домой?

Она не ответила.

Он сказал:

— Мы должны вернуть тебя матери. Она все поймет и не будет наказывать тебя.

Он погладил ее по волосам, взял за плечи, заглянул ей в лицо.

— Будь умницей.

* * *

Случилось однажды одноглазому хитрецу, троллю Нуххару, прийти на рынок в большую деревню.

Когда я думаю об этой деревне, мне видится плоский, сильно размазанный по земле блин, но это оттого, что я гляжу на нее с высоты птичьего полета. Или, лучше сказать, моего полета, потому что я не птица и вообще не уверена в том, что у меня есть крылья. Но я летаю, определенно.

Ну так вот, та деревня была очень большой, в основном за счет рыночной площади, где раз в месяц проводились ярмарки.

Нуххар пришел туда больше от нечего делать, чем ради каких-то определенных покупок. Ему хотелось посмотреть, чем занимаются другие тролли, когда у них появляются лишние вещи и лишнее время.

У самого-то Нуххара в избытке было только времени, а за всем остальным ему приходилось гоняться, и не всегда успешно.

И вот он приходит на рынок и видит там веселого толстого тролля по имени Бырохх. А у Бырохха от достатка рожа пополам трескается, и при том рожа эта была довольно симпатичная, веселая, и с первого же взгляда делалось очевидно, что тролль этот обладает отменным нравом, никогда не бывает угрюм и всегда готов выпить, поболтать и подраться, что и создавало ему хорошую репутацию не только у мужчин, но и у женщин.

И еще он был щедрым — так и сыпал подарками.

Купит пять корзин яблок и три корзины тут же раздаст. Особенно нравилось ему раздавать яблоки девушкам — уж больно забавно хрустели фрукты у них на зубах. И особенно он ценил таких, которые умели сразу откусывать половину яблока и потом съедать, не раскрывая рта.

Или купит Бырохх пять кувшинов браги и три тотчас же выпьет со случайными знакомцами.

Особенно ему нравилось пить брагу со стариками, потому что они очень смешно пьянели и начинали рассказывать всякие истории, по большей части страшно лживые, и это Бырохха чрезвычайно радовало.

А вот, к примеру, купит Бырохх пять связок булок и давай их раздавать налево-направо, и особенно сварливым женщинам. Как раскроет такая рот, чтобы обругать, а Бырохх ей р-раз! — и булочку между зубами. А та ведь, известное дело, троллиха, пока не прожует, дальше говорить не будет. Тролли никогда не выплевывают еду.

Вот так забавлялся Бырохх, и Нуххар, наблюдая за ним, сразу же понял о нем две вещи.

Во-первых, он понял, что Бырохх сказочно богат и что богатство свалилось на Бырохха недавно, и что Бырохху не пришлось ради этого сильно трудиться.

Во-вторых, он понял, что у Бырохха есть что-то за душой, кроме богатства, и это «что-то» представляет собой некую тайну, разгадав которую, можно подобраться и ко всему остальному.

И очень захотелось Нуххару взять Бырохха за горло и выведать все его секреты.

Поэтому одноглазый тролль стал ходить за троллем-весельчаком след в след, стараясь ничего не пропускать и видеть даже то, чего не замечают другие.

И скоро он заметил, что Бырохх не сам носит свои тяжелые корзины с покупками, а делают это за него какие-то таинственные существа. Прислужники Бырохха оставались невидимками, и можно было разглядеть только их руки.

Весьма трудолюбивые и сильные руки, всегда наготове, чтобы помочь, поднять, поддержать, ухватить, оттолкнуть, приласкать, подобрать, дать тычка, откупорить, развязать, уложить, накрыть, завернуть — и тому подобное.

Стоит ли говорить о том, что Нуххара весьма заинтересовали эти загадочные слуги, и стал одноглазый тролль соображать и прикидывать про себя: а нельзя ли ему каким-нибудь хитрым способом заполучить этих слуг себе.

Для начала он решил сойтись с Быроххом поближе и выведать у него как можно больше его секретов.

Поэтому он с Быроххом познакомился.

— Не дашь ли ты мне выпить? — спросил Нуххар, как будто случайно столкнувшись с Быроххом на рыночной площади. — Как я погляжу, многих ты угощаешь, так не угостишь ли и меня? Характер у меня веселый, а если я выпью, то начинаю рассказывать разные смешные истории о моих Зверях, особенно о Домашнем.

Бырохх сразу же пленился возможностью послушать истории и простодушно налил Нуххару целую кружку отменной браги.

Нуххар выпил и сказал:

— Хороша твоя брага! Пожалуй, сохраню ее вкус во рту подольше и пока помолчу, а лучше съем что-нибудь горькое.

И с этими словами он вытащил из-за пазухи сверток, а в свертке отказалась большая горсть лесных орехов. И Нуххар давай эти орехи разгрызать. Скорлупу он бросал прочь, а ядра засовывал себе за щеку, чтобы они пропитывались запахом чудесной браги.

Когда Бырохх увидел, как Нуххар грызет орехи, он даже в лице переменился. Нуххар, разумеется, это сразу приметил и подумал: «Ага». Потому что он догадался о том, что главная тайна Бырохха каким-то образом связана с ореховой скорлупой.

«Ага, — подумал хитрый одноглазый тролль Нуххар, — почему-то ему сильно не нравится, что я так обхожусь с этими лесными орехами…»

Вслух же он сказал:

— Должно быть, тебя раздражает хруст, с которым я грызу орехи, ну так извини меня. Если хочешь, я выброшу все эти орехи вон, и не будем больше вспоминать о них.

— Отчего же не вспомнить! — ответил Бырохх. — Напротив, мне очень приятно бывает вспомнить об орехах, потому что не будь на свете орехов, я не одолел бы королеву фэйри Скельдвеа и не завладел бы всеми ее богатствами и слугами.

И он, разгоряченный выпитым, съеденным и раздаренным, тотчас же поведал случайному собеседнику всю свою историю: как он повстречал Скельдвеа, как пировал в ее подземном чертоге и, наконец, как перехитрил ее и спрятал в орехе.

— Она теперь всегда со мной, и при том ближе, чем на два шага, — посмеиваясь, заключил Бырохх. — Так что все условия договора строго соблюдаются. А уж нравится это ей или нет — интересует меня еле-еле, а может быть, и вовсе не интересует.

Нуххар все это выслушал чрезвычайно внимательно, покивал, посмеялся, похлопал Бырохха по плечу и ушел, пошатываясь, но на самом деле почти совершенно трезвый.

Той же ночью к гостинице, где остановился на ночь Бырохх, постоялец богатый и беспечный, явилась фэйри. Ее никто не видел, кроме двух деревенских пьяниц, которые шатались по улице и пуще чумы, от которой по всей шкуре идут гнойные прыщи и клочьями выпадает шерсть, боялись фэйри. Хорошенькое дело! Поцелуешь женщину — и очнешься спустя триста лет, когда во всех лавках кредиты тебе уже закрыты и ни в одной питейной не помнят ни имени твоего, ни лица, не говоря уж о репутации!

Поэтому-то пьяницы и шарахнулись от фэйри и даже и не вздумали приставать к ней.

Она же остановилась под окном гостиницы, так, чтобы ее хорошо было видно при свете факела, горевшего всю ночь.

И скоро уже она почувствовала, как ее обступают незримые существа.

Они толпились неподалеку, не решаясь прикоснуться к ее одежде или хотя бы к ее обуви. Их руки то высовывались из воздуха, то боязливо прятались обратно, в тень невидимости. Эти руки подрагивали, и трепетали, и шевелили пальцами, и тянулись, и отдергивались, как будто обжегшись.

По всем этим признакам фэйри поняла, что обладатели рук испытывают восторг и ужас, и тихо засмеялась.

— Не нужно меня бояться! Подойдите, приблизьтесь. Можете дотронуться до моих волос или до моей щеки, но не забывайте о том, кто вы и кто я.

Они тотчас же воспользовались ее милостивым разрешением и принялись гладить ее по щекам, по вискам, по волосам, по шее, по плечам и по коленям.

— Я фэйри, — тихо шептала незнакомка, и руки похлопывали ее в знак согласия и полного доверия. — Я принцесса фэйри, младшая сестра Скельдвеа, та, что пропала много лет назад. Скельдвеа была злой и суровой, она была коварной и властолюбивой, но я совсем на нее не похожа. Я — веселая и добрая, я люблю троллей и людей, я не бываю суровой со слугами и всегда позволяю к себе прикасаться.

Тут она хихикнула, и воздух огласился едва слышными смешками.

— Меня зовут Фреавеа, — продолжала принцесса фэйри. — Как видите, у меня красивые волосы, — по правде сказать, не так-то просто их причесывать, когда у тебя нет прислуги. У меня шелковое платье, и по правде говоря, не так-то просто его надевать, когда никто тебе не помогает со всеми этими крючками и завязками. И ноги у меня очень хороши, а на ногах — сапожки из самой лучшей кожи, украшенной золотым тиснением. Но, если уж во всем признаваться искренне, тяжко мне приходится, когда я начинаю просовывать шнурки во все эти бесконечные дырочки, чтобы получше затянуть сапоги.

Руки соединяли ладоши, как будто аплодировали, и прищелкивали пальцами. Они вполне понимали затруднения Фреавеа и готовы были помогать ей.

Но оставалось еще кое-что, и Фреавеа поняла, что именно беспокоит невидимых прислужников Бырохха.

— Вы хотели бы знать, что случилось со мной во время моих странствий и куда подевался мой глаз?

Руки повисли в воздухе, застыв неподвижно. Они действительно были обеспокоены отсутствием у принцессы фэйри одного глаза.

— Я храню этот глаз в орешке, — сообщила Фреавеа. — Так мне удобнее присматривать за моей старшей сестрой.

Несколько слуг развели руками, другие явно схватились за голову, третьи принялись чесать ладони. Всех крепко озадачило это объяснение.

Тогда Фреавеа добавила:

— Одним глазом я смотрю на день, а другим — на ночь, одним глазом я вижу то, что происходит наяву, а другим — то, что происходит в моих снах. Мы, фэйри, проводим свои дни не так, как вы, тролли. Больше всего на свете мы любим спать и танцевать, и многие из нас танцуют во сне, или спят, когда танцуют, и поэтому если какая-то фэйри упала во время пляски, не нужно показывать на нее пальцем и ржать во всю глотку, потому что такое падение означает лишь глубокую мечтательность, и ничего более.

— А, — сказали руки, — ну тогда нам все понятно.

И они поклялись перейти на службу к Фреавеа, потому что она объявила себя законной наследницей своей сестры и пообещала никогда не освобождать Скельдвеа.

— Так вы клянетесь, что оставите Бырохха и будете отныне моими вернейшими рабами навечно? — вопросила Фреавеа.

— Клянемся! — дружно крикнули руки и сжались в кулаки.

— Хорошо, — сказал Нуххар и сбросил личину.

Вот как вышло, что часть незримых слуг перешла от Бырохха к Нуххару. Не случись всего этого в большой деревне в рыночный день — не видать бы глупому троллю Хонно прекрасной троллихи Бээву!

— Ты спишь? — спросил солдат у Енифар, когда девочка тяжело привалилась головой к его груди.

Он обнял ее покрепче, чтобы она не упала с седла.

Енифар пробормотала, не открывая глаз:

— Нет, нет, я не сплю — просто придумываю…

Ей не хотелось смотреть на солдата, потому что он вез ее обратно, к приемной матери, к крестьянке с узловатыми пальцами и грязным, заплаканным лицом, и считал, что совершает благое дело.

* * *

— Ничто не разрушит любовь детей к матери, — рассказывала троллиха Аргвайр белокурому ребенку, который происходил от племени, где все обстояло совершенно не так. — Эта любовь — как крепкая стена, где все камни скреплены слюной, слезой и кровью. Эта смесь крепче любого другого раствора. Сама подумай, — она придвинула к девочке блюдо с растертыми фруктами, и девочка, радостно смеясь, принялась обмакивать в кашицу пальцы и облизывать их, — сама подумай, — продолжала троллиха, — как можно развалить такую стену? Ни добрые солдаты из замка, ни охотники на троллей, ни даже кровные враги, — никто не в состоянии извлечь оттуда хотя бы один камушек. Им не взломать этого дома, не вытащить оттуда ни одного ребенка, не отобрать у детей их мать.

Аргвайр легла щекой на край стола, уставилась на девочку блестящим зеленым глазом, и та, поймав этот ласковый взгляд, весело засмеялась в ответ. Разноцветные слюни потекли из ее рта.

— Ты спросишь меня, — сказала Аргвайр, — что случилось дальше с той женщиной и четырьмя ее детьми? Конечно, ты хотела бы узнать об этом!

Малышка взяла другое блюдце, с молоком, и опустила туда лицо. Она отпила немного, и вокруг ее рта появились белые потеки. Это тоже было смешно.

— Подземный ход обрушился, когда на волю выбрался последний из пленных троллей, — сказала Аргвайр. — Мать, четверо детей, охотница на троллей и двое мертвых охранников оказались погребены под землей.

Но ты не бойся, это не навсегда! Они пошли в другом направлении. Меньшой братец опять передвигался на четвереньках и внимательно нюхал все вокруг и в конце концов он унюхал близость железной дороги.

Он поднял голову и, повернувшись к остальным, сказал:

— Тут рядом проходит ветка метро.

Они знали, что такое метро, потому что смотрели телевизор. И один раз мать возила их на метро в зоопарк, но там никому из них не понравилось.

Они нашли проход к тоннелю метро и спустились туда. Охотница, наверное, кралась за ними, — этого никто из них не выяснял. Спасать ее дети не собирались. Впрочем, и убить ее у них руки не дошли. Они так устали и переволновались, что вообще забыли о ней. Поэтому и неизвестно, уцелела ли охотница после той схватки под горой и что она делала потом.

Они прошли по рельсам и выбрались на платформу прежде, чем появился поезд. А потом преспокойно уселись в вагон и со всеми удобствами поехали домой.

Это обстоятельство так смешило их, что они давились от хохота всю дорогу.

Люди поглядывали на них, но ничего не говорили. В этот день играла местная футбольная команда, и город лихорадило, как во время наводнения.

Все были в том вагоне странными, не только четверо детей троллихи. Даже девочка в порванных джинсах не слишком-то обращала на себя посторонне внимание. Разве что кто-нибудь мельком подумает: «Что за дурацкая мода, и ведь находятся идиоты, которые выкладывают за рванину, купленную в бутике, огромные деньги!»

Вот так дети освободили свою мать, когда она попала в руки охотников на троллей.

Ты, наверное, сейчас спросишь меня, чем они занялись, эти дети, когда подросли?

Я тебе расскажу, хоть ты меня ни о чем и не спрашиваешь…

Младшая дочь стала садоводом. Она и сейчас покупает разные семена у старушки, похожей на аристократку, у которой все сыновья пали на войне, а все дочери рано овдовели. Из этих семян у младшей девочки вырастают удивительные суккуленты, и все они цветут два раза в год, и выглядят так, словно понятия не имеют ни о какой ботанике, ни о Менделе, ни о Дарвине, ни о Тимирязеве, а растут, как им вздумается, и принимают самые причудливые формы, под настроение или в зависимости от музыки.

Старшая дочь больше всего на свете любит ездить на метро. Это началось после того, как они с матерью выбрались из преисподней целые и невредимые и на самом обычном метро запросто вернулись домой. Девушка-троллиха садится в первый попавшийся поезд, делает пересадки наобум, с закрытыми глазами и заткнутыми ушами, чтобы не слышать объявления остановок. Она твердо верит в то, что рано или поздно поезд окажется на правильной станции, откуда можно будет добраться до троллиного мира. В своих снах она часто видит ту самую станцию, так что, очутившись там, она не заблудится.

Старший сын, тот, что всегда просыпался с улыбкой, пошел служить государству и сделался спасателем. Это тоже началось в тот день, когда они пробирались сквозь толщу земли, чтобы вызволить запертых и закованных в цепи троллей. Мальчику нравилось вытаскивать пострадавших из-под завалов, из тоннелей, из колодцев, из шахт, из обрушенных зданий. Теперь он носит форменный комбинезон с большими яркими буквами на спине. У него всегда включен мобильный телефон, и ему могут позвонить в любое время дня и ночи, и тогда он берет свой заранее собранный рюкзак и отправляется в аэропорт, по зябкому синему рассвету, по мокрому асфальту, мимо праздничных фонарей, мимо дворцов, похожих на гробницы, в которых мерцают зомби.

Младший сын рисует комиксы. С каждым годом ему снятся все более яркие сны. Поначалу, когда эти сновидения приходили в пастельных и приглушенных тонах, он пытался изображать их акварелью. Он нарисовал целую серию картинок со сценами из фэнтезийных миров.

Но постепенно краски его видений сделались ядовитыми. В том мире, куда он уходил каждую ночью, солнце светило совершенно иначе, и ночное небо тоже было другим. И он начал рисовать комиксы.

В кругах комиксистов он пользовался большой популярностью. Там никому, кстати, не было дела до того, что у него лицо заросло черной шерсткой, не говоря уж о горбе и маленьком росте; напротив, многие считали, что эти вещи косвенно свидетельствуют о его гениальной одаренности.

Ведь это он создал замечательную графическую серию про деву-богатыршу Бээву, которая кормила своих коров сырым мясом диких зверей и носила такие бусы, что поднять их было под силу лишь целой армии невидимых слуг. У этой Бээву был муж, глупый тролль Хонно, который вечно попадал в дурацкие истории, так что Бээву приходилось вызволять его.

Однажды Хонно решил угнать корову своего тестя. Он прокрался в дом отца Бээву и дождался, чтобы тот обожрался до полного изумления и заснул мертвым сном (а после ссоры с Бээву ее отец частенько обжирался, потому что скучал по дочери, но признаваться в этом не хотел). Ну вот, когда отец Бээву заснул, Хонно выбрал самую толстую из его коров, быстро оседлал ее и поскакал на ней прочь.

Но корова отчаянно брыкалась и мычала так злобно, что ее хозяин в конце концов проснулся. По каплям молока, падавшим из вымени, он выследил и корову, и Хонно. Он бросил камень и сбил Хонно на землю. И пока бедный Хонно лежал без сознания, тесть связал его руки и ноги и подвесил на дереве, а сам верхом на своей корове вернулся домой.

Утром Бээву проснулась и увидела, что Хонно не спит рядом с ней, как бывало, а где-то бродит. Бээву очень рассердилась и пошла разыскивать Хонно.

Сперва она зашла в хижину к одинокому охотнику Нуххару, одноглазому хитрецу, который в свое время и помог Хонно жениться на Бээву. Но Нуххар ничего не знал о судьбе, постигшей ее глупого мужа.

Они отправились на поиски вместе и долго бродили по скалам, болотам и лесам.

В изображении пейзажей, кстати, художник достиг большого мастерства, и все дружно соглашались в том, что его картинки так и дышат, и в них много забавных подробностей и тщательно прорисованных деталей.

Но детали нужны не всегда, а только при обозначении общего места действия. Потом же основное внимание устремляется на лица персонажей.

Вот Нуххар — до чего забавная у него рожа! Один глаз скрыт повязкой в виде кленового листа, другой глядит весело и усмешливо, и его окружают морщинки. Нос у него с вывороченными ноздрями — это от привычки постоянно принюхиваться, а изо рта торчит один клык, но это не жутко, а тоже как-то добродушно и забавно.

А вот и Бээву, суровая красавица с мощными косами и стройной, как Александринский столп, шеей. Она часто хмурится или грозно кричит: «Арргх!» — но уж когда улыбнется, тут просто солнышко восходит, такая ясная и милая у нее улыбка. И сразу становится понятно, что Хонно любит ласкать ее, когда они в постели.

— Куда же он мог запропаститься, этот простофиля? — спросила Бээву у Нуххара.

А тот ответил:

— Понятия не имею… Но вот погляди-ка на тот странный кокон, висящий на дереве в поднебесье!

— Наверное, это гнездо злых лесных ос, — предположила Бээву.

— Если ты права, то нам лучше убираться отсюда, — сказал Нуххар. — Никогда не видел таких больших гнезд! Тут столько пчел, что хватит закусать до смерти не одного тролля, и не двух, а целую армию!

Но тут сверху донесся голос Хонно:

— Бээву, жена моя! Это не гнездо, это я, твой муж!

Тут Нуххар расхохотался и даже повалился на землю от смеха, он держался за живот и дрыгал ногами. А Бээву очень рассердилась.

— Что ты там делаешь, глупый муж?

— Я свисаю, — ответил Хонно. — Что же еще!

— Кто тебя туда подвесил, дурья башка?

— Твой отец, дорогая супруга!

— Как такое вышло?

— Я угнал у него корову!

— Удачно?

— Нет, милая, совсем неудачно: он догнал меня, отобрал корову да еще вот так со мной поступил.

Бээву на некоторое время погрузилась в раздумья, усевшись прямо на лицо Нуххару, чтобы хоть немного заглушить его громовой хохот, а потом закричала:

— Знаешь что? Я считаю, пора нам с тобой завести детей, Хонно. Надеюсь, дети будут умнее тебя. И тогда ты сможешь сидеть дома и спокойно пить брагу, а дети будут совершать подвиги и прославлять твое имя.

— Хорошая мысль, Бээву, — покорно согласился Хонно, — только сперва ты сними меня отсюда.

— Может быть, лучше я поднимусь к тебе? — предположила Бээву.

Она встала и полезла на дерево, но ветки оказались слишком тонкими и начали ломаться под ее ногами. Тогда Бээву уселась верхом на сук и метнула в мужа свой башмак. Она перешибла ветку, на которой висел бедный Хонно, и тот, связанный, стал падать, а над ним летел тяжеленный башмак Бээву и грозил вот-вот размозжить ему голову.

Бээву протянула руки и поймала мужа. Башмак же упал на землю рядом с лежащим без сил Нуххаром и проделал яму глубиной в два человеческих роста.

Было много смеху, когда этот башмак вытаскивали!

А на других комиксах художник рисовал детей Бээву: мальчиков и девочек, и все эти троллята была самыми обычными, кроме младшей дочки — та родилась богатыршей, и мать подарила ей свои бусы.

* * *

Енифар медленно отодвинула полог и остановилась перед порогом шатра.

Красивая женщина подняла голову и посмотрела на девочку своими яркими зелеными глазами. И Енифар сразу же с особенной остротой ощутила всю себя: свои исцарапанные ноги, свои обломанные ногти, руки в цыпках от возни с домашней скотиной. Вся она, Енифар, казалась воплощением несовершенства рядом с этой женщиной, которая носила бубенцы в волосах и причудливый узор из золотых бусин, приклеенных к смуглой коже. У красавицы-троллихи были пухлые бледные губы, как у ребенка, и неподвижные брови, как у полководца.

Возле ног женщины сидел белокурый ребенок одних лет с Енифар и сосал палец.

— Подойди, — обратилась к Енифар женщина, показывая свое рукоделие. — Посмотри, что у меня есть. Я приготовила это для моей дочери.

Енифар переступила порог и уселась рядом с женщиной. Девочка осторожно коснулась кончиком пальца чудесных бусин, разложенных так, чтобы удобнее было вышивать узор.

Троллиха принялась распутывать пыльные волосы Енифар.

— Ты полюбуйся только, — приговаривала она, — как ладно у меня получилось вышить этих Зверей! Я сама придумала, какими они должны быть, и вот это — Зверь Лесной, а это — Зверь Степной, а вон тот, который наблюдает за схваткой, готовясь наброситься на победителя, — это Зверь Домашний, самый свирепый и кровожадный из всех.

— Был еще тролль, который стравил их всех, а потом ухитрился завладеть ими всеми и подчинить их своей власти, — сказала Енифар.

— Этим троллем будешь ты, когда убор украсит твою голову, — засмеялась женщина.

Енифар взяла ее руки в свои, всмотрелась в прекрасное лицо, затуманенное дымкой расстояния… и проснулась.

А сказки продолжали бродить по трем мирам: по миру троллей, миру людей и миру большого города. Они перебирались из комиксов в сновидения, из сновидений в карту города и схему метрополитена, из карты и схемы — в мечты и мысли, а из мыслей — в жизнь, и где граница между ними — не определил никто: ни девушка, которая до сих пор ищет правильную ветку метро, ни юноша, который спасает людей из завалов, ни девочка, которая сажает растения, ни мальчик, который рисует комиксы.