# Мирра и дьявол

Елена Владимировна Хаецкая

Блокадный Ленинград. Филолог-германист Мирра читала в Государственной Публичной Библиотеке, когда к ней подсел странный старик. И как не странно она поверила, когда тот сказал её, что он дьявол. Они начали говорить, и Мирра узнала многое, о чем до этого и не подозревала…

Одни считают дьявола испанцем, другие – немцем. По этому признаку люди разделяются на романистов и германистов.

Поздней осенью 1941 года германистами были почти все.

А Мирра, хоть и называлась «германистом», в дьявола вовсе не верила и о нем почти не задумывалась. Она была коммунистом, атеистом и сознательным научным работником.

В Ленинграде свирепствовал голод. Брат Мирры ушел с ополчением и сгинул где-то под Старой Руссой; от него вестей так и не пришло, зато пришло письмо от сына соседки, с которым вместе уходили. Соседкин сын тоже больше не отзывался, так что решено было, что погибли оба. Только оплакали, как проклятые фрицы разбомбили дом, и соседку свою Мирра потеряла.

Перебралась в другое жилье, где все вымерли еще в середине осени. И тут неожиданно привалила удача – свела знакомство с одной чрезвычайно ушлой бабушкой. Та по давним партийным связям получила доступ на помойку Смольного, о которой в городе ходили легенды. Отбросы с той дивной помойки по дешевой цене продавала Мирре, так что та почти что и не голодала.

Что бы сказал дедушка, владелец часовой мастерской в Витебске, если бы увидел, как все нажитое уплывает в жадные лапки старушки-партийки? «Береги себя, Мирра», – вот что бы он сказал.

Кутаясь в необъятную, молью траченую, семейную шаль, сидела Мирра в Государственной Публичной Библиотеке, под черной, будто бы скорченной лампой. Сегодня дали свет и можно было заниматься делом, а не в бомбоубежище время попусту расходовать. Ее очень раздражали эти вынужденные отсидки среди оцепеневших от страха людей с безнадежными глазами. Хотелось совсем другого: в три рывка распахнуть три тяжеленные двери, одну за другой (как в боксе детской поликлинике, куда ее водил давным-давно покойный дедушка), в три прыжка подняться по плоским, как в Критском дворце, ступеням, приспособленным к степенной ходьбе, но никак не к бегу, схватить книги и погрузиться в работу. Ибо любила Мирра свою работу и потому могла быть счастлива в этом страшном, погибающем мире.

Редкая красавица была Мирра, с огромными черными глазами в махровых ресницах, которые росли, казалось, в три ряда, с гордыми бровями, с большим, трагически изогнутым ртом. Ежедневная близость смерти придавала ее прекрасному лицу почти неземную одухотворенность. И многие – и женщины, и мужчины, и особенно дети – провожали ее тоскующим взором, словно в надежде, что этот ангел, сошедший с небес, подаст им руку и заберет к себе на небеса, где нет ни Гитлера, ни голода, ни бомбежек.

В Публичной Библиотеке, несмотря на войну, было немало читателей. Из-за холода окон не открывали, и потому в библиотеке застоялся отвратительный запах бессильной человеческой плоти.

Поэтому когда рядом с Миррой, тихонько извинившись, пристроился совсем уж вонючий старикашка, она недовольно дрогнула ноздрями и отодвинулась.

– Простите, – прошептал старикашка спустя некоторое время, – позвольте полюбопытствовать, чем так увлеченно может заниматься такая красивая девушка?

Мирра бросила короткий взгляд на своего соседа. Оказалось, что он был не так уж и стар. Волосы, которые она приняла было за седые, были просто очень светлыми, льняными. Старили его две резкие морщины вокруг прямого рта. На соседе был тулуп – видимо, эта одежда и источала козлиный запах. Яркие синие глаза уставились на Мирру с нескрываемым восхищением.

– Меня интересуют некоторые лингвистические проблемы, – нехотя сказала Мирра. Заставила себя быть вежливой.

– А, вы научный работник? – Человек в тулупе страшно оживился. – И как вы думаете, с научной точки зрения, почему этот город проклят во веки веков?

– Простите, – с достоинством сказала Мирра. – У меня мало времени. Завтра меня могут убить, а я еще ничего не успела написать толкового.

– А вы должны, да? – Острый нос мирриного собеседника едва не клюнул ее в щеку. – Должны? Задолжали всему человечеству?

– Не могу же я прожить свою жизнь напрасно, – ответила она. – Пожалуйста, отодвиньтесь. Вы меня совсем задушили.

– Ах, пардон. – Человек в тулупе торопливо отодвинулся. И, видя, что Мирра опять потянула к себе книгу, заговорил: – Вам ведь известно, что в первые века существования Петербурга, ходили юродивые и кричали: «Быть Петербургу пусту»?

Мирра как германист ничего подобного не знала. О чем и сообщила – не без злорадства.

– Это не входит в круг моих научных интересов, – добавила она.

– А крысы? – возбужденно спросил человек в тулупе. – Об этом-то вы слышали? Крысы ушли из города прямо перед началом блокады. Знающие люди уже тогда говорили…

– Да, – нехотя согласилась Мирра. – О крысах моя соседка много беспокоилась.

– Так было и в Гамельне, – заявил странный человек.

О Гамельне Мирра знала, ибо легенда немецкая. Возразила:

– В Гамельне был крысолов с дудочкой. Он сманил не только крыс, но и детей.

Сосед ее тихо засмеялся.

– Вот именно, вот именно, дорогая моя. Это ведь я и был.

Сумасшедших в городе находилось уже немало, потому Мирра ничуть не удивилась.

– Вот и поздравляю с хорошей работой, – сухо проговорила она. – А сейчас позвольте мне заняться, наконец, делом, пока ОНИ опять не начали свои дурацкие бомбежки.

Незнакомец глядел на нее прямо-таки с плотоядным восхищением.

– Вашим полководцам было бы лучше сдать этот город, – сказал он. – Это было бы умнее. Я повидал на своем веку немало осад и знаю, чем они обычно заканчиваются. О, я помню Масаду…

Это было уж слишком. Дедушка Мирры тоже ПОМНИЛ Масаду. Не найдется еврея, который бы не помнил.

Но незнакомец евреем не был. Он был похож…

Да! Он был похож на немца! На настоящего, «чистокровного арийца», каким его рисуют на карикатурах. Не хватало только уродской пилотки, надвинутой на уши.

Мирра покачала головой. Когда началась война с этим Гитлером, она немало выслушала упреков в свой адрес. Разве настоящий патриот может быть в такое время германистом? Едва сдерживая слезы, Мирра отвечала, что отдала Родине своего брата. И что есть немцы и есть фашисты и между ними – огромная разница. Это касается и идеологической войны, не только той, что на фронте. Мы же не с немецким языком воюем, а с человеконенавистнической идеологией фашизма!

Вот и этот сейчас начнет приставать. «Как вы можете в такие трагические дни…»

Но он опять заговорил неизбежном падении Ленинграда.

– Лучшее, что есть в этом городе, умирает. Поверьте, спасти его можно только одним способом: открыв ворота… Когда Аларих осадил Рим, Вечный Город погиб бы в кольце голода, если бы одна благочестивая женщина не впустила врага… Она хотела спасти горожан. И они спаслись, укрывшись от варварского меча в храмах.

– Гинзерих, – машинально поправила Мирра.

– Что?

– Гинзерих, – повторила она. – Алариха никто не впускал, он сам ворвался.

– А, так вы тоже там были? – живо спросил незнакомец.

– В какой-то мере.

Незнакомец испытующе сверлил ее своими синими глазками.

– Я хочу сказать, – поправилась она, – что я про это читала. Но я вовсе не считаю поступок той женщины правильным. Это был предательский поступок, если хотите.

Незнакомец пожал плечами.

– Ваши комиты и префекты обжираются у себя во дворце, пока вы пухнете от голода. Будет еще хуже. Зима предвидится очень суровая, а склады, как известно, разбомбили. Кстати, я знаю, что и тут без предательства не обошлось. Вас предали, Мирра. Ваши начальники предают вас каждый день, каждую минуту.

Мирра так и пронзила незнакомца огненным взором огромных своих черных очей.

– Предатель! – выкликнула она и влепила ему звонкую пощечину. – Как вы смеете!

Незнакомец захихикал и потер щеку.

– Да вы – чудо, Мирра.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– А? – Он пожал плечами. – Понятия не имею. А что, вас не Мирра зовут?

Она не ответила. Тяжело дыша, смотрела на него. Он почему-то не боялся. Может быть, это провокатор?

– Я дьявол, – сказал он в ответ на ее мысли. Теперь он был серьезен и даже печален.

И хотя Мирра не верила в дьявола, она мгновенно поняла, что человек в козлином тулупе говорит чистую правду.

Будучи медиевистом, Мирра хорошо знала верные средства от нечистой силы. Подняла свою толстую книгу, изданную в Гейдельбергском университете при Веймарской республике, и надвинула ее на дьявола. И поскольку ни одной молитвы по-русски никогда не знала, то заговорила на том, который исследовала, и выпалила «Отче наш» по-готски единым духом.

Дьявол обиженно морщился и ежился, елозя по вытертому черному коленкору библиотечного кресла. Видно было, что ему и неприятно, и больно, и уходить не хочется.

– Зачем вы так… – начал он. И перевел дыхание, утирая пот, когда она замолчала. – Уф… Давно я не слышал готской речи. Вы меня даже порадовали, только для чего такой текст выбрали?

– А других не сохранилось, – просто ответила Мирра.

– Как это?

– Да вот так.

Дьявол улыбнулся, показывая широко расставленные желтоватые зубы.

– Расскажите мне об этом, – попросил он. – Может, я вам помогу.

– Сомневаюсь.

– Мирра, – заговорил дьявол вполне серьезно, – вы верите, что я дьявол?

«Я, фамилия, имя, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина… Горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин… всегда выполнять законы пионеров Советского Союза…» – промелькнуло вдруг в голове у Мирры.

Но она верила.

– Да, – выдавила она. – Я верю, что вы дьявол.

Он с чувством пожал ее руку. У него была сухая, очень холодная ладонь.

– Я помню их всех, – сказал дьявол тихо.

– Товарищи, – не выдержал наконец пожилой профессор, сидевший у них за спиной, – вы мешаете. Если вам так нужно поговорить, выйдите, будьте настолько добры.

– Извините, – прошептала Мирра.

И они с дьяволом вышли в длинный коридор библиотеки.

– Я помню их всех, – повторил дьявол. – Только сделайте одолжение: не читайте больше эту… ужасную книгу.

Мирра кивнула.

– Почему вы выбрали именно готский язык? – спросил дьявол.

– Просто это единственный германский язык той поры, который сохранился до наших дней. Остальные исчезли.

– А этот?..

– Готы перевели на него биб…

Дьявол стремительно протянул руку, прижимая ладонь к губам Мирры. Она вздрогнула от брезгливого чувства, и он поспешно отнял руку.

– Вы обещали. Мне очень трудно держаться, когда вы произносите эти слова.

– Хорошо, я постараюсь следить за своей речью, – послушно сказала Мирра. Она трепетала от волнения.

– Кстати, почему вы говорите «готы» перевели этот текст? Был совершенно конкретный человек, который проделал всю эту каторжную работу. Кстати, попортил мне немало крови. Я пытался ему мешать, но он просто не замечал меня. Один раз только сказал: «Пшел вон». Это мне-то!.. Лютер – тот хоть чернильницей бросался… Ладно, не будем уклоняться от темы. Ваш драгоценный текст перевел некий епископ Ульфила.

– Послушайте, – горячо сказала Мирра, – неужели вы хотите меня убедить, что один-единственный человек может выступать создателем литературного языка? Литературный язык, даже если его основы и были заложены деятельностью какого-то гения-одиночки, всегда есть результат деятельности масс… В конце концов, ваши заявления ненаучны.

– Ульфила ПЕРЕВЕЛ эту книгу, – повторил дьявол мрачно. – И никто не смог ему помешать. Даже смерть. Он воспитал целую ораву учеников, таких же твердолобых, как он сам.

Мирра алчно слушала.

– Ульфила не был оригинальным мыслителем, что правда то правда, – продолжал дьявол, поглядывая на нее со странной смесью снисходительности и благодарности. – И образования приличного не получил. Но лингвистическое чутье у мужика было отменное.

– Я читала об этом у Филосторгия, – сообщила Мирра. – Но думаю, что Филосторгий преувеличивает заслуги Ульфилы. В конце концов, и Филосторгий, и Ульфила – последователи арианской ереси… Слово «ересь» можно произносить? – спросила она на всякий случай. Когда дьявол кивнул, продолжала: – Естественно, этому историку хотелось выпятить заслуги своего товарища по арианской партии. Марксистское же языкознание полагает…

– Я ничего не ПОЛАГАЮ, – перебил дьявол. – Я знаю, как оно было, вот и все. Вы можете спросить меня, о чем угодно. Вам интересен этот Ульфила?

– В определенной степени.

– Упрямый, черствый как сухарь, настойчивый и начисто лишенный чувства страха человек, – сказал дьявол. – Мне было бы легко с ним справиться, если бы он не предался с детства другому господину.

– Текст, который сохранился, принадлежит ему? – быстро спросила Мирра.

Дьявол кивнул.

– Но ведь Ульфила жил среди везеготов и писал в IV веке, а списки, которые до нас дошли, относятся к VI и сделаны были остроготами, – сказала Мирра. – Вы не могли бы взглянуть и откомментировать те изменения, которые…

Лицо дьявола исказилось.

– Вряд ли я смогу взять в руки ваш фолиант, – произнес он с тихой угрозой. – Не говоря уж о том, чтобы прочесть его.

– Но как же быть? – Мирра почувствовала, как к горлу подступает комок. Получить такую возможность узнать – не выстроить доказательную гипотезу, а ДОСТОВЕРНО УЗНАТЬ из первых рук… И вот все рушится из-за пустого и глупого суеверия!

Дьявол почувствовал ее отчаяние. Произнес примирительно:

– Давайте сделаем так. Вы будете называть мне отдельные слова, а я комментировать. По крайней мере, прояснится хоть кое-что.

Мирра улыбнулась.

– Вы знаете, – доверительно сказала она, – я совершенно ни с кем не могу поговорить по-готски. Во всем Ленинграде этот язык понимали всего три человека, но один погиб, а второй в эвакуации. – Мирра быстро стала деловита. – Прежде всего, меня интересует произношение гласных. Собственно, почему я предполагаю, что дошедший до нас вариант готского языка есть живой остроготский язык VI века, а не везеготский IV-го, на котором писал Ульфила?

Дьявол слушал с искренним интересом. Мирра зарделась, разрумянилась.

– Как известно, грамматики готского языка до Ульфилы не существовало. Эту грамматику создал Ульфила в IV веке. Вопрос. Стал бы он писать слова иначе, чем они слышатся? На самом раннем этапе становления орфографии написание слов всегда соответствует их произношению. И лишь впоследствии, когда произношение по тем или иным причинам изменяется, а орфография как более консервативная область остается прежней, возникает различие между тем, что слышится, и тем, что пишется. Вы согласны?

– Совершенно.

– Итак, зачем бы Ульфиле усложнять задачу и с самого начала создавать различные орфографические исключения, плодить трудности правописания?

– Незачем, – согласился дьявол.

– Следовательно, орфография Ульфилы отражает произношение, которое господствовало среди везеготов в IV веке. Эта орфография механистически была перенесена на язык остроготов, которые произносили слова уже совершенно иначе. Анализ написания некоторых имен ясно доказывает это.

– Вы не могли бы написать мне хотя бы несколько слов, чтобы я мог лучше вас понять?

Мирра поспешно вырвала клочок из тетради. Нацарапала несколько слов, протянула дьяволу. Тот взял, пристально посмотрел, прочитал вслух.

– Да, – сказал он наконец. – Разумеется, остроготы произносили это иначе. Но и везеготы тоже.

Мирра раскрыла рот.

– Тогда я не понимаю…

– Я тоже. Хотя… Постойте! – Вдруг дьявол разразился счастливым хохотом. – Дошло! – закричал он. – Дошло! Мирра! Если бы вы только знали, какую радость мне доставили… – Поглядел на нее сбоку, по-птичьи. – Дьявол ведь обожает науки, теории, изыскания. «Теория, мой друг, суха, но зеленеет древо жизни» или как там в переводе Холодковского. – Он так лихо процитировал Гете, что Мирра невольно улыбнулась в ответ.

– Вы не будете кидаться в меня этой авторучкой? – опасливо спросил он. Мирра поглядела на перо в своей руке. Выскакивая из читального зала, она прихватила его с собой. Это было обыкновенное перо, испачканное в фиолетовых чернилах. – Если в глаз попадете, то будет неприятно.

– Что за дикая мысль… – начала Мирра и вспомнила Лютера.

– Да, да, я о нем, о Мартине, – сказал дьявол. – Я предложил ему несколько хороших идей, и он отблагодарил меня чернильницей по голове.

– Я всего лишь научный сотрудник, – сказала Мирра гордо.

– Вы знаете, моя дорогая, кем был Ульфила?

– Еписко… то есть, церковником.

– Для начала, он не был готом.

– Значит, это правда, что он принадлежал к эксплуатируемому большинству?

– Ну… если считать пленных, которые освоились среди своих победителей, эксплуатиру… тьфу, ну и лексика у вас, моя дорогая! В общем, он действительно был урожденный каппадокиец. Его родной язык – греческий, а не готский. Готскому учился потом, уже вне родительского дома.

– И что с того?

– А то, что каппадокийский греческий, моя дорогая, – это было нечто ужасное. У настоящих греков судороги делались, когда они слышали каппадокийца. Каппадокийцы, к примеру, не различали долгие и краткие гласные. Лепили все подряд. – Он помолчал и с торжеством заключил: – Ульфила создал грамматику под свое собственное ужасное каппадокийское произношение. А вы тут голову ломаете.

Мирра взвизгнула и повисла у дьявола на шее.

Он отечески похлопал ее по спине.

– Ладно, будет вам. Можете включить мою гипотезу в вашу книгу.

Она затрясла головой.

– Вы что? Я же не могу присвоить себе чужое открытие. Вы должны пойти со мной… Вы должны написать… Вы…

Он отстранился.

– Мирра. Вы забыли одну маленькую деталь. Я – дьявол.

– Это чертовски осложняет дело, – согласилась Мирра.

Дьявол склонил голову набок.

– Вы так и будете довольствоваться этими жуткими текстами, Мирра? Хотите, я научу вас живой, настоящей лексике? Вы даже не знаете по-готски ни одного ругательства. А я научу вас ругаться по-готски. А как на этом языке будет кошка? Хорь? Крыса? Пишите!

Дьявол диктовал, Мирра торопливо записывала.

И тут противно взвыла сирена.

– Опять бомбежка. – Мирра раздосадованно захлопнула тетрадь. – Может, не пойдем никуда?

– Ну вот еще, – заявил дьявол. – Я не ангел, чтобы оборонить вас от такой напасти.

– Разве дьявол не может спасти человека? Я читала…

– Может, – перебил дьявол. – Но для этого он должен заключить с человеком договор. Вы же не станете заключать со мной договор, Мирра?

Он посмотрел прямо ей в глаза. Пронзительным взглядом своих ярко-синих маленьких глаз. И Мирре стало очень холодно и одиноко.

Она плотнее закуталась в свой платок.

– Нет, – сказала она. – Вряд ли. Хотя вы мне очень помогли. Я благодарна вам. А вы… То есть, нам на лекции по истории средних веков говорили, что суеверные люди средневековья… что они верили, будто дьявол может совратить и заставить человека…

– Я не могу заставить вас, – грустно сказал дьявол. – В вас нет ничего, за что я мог бы уцепиться. Вы совершенно не дорожите собственной жизнью. И у вас нет близких.

– Мой брат?.. – спросила Мирра и вдруг поняла, что до этого мгновения смутно надеялась на то, что он все-таки жив.

– Убит, – подтвердил дьявол. – Вы совершенно неуязвимы. Боюсь, вы даже не честолюбивы. Вы просто любите свой готский, а других слабостей, вроде бы, у вас и нет.

– Ладно, идемте в это чертово убежище, – согласилась Мирра. – Раз уж никак не можем помочь друг другу. Глупо умирать так рано.

Она выбежала из Публичной Библиотеки.

Мирра даже не заметила, когда дьявол исчез. Его просто вдруг не стало рядом. Сведениями же, полученными от него, воспользоваться так и не смогла, поскольку не имела возможности указать достоверный источник.

1996