# Хранители Мультиверсума 5

Павел Иевлев

История выживания, борьбы и преодоления — и история общества, которое сформировалось в этих условиях.

Какая она на самом деле, «Русская Коммуна»?

© Павел Иевлев, 2021


Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Историограф. «Историю пишут победители»

— Время гашения?

— Восемнадцать минут!

Комгруппы прижал к лицу вскрытый индпакет — осколком стекла шлема ему отхватило кончик носа. Кровь смешивалась со слезами, заливая бороду — больно, наверное. Внешность это ему не испортит — он и так чуть краше обезьяны, — но всё равно обидно.

Щитовой валяется, где упал. Заняться им некому — все увлечённо палят, укрывшись за обломками стен и переводя боезапас на гильзовую россыпь. Все, кроме меня. Мне положено сидеть как мышь под метлой и не отсвечивать. Чтобы не было соблазна повоевать, из оружия дают только пистолет. Из него мне полагается, в случае чего, героически застрелиться. Я честно предупредил, что не собираюсь заниматься такими глупостями, но пистолет взял. Раз висит кобура — не огурец же в ней носить?

Я — м-оператор. То есть, ценное оборудование и дефицитный ресурс. За потерю драгоценного меня комгруппы не то, что нос, — вообще всё выступающее оторвут. Он выразительно смотрит поверх промокшего от крови и слёз комка марли на лице — то на меня, то на щитового.

Часы на запястье пискнули. Семнадцать минут. Я пополз, собирая броником пыль, каменную крошку и стреляные гильзы. Бездна изящества. Над невысоким куском обрушенной взрывом стены, издавая резкие звуки рвущегося полотна, простригли воздух скорострелки. Вжался в плиты пола, сожалея о своей трёхмерности. Сверху меня осыпало взвесью дроблёного камня.

Щит валяется в стороне, на бойце остался нагрудник-зацеп и пропитавшийся кровью броник. Чтобы его снять, тушку надо перевернуть, а он тот ещё кабан. В щитовые берут самых здоровых — штурмовой щит весит полцентнера, плюс тяжёлый бронежилет на пятнадцать кило. Человек-танк. И всё равно навертели дырок. Наверное, за меня приняли. Меня раньше никто не хотел так целенаправленно, упорно и адресно убить. Подумать только, а когда-то я грустил о своей невостребованности!

Будьте осторожны в желаниях.

Пи-и-ип! Шестнадцать минут. Я ещё жив. Слава баллистике, скорострелки не дают рикошетов. Уперся ногами и плечом, напрягся — и кое-как перевалил раненого на бок. Стараясь не поднимать голову выше камней, распряг ремни, стащил подвесную и броник, расстегнул камуфляж.

— Куда тебя?

— Не понял… — прохрипел он. — Щит…

— Факинг щит! — согласился я.

— Я хотел…

Я так и не понял, чего хотел боец, потому что началась атака, и всё перекрыл грохот стрельбы. Борух, укрывшись за обломком стены, пытался прижать нападающих из ручного пулемёта. Ухнул подствольник, ударили автоматы. Люди занялись любимейшим из человеческих занятий — азартным взаимоистреблением. А вот раненого перевязать, кроме меня, некому.

Распластавшись на камнях, как раздавленная колесом лягушка, полил бойца водой из фляги. Смыв кровь, обнаружил два входных — в правую грудную мышцу и чуть ниже, в область живота. Первая рана пускала пузыри, вторая обильно кровила тёмной кровью. Наверное, это плохо. Ранения оказались сквозные. С одной стороны, лишнего металла в организме не осталось, с другой — дырок в два раза больше.


Пятнадцать минут. Наложив на раны марлевые подушки, приклеил их, как сумел, полосами пластыря. Кровь течь почти перестала. Не факт, что его это спасёт, но я больше ничего сделать не могу, а отрядный медик с волшебной аптечкой лежит мёртвый на открытом простреливаемом пространстве. С тем же успехом аптечка могла быть на Луне. Если в этом срезе, конечно, есть Луна. Плотность огня такая, что мёртвое тело дёргается от попаданий, как живое.

Отполз обратно. Волочь щитового за собой не стал — во-первых, он потерял сознание и ему всё равно, где лежать, а во-вторых, — не утащу.

— Спасибо, — сказал невнятно полуносый комгруппы.

— Обращайтесь, — кивнул я тяжёлым шлемом.

Стрельба стихла. Атакующие откатились для перегруппировки. Оставалось четырнадцать минут до отката репера.

— Блоп-блоп-блоп, — серия глухих влажных разрывов. Командир атакующих активировал подрыв «смерть-пакетов». Тела на поле подпрыгнули, окутавшись красными облачками кровавого аэрозоля. Если кто-то из них был только ранен — ему не повезло. Вот почему у нас до сих пор ни одного пленного. Это я должен, если что, гордо застрелиться сам — а их никто не спрашивает. Их чешуйчатые кирасы отлично держат пулю, но на ремнях электронный замок, ключ от которого у командира звена. Попробуешь снять сам — подрыв. Разрежешь ремень — подрыв. Удалился от командира слишком далеко — подрыв. Убили командира — подрыв всего звена, поэтому их командиры в атаку не ходят. Сидят, гады, в овражке, смотрят на нас через камеры висящего высоко над лесом дрона. Уже третьего — двух наш снайпер сбил, и этот не приближается.

Тринадцать минут. Затишье. Собираются с силами. Моральный дух у них уже не тот, что в начале. Пообломались. Думаю, система самоподрыва не способствует позитивному мышлению. Хотя, может быть, они, наоборот, гордятся привязанной к пузу гранатой? Может, они все поголовно буси-самураи-камикадзе?

«Вышло солнце из-за Фудзи,
По реке поплыли буси…»[1].

А я не самурай, стреляться не собираюсь. Что я такого важного выдам, попав в плен? Фасон Ольгиных трусов? Нападающие и так знают, кто мы такие и где находимся. В этом их преимущество.

Двенадцать минут.

— Отобьёмся, Борь? — спросил я привалившегося рядом майора.

— Сейчас или вообще? — он не отрывался от оптики своего «Барсука»[2].

— И так и этак.

— Сейчас они попробуют нас выбить всеми наличными силами, и получат сюрприз, который либо сработает, либо нет. Если нет, то будет весело.

— А вообще?

— А вообще… О, зашевелились вроде!

— Движение на десять часов! — подтвердил наблюдатель сверху.

— Артиллерия, готовность? — прогундел комгруппы.

Я удивлённо обернулся — в углу полуразрушенной комнаты двое военных быстро изготавливали к стрельбе «Галл»[3]. Один щурился глазом в прицельное устройство, второй держал в руках похожий на оперённую булаву миномётный выстрел. Вот, значит, какой у нас «сюрприз». Ого.


— Есть готовность! — отрапортовал тот, что с прицелом.

Никогда не мог понять, как они вообще куда-то попадают из таких штук — оно же вверх стреляет!

— Ждём команды, пусть втянутся в атаку!

Одиннадцать минут. Самой атаки я не видел — Борух шарахнул меня кулаком по шлему, чтобы не высовывался. Было не больно, но обидно. Треск скорострелок смешался с грохотом не такого продвинутого, но ничуть не менее смертоносного огнестрела, на меня посыпалась пыль и горячие гильзы. Пришлось отползать.

— Ждите, ждите, ждите… — Пора!

Миномёт захлопал удивительно тихо, как в ладоши — оператор кидал в ствол гранату, пригибался — пух! И тут же следующая. После шестой стрельба наступающих внезапно прекратилась. Секунда тишины, горестный, исполненный безнадёжной тоски вскрик и — блоп-блоп-блоп-блоп — длинная серия подрывов.

— Есть накрытие! — доложил наблюдатель. — Вижу дым над командным пунктом!

Я посмотрел на таймер — оставалось ещё пять минут до гашения. Быстро мы…


— Вот и всё, — констатировал Борух. — Накрыли командиров, и пошли самоподрывы… Если кто и выжил, теперь им не до нас.

Инженеры головы сломали, пытаясь заглушить сигналы самоподрыва или, наоборот, подобрать инициирующую команду, а военные раз — и обошлись без этих хитростей. Против лома нет приёма.

— Так ты считаешь, отобьёмся? Вообще?

— Они уже не те, что раньше, — сказал задумчиво майор. — И кадры похуже пошли, и оружие… Раньше скорострелки были у всех, а сегодня — только у каждого десятого. Остальные со старыми «калашами», как лохи. В первой высадке любой из них был в полном композитном бронекомплекте, а сейчас — одна кираса. Понимаешь, что это значит?

— Их ресурсы тоже не бесконечны.

— В общем, не ссы, писатель, прорвёмся.

— Я не писатель, — запротестовал я. — Я официальный историограф Коммуны!

— Тем более, — серьёзно сказал Борух. — Историю, сам знаешь, пишут победители!

## Коммунары. Катастрофа

— Значит, откроется здесь? — молодой, поразительно блёклой внешности человек в штатском заинтересованно осматривал обвитую толстыми кабелями металлическую арку.

— Если откроется… — буркнул недовольно Матвеев.

— Ну, Игорь Иванович! — профессор Воронцов возмущённо вскочил со стула. — Мы же сто раз обсуждали…

— Мы не обсуждали, — желчно ответил худой и нервный учёный, одетый в потасканный и не очень чистый лабораторный халат, — вы вещали, заткнувши уши…

— При всём уважении… — у профессора Воронцова халат был идеально бел, выглажен и накрахмален, а внешность настолько академическая, что так и просилась портретом в школьный кабинет физики, между Ньютоном и Кюри. — При всём уважении, товарищ Матвеев, но ваша позиция кажется мне недостаточно аргументированной. Пораженческой мне кажется ваша позиция!

— Товарищи, товарищи! — примирительно сказал директор ИТИ Лебедев, крупный широкоплечий мужчина с чёрной пиратской повязкой через левый глаз. — Все имели возможность выступить на совещании вчера, давайте не будем повторяться… Решение принято, правда, товарищ Куратор?

Человек в штатском внимательно посмотрел на учёных, помолчал, а потом уверенно кивнул.

— Принято, — сказал он жёстко. — Партия и правительство ждут от вас результата, товарищи учёные. В вашу установку вложены огромные народные средства, и пора уже показать, что вложены они не зря.

«Какой он всё-таки неприятный, — подумала Ольга, — вот всё вроде правильно говорит, а ощущение гадкое, как будто врёт».

Временно приставленная к Куратору сопровождающей от института, девушка откровенно тяготилась этой обязанностью. В первом отделе, где она работала помощницей, накопилась куча бумаг, требующих разбора, — к режиму секретности в Институте относились более чем серьёзно, — но прибывший из столицы слишком молодой для такого высокого поста функционер не отпускал её от себя целыми днями. В её положении это было утомительно физически и тяжело морально. Особенно после вчерашней безобразной сцены…

— Итак, — утверждающе сказал Куратор, — проход открывается здесь, в него пойдёт товарищ Курценко…

Все посмотрели на высокого блондина, одетого, как турист, — в сапогах, с рюкзаком, в полевой форме без знаков различия. На груди у него висела новенькая фотокамера «Ленинград», а за плечами — потёртый карабин Симонова. Среди белых халатов он выглядел вызывающе.

— Вы готовы, Андрей?

— Всегда готов! — отдал шутливый салют «турист».

— Почему он? — спросил у Ольги шёпотом Мигель, жгучий брюнет, дитя испанской революции, один из немногих допущенных к Установке мэнээсов. Вообще-то, его звали Хулио Мигель, но он, по понятным причинам, предпочитал представляться вторым именем.

— Почему этот непонятный Андрей? — настойчиво повторил испанец. — Чем я, например, хуже? Откуда он вообще взялся, этот Курценко?

— Куратор с собой привёз, — ответила девушка нехотя.

— Ну вот, мы работаем-работаем, а как первый шаг в неведомое — так привозят какого-то… — недовольно шептал Мигель. — Вся слава ему…

— Какая слава? — осадила его Ольга. — При нашем-то режиме секретности…

— Всем, кроме товарища Курценко, покинуть рабочий зал! — провозгласил Лебедев торжественно. — Давайте, давайте, товарищи, соблюдайте технику безопасности!

— Эх, я бы… — продолжал страдать по романтике странствий Мигель, глядя на зал установки через толстое бронестекло аппаратной. Перед аркой переминался с ноги на ногу, ожидая команды, Андрей, и испанец ему люто завидовал. — Это как, не знаю… Как в космос полететь!

— Помолчите, товарищ Эквимоса, — недовольно сказал ему Воронцов. — Займите своё место у пульта, мы начинаем.


Вскоре у обзорного стекла остались только Куратор и Ольга, у которых в аппаратной никаких функций не было.

— Вы подумали над моими словами, Ольга? — тихо спросил молодой человек, глядя мимо.

— Подумала, — решительно, но так же тихо ответила девушка, — и решила, что ваше поведение недостойно коммуниста и честного человека.

— Напрасно, напрасно… — сказал тот рассеянно, как будто в пространство, — теперь ведь всё изменится…

— Готовность!

— Есть готовность! — перекликивались в зале.

— Реактор?

— Шестьдесят от максимума!

— Напряжённость?

— Растёт по графику! Пятьдесят, пятьдесят пять, семьдесят, восемьдесят пять… Восемьдесят семь, восемьдесят семь… — остановка динамики! Нет роста поля!

— Реактор на семьдесят! Поднимайте мощность!

— Девяносто, девяносто два… Медленно растём!

— Реактор на семьдесят пять!

— Мало!

— Опасно работаете, — громко сказал Матвеев. — Реактор в конце ресурсного цикла, не стоит выше трёх четвертей мощность поднимать.

— Риск небольшой, — не согласился Воронцов. — Даже если паропроводы опять засифонят, ничего страшного. Плановая остановка вот-вот, заодно и заменим.

Матвеев молча пожал плечами.

— Реактор восемьдесят, поле сто! Установка в режиме!

— Отсчёт!

— Десять, девять, восемь…

«Великий момент, торжество советской науки, — подумала Ольга, — а я о каких-то глупостях думаю. Испортил настроение Куратор этот…»

— Три, два один… Разряд!

Все напряженно уставились в обзорное окно. Лампы в помещении пригасли и тревожно загудели, больше ничего не происходило. Стоящий перед аркой Курценко недоуменно повернулся и развел руки в вопросительном жесте. Мол: «И что?».

— Добавьте энергии! — нервно вскрикнул Воронцов. — Мало!

— И так пятьдесят мегаватт качаем, — ответил ему Матвеев. — Куда ещё?

— Добавьте!

— Реактор восемьдесят пять! Давление первого контура в красной зоне! Давит из-под уплотнителей! Поле сто десять!

— Да гасите уже, рванёт! — зло сказал Матвеев.

— Есть реакция поля! Есть! — закричал от своего пульта Мигель, показывая пальцем на стрелку большого квадратного прибора. — Сейчас откроется!

— Неужели? — подскочил Воронцов.

— Отключайте! — неожиданно закричал Матвеев. — Отключайте, не тот вектор! Вы что, не видите?

— Опять вы, това… — начал директор.

Свет моргнул, пол дрогнул, по герметичной аппаратной как будто пронёсся холодный сквозняк. Гул оборудования резко затих, лампы снова загорелись в полный накал. В тишине стало слышно, как стрекочет фиксирующий ход эксперимента киноаппарат. Перед аркой растерянно стоял Курценко.

— Не работает ваша установка, — констатировал Куратор. Голос его был спокоен, но стоявшая рядом Ольга видела, что он в бешенстве. Еще бы — такое крушение планов…

— Ответите вы за свой саботаж, товарищи учёные… — сказал молодой человек зловеще, но его никто не слушал.

— Автоматика отрубила по превышению поля, — сказал Мигель. — Был какой-то пик…

— Что-то определённо было… — засуетился Воронцов. — Дайте мне ленту самописца… Да, вот же, скачок! Установка сработала! Но почему…

На стене аппаратной громко зазуммерил телефон внутренней связи.

— Да, я, у аппарата… — ответил Лебедев. — Что?

— Что исчезло? — голос его стал изумлённым. — Вы что, шутите так? Вы там что, пьяные?

Держа в руке эбонитовую трубку, директор повернулся к коллегам. Лицо его было растерянным, единственный глаз глупо моргал.

— Говорят, там солнце исчезло…

## Историограф. «Феномен очевидца»

На «боевые» меня теперь дёргали редко. Безумие первых дней осады, когда приходилось спать, не раздеваясь, в обнимку с планшетом, схлынуло. Наладился график работы операторов, пошла ротация на блокпостах, организовался отдых. Да и сами штурмовки стали куда реже — отбившись от первого внезапного натиска, Коммуна устояла, удержала ключевые реперы, перевела конфликт в позиционную фазу. Постепенно и до меня дошла старая солдатская мудрость: война — это много скуки между приступами паники.

Коммуна жила почти обычной жизнью — прорывов больше не было, и о боевых действиях напоминали только блокпосты у реперов да обязательные тренировки ополчения: полковник Карасов пытался сделать из него что-то хотя бы условно боеспособное. Получалось, со слов Боруха, так себе: солдаты из коммунаров — как из говна пуля. Задачу им, впрочем, нарезали несложную — в случае чего продержаться хотя бы пять минут, пока не примчится ближайшая ГБР[4]. То есть — погибнуть, подав сигнал о вторжении.

Затянувшаяся война шла «малой кровью на чужой территории», но заметно высасывала ресурсы, прежде всего, кадровые — охрана реперов в ключевых срезах оттягивала на себя немало людей, да и потери случались. Проблемы малочисленности населения ещё более обострились, и на блокпостах стояли, в основном, подростки, почти дети. С серьёзными лицами, преисполненные чувства ответственности, они дежурили днём и ночью, держа наизготовку старые карабины и новые ПП[5]. Мне от этого было не по себе. По инерции из прошлой жизни казалось странным доверять детям такую ответственную и опасную задачу, но в Коммуне отношение к ним совсем другое. Проще, с большим прагматизмом и меньшей сентиментальностью. Да и дети сильно отличаются от тех, что я помнил по материнскому срезу — ни намёка на унылую инфантильность молодежи информационной эпохи. Здешние двенадцатилетки серьёзнее, чем мои земляки, достигшие возраста алкогольной свободы. И сильно отличаются от старшего поколения. Их лица напоминают фотографии времён войны, с которых недетскими глазами смотрят стоящие на снарядных ящиках у станков подростки. Мне это совсем не нравилось, но во внутреннюю политику Коммуны я, разумеется, не лез.


На моих занятиях теперь частенько засыпали. Я ничуть не расстраивался, и запретил остальным их будить. Детскому организму сон приносит определённо больше пользы, чем лекции. Особенно мои.

Я читал два курса. В первую голову — теорию, условно говоря, вычислительных систем. В самом общем разрезе, без технической ерундистики. Рассказывал о том, что такое компьютеры, как устроены, какую роль они играют в разных сферах человеческой жизни, что могут, чего не могут и почему. Типа курса информатики для средних школ. Современным подросткам моего среза было бы скучно до зевоты — они окружены умной электроникой с детства и воспринимают её как нечто естественное. Но здешние слушали как научную фантастику.

Второй курс — микс из новейшей истории, философии и социологии материнского среза. Рассказы о том, «как там люди живут». Его было бы небесполезно послушать и моим бывшим юным землякам, но кто ж им даст? В тех школах запрещено рассказывать детям о том, как устроен мир. Только бумажная жвачка насмерть выхолощенных учебников. В Коммуне же, к моему удивлению, никому и в голову не приходило контролировать мои лекции. Во всяком случае, никто ни разу не сказал мне: «Что ты несёшь, Артём? Детям это рано/лишнее/сложно!». Коммуна, несмотря на название, выглядела на удивление мало идеологизированным обществом. Или мне так казалось.


— Нет, Настенька, — терпеливо отвечал я белокурой девице в тревожно-оранжевом, как спасжилет, платьице. — Твой вопрос не имеет ответа. В истории нет никакого «на самом деле». История — это своеобразный литературный жанр, книжная игра, если угодно. Историк изучает, что написали другие авторы до него, и, на основе их книг, пишет новую, которую, через годы, будут изучать следующие историки. Книжки о книжках, написанные по книжкам про книжки — это и есть наука история. Существенная часть того, что мы знаем, например, о Древней Греции, почерпнута из художественных книг слепого писателя Гомера, который, вполне возможно, сам является литературным персонажем, выдуманным Геродотом.

— Я не понимаю! — морщит тонкий прямой нос юная блондинка. — Ну ладно, Греция. Но ведь то, о чём вы рассказывали сегодня, случилось не так давно, есть люди, которые всё видели своими глазами! Почему нельзя просто спросить их?

— Это немного не так работает, — я придумывал на ходу, как объяснить этим сообразительным, но юным слушателям «феномен очевидца». — Давай попробуем на примерах, ты не против?

Девочка серьёзно кивнула, соглашаясь.

— Все мы знаем, что Коммуна сейчас в состоянии… ну, скажем, войны. Так?

Дети в аудитории оживились, в глаза засветился живой интерес, кто-то даже растолкал спящих рядом. Тема явно была всем близка.

— Это началось совсем недавно, то есть, ты видела всё своими глазами, верно?

— Да, конечно, — подтвердила девочка.

— А теперь давай представим, что прошло лет этак пятьдесят, и к тебе приходит твой внук!

Дети тихонько захихикали, фыркая в ладошки.

— Бабушка, бабушка Настя! — запищал я нарочито тонким голосом. — А расскажи, что случилось, когда на Коммуну напали?

Смешки усилились, но белобрысая ответила совершенно серьёзно, тщательно выбирая слова:

— Слушай, внучек! В тот год, когда мне исполнилось тринадцать лет, и я была совсем как ты сейчас, на нашу Коммуну напали Агрессоры!

«Агрессоры, значит, — подумал я, — вот и термин устаканился. Актуализация через символизацию. Их самоназвание „Комитет спасения“ звучит слишком двусмысленно».


Хихиканье в зале затихло, дети внимательно слушали.

— Тёмной ночью, когда все в Коммуне спали, с оружием в руках ворвались они через реперные точки в город и начали убивать направо и налево из своих страшных, пробивающих человека насквозь, скорострелок! Многих они успели убить, но наше ополчение бросилось на защиту мирных людей и отбило нападение. Тогда Агрессоры решили закрыть нам все пути и устроить блокаду. Они захватили наши реперы в других срезах, надеясь, что мы сдадимся. Но мы не сдались! Нам пришлось тяжело — наши ополченцы отбивали у врага репер за репером, многие из них погибли в бою. Некому было защищать Коммуну и мы, дети, сами взяли в руки оружие! Мы выстояли и не дали Агрессорам задушить нас в кольце блокады, но мы никогда не забудем тех, кто не дожил до победы!

Девочка замолчала, и дети в аудитории внезапно зааплодировали, разбудив последних спящих.

«Плывут пароходы — привет Мальчишу!», — невольно вспомнилось мне. Экая талантливая девчушка! Вот бы кому историю писать… До чего складно вышло! В конце концов, главное в истории — как её отрефлексировал социум. Ну и дидактический пример для подрастающего поколения.

— Молодец! — совершенно искренне похвалил я девочку. — Отлично рассказала. Это настоящая История, именно это и будут учить в школе ваши внуки. А теперь давай посмотрим, что из этого ты видела на самом деле.

— Ну… — белобрысая растерялась. — Я проснулась от выстрелов…

— Вот здесь уже стоп, — прервал я её, — ты сразу поняла, что это выстрелы? Ты до этого слышала много выстрелов?

— Нет, — призналась смущённо девочка, — я не поняла, что это за шум, просто проснулась и забеспокоилась. Мне потом уже сказали, что это была стрельба…

— Дальше что было?

— Заработала сирена, мы все немного… Ладно, мы сильно испугались. Это не было похоже на учебную тревогу. Потом пришла Ирина, наша учительница.

«Ага, значит, живёт не в семье», — машинально отметил я. В Коммуне это было дело обычное, большинство детей лет с десяти живут в детских общежитиях, хотя некоторые ходят ночевать к родителям. Это, кажется, никак не регламентируется. Ну, или я не знаю каких-то неписанных правил. Я до сих пор не всегда ориентируюсь в здешних социальных умолчаниях.

— Она сказала, что всем детям надо срочно спуститься в Убежище. На лестнице было темно, горели аварийные лампы, но в Убежище зажгли свет. Там были другие дети и несколько учительниц, они сказали, что на Коммуну напали, но мы не должны волноваться, потому что ополчение нас защитит. Мальчишки требовали дать им оружие, но им не дали, конечно. Вот бы они навоевали тогда! — засмеялась она. — Ведь стрелять нас ещё не учили… Мы сидели там до утра, как будто в дни Катастрофы, а потом нам сказали, что всё закончилось, наши победили, и отпустили на занятия, или спать — кто как хочет…


— Ты, Настя, типичный свидетель исторических событий, — сказал я одобрительно. — Ты совершенно точно знаешь, что произошло, но при этом сама ничего не видела. Ты проснулась, какой-то шум, все испугались, побежали прятаться. И уже потом тебе объяснили, каким именно событиям ты была свидетелем. Причём объяснили люди, которые видели не больше тебя, и которым рассказали те, кто никак в происходящем не участвовал. Так и создается История.

— Но… — девочка заметно растерялась. — Разве всё было не так, как я сказала?

— Дело не в этом. Я сам тогда валялся со сломанной ногой и вообще всё проспал, так что всё, что я знаю — точно так же, с чужих слов. Более того, если поговорить с непосредственным участником — например, с тем, кто отражал нападение, — мы узнаем ненамного больше. «Из темноты выскочили какие-то люди, начали стрелять, я стрелял в ответ, друга убили, меня ранили, подошло подкрепление, их оттеснили обратно, меня унесли в госпиталь…» Так было, Юра? — обратился я к одному из сидящих на заднем ряду взрослых. (Послушать мои лекции приходили не только дети, и это было предметом моей умеренной гордости).

— Именно так, факт! — смущенно пробасил с заднего ряда Юрик Семецкий. Я знал, что он был тогда в дежурной смене ополчения. — Чудом не убили меня! А кто, чего, зачем — это уж потом узнал. Не до того было…

— Так что, возвращаясь к первому вопросу: хотя мы своими глазами наблюдаем этот кризис, но какую версию «на самом деле» будут знать наши внуки, зависит от того, кто будет эту историю писать.

— А разве не вы? — спросили сразу несколько детских голосов.


Когда жизнь отчасти вернулась в мирную колею — работа с компьютерным железом, лекции в школе и так далее, — для меня пришло время вплотную взяться за новую общественную обязанность — историографию. Написание истории Коммуны, начиная от Катастрофы и до сегодняшнего дня. Вдохновленный этой идеей Председатель Совета, которого все звали просто «Палыч», безапелляционно назначил меня штатным хронистом: «Ты ж писатель? Вот ты и напишешь!».

Палыч обязал всех коммунаров первого поколения мне помогать: «Взбодрите память для общей пользы, товарищи! Поделитесь с молодёжью ценным опытом!» — но сам участвовать в исторических изысканиях не спешил. Остальные, если честно, тоже не рвались. В отличие от дежурных ветеранов моего школьного детства, всегда готовых в красках расписать, как они Берлин брали, здешние Первые отчего-то вспоминали прошлое весьма неохотно. То ли потому, что действительно хорошо его помнили, то ли потому, что там были не только героические страницы. Профессор Воронцов, который больше всех знал о первых днях Катастрофы, вообще бегал от меня, как чёрт от ладана, отмахиваясь от всех расспросов и ссылаясь на крайнюю занятость.

Моим главным историческим источником стала Ольга.

Мы больше не были парой — её вещи исчезли из шкафа в прихожей. Выселяться из «семейной» комнаты от меня никто не потребовал, так что я там и остался. Тем более, что от «несемейных» она отличалась только шириной кровати. В кровати было иногда одиноко, но, скорее, в части физиологии, чем всего прочего. Был ли я обижен на неё? Ну, разве что совсем чуть-чуть. Довольно глупо обижаться на человека, что он такой, какой есть. Правильнее винить себя за то, что оценил его неверно. Я же прекрасно знал, что «отношения» для Ольги — просто ещё один способ достижения целей.

Положа руку на сердце — я не очень по ней скучал. (Положа руку ниже — да, ещё как). Я знал, что рано или поздно мы расстанемся. И даже испытал некоторое облегчение, когда это, наконец, произошло. Если быть с собой неприятно-честным, то Ольга — не мой уровень. Она — героиня мифа, «та самая Громова». Она умна, красива, отважна и решительна. (А ещё у неё роскошная задница). Лучше не сравнивать с собой, впадёшь в рефлексию (нет, не по поводу задницы).

Ну и социальная роль «мужик Громовой» меня тоже временами утомляла. Женщины с нездоровым интересом высматривают «что она в нём нашла?». (Не туда смотрите, дамы! Моя сила в уме, обаянии и харизме!) А мужчины косятся с таким опасливым восхищением, как будто я самку гепарда трахаю. Ну, то есть она красивая, конечно, но не проще ли бабу найти?

Хотелось для разнообразия уже побыть просто собой.


В общем, мы общались не как разведённые супруги, а как старые знакомые. Это со всех сторон удобнее. Если выдавался свободный вечер, встречались за столиком ресторана. Ольга пила сухое вино, которое ей неизменно приносил Вазген, рассеянно крошила на тонкий лаваш домашний сыр — и рассказывала. Я записывал. Карандашом в подаренный лично Палычем для такого дела толстый блокнот — в красной кожаной обложке с тиснёной золотом надписью «Делегату партийной конференции». Наверное, он должен был настраивать меня на исторический лад. Восстанавливать писчий навык после клавиатурного было сущим мучением, но с ноутбуком тут неудобно — ни розеток, ни вайфая, да и столы на это не рассчитаны.

Ольга рассказывала отстранённо, как будто не про себя, а про какого-то другого, причём давно умершего, человека. С лёгким сожалением о его судьбе, но без эмоциональной связи. Я постепенно выстраивал для себя причудливую и неоднозначную картину событий. Впрочем, на некоторые вопросы она отказывалась отвечать наотрез: «Это не то, что стоит вносить в хроники, поверь мне…» или «Это закрытая информация, и лучше бы ей такой и остаться…». Иногда удавалось пригласить за наш столик кого-то из удачно подвернувшихся Первых (да хоть того же Вазгена, он, оказывается, долгое время тащил на себе всю хозчасть Института и по многим событиям тех дней был в курсе поболее Палыча), но они не горели энтузиазмом. Клещами буквально приходилось тянуть подробности.

В общем, первоначальный энтузиазм Первых по мере написания истории Коммуны угасал тем быстрее, чем меньше она получалась похожей на героическую повесть для школьников.

## Коммунары. День до

— Вы очень красивая девушка, Ольга, — сказал Куратор. — Даже беременность вам идёт.

— Спасибо, — ей было неловко и неприятно от этого разговора. Они стояли у окна в директорском кабинете, который Куратор без малейшего смущения занял, вытеснив Палыча в комнатку зама. — Я принесла документы, как вы просили. Что-то ещё нужно?

— Да, — сказал этот странный, какой-то серый и блёклый человек. — Мне нужны вы, Ольга.

— Не поняла вас, товарищ…

— Завтра будет физпуск установки, и на этом моя работа тут закончится. Я уеду из Загорска-двенадцать туда, где будут строить настоящую, большую Установку, через которую пойдёт грузопоток. Я буду курировать целое направление! Не менее важное, чем атомный проект, который курировал Берия.

«Так вот кем ты себя видишь… — непроизвольно подумала Ольга, — новым Берией?»

«Лаврентий Палыч Берия не оправдал доверия…» — вспомнился ей стишок.

— Я предлагаю вам ехать со мной, Ольга.

— В каком качестве?

— В любом. Ребёнок меня не смущает.

— Я замужем, и не понимаю, о чём вы…

— Твой муж — старый инвалид на ничтожной должности без малейших перспектив. Начальник охраны Института? Синекура для ветерана, а не место. Он никто, бросай его.

— Вы с ума сошли? — Ольга задохнулась от негодования. — Иван потерял ногу на войне, он герой, у него медаль «За отвагу»! И ничего он не старый, ему всего сорок два!

— А тебе двадцать три. Ты правда хочешь закопать себя тут, в этой глуши? В первом отделе бумажки перекладывать? Ведь ты умная, амбициозная девушка, я вижу. У тебя большие способности.

— Мы разве уже на «ты»? — холодно ответила Ольга. — Я люблю своего мужа и не считаю допустимым разговор со мной в таком тоне. Вот документы, которые вы просили. Если вам больше ничего не нужно, я пойду, мне нужно переложить много бумажек в первом отделе.

— Подумайте о том, что я вам сказал, — ответил Куратор и отвернулся к окну. — Иначе будете жалеть о своём решении.

Ольга вышла из кабинета и долгое время просто брела, не понимая куда, пока не пришла в себя на лавочке в парке. И такого человека партия поставила Куратором проекта? Как это могло случиться? Неужели не разглядели за деловыми качествами порочную личность? Или это какая-то проверка?

Подумав, Ольга решила не говорить ничего мужу. Он слишком её любит и может поступить необдуманно. Завтра установка заработает, Куратор уедет, и всё закончится.

«Как он посмел так говорить про Ивана! — думала она. — Про этого замечательного, умного, честного и сильного человека!».

Ольга действительно любила своего мужа. Неважно, что он старше. Зато сколько он всего знает и умеет! А как интересно рассказывает! И какой сильный! Подумаешь, ноги ниже колена нет — он и на протезе успевает столько, что иной и на двух ногах не угонится.

Прогулявшись и успокоившись, она вернулась в институт, где вскоре состоялось совещание.

— Я предлагаю отложить пуск на два месяца, — скучно и монотонно докладывал Матвеев.

— На каком основании? — возмущался Воронцов.

— Во-первых, наш реактор практически выработал топливо и рабочий ресурс. К нам уже выехали специалисты с Севфлота, руководить перезагрузкой ТВЭЛов. Заодно проведём профилактику, заменим паропроводы, а то заплата на заплате. Текущее состояние реактора не позволяет использовать его на полной мощности.

— Нам хватит! Расчеты показывают…

— И о расчетах, — перебил его Матвеев. — Их результат неоднозначен. Воспроизведение эффекта прокола на больших мощностях может вызвать фазовые сдвиги с непредсказуемыми последствиями.

— Это только ваше мнение! — горячился Воронцов.

— А вы здесь видите ещё какого-нибудь специалиста по физике Мультиверсума? Чтобы сравнить мнения?

Воронцов заметно обиделся. Ольга подумала, что Матвеев, конечно, гениальный учёный, но ладить с людьми у него получается не очень хорошо.

— Товарищи! — сказал свое веское слово директор. — Спокойнее! Нам надо принять решение по физическому пуску установки. Матвеев считает, что мы не готовы…

— Я глубоко уважаю товарища Матвеева как учёного, — твёрдо заявил Воронцов, — но за установку отвечаю я. И я готов ответить перед партией, если она не заработает!

Воцарилась напряжённая тишина.

— Так, — сказал вдруг Куратор, — я не учёный, но я знаю, что партия и правительство ждут от нас немедленного решения вопроса совмещённых территорий. Вы все знаете международную обстановку, какая напряжённая техническая гонка идёт между нашей страной и империалистическими державами Запада. Мне не надо объяснять вам, какое преимущество получит советский народ, если ему будет куда укрыть мирное население и материальные ценности на случай весьма вероятного атомного конфликта. Каждый день промедления увеличивает риск того, что о вашем — нашем! — проекте узнают западные разведки. И что тогда произойдет, как вы думаете?

Ему никто не ответил, и он продолжил:

— А я скажу вам — война начнётся уже на следующий день. Империалисты пойдут на всё, чтобы мы не успели реализовать преимущество, которое сделает Советский Союз неуязвимым для их атомного оружия! Наши атомщики, офицеры-подводники, лётчики-испытатели, ракетчики и другие советские специалисты ежедневно рискуют своими жизнями, чтобы обеспечить страну новейшим оружием и средствами защиты, так что нам ли с вами говорить о рисках?

У Ольги опять возникло неприятное ощущение, что все эти совершенно правильные слова, с которыми она всем сердцем согласна, произносятся как-то не так. Отвратительная, недостойная мысль, что этого человека на самом деле волнует лишь его личный карьерный успех, занозой застряла в голове.

— Товарищи, — поднялся из-за стола директор, — давайте посмотрим на это как учёные, без эмоций.

— Сергей Яковлевич — обратился он к Воронцову, — допустим — только допустим, — что установка сработает нештатно. Что может произойти в этом случае?

— Мы сожжём впустую десяток мегаватт, — пожал плечами Воронцов, — но реактор у нас свой. Да, ресурс парогенераторов на исходе и ТВЭЛы почти выработаны, но на один запуск их хватит, а потом мы все равно собирались расхолаживать его для перезагрузки.

— А он не может… Ну, взорваться? — поинтересовался Куратор.

«А как же: «Нам ли говорить о рисках?» — Ольге захотелось вернуть ему его же слова, но она, конечно, промолчала.

— Физика водо-водяных реакторов такова, что даже в случае мгновенного бесконтрольного повышения мощности атомного взрыва не случится, — пояснил Воронцов. — С ростом мощности увеличивается температура, следовательно, уменьшается реактивность, и мощность опять падает.

— А вы что скажете, Игорь Иванович? — директор повернулся к Матвееву.

— Меня смущают два момента, — ответил тот. — Первый — из-за состояния реактора у нас не будет резерва по мощности и ресурсу. Однократный запуск на трёх четвертях от максимума — и никакой второй попытки.

— Она не понадобится! — подскочил Воронцов.

— И второй, — продолжил Матвеев невозмутимо. — Есть неопределённость в результатах расчетов. Мы до сих пор не очень понимаем, как меняется фаза поля от градиента мощности…

— Давай так, Игорь, — перебил его Лебедев, перейдя на «ты». — Что может случиться?

— Не знаю, Палыч, — неожиданно тихо и как-то устало ответил учёный. — И это-то мне и не нравится.

— Пойми, твоё «не знаю», против «я уверен» Сергея…

— Именно этим и отличается настоящий учёный от…

— От кого? — запальчиво вскричал Воронцов. — Давайте, Матвеев, назовите меня в лицо… Как вы там меня называете? «Слесарь от науки», да? Так вот, товарищ Лебедев! Я официально прошу вас оградить меня от инсинуаций этого волюнтариста!

— Ничего себе загнул! — удивлённо покачал головой Матвеев.

Вечером Ольга пришла в их крохотную, но отдельную квартирку в жилом корпусе. Засидевшийся допоздна над работой муж отложил бумаги, немного неловко встал, высвобождая из-за стола протез, но, сделав шаг навстречу, обнял её как всегда — тепло и крепко, так, что сердце на секунду зашлось от этой близости.

— Как ты, дорогая? И как он? — спросил Иван, положив широкую сильную ладонь на её округлившийся живот.

— Что сразу «он»? — засмеялась Ольга. — Может, «она».

— Нет, это сын, я чувствую, — ответил муж серьёзно.

— Толкается. Лизавета Львовна говорит — всё хорошо, анализы в норме.

— Лизавета — биохимик, а не гинеколог…

— У неё есть медицинское образование, а главное — у неё своих трое, так что практического опыта ей не занимать, — улыбнулась Ольга.

— Береги себя, ты много работаешь. Совсем загонял тебя этот Куратор.

Наверное, Ольга непроизвольно напряглась, потому что Иван вдруг отодвинулся, внимательно посмотрел ей в глаза и спросил:

— Всё нормально, Рыжик? Он тебя не обижает?

— Ничего страшного, — быстро сказала девушка. — Просто устала немного. В любом случае завтра он уедет.

Муж недоверчиво покачал головой, но развивать тему не стал, спросив только:

— Завтра? Значит, решились всё-таки?

— Да, утром будет физический пуск.

— Не послушали, значит, Матвеева…

— Вот вам и «режим строгой секретности», — рассмеялась Ольга. — Все всё знают!

— Что ты хочешь, «Загорск-дюжина» — как деревня. Слухи разлетаются моментально. Но вот что я тебе скажу… — он сделал паузу. — Я Матвееву верю больше, чем всем остальным. Он один понимает, как это всё работает. Так что, если он сомневается — то и ты поостерегись. Стой там подальше, что ли… А лучше — вообще не ходи на этот пуск. В твоём положении…

— Нет, — решительно сказала Ольга. — Мы все работали ради этого дня. И у меня всего седьмой месяц, рано ещё изображать наседку на яйцах.

— Люблю тебя, Рыжик, — обнял её муж.

— И я тебя. Пошли в кровать, Лизавета Львовна сказала, мне пока можно… Или ты снова будешь сомневаться в её компетенции?

— В этом вопросе я ей полностью доверяю!

## Историограф. «Обратная сторона любви»

— А не хочешь прогуляться? — спросил Борух таким неестественно-бодрым тоном, что я сразу насторожился. — В хорошей компании на пленэр… Как в старые добрые?

— Боря, не пугай меня… Что стряслось?

— Ну что ты сразу? Ещё ничего. Просто намечается интересная экспедиция, и я подумал: «Ба! А ведь нашему другу-писателю это дало бы кучу новых впечатлений!»

— Боря…

— Ладно, ладно. Ты же знаешь, что мы ищем базовый срез этих… Как их там сейчас называют?

— Агрессоров?

— Ага, их, чтоб им повылазило, — закивал Борух. — И наши аналитики…

— Какие «наши аналитики»? Откуда у нас аналитики?

— Подловил, — признался Борух, — не наши. Ну, то есть, не совсем наши. Помнишь забавного бородатого поца, который жену свою искал?

Я вспомнил. Мне он не показался таким уж «забавным» — вполне адекватный мужик. Учитывая, конечно, обстоятельства.

— Позывной «Зелёный»? Погонщик троллейбуса?

— В точку. Поц, оказывается, не только по троллейбусам горазд. Умеет какие-то «графы и таймлайны» — только не спрашивай меня, что это. Андрей с ним договорился, и он по нашим данным что-то вычислил.

— Круто, — настороженно признал я. — А я причём?

— Тут, понимаешь, такое дело…

Я вздохнул, закатил глаза и демонстративно посмотрел на часы. У меня сегодня ещё была лекция.

— Короче, туда надо идти сложным путем, через несколько транзитных реперов. А у тебя по этим делам довольно приличный опыт…

— Я далеко не самый опытный оператор, — тут же открестился я.

И это я себе польстил — в Коммуне несколько зубров, по сравнению с которыми я даже не птенец — а так, яйцо недовысранное.

— Зато ты в теме, — не сдавался Борух. — Совет не хочет увеличивать число посвящённых, а ты уже и так во всем этом по уши. Ха! — он звонко хлопнул себя тактической перчаткой по наколеннику. — Это они ещё не знают, что мы стороннего аналитика привлекали! У Палыча бы остатний глаз от злости выскочил!

— Это ж Ольгина идея, да? — дошло до меня, как до жирафа.

— Ну, если честно… Просто ей как-то неловко самой к тебе подкатить.

— Ольге — и неловко?

— Ну, она ж тоже живой человек, как ни крути. Ты отказался быть её оператором, она уважает твоё решение. Но обстоятельства…

— Стоп, у неё же есть оператор. Андираос, белокурая бестия, истинный ари… то есть, альтерионец, конечно.

— Ревнуешь?

— Ещё чего! — сказал я Самым Честным Тоном, какой сумел в себе отыскать.

Борух внимательно на меня посмотрел, покачал головой, поцыкал зубом, но комментировать не стал. И правильно, и не надо.

— Андрюха в первую голову проводник, — пояснил бывший майор. Или майоры бывшими не бывают? — Это не то же самое. Воронцов его немного натаскал с планшетом, резонансы он худо-бедно находит. Но, если проводник он один из лучших, то оператор так себе, очень средненький, уровня «ослика». А на транзитных реперах, сам знаешь — только от чутья зависит, прямо мы пойдем или будем петли нарезать для триангуляции. Кроме того, если в команде разом и проводник, и оператор, то шансы унести ноги становятся сильно выше.

— В общем, — Борух поднялся с садовой скамейки, на которой мы беседовали, — мне тоже с тобой было бы спокойнее. Ты редкостно везучий.

— Везучий? — я удивлённо смотрел вслед Боруху. — Издеваешься?

Везение — штука амбивалентная. Если ты упал в море говна, но выплыл — ты везунчик или наоборот? С одной стороны — выплыл же! Не утонул! С другой — упал же! В говно!

Всегда считал себя скорее выплывшим, чем везучим, но это как с наполовину пустым или полным стаканом. Чужой всегда выглядит полнее своего.

— Нет, это не совсем так, Настя, — сегодня спящих на лекции не видно, да и задние ряды заполнены взрослыми коммунарами гораздо плотнее, чем обычно. Видимо, прошёл слух, что я рассказываю что-то интересное.

— Даже рискну утверждать, что совсем не так.

Белобрысая любительница сложных вопросов сегодня в ударе. Приходится отдуваться. Уводит, конечно, дискуссию в сторону, ну да ладно. На самом деле она мне нравится — умненькая девочка, и с характером. И ещё — есть в ней лёгкая чертовщинка какая-то. Некое трудно уловимое отличие от остальных.

— Война вовсе не является форс-мажором для социума. Что? Да, простите. Не является экстраординарной ситуацией, можно так сказать. Запишите: «форс-мажор» — юридический термин, означает возникновение внешних обстоятельств непреодолимой силы, препятствующих выполнению обязательств по некоей сделке. Пояснить нужно? Поясняю:

Вот, допустим, ты, Настя, пообещаешь Вазгену Георгиевичу собрать помидоры в его парнике в обмен на десять порций шашлыка — чтобы накормить друзей на день рождения. Шашлык вы слопаете, а на парник набегут мантисы, и собирать будет нечего — вот это будет форс-мажор. В этом случае вы не будете виноваты, что не собрали, понятно?

Я переждал гомон детских голосов, обсуждающих эквивалентность шашлыка и сбора помидоров с неожиданным выводом, что дядя Вазген не жадный, и шашлык просто так даст. А если помидоры надо собрать — то пусть попросит, они помогут. Осознание товарно-денежных отношений даётся здешним детям с трудом.

— Итак, возвращаясь к войне, — перешёптывания моментально стихли. — Война для человека — это норма, а не исключение. В одном только двадцатом веке кроме известных вам двух мировых войн произошло более трёхсот пятидесяти локальных военных конфликтов. После сорок пятого года, то есть в условно «мирное время», в военных действиях погибло более тридцати пяти миллионов человек. И это не характерная примета новейшей истории, нет. В конце девятнадцатого века подсчитали, что за предыдущие двести лет Россия была в состоянии войны сто двадцать восемь лет. С четырнадцатого века по двадцатый насчитали триста двадцать девять лет войны. Две трети истории воюем, одну — отдыхаем. Долгое время думали, что раньше было лучше. Что война — порождение более-менее развитых цивилизаций, которым есть что делить в мире. Но потом антропологи, исследующие жизнь диких примитивных племён, выяснили, что девяносто пять процентов таких обществ, имеющих самый разный уклад и культуру, постоянно воюют.

— А пять процентов? — немедленно спросила белобрысая Настя. У этой не соскочишь…

— Пять процентов — это изолированные племена, которые и рады бы подраться — но не с кем.

— Как мы? — хихикнул кто-то из середины аудитории.

— Да, как вы, — подтвердил я совершенно серьёзно. — Но, как только обстоятельства меняются, и они начинают соприкасаться с другими народами, тут же начинается взаимная резня. В норме для примитивных племён смертность от военных действий составляет до тридцати пяти процентов мужского населения. То есть, если бы вы были какими-нибудь индейцами… Знаете, кто такие индейцы?

Дети закивали, кто-то изобразил пантомимой луки и томагавки. Наверное, в здешней библиотеке есть книги Фенимора Купера.

— Так вот, если бы вы были индейцами, треть мальчиков погибала бы в непрерывных племенных войнах. Цивилизация, при всей видимой масштабности современных баталий, этот процент не увеличила, а очень сильно сократила. В самой масштабной — пока — войне современности, Второй Мировой, наша — то есть, в некотором роде, и ваша, — страна потеряла около двадцати миллионов человек. Это чудовищная цифра, но это всего двенадцать процентов населения. В самые тяжёлые годы войны общая смертность не поднималась выше двадцати процентов. У индейского мальчика шансов выжить было куда меньше.

Дети призадумались. Я подумал, что только что здорово снизил популярность игры в индейцев. Если, конечно, здешние дети в них играли. Они вообще играют? Ни разу не видел.

— Первые хомосапиенсы из верхнего палеолита долбали друг друга каменными топорами почём зря. Следы на костях в захоронениях говорят об этом со всей определённостью. Да что там, даже шимпанзе, наиболее близкие к нам по организации общества обезьяны, и те не дураки повоевать. А уж когда население северного Причерноморья в конце четвёртого тысячелетия до нашей эры научилось плавить бронзу и запрягать лошадь в колесницу… От Шотландии до Памира не осталось мужчин другого племени, только исследования ДНК позволили учёным судить о существовавшем там раньше человеческом многообразии.

— Но почему? Почему люди такие… злые? — ну вот, моя белобрысая оппонентка чуть не плачет.

— Ты не права, Настя, — мягко ответил я. — Люди воюют не потому, что злые, а потому, что добрые.

Оглядел притихшую аудиторию и продолжил:

— Любой социум — племя, народ, Коммуна — существует благодаря присущему людям как виду альтруизму, способности поступиться своими интересами ради интересов другого. Из него происходит такое прекрасное явление, как бескорыстная помощь близким, которую мы называем «добротой». Природа дала нам её не просто так — доброта позволила людям создавать устойчивые коалиции, объединяться для достижения совместных целей. Именно доброта, сопереживание близким, сделала человека, не самое сильное физически млекопитающее, доминирующим видом. Но есть у неё и обратная сторона. Альтруизм неразрывно связан с так называемым «парохиализмом» — запишите это слово, пригодится, — разделением окружающих на «своих» и «чужих».

Дети заскрипели карандашами, а я, подождав, пока они допишут, продолжил:

— Ненависть к чужим является оборотной стороной любви к своим, а воинственность является неизбежным спутником дружелюбия. Вы сейчас учитесь воевать, тренируетесь с оружием, стоите на постах, готовые стрелять, не потому, что ненавидите врагов, а потому, что любите друзей. Разве вас ведёт ненависть?

Нет, вас ведёт любовь…

## Коммунары. День после

— Бред какой-то… — растерянный Лебедев повесил трубку телефона. — Мигель, сбегай наверх, посмотри, что у них там стряслось.

Младший научный сотрудник отдраил закрытую на время эксперимента гермодверь и быстро затопал вверх по лестнице, поднимаясь из расположенной глубоко под землей лаборатории.

— Мне кто-нибудь объяснит, что случилось? — неприятным голосом спросил Куратор.

Ему никто не ответил — учёные собрались над столом, раскатав по нему ленты самописцев, и увлечённо указывали друг другу на какие-то пики и провалы.

Директор подошёл к двери в машинный зал и выпустил оттуда, наконец, Андрея.

— А чего выключили? — сразу спросил тот. — Я почувствовал — прокол был, но не успел даже шаг сделать…

— Не выключили, — не отрываясь от бумажных лент, сказал Матвеев. — Фаза перескочила. Вот, посмотрите — градиент мощности, как я и говорил. Если бы мы сразу дали полную, сработало бы штатно, а при ступенчатом наращивании фаза у нас загуляла…

— Да, действительно… — нехотя признал Воронцов. — Совсем чуть-чуть не хватило. Если бы реактор…

— То есть, опыт можно повторить? — быстро спросил Куратор.

— Да, конечно, если реактор… Сейчас… — Лебедев снял трубку телефона и крутнул диск. — Реакторная? Николай Никифорович, что там у вас?

Он молча слушал трубку. По лицу его Ольга догадалась, что с реактором не всё хорошо.

— Течи в первом контуре, выдавило уплотнения, активная вода в помещении. Собирают тряпками в вёдра, по очереди, чтобы много бэр не набрать. Надо расхолаживать ГЭУ[6] и устранять.

— Это долго?

— Трое-четверо суток. Сначала сбрасывать температуру активной зоны, затем выгружать защиту — свинцовые плиты и засыпку, только потом переваривать паропроводы. Но мы все равно планировали перезагрузку ТВЭЛов, их уже доставили из Обнинска. Как раз, пока расхолодим установку, и флотские подъедут.

— Флотские?

— У нас установлен реактор ВМ-А, один из прототипов, разрабатывавшихся для подводных лодок. Опыт его перезарядки есть только у моряков.

— То есть, повторить эксперимент вы сможете не ранее, чем через неделю?

— Скорее, через месяц.

— Понятно, — Куратор задумался.

Ольга искренне надеялась, что на это время он уедет туда, откуда он обычно появлялся, а не будет торчать в «Загорске-12», не давая ей спокойно работать.

На лестнице раздались быстрые и характерно неровные шаги, сопровождаемые стуком трости о ступени.

— Оленька, с тобой всё в порядке? — по лестнице, торопясь, спускался обеспокоенный Иван.

— Иван! — воскликнул обрадованный директор. — Что за паникёры в дежурке? Что за чушь несут твои охранники?

— Не чушь, — начальник охраны обнял жену. — Я, Палыч, по-твоему, от скуки на протезе по лестницам скачу?

— Да что там у вас?

— У нас? Это я хотел спросить — а что у нас? Это вы учёные, а мы так, «через день — на ремень».

— Да что случилось-то?

— В девять сорок две, — чётко, по-военному доложил Громов, — прошёл короткий воздушный фронт, как волна от отдалённого взрыва. Одновременно прекратилась подача электричества, и наступила темнота.

— Темнота?

— Естественное освещение тоже… хм… погасло. На улице темно, как в новолуние. Даже темнее — совершенно нет звёзд.

Все с удивлением и недоверием уставились на Громова, но его вид исключал вероятность глупой шутки. Серьёзный человек, начальник охраны института. Ответственный.

— А почему в лаборатории свет горит? — спросил Куратор.

— Она запитана от нашего реактора. А остальные помещения — от городской линии, — пояснил Воронцов.

— Реактор! — спохватился директор и кинулся к телефону внутренней связи.

— Никифорыч! Никифорыч, дорогой, не глуши пока! — закричал он в трубку, — Да! Понимаю, да! Держитесь там, как хотите, откачивайте, но оставьте на минимуме! На городской линии обрыв, только на вас надежда… Да, да, верю! Но хотя бы несколько часов продержитесь, без вас никак! Да, подпишу, и даже по двести грамм! Только сейчас не глушите!

Он отключился и растерянно оглядел собравшихся.

— Долго не смогут, уже по двадцать-тридцать максимумов схватили. Течёт контур. Надо дать свет в здание, во избежание паники.

— Распределительный узел на первом этаже, в подкорпусе «Б», — сказал хорошо знающий местное хозяйство комендант.

— Пойдёмте наверх, товарищи, тут пока делать нечего… — с сожалением констатировал директор, глядя на ворох контрольных лент.

Ольге пришлось помогать мужу — вниз он сбежал по крутой лестнице достаточно легко, а вот подниматься наверх мешал плохо гнущийся протез. Она подставила Ивану плечо. Он не отказался, понимая, что иначе будет всех задерживать, но старался не опираться, чтобы не нагружать беременную жену. Получалось неловко и неудобно. Ольга почти физически чувствовала, как сзади её сверлит своим рыбьим взглядом Куратор.

Ушедшие далеко вперёд учёные столпились в конце лестницы, на площадке, не зная, как быть дальше — в коридорах института царила полная, непроглядная темнота. Так что коменданта ждать всё равно пришлось, фонарик оказался только у него. Квадратный сигнальный фонарь светил не очень ярко, видимо, батарейка уже подсаживалась, но без него двигаться было вообще невозможно — кажется, Ольга никогда в жизни не была в такой полной темноте.

На первом этаже было пусто. Испытания установки специально устроили в выходной, чтобы поменьше народу — можно было переключить на себя все ресурсы реактора без риска сорвать работу коллег. Тёмные безлюдные коридоры, слабый круг света фонаря — у Ольги даже возникло какое-то детское ощущение приключения. Ей не было страшно, пока она не услышала тихий разговор мужа с директором.

— Думаешь, война, Иван? — спрашивал Лебедев, понизив голос.

— А что мне ещё думать, Палыч? Электричество погасло, связи нет даже по «вертушке», радио молчит, темнота эта…

— Не понимаю… Почему так темно? — задумчиво спросил директор, но никто ему не ответил.

— Слышите? — Ольга взяла мужа за плечо. — Прислушайтесь!

Все остановились на полушаге и застыли. В неестественной тишине замершего в темноте института послышался тихий, но отчётливый детский плач.

— Ребёнок? — спросил удивлённый Куратор. — У вас тут есть дети?

— Откуда? — отмахнулся Лебедев.

— Кажется, даже не один… — Ольге теперь казалось, что плачут несколько детей.

— Может, какой-то акустический эффект? Большое пустое здание, сквозняки какие-нибудь… — неуверенно сказал, невольно понизив голос, Воронцов.

— Откуда звук? — спросил Иван. — Не могу понять, такая странная акустика. Гулкое всё почему-то…

— Потому что тихо и людей нет, — сказал Матвеев. — Кажется, из того коридора доносится.

— Надо идти к распределительному узлу, — сказал Куратор. — Остальное подождёт.

— Там дети, — настойчиво сказала Ольга. Все замолчали, и в тишине детский плач зазвучал отчётливее.

Иван молча направился туда, откуда доносился звук. Поскольку фонарик был один, остальным волей-неволей пришлось за ним последовать. Вышли в один из вестибюлей. В совершенно темном большом зале пятно света от фонарика выглядело особенно жалко, большие окна на улицу были неестественно черны. Плач слышался здесь совершенно явственно, можно было разобрать, что плачут несколько детей, и тихий женский голос их утешает. Откуда доносится звук — не понять, в большом помещении с колоннами он причудливо переотражался.

— Эй, кто там! — закричала в темноту Ольга. — Товарищи, где вы?

Плач замолк.

— Э-ге-гей! — громко крикнул Иван. — Кто там ревёт? Вы где?

— Мы здесь, здесь! — донёсся откуда-то женский голос. — Тут темно, и мы не знаем, куда идти! Мы в какой-то комнате…

— Выходите в коридор и кричите!

Вдалеке скрипнула дверь, раздался приглушенный гомон детских голосов.

— Мы здесь! Ау! — закричала где-то в темноте женщина.

— Этот коридор, — уверенно сказал Иван.

— Мы идём к вам, стойте на месте! — крикнула в ответ Ольга.

— Мы видим ваш фонарик!

Пробежав метров пятьдесят коридора, они увидели два десятка разновозрастных детей, жмущихся к невысокой брюнетке. Младшие шмыгали носами и размазывали слезы по физиономии, старшие делали вид, что ничуть не напуганы.

— Швейцер, Анна Абрамовна, завуч первой школы, — представилась женщина. — А это мои дети… То есть, ученики, конечно.

— Что вы здесь делаете, Анна Абрамовна? — спросил директор. — Откуда дети?

— Экскурсия у нас, в рамках профориентации. Организовал Дом Пионеров и ваш администратор, Вазген Георгиевич.

— Точно! — хлопнул себя по лбу Иван. — Вазген же подавал заявку! Я и забыл совсем. И твоя подпись, Палыч, там точно была.

— Да, — неуверенно сказал Лебедев. — Что-то такое припоминаю… А где ваш сопровождающий?

— Когда свет погас, Вазген Георгиевич завёл нас в кабинет, сказал ждать, а сам ушёл. А что случилось? Авария? Дети напуганы…

— Я писать хочу! — сказала маленькая девочка, на вид лет семи, не больше.

— И я, и я! — откликнулись другие.

— И кушать… — сказал неожиданным ломающимся баском сутулый худой подросток.

— Сейчас организуем! — Ольга присела, придерживая рукой живот, на корточки рядом с маленькой девочкой. — Как тебя зовут, малышка?

— Марина! Марина Симонова!

— Не бойся, Марина Симонова, всё будет хорошо.

— И свет будет?

— Обязательно будет!

В этот момент, как по заказу, загудели и зажглись лампы. Одна через две, тускло, но вокруг сразу всё изменилось — обычный коридор, привычная обстановка, только окна темные, как будто на улице ночь.

— Тётя, ты волшебница? — поражённо спросила девочка.

— Что? А, нет, ну что ты, милая…

Но девочка продолжала смотреть на неё с восторгом и восхищением.

— Так, туалет в конце коридора, — распорядился Иван. — Оль, отведи туда детей, потом собираемся в вестибюле. Не разбредаться! Кто голодный — потерпите, чуть позже организуем питание в столовой.

В вестибюль постепенно собирались и другие учёные. Когда зажёгся свет, они начали спускаться из своих кабинетов и лабораторий. Ольга с Анной, сводив детей в туалет, вернулись к остальным, а Лебедев, взяв микрофон системы оповещения ГО с расположенного у входа пульта охраны, заговорил в трансляцию:

— Внимание, внимание! Говорит директор Института Терминальных Исследований Арсений Павлович Лебедев! Товарищи сотрудники, прошу всех срочно собраться в вестибюле первого корпуса! Повторяю…

Одним из первых пришёл потерявшийся было Мигель. Он обеспечил свет, переключив на распределительном щитке питание с городской линии на реакторную. Вернувшись затем в лабораторию, обнаружил её опустевшей, и, пока не заговорила система оповещения, не знал, куда все делись. Он подтвердил то, что все уже видели своими глазами — на улице царила полнейшая, без малейшего проблеска, темнота.

Люди всё собирались, вестибюль заполнялся — несмотря на выходной день, в институте оказалось довольно много сотрудников, предпочитающих тратить личное время на дополнительные исследования, а не на отдых. Из здания реакторной по подземному переходу пришёл начальник энергетиков — Николай Никифорович Подопригора.

— Не пидходь, Палыч, — сказал он устало. — Счётчик вид мене як трискачка — дыр-дыр-дыр… Всё, глушимо. Не можно дали.

Выходец из Львова, главный энергетик института разговаривал, с точки зрения Ольги, забавно, но сейчас его выговор не веселил. Бледный до синевы и еле держащийся на ногах, Николай явно подошёл к пределу человеческих сил и возможностей.

— Запустимо аварийные дизеля, скильки-то в сеть дадим. А реактор глушимо, активной воды по колина. Трое вже лежать, кровью блюют. Остальным я горилки видав, пусть выводят хлопци радиацию…

— Понял тебя, Коля, — ответил Лебедев. — Сколько топлива на дизеля?

— На сутки, много на двое — якшо з гаража подтащить…

— Обеспечим. Глуши, расхолаживай, отдыхай. Как отдохнёте — готовьте реактор к перезагрузке топлива.

Николай, по большой дуге обходя скопления людей и жестами отгоняя приближавшихся, убрёл обратно в свои владения. Ольга сочувственно смотрела ему вслед — сильный и добрый, хотя по-сельски хитроватый институтский энергетик был ей симпатичен. Его манера нарочито говорить на каком-то суржике казалась ей смешной оригинальностью. А муж морщился, качал головой и даже выговаривал: «Выйдет тебе, Коля, когда-нибудь боком эта бандеровщина…». «Хрущ не выдаст, свинья не съест!» — смеялся тот.

— Все собрались? — спросил Лебедев людей. — Итак, товарищи! Мы пока не знаем точно, что произошло, но обязаны предполагать худшее. Все мы знаем, какая сложная международная обстановка в мире, как велика напряжённость, и как американский империализм…

— Палыч, ты политинформацию не разводи! — крикнул кто-то из собравшихся. — Что случилось-то?

— Возможно, это война, товарищи!

Люди на секунду умолкли, а потом загомонили, перебивая друг друга. Ольга почти не помнила войну, как не помнила ушедшего на неё и не вернувшегося отца. В памяти осталось только ощущение постоянного голода и холода. И ещё страх — когда их, одних детей, без родителей, вывозили под бомбами по льду из умирающего Ленинграда. Ей было всего шесть, и мать она больше не видела — в эвакуации её приняла в семью тетка, двоюродная сестра отца. Но многие здесь помнили войну отлично, а то и сами успели повоевать. На праздники боевые ордена и медали украшали грудь каждого второго мужчины и многих женщин. Война — это самое страшное слово, которое можно было услышать сегодня.

— Что с материка сообщают?

В «Загорске-12», городе закрытом, бытовало «островное» ощущение жизни, и всё, что за периметром охраны, называли «материком».

— По проводам связи нет, товарищи, эфир тоже молчит. Поэтому первым делом я попрошу наших радистов… Леонид Андреевич, вы здесь?

— Здесь, — откликнулся начальник лаборатории электромагнитных исследований.

— Что у вас с оборудованием?

— У нас, среди прочего, есть всеволновая станция, но питание… Всё, кроме освещения, обесточено.

— Питание вам дадим, согласуйте с электриками, пусть включат силовую.

— А нам, а нам? — загомонили остальные.

— Спокойно, товарищи! Энергия пока в дефиците…

Как бы подтверждая его слова, свет моргнул, погас, и начал медленно разгораться снова.

— На дизель перешли, — сказал Мигель. — Пойду, отключу наружную подсветку и верхние этажи.

Он направился было к коридору, но директор его остановил.

— Мигель, подсветку наоборот включи всю — и фасад, и парадный вход.

— Но солярка…

— Лучше погаси внутреннее освещение, оставь аварийную линию. В городе света нет, пусть видят, что здесь люди, и идут сюда.

— Война, говоришь?.. — тихо спросил Матвеев.

— А что ещё, Игорь? Только вот оружия такого, чтобы Солнце погасло, я до сих пор не видал…

— Зато я видал, — ответил учёный.

— Это где же? Когда? — вскинулся Лебедев.

— А вот сегодня, в лаборатории.

— Ты о чём это?

— Это он, товарищ директор, — раздражённо сказал Воронцов, — на установку нашу намекает. Это всё, Игорь Иванович, ваши ничем не подтверждённые теории.

— Ничем, значит, не подтверждённые… — посмотрел в чёрное окно Матвеев. — Ну-ну.

Воронцов только отмахнулся с досадой.

Ольга отметила, что в отличие от скептически настроенного директора и злящегося Воронцова, Куратор слушал Матвеева очень внимательно.

Горящие половиной ламп люстры вестибюля погасли, на стенах зажглись тусклые светильники аварийной линии. Зато окна засветились отражённым светом наружной подсветки здания.

— Товарищи, нужны добровольцы! — объявил Лебедев громко. — Нужно доставить солярку из институтского гаража к энергетикам.

— Мы сходим! — вперёд неожиданно выступил Куратор, держа за локоть своего протеже Андрея.

Ольга удивилась — он никак не казался ей человеком, готовым добровольно взяться за таскание бочек с топливом.

— Где тут у вас гараж?

— Я покажу, — сказал Иван. — Пойдёмте. Надо только фонари взять в пультовой.

— Я с тобой, — быстро сказала Ольга.

— Дорогая, но… мы быстро, не переживай.

— Прогуляюсь с вами, душно. И вообще… — Ольга сама не была уверена, зачем ей это нужно. Наверное, просто боялась остаться одна, без Ивана.

На улице было не просто темно, как бывает ночью. На улице была кромешная тьма, какой Ольга никогда в жизни не видела. Она обволакивала, давила на психику, пугала и тревожила воображение. Казалось, что кто-то смотрит в спину. Когда повернули за угол, сияние фасадной подсветки Института кануло в ночи. Большие аккумуляторные фонари стали давать резкие ломаные тени, от движения которых девушка вздрагивала.

С ними пошли два молодых техника — Сергей и Василий, мобилизованные по признаку физической силы. Два лихих парня, спортсмены-многоборцы, грудь колесом — но и им было явно не по себе. Они нервно оглядывались по сторонам, а посмотрев в небо, один из них (Ольга так и не поняла, кто Сергей, а кто Василий, они вообще выглядели как братья — в одинаковых серых просторных штанах и белых рубахах) вдруг зашатался и схватился за плечо второго, чтобы не упасть. Девушка подняла глаза, и сама присела на бетонное основание ограды — над ней, там, где полагалось быть небу, было нечто чернее самой тьмы, но при этом как будто состоящее из мириад чёрных, немыслимым образом различимых на чёрном же фоне, точек. И оно неуловимо двигалось. Это было похоже на текущую по низкому небесному своду угольную пыль. И сразу начала ужасно кружиться голова.

— Что это, Вань? — спросила Ольга жалобно, схватившись за стальные кованые прутья забора, чтобы не упасть. — Что за ужасное небо?

Ей пришлось сделать усилие, чтобы сдержать тошноту — как будто на лодке укачало.

— Не знаю, — мрачно ответил ей муж, — не смотри вверх.

Куратор с Андреем переглянулись, Андрей кивнул, как будто подтвердил что-то. Ольге снова показалось, что они ведут себя странно.

По случаю выходного гараж оказался закрыт. Возвращаться в дежурку за ключами не стали, Сергей (возможно, впрочем, Василий) сбегал с фонарём до пожарного щита и ломиком легко сковырнул символический замок на распашных воротах. В большом бетонном боксе стояло с десяток автомобилей — в основном, бортовые грузовики ГАЗ-51, но были и полноприводные ГАЗ-63 и даже экспериментальный полугусеничный капотный автобус на газоновском шасси, на котором зимой собирали в школу детей из окрестных сёл. (В «Загорске-12» вообще было много всего «экспериментального»). Инициатива с сельскими детьми была Ивана — он под личную ответственность продавил нарушение режима ЗаТО[7], но полупустая школа городка получила докомплект учеников, а деревенские дети — хорошее образование. Родителям вход в город был закрыт, но сами детишки, кажется, были счастливы на время оторваться от сельского быта. За это решение и упорство в его отстаивании Ольга Ивана очень уважала. Он вообще очень любил детей, и вот, скоро у них будет свой… Девушка украдкой погладила живот.

— Солярка для генератора в тех бочках у дальней стены, — командовал Иван, — надо будет выгнать этот грузовик, завести на него трап и закатить бочки. Не руками же их кантовать до корпуса? До вечера провозимся.

— Хотя какой уж тут теперь вечер… — добавил он после паузы.

— Выйдите все из гаража, — внезапно сказал Куратор.

— Зачем? — удивился Иван.

— Выйдите, закройте дверь и не заходите, пока я не разрешу.

Все уставились на него в немом изумлении.

— Исполнять! — веско приказал Куратор.

Вася/Сережа послушно развернулись, как по команде «кругом», но Иван даже не пошевелился.

— Вам отдельное приказание нужно? — неприятным голосом осведомился Куратор.

— Мне от вас никаких приказаний не нужно, — спокойно ответил Иван. — Вы мне не командир и не начальник. Не мешайте работать.

— Я Куратор…

— Вы Куратор проекта, а не Института. Я подчиняюсь директору, он мне приказал доставить солярку к дизелям, пока они не встали и не обесточили здание. Этот приказ я и собираюсь исполнить, а вас прошу хотя бы не мешать — помогать, я вижу, вы и не собирались.

Ольга заметила, что Андрей за спиной Куратора сделал шаг в сторону и положил руку на карабин, который так и висел у него на плече всё это время. «Они что, с ума сошли?» — поразилась она. Иван небрежно опустил руку в карман пиджака — там он носил, ленясь цеплять кобуру, табельный пистолет. От Куратора этот жест тоже не укрылся, и он отступил:

— Грузите.

Поманив за собой Андрея, он отошёл за угол, и они о чём-то жарко, но тихо заспорили.

— Нет, только гараж! — расслышала Ольга реплику Андрея, но так и не поняла, к чему она относилась.

— Так, ребятки, кто из вас умеет водить машину?

Серёга/Вася посмотрели друг на друга и развели руками…

— Эх, молодежь… Ну ладно, вспомню, как это было…

Ловко упершись единственной ногой в подножку, Иван мощным рывком рук забросил себя в кабину. Через секунду мотор загудел стартером, чихнул и завёлся.

— Ищите трап! — крикнул он в окно. — Будем бочки в кузов закатывать!

Грузовик дёрнулся и заглох. Иван чертыхнувшись, завёл его снова — и снова не смог тронуться.

— Рыжик, — сказал муж смущённо, — не могу этой деревяшкой сцепление плавно отпустить. Помнишь ещё мои уроки? Давай руку, помогу в кабину подняться…

— Ну, давай — первую, газ, сцепление пла-а-вно…

Ольга не с первого раза, но приноровилась к длинному ходу педалей и аккуратно выкатилась из гаража. Лучи фар разрезали темноту жёлтым коридором, сразу стало не так страшно. Иван осторожно, помогая себе руками, спустился из кабины, и вскоре грохнул откинутый борт, застучали доски трапа, раздались бодрые крики: «Держи, подавай, кантуй!». Ольга осталась сидеть на водительском месте, слушая ровный рокот мотора — не с её животом туда-сюда прыгать. В боковое зеркало она увидела, что Куратор с Андреем так и стоят в стороне, недовольно глядя на погрузку. «Зачем они тогда вызвались? — недоумевала девушка. — Как им не стыдно — Иван на одной ноге бочки ворочает, а два здоровых человека стоят рядом и смотрят…».

— Давай потихонечку! — затащил себя руками в кабину Иван. Он бодрился, но Ольга видела, что ему тяжело — всё-таки возраст, да и последствия давних ранений сказываются. Громов прошёл всю войну во фронтовой разведке. Всё тело в шрамах, награды хоть на стенку вешай, а ногу ниже колена потерял уже после победы, при зачистке банд. «Расслабился — и сразу нарвался, — смеялся муж, — главное, что выше колена всё цело».

До корпуса энергетиков всего метров триста, и Ольга потихоньку докатилась туда на первой передаче — водительского опыта у неё было немного. Только уроки мужа, который утверждал, что это в жизни пригодится (так же, как навыки правильной стрельбы — с места и в движении, приёмы работы с ножом и палкой, тренировки внимательности и другие умения разведчика, которыми Иван был переполнен). «Пока сына не родишь — буду тебе передавать опыт, — говорил он полушутя-полусерьёзно, — в жизни всякое случается…». Ольга отмахивалась от него, считая, что он, как все ветераны, носит в себе слишком много той войны — и не только в виде осколков в рёбрах. Однако не спорила и училась, как могла. Тем более что он преподавал свою жёсткую науку умело, не давая слабины, но и не передавливая, а её хвалил, уверяя, что видит несомненный природный талант.

Аккуратно, в несколько приёмов, девушка подала грузовик задом к погрузочным воротам корпуса и остановилась, не глуша двигатель, чтобы фары не выпили аккумулятор.

— Рыжик… — сказал Иван. — Неловко тебя о таком просить, но…

— Говори, чего уж.

— Не могла бы ты тихонько вернуться к гаражу и посмотреть, чем таким важным заняты там наши столичные гости? Боюсь, на протезе я слишком шумный.

— Ты думаешь, они… что? Шпионы?

— Я пока ничего не думаю, — строго сказал Громов. — Но они ведут себя странно, и мне это не нравится. Я не хотел бы иметь за спиной людей, которых не понимаю. Только очень прошу тебя, Рыжик… Не лезь ни во что. Просто посмотри. Возьми фонарь, и вот ещё…

Иван помялся, но всё-таки достал из кармана и, оглянувшись, протянул Ольге пистолет.

— Просто подержи в кармане для моего спокойствия, ладно?

Массивный ТТ сразу оттянул карман лёгкой летней курточки, которую девушка накинула поверх платья — на улице оказалось неожиданно прохладно для такого жаркого лета. Она не спеша, но и не особенно прячась, дошла до гаража. Ворота были закрыты, изнутри слабо доносились голоса. Они о чём-то горячо спорили, но слов было не разобрать. Тогда Ольга пододвинула к стене ящик и осторожно влезла на него, чтобы заглянуть в окно. Одного стекла в раме из мелких квадратов не хватало, и стало слышно лучше.

— Что значит: «Не открывается?», — злился Куратор. — Ты мне гарантировал, что, в крайнем случае, из любого гаража… Вот гараж. Вперёд!

— Извините, сам не понимаю… — отвечал Андрей растерянно. — Мы как будто не в Мультиверсуме.

— А где? Где ещё мы можем быть?

— В заднице… — буркнул Андрей. — Я не знаю, так не бывает вообще. Они что-то поломали своей установкой.

— Толку от тебя… Берём машину и едем отсюда. Может, это локально. Отъедем от Загорска подальше, и всё заработает.

Ольга едва успела слезть с ящика, когда створки ворот раскрылись.

— Ну и куда вы собрались? — спросила она закрепляющего ворота Куратора.

— Не ваше дело, — зло ответил он.

— По-моему, вы собираетесь похитить имущество Института.

В гараже взвыл стартер и сразу затарахтел мотор.

— Моих полномочий хватит, чтобы реквизировать весь институт, не то, что эту колымагу.

Куратор, не обращая на Ольгу внимания, полез в кабину грузовика, за рулём которого сидел Андрей.

Ольга сделала шаг вперёд и, упрямо сложив руки на груди, встала в воротах.

— Что вы делаете? — закричал Куратор из окна кабины, перекрикивая шум двигателя. — Уйдите с дороги, я приказываю!

— Пусть директор решает, какие у вас полномочия, а я вас не выпущу! Может, вы вообще шпион. Или диверсант. Может, это вы всё устроили?

— Уйдите!

— Не уйду!

Куратор жестом приказал Андрею ехать. Грузовик медленно, давая Ольге возможность отойти, покатился вперед. Она, упрямо наклонив голову, стояла в свете фар, пока в неё не уперся передний бампер. Машина встала. В кабине произошла короткая перепалка, за шумом молотящего прямо перед лицом мотора девушка услышала только эмоциональный выкрик: «Вот я ещё баб беременных не давил!».

— Что здесь происходит? — Ольга выдохнула с облечением — муж вернулся.

— Они пытались угнать машину!

— Эта дура…

— Как ты назвал мою жену?

— Иван Анатольевич! — громко сказал, спускаясь из кабины, Куратор. — Разъясните, пожалуйста, вашей супруге, что мои полномочия позволяют использовать имущество института — государственное имущество! — по своему усмотрению.

— В случаях крайней необходимости! — подчеркнул Иван.

— Уж поверьте, она самая крайняя, — Куратор обвёл вокруг себя широким жестом, как бы охватывая всю ненормальность происходящего.

— Пусти их, Оль, — устало сказал Громов, — пусть проваливают… Трусы.

Последнее слово он сказал тихо, но Куратор, кажется, расслышал. Он дёрнулся было, но потом внимательно посмотрел на Ивана, пожал плечами и полез в кабину. Ольга отошла в сторону, к мужу, и они вместе смотрели вслед задним фонарям направившегося в сторону выездного поста грузовика.

— Пойдём за машиной, — вздохнул Иван, — Никак у меня не получается самому вести. Чёртова деревяшка…

— Ничего, — девушка взяла хромающего больше обычного мужа под руку. — Я слышала, скоро всем инвалидам дадут специальные машины с ручным управлением. Будешь снова кататься.

— Я пока на мотоцикле! На нём я и с одной ногой управляюсь, — действительно, в институтском гараже был потасканный, трофейный ещё, «Цундап» с коляской, и Иван его часто брал, если надо было быстро смотаться на периметр.

К машине шли, подсвечивая себе фонарями. Иван хромал всё сильнее, видимо, от чрезмерной нагрузки натёр себе культю протезом. Ольга не спрашивала — знала, что отшутится, но в глубине души будет расстроен, что она заметила. Он до сих пор не смирился с потерей ноги, и особенно с тем, что иногда приходилось просить о помощи. И он, конечно, замечал взгляды, которые бросают на них всякие… Двадцать лет разницы! Целая Ольгина жизнь! «В дочки годится» — шипят за спиной. Иван силён и здоров молодым на зависть, ясностью ума утрёт нос кому угодно, но в глубине души очень боится физической немощи. Высматривает тайком перед зеркалом седые волосы…

— Вы на машине? — обрадовался Лебедев, когда они вернулись в институт. — Отлично, это очень кстати.

В вестибюле стало поменьше народу, но появились новые лица. Многих Ольга знала — это сотрудники, которые живут поблизости от института, молодые семьи из общежития, многие с детьми.

— Из общежитий, видите, сами на свет пришли, — подтвердил её впечатление директор. — Там темно, выбирались группами, кто со свечкой, кто с фонариком. Насосы встали, воды нет, плиты не работают, дети голодные… В столовой организовано горячее питание, почти все сейчас там. Вас я попрошу на машине проехать по улицам городка, покричать, чтобы шли к институту. Только аккуратно, я вас умоляю, не провоцируйте панику. Люди и так напуганы. Вот вам громкоговоритель.

Лебедев протянул Ивану электрический «матюгальник» на батарейках.

— Хорошо, сделаем, — ответил коротко Иван.

— А где наш Куратор? — запоздало поинтересовался директор.

— Удрал, — жёстко ответил Громов. — Реквизировал «шестьдесят третий» из гаража и рванул со своим этим Андреем на выезд. Вам разве с поста не доложили?

— Ну, баба с возу… — тихо сказал Лебедев. — Странные они какие-то, между нами говоря. Но с самого верха прислали, не нам решать. А вот с постом связи нет, даже по ТА-57[8]. То ли обрыв на линии, то ли… Прокатитесь до него заодно, ну и…

Лебедев замялся.

— Проверить дорогу? — догадался Иван.

— Да, хотя бы до Александровки. Посмотрите, что там творится, есть ли электричество, связь… Только не задерживайтесь, сразу назад, и на обратном пути подбирайте, если кто к дороге выйдет.

— Задача ясна, — Иван кивнул и захромал к машине, Ольга пошла за ним.

— Холодает, или мне кажется? — поёжилась она, выйдя на улицу.

— Да, вроде как попрохладнело, — согласился муж. — Ничего, сейчас отопитель в машине включим.

— Как вот так можно? — спросила девушка, осторожно выруливая в ворота кованой ограды Института. — Бросить порученную тебе работу, людей, уехать… Ладно, будь ты слесарь какой-нибудь, но тебе же партия государственное дело поручила! Нет, не понимаю…

Иван помолчал, украдкой разминая ногу над протезом, потом ответил:

— Я тоже не очень понимаю этих, нынешних. Культ личности, конечно, правильно ругают, много допустили перегибов, но тогда как было — если тебе большое дело поручили, то полномочия у тебя огромные, можешь требовать с людей жёстко, но и ответственность на тебе полная. Не справился, завалил — извини, ответишь по всей строгости.

— А сейчас?

— А сейчас на каждый чих бегут наверх докладывать, бумажками задницы прикрывают… И дело не идет, и спросить, если что, не с кого — все друг на друга кивают. А главное — приезжает вот такой молодой и борзый, и непременно оказывается чей-то родственник. Уж прости моё старческое брюзжание, но те, кто повоевать успел, мне как-то понятнее. Война — она многое по местам в головах расставила.

— Уж сразу «старческое», — засмеялась Ольга. — Не изображай дедушку, ты ещё даже не папа!

Тёмная улица была пуста. Дважды они останавливались, и Иван кричал в мегафон: «Внимание, граждане! Ситуация под контролем! Не паникуйте, берите предметы первой необходимости, документы и продукты, собирайтесь к институту!»

Никто им не отвечал, никто не выходил.

— Ну, что они? — нервничала Ольга.

— Не переживай, — успокаивал муж. — Темнота, ничего не понятно, люди растерялись. Сейчас нас услышат, соберутся, на обратном пути подберём женщин и детей, остальным дорогу покажем…

— Кстати, о дороге… — Ольга выжала педаль тормоза и грузовик, скрипнув колодками, остановился. — А где мы едем?

— Заблудилась? — засмеялся муж. — Мы же выехали по Ленина направо, а значит сейчас… Хм, да, что-то не то.

Он растерянно замолчал.

— Мы проехали школу, — сказала Ольга, — потом первый гастроном, дальше должен быть слева Дом Быта… А это что?

— Это Дом Культуры.

— И как мы у него оказались, он же в другую сторону? И почему он справа?

— Не понимаю, мы же никуда не сворачивали… — Иван открыл дверь кабины. Снаружи потянуло холодом. Он огляделся, осветив фонарём ближайшие дома.

— Ну да, получается, что мы снова едем к Институту, а не от него. Только с другой стороны. Чертовщина какая-то. В лесу бы я сказал, что леший водит, а тут кто? Городовой?

— Городовой — это такой полицейский при царизме, — улыбнулась Ольга. — А ты, оказывается, у меня суеверный!

— В окопах атеистов не было, — мрачно ответил Иван. — Поехали вперёд, до Института пока, а там посмотрим.


Подъехав к институту, Ольга сосредоточилась на том, чтобы не задеть кузовом ворота, и чуть не врезалась в стоящий на подъездной дорожке грузовик.

— Надо же! — удивился Иван. — Вернулись!

В вестибюле, который, благодаря пульту охраны и ГО с системой оповещения, стал импровизированным штабом, осталось всего несколько человек. Сотрудники куда-то разошлись, директор и учёные сидели за принесённым из какого-то кабинета столом. На нём был чайник, стаканы в подстаканниках, бутерброды с колбасой и настольная лампа. Благодаря ей стало даже уютно — остальное помещение утонуло в тени, верхний свет ради экономии выключили, только тускло тлели аварийные лампочки на стенах.

— Нет, никак! — злобно говорил Куратор. — Уж поверьте, мы попробовали все дороги и направления, пытаясь покинуть город!

— Уж в этом вашем стремлении я нисколько не сомневаюсь, — с ехидцей сказал Лебедев.

— Я не обязан перед вами отчитываться! — вспыхнул Куратор.

— А вот и Громовы вернулись, — обрадовался директор. — Ну, что скажете? А то товарищ тут такие странные вещи излагает…

— Если речь о том, что выехать из города не получается, то в этом он прав… — признал Иван, тяжело опускаясь на стул и руками пытаясь удобнее расположить протез. — Какая-то ерунда творится, Палыч.

— Да что у вас ещё такое?

— Чертовщина, какая-то, сказать стыдно. Ехали на север по Ленина, никуда не сворачивали, приехали с юга. Не понимаю…

— Мы пробовали и на юг, и на восток, и на юго-запад, — сказал раздражённо Куратор. — Весь центр исколесили. Не верите — сами попробуйте!

— Какой диаметр локали? — внезапно спросил Матвеев.

— Чего? — удивился Куратор. — Какой диаметр?

— Как далеко вам удалось отъехать от Института?

Куратор с Андреем переглянулись и пожали плечами:

— Трудно понять. Нет никакой границы, темно, и город мы не очень хорошо знаем…

— Мы проехали школу, но не доехали до Дома Быта, — сказала Ольга.

— Километров шесть, угу, угу… В первом приближении сойдёт… — Матвеев достал из одного кармана логарифмическую линейку, из другого — блокнот, и невозмутимо погрузился в какие-то расчёты. Все мрачно уставились на него.

— Ну, что там, Игорь? — нетерпеливо сказал наконец Лебедев.

— А чего вы ждёте? — поднял голову учёный. — Это вам не квадратное уравнение решить. Идите, вон, людей спасайте…

— Да от чего спасать-то?

— От холода, конечно!


Ближайший наружный термометр оказался на окне помещения охраны. Красный спиртовой столбик показывал плюс двенадцать.

— Ну, прохладно, конечно, для лета, но ничего, в принципе, страшного, — неуверенно сказал Андрей.

— Я на Севере служил, так там летом такое за счастье, жара просто считалась! — бодро ответил ему Сережа или Вася, подтянувшийся со своим небратом-близнецом из столовой. От них вкусно пахло борщом, и Ольга внезапно поняла, что умирает от голода.

— Вань, я пойду в столовую, поем, — сказала она мужу.

— Да, Рыжик, сходи, конечно, — рассеянно ответил он. — Слушай, а у тебя зимние вещи где хранятся?

— В шкафу в прихожей, а что?

— Ничего, ничего. Иди в столовую, тебе надо хорошо питаться.

Только войдя в душное тепло столовой, Ольга поняла, что до сих пор сильно мёрзла. В большом помещении было людно, как никогда — сначала ей показалось, что тут собрались все, кто добрался в темноте до Института, но потом она заметила, что преобладают женщины и дети. Мужчин было мало, они торопливо ели и уходили. Вдоль дальней стены устроили, отгородив положенными на бок столами и застелив неизвестно откуда взявшимися матрасами, импровизированные ясли для самых маленьких. Оттуда доносились крики и возня, вокруг сидели несколько матерей, пытающихся уследить за этим хаосом. Было шумно, сильно пахло кухней, работающие от баллонов газовые плиты нагрели воздух до настоящей жары.

На раздаче, посмотрев на её выпирающий живот, налили сразу полторы порции наваристого борща: «Кушайте-кушайте! Вам надо! Вот, творожку ещё возьмите со сметанкой. Там самый кальций, для косточек полезно! Берите-берите, не смотрите, что последний, кому ещё, как не вам? Жалко, хлебушка нету, приели весь хлебушек…». Дородная пожилая повариха почти насильно всучила ей плошку творога и стакан сметаны. Впрочем, Ольга действительно чувствовала себя голодной и не сильно сопротивлялась.

Присев с краю за длинный стол, она начала с аппетитом есть. Борщ оказался очень вкусным, девушка вбухала туда чуть ни полстакана сметаны и смолотила большую порцию, почти не заметив. Творог уже ела спокойнее, замешав с остатком сметаны и посыпав сахаром.

— Ольга Пална! — рядом с ней присел завстоловой, небритый усталый мужчина предпенсионного возраста, фамилии которого девушка не вспомнила. — Говорят, из города не выехать?

— Кто говорит? — строго спросила Ольга.

— Ну… — он неопределенно развел руками.

— Вот панику не надо разводить!

— Да я что… Я, собственно, о продуктах… Кончается же всё. Не ждали мы такого наплыва, не запаслись. Хлеба нет, картошка кончается, молочные продукты… Да и холодильники выключили, электричества не хватает. Когда подвоз-то теперь ждать? Кормим, опять же, бесплатно, под запись, директор распорядился. Всё понимаю — люди прибежали в чём были, без денег, не сидеть же им голодом. Но я лицо материально ответственное…

— Не волнуйтесь, — веско сказала Ольга. — Во всём разберутся, всё будет хорошо. Лебедев обязательно всё решит.

— Вашими бы устами, Ольга Пална, вашими бы устами… — вздохнул завстоловой и ушёл, горестно качая лысеющей головой.

Ольга впервые задумалась о сложившейся ситуации в таком ракурсе — действительно, а что, если не удастся быстро наладить сообщение с «материком»? Есть ли в городе — точнее, в его доступной части, — продукты, чтобы прокормить… Сколько людей? Она оглянулась вокруг, но не смогла сходу сосчитать даже тех, кто в столовой. Люди хаотично перемещались, дети бегали и шумели, кто-то ел, кто-то входил, кто-то выходил… Кроме того, в Институте довольно много персонала — электриков, сантехников, грузчиков, водителей, уборщиц, в конце концов, — которые сейчас на рабочих местах. Ах, да, группа энергетиков… Сколько их там? Человек пятнадцать на смене. То есть, счёт людей идет на сотни. Хорошо ещё, что выходной и лето — иначе могло бы быть намного больше. Скажем, полная школа испуганных детей — а не одна небольшая экскурсия.

Вернувшись из столовой, Ольга обнаружила в вестибюле бурное совещание.

— Ещё на градус упала! — потрясал термометром завхоз Института Вазген Георгиевич, невысокий пузатый армянин с удивительно волосатыми руками. — И до каких пределов это будет продолжаться, я вас, Матвеев, спрашиваю?

Он так горячился, размахивая своими мохнатыми, как у орангутанга, конечностями перед носом невозмутимого учёного, как будто тот был лично виноват во внезапном похолодании.

— До нуля градусов, — сказал Матвеев спокойно.

— Ничего, себе! До нуля! А у нас уголь для котельной, между прочим, не завезён…

— По Кельвину, — уточнил он. Видя непонимание со стороны Вазгена, пояснил, — это минус двести семьдесят три градуса по Цельсию. Вам понадобится термометр побольше, товарищ Голоян.

— Минус… Сколько? Вы издеваетесь, Матвеев?

Учёный пожал плечами и вернулся к расчетам. Все молча смотрели на него.

— Игорь, ты сейчас пошутил, я надеюсь? — осторожно спросил Лебедев.

— Ни в коей мере, Палыч, — ответил тот. — Но вы можете надеяться, что я ошибся.

— График экспоненциальный, Игорь Иванович! — закричал с порога незнакомый Ольге лаборант. — Как вы и предсказывали!

В его руках была лента-миллиметровка с какого-то самописца, и глаза горели научным восторгом.

— Если проэкстраполировать изменение температуры и учесть вертикальный градиент…

— Спасибо, Антон, — оборвал его Матвеев, — Не надо это озвучивать, пожалуйста. Хорошая работа, давайте расчёты сюда, я их учту. Продолжайте измерения.

Лаборант положил бумаги ему на стол и унёсся, топоча ботинками, в темноту коридора.

Воцарилось молчание. Матвеев молча скрипел карандашом по страницам блокнота, все смотрели на него. Вазген, вздохнув, достал из кармана папиросы и направился к двери на улицу.

— Там… Там снег идет! — воскликнул он, через секунду вернувшись. Все, кроме учёного, кинулись к дверям вестибюля.

В лучах подсвечивающих колонны фасада прожекторов мягко падали крупные снежинки. Долетая до земли, они сразу таяли, блестя каплями на листьях подстриженных кустов у дорожки. Ольга, забывшись, подняла глаза к небу — и сразу опустила их, когда её замутило от текучего чёрного ничто над головой. Казалось, снег идёт без всяких облаков, самообразуясь в воздухе.

— Но ведь всего плюс десять? — жалобно спросил Вазген. — Как же так…

— Вертикальный градиент, — пояснил Воронцов. — Вверху атмосфера остывает быстрее, холодный воздух перестаёт удерживать влагу.

Ольга поёжилась — она всё ещё была в летнем платье и тонкой курточке. Заметивший это Иван сказал:

— Пойдем, прогуляемся до дома, возьмём тёплые вещи.

— Возвращайтесь быстрее, — сказал им Лебедев. — Сейчас каждый человек будет на счету.


— И во что мне одеваться? — задумчиво спросила Ольга, стоя перед небольшим шкафом в крошечной прихожей. У неё никогда не было много одежды — не привилось в ней этого женского стремления к нарядам. — На минус двести у меня ничего нет…

— Одевайся на сейчас, и возьми тёплое пальто зимнее, — Иван, морщась, разматывал обмотку на культе. На ней проступили бурые пятна.

— Натёр? — с сочувствием спросила Ольга. — Давай я тебе мазью намажу…

— Не надо, Рыжик, я сам. Достань лучше мой тулуп караульный, ватные штаны, да и валенки, наверное. Минус двести-то, небось, не сразу настанет. А до тех пор много чего может случиться…

— Мы же справимся? — спросила Ольга, упаковывая зимнюю одежду в большой рюкзак мужа.

— Конечно, Рыжик, обязательно, — уверенно сказал Иван. — В институте лучшие учёные Союза, самые оснащённые лаборатории, самые опытные инженеры и отличные производственные цеха. Всё что угодно сделаем!

Обратно шли трудно — Иван не отдавал Ольге рюкзак и с большим напряжением нёс его сам. Фонарь почти разрядился и еле светил, снег усилился. Он ещё таял на тёплой земле, но уже собирался пушистыми венчиками на верхушках кустов. Возле Института царила рабочая суета — отъезжали и подъезжали машины, люди что-то грузили, разгружали, несли и катили.

— А, Иван, — обрадовался усталый Лебедев. — Вовремя.

— Бери этих двух товарищей — он указал на Сергея и Василия, одетых в коротковатые им шинели поверх летних рубашек, — и езжайте по магазинам и торговым точкам. Отмечайте всё, что надо вывозить.

— Вывозить?

— Принято решение сосредоточить все ресурсы, пока они доступны, в здании Института. У нас множество свободных помещений сейчас. Особое внимание — продуктам и тёплой одежде, ну и ещё, что там, не знаю…

— Детские вещи, пеленки и так далее, — вмешалась Ольга. — Видели, сколько с детьми? Предметы гигиены — мыло, шампуни…

— Вот! — перебил её директор. — Слушай жену, Иван, женщины лучше знают. И вот вам радист…

Подошёл совсем юный мальчик с тяжёлым ящиком «Астры-2»[9] за плечами. Ему шинель была, наоборот, сильно велика, здоровенные сапоги на ногах как будто шли отдельно.

— Умеешь? — кивнул ему Иван.

— Да, нас в радиоклубе учили…

— Молодец. Как зовут?

— Олег Синицын!

— Сколько лет?

— Шестна… Ну, скоро будет шестнадцать.

— Обмундирование у тебя не очень… Но потом что-нибудь подберём. Иди к машине.

Пацанёнок захлопал сапожищами к выходу.

— С материком связи так и не было? — спросил Иван директора, но ответил ему внезапно Матвеев.

— Вы что, так и не поняли? — раздражённо бросил он, не поднимая глаз от расчётов. — Нет больше никакого «материка».

## Историограф. «Щенки войны»

Вечером мы собрались на природе — популярный вид досуга в этом не испорченном интернетом обществе. Ольга, я, Борух и Андираос Курценор по кличке «Коллекционер», которого все, кроме меня, звали запросто «Андрюхой». Я его не звал никак. Что не помешало ему прийти и занять моё место возле Ольги. Мы, конечно, расстались без обид и всё такое, но базовые мужские инстинкты никто не отменял — на каком-то уровне (чуть ниже пояса) я воспринимал его как соперника. Поэтому мне всё время хотелось ему нахамить, но я сдерживал этот порыв как неконструктивный. Если это будет продолжаться и дальше, много мы такой компанией не наработаем.

— Мы отличная команда! — мысли она, что ли, читает? — Идеальный состав для экспедиции, сбалансированный, с проводником и оператором.

— Двумя операторами! — вроде бы невинно уточнил Андрей, и я опять еле сдержался.

Хотелось сказать «полуторами» — но я не был уверен в существовании такого слова. Ну и прозвучало бы уже совсем по-детски. А я всё же почти школьный учитель. Это, знаете ли, взрослит человека.

— Ты уверена, — я специально обращался лично к Ольге, как будто никакого Андрея тут не было. — Уверена, что тебе нужен именно я? Возьми, вон, Дмитрия — у него и опыта больше, и боец он серьёзный…

— Я знаю, что боец ты никакой, — ну спасибо, бывшая дорогая, могла бы и помягче как-то сформулировать, — но мы и не воевать собираемся. Мне нужен не только и не столько оператор, сколько, не знаю даже как сказать… Человек, способный сделать выводы из того, что мы там увидим.

— Кто-то умный? — не удержался и съязвил я, но Андрей даже не моргнул своими белёсыми ресницами на невозмутимой блондинистой роже.

— Наша задача пока — осторожно посмотреть. Наблюдать, делать выводы. Никаких боестолкновений, никаких диверсий. Если нас заметят — тут же уходим. И вот тут нам даёт преимущество проводник!

Андрей церемонно раскланялся.

«Клоун какой-то, — раздражённо подумал я. — И что она в нём нашла?».

Хотя я, разумеется, знал, что. Он проводник. Говорят, чуть ли не лучший в Мультиверсуме. А главное — он готов быть её личным проводником. А я не готов быть её личным оператором. Такая вот фигня.

— Они знают, что мы работаем с реперами, и не ожидают, что мы сможем уйти через кросс-локусы.

— Так что, ты с нами?

— А куда ж я, блин, денусь… — ответил я так, как от меня ожидали. Попробовал бы я отказаться! Если Ольга что-то хочет, она это получает.

Но я согласился не ради её больших и красивых… Ну, например, глаз. Просто эту чёртову войнушку надо заканчивать. Детей жалко.

— Ну, коммунары, готовы вопросы? — в отличие от нормальных лекторов, я не заканчивал лекцию ответами на вопросы, а начинал.

Так я давал детям время на осмысление того, что я рассказал в прошлый раз. Повод лишний раз подумать во время дежурств или трудовой практики. Это вряд ли сработало бы в моём бывшем срезе — там слишком много медийных раздражителей и отвлекающего информационного шума, да и мотивация к познанию целенаправленно блокируется специальными педагогическими приёмами. Впрочем, там бы я и не смог преподавать. Я не переоцениваю свои педагогические способности.

В Коммуне же моя лекторская деятельность шла по разряду «общественной нагрузки» — самое обычное здесь явление. Почти все кроме основной занятости делали ещё что-то общеполезное — от разведения цветов на газонах и постройки детских площадок до спортивных секций и технических кружков. Ну и лекции, да — те, кому было что рассказать детям, и кто умел это делать более-менее складно, выступали этакими «учителями-общественниками». На этом фоне я стал публичным лектором по расплывчатой теме «материнский срез — как там чего вообще», постоянно сползая на более абстрактные аспекты из области истории, социологии, антропологии и философии. А всё благодаря детским вопросам, дисциплинировано записанным в тетрадочках карандашиками. Вопросам иногда наивным, но от этого не менее глубоким.

— Вы вчера говорили, что люди всегда воевали, и это для них нормально. А почему люди не могут не воевать?

— Доброе утро, Настя, — поприветствовал я белобрысое чудо, неизменно сидящее прямо перед лекторской кафедрой. — Это довольно сложный вопрос. Я хотел рассказать сегодня немного о другом, но, если всем интересно, можем обсудить и его.

— Интересно, интересно, расскажите про войну! — раздались голоса в аудитории.

Не знаю, как здесь обстоит дело у штатных учителей — давно собирался выяснить, да как-то недосуг, — но у меня как у «общественника» никакого «учебного плана» нет. То есть, могу рассказывать именно то, что детям интересно в данный момент. А поскольку сейчас у всех в голове война — то неизбежно будем возвращаться к ней снова и снова. Чем дальше я на это смотрю, тем отчетливее вижу, как быстро она меняет стерильный «заповедник хороших детей», которым до недавнего времени была — или, по крайней мере, казалась, — Коммуна. И, чёрт меня побери, как же мне это не нравится! Здешнее небольшое общество не выработало иммунитета к идеологическим вызовам внешней агрессии, и война его необратимо изменит. Нет, определённо, её надо как можно быстрее заканчивать!

— Что такое война? — начал я ab ovo[10]. — Давайте запишем определение: «Война является коалиционной внутривидовой агрессией, которая связана с организованными конфликтами между двумя группами одного и того же вида».

Дети послушно заскрипели карандашами в тетрадках.

— Ключевые слова «коалиционная» — то есть, в условиях объединения групп для общей цели, и «внутривидовая» — то есть, в пределах одного биологического вида. И то, и другое по отдельности встречается в природе довольно часто — и совместные действия (например — стайная охота), и внутривидовая агрессия (конкуренция из-за самок, к примеру). Но сочетание этих двух явлений характерно только для двух групп животных. И одна из них — приматы, к которым относимся и мы.

— А вторая? — спросил кто-то из детей.

— Муравьи, — ответил я. — В этом мы на них похожи больше, чем на любых других живых существ.

— Ничего себе… — вздохнул спросивший, а я невольно задумался о том, есть ли тут муравьи. Хотя они везде есть, наверное. Живучие твари. Совсем как люди.

— Но муравьи — отдельная история, а что касается приматов… Учёные считают, что разум развился в человеке в первую очередь как средство социального взаимодействия. Инструмент манипуляции соплеменниками, позволяющий передавать свои гены дальше не только самым сильным, но и самым умным. Альфа-самцом, а потом и вождём племени, становился не тупой амбал, а тот, кто смог объединить вокруг себя других и уговорить их на совместное отстаивание интересов. То есть, создавший условия для коалиционной внутривидовой агрессии.

Так что ответ на вопрос «почему люди воюют» простой: «потому что они люди». Война является нашим базовым видовым признаком. Неизбежным порождением нашего разума. Обратной стороной нашей способности объединяться, дружить и работать вместе.

— Неужели нельзя просто договориться? — спросила расстроенная Настя.

— Можно, — утешил её я. — История знает множество примеров, когда племена и даже целые народы забывали про свои распри и объединялись.

— И что для этого нужно?

— Общий враг!


На выходе из аудитории меня поймал Борух.

— Интересно рассказываешь, даже я заслушался, — сказал он таким неопределённым тоном, что я напрягся.

— Что-то не так?

— Нужно ли впаривать детишкам этот взрослый цинизм? Оно, конечно, всё чистая правда: и жизнь не пикник, и мир не полянка с цветочками, и люди те ещё поцы, — но не в этом же возрасте?

— Знаешь, Борь, давать ребёнку ложные сведения об устройстве мира — это, как по мне, просто предательство. Это как карта минных полей с ошибками. Мир достаточно опасен сам по себе, не надо усугублять. Обычные песни: «на нас хороших-идеальных напали злые-мерзкие они!» — им и без меня споют. Да уже спели, чего там.

— И правильно. Так и надо. Врага расчеловечивают, чтобы проще убивать. Рефлексии ни к чему, дело военное.

— С одной стороны ты прав, — признал я. — А с другой — вот эта накачка потом так аукнется… Не хочу, чтобы они стали поколением «детей войны». Это очень многочисленное поколение, и оно навсегда изменит Коммуну. Мне кажется, этого ещё никто толком не понял.

— Ну да, — хмыкнул Борух, — один ты знаешь, как правильно Родину любить. Вот смотрю я на тебя и каждый раз удивляюсь — такой циник и мизантроп по убеждениям, и такой наивный романтик в душе.

— Чего это «наивный»? — обиделся я. — Я реалист!

— Хреналист, — обидно засмеялся майор. — Вот ты про «многочисленное поколение» сказал, а почему оно такое многочисленное? Не задумывался?

— Ну, — замялся я, — демографическая политика Совета…

— Ой-ой, я вас умоляю! Ну, ты же инженер в анамнезе, математику знать должен. Посмотри, сколько здесь детей лет двенадцати-четырнадцати, — и сколько женщин возраста тридцать плюс. И посчитай — хоть на пальцах, а хоть на компьютерах своих — сколько каждая из них должна была родить в те три года? Ну?

— Я так навскидку не могу…

— Вот я и говорю — наивный ты, писатель, как чукча в чуме. Ни хрена вокруг себя не видишь, ещё меньше понимаешь, но, конечно, окромя тебя мир спасать некому…

Вот сейчас обидно было, да. И ведь главное — цеплялся мой глаз за эти цифры, но как-то в голову не вошло. Нет, никакая «демографическая политика» не могла дать такого пика. Кстати, не слишком ли разнообразен фенотип у здешних детишек? Исходно в Коммуне были почти сплошь русские да евреи (русские евреи — всегда больше русские, чем евреи). И редкие исключения, вроде Вазгена и Мигеля, которого Борух из вредности и принципа так и звал «Хулио». Но при этом среди детей только что совсем чёрных негров нет. Вот, скажем, моя белобрысая любимица Настенька — вообще не пойми какой типаж. Белая, как мрамор, незагорающая тонкая кожа, прямой тонкий нос, высокий чистый лоб, волосы цвета полярного снега, такие светлые, что кажутся седыми, и глаза цвета морского льда. Вырастет — будет Снежная Королева, разбивающая глазами-льдинками мужские сердца. Очень, очень необычная девочка. А ведь ни одного взрослого коммунара, который годится ей в родители, я не видел! Генетика, конечно, штука сложная, она могла уродиться в какую-нибудь прабабку — носительницу последствий призвания блондинов на Русь, но среди детей было немало мулатов, азиатов и даже странных ребят типажа, пожалуй, полинезийского. Эти-то откуда взялись?

Нет, прав Борух, ни черта я тут не понимаю… Лох я развесистый.

— Что, призадумался? — хлопнул меня по плечу майор.

— Угу, — мрачно откликнулся я.

— Идеалист ты, Тёма, — сказал он сочувственно. — Хоть и циник местами. Придумал себе идеальную Коммуну и живёшь в ней, начисто игнорируя реальность. Жениться бы тебе… И не на су… красотке этой рыжей, которая два слова правды подряд не скажет, а на нормальной бабе, которая тебя будет любить, кормить, мозги вправлять и детей рожать. Пойдут свои дети — перестанешь про чужих думать.

— А твой-то как? — поспешил я перевести разговор. Мне было стыдно.

— Да растёт, что ему сделается. Шустрый такой пацанчик… Кстати, слыхал — Олег наш пропал.

— Как это?

— Повёл «осликом» обменный караван в Альтерион. Связки все нахоженные, сто раз проверенные… Но караван и туда не пришел, и назад не вернулся.

— Что думаешь?

— А что тут можно думать? — мрачно буркнул майор. — Дело известное…

С тех пор, как противостояние с Комспасом, который тут называют «агрессорами», перешло в открытую фазу, наши операторы стали объектом охоты. По себе знаю, шрамы остались. Но и свернуть все обменные операции Коммуна не может, потому что репутация, да и критичный импорт есть. Так что караваны ходят. С «осликами» — слабыми операторами, способными только на самые простые маршруты. Цинично — но они менее ценны, чем даже я.

— Ладно, — прервал мои размышления Борух, — пойдём к Палычу, он нам предстартовую накачку делать будет.

— С вазелином?

— Вазелин, товарищ, надо заслужить

Председатель Совета Первых был пессимистичен:

— Ну что вы там увидите, — говорил он, — и что поймёте? Нет, я не против разведки, но без всей этой лирики «познай врага своего». Если враг не сдаётся — его уничтожают!

— Я была бы не против, если бы они как-то сами собой победились, — гнула свою линию Ольга, — но давай будем объективны — у нас нет ресурсов для уничтожения кого бы то ни было. Ни человеческих, ни материальных.

— С городом мы получили достаточно оружия и боеприпасов!

— Кстати, не помните, кто вот так же точно топал ногами и запрещал мне проводить ту операцию? — невинным тоном осведомилась Ольга. — Кто был настолько категорически против, что мне пришлось проводить её своими средствами и за ва… чьей-то спиной?

Председатель смотрел на неё, как солдат на вошь.

— Кроме того, этим оружием надо кого-то вооружать, — сказал Ольга. — И не только детишек.

— Эти детишки, между прочим… — он глянул на меня и осёкся. Я сделал вид, что ничего не слышал.

— С тобой бесполезно спорить, — устало махнул рукой Председатель. — Всё равно по-своему сделаешь. Не человек, а чирей на жопе. Всегда такая была…

— Не всегда, Палыч. Не всегда, — неожиданно тихо сказала Ольга. — Но что б с нами было, если б я не стала такая?

## Коммунары. Холодная ночь

Снега навалило уже по ступицы, но загруженный кузов прижал к дороге ведущие колеса, и машина пошла увереннее. Возле Института орудовал военный путепрокладчик БАТ-М, могучим отвалом отгребающий снег от грузового пандуса, по которому выгружали в подвал какие-то ящики, тюки и коробки. Работа кипела, и Ольге пришлось ждать очереди на разгрузку. Иван сразу выскочил и ухромал куда-то в сторону начальства, а она сидела в кабине и наблюдала за жутковато выглядевшим сквозь темноту и снегопад бульдозером. Он ворочался и взрёвывал в светящейся ауре подсвеченного снега, выплёвывая в чёрное небо клубы солярного дыма, как какое-то хтоническое, выползшее из-под земли чудовище.


— Пошли! — Иван открыл дверь кабины так внезапно, что девушка подскочила от неожиданности.

— Но разгрузка…

— Сейчас подойдёт водитель, дальше они сами. Ты слишком ценный кадр, чтобы баранку крутить, — засмеялся Громов.

В Институте царила суматошная суета торопливой эвакуации — по полутёмным коридорам и еле освещённым аварийными лампами лестницам люди несли, катили и тащили волоком самые разнообразные предметы — от стульев и тюков свёрнутых штор, до блоков электронного оборудования. Это напоминало разворошенный муравейник.

— Куда они? — спросила удивлённая Ольга.

— Вниз, в бомбоубежище.

— Но зачем? Нас будут бомбить?

— Погоди, сейчас на собрании скажут.

— Итак, закрытое партсобрание организации Института предлагаю считать открытым, — сказал вставший с председательского места Лебедев. Он выглядел очень усталым.

— Но я же не член партии… — прошептала Ольга мужу.

— Тихо! — одернул её он.

— Первым вопросом предлагаю рассмотреть принятие в члены КПСС нашего сотрудника Ольгу Громову, с установлением кандидатского стажа в год. Думаю, рекомендации Ивана Громова, члена партии с тысяча девятьсот сорок третьего, будет достаточно.

— Рекомендация мужа? — бросил скептическую реплику Куратор.

Лебедев посмотрел на него тяжёлым взглядом и сказал:

— Я могу сам дать ей рекомендацию, если у вас есть возражения по кандидатуре.

— Нет-нет, продолжайте, пожалуйста, — он сложил руки на груди и откинулся на спинку стула.

— Кто за? Кто против? Кто воздержался? — Куратор поднял руку на последний вопрос.

«Вот гад!» — подумала Ольга. Она волновалась и немного гордилась, что в такой момент партийная ячейка нашла время на неё.

— Принято единогласно при одном воздержавшемся! — провозгласил директор. — Поздравляю вас, Ольга Павловна, примите это с честью и достоинством. Кандидатский билет выпишем вам позже.

— Спасибо, — растроганно сказала Ольга. — Я постараюсь оправдать доверие!

— Теперь, когда на собрании только члены и кандидаты, предлагаю перейти к основной повестке. Слово предоставляется Игорю Ивановичу Матвееву, научному руководителю первой лаборатории.

Профессор не стал вставать, он зашуршал бумажками, раскладывая перед собой какие-то расчёты, и начал говорить так тихо, что директор попросил:

— Погромче, пожалуйста!

— Хорошо, — учёный прокашлялся и повысил голос. — Я попробую коротко обрисовать наше положение с научной точки зрения. В результате, хм… не вполне корректного срабатывания установки, мы получили неожиданный, но крайне любопытный эффект…

— Любопытный? — не выдержал администратор Голоян. — Любопытный?

— С научной, разумеется, точки зрения, — уточнил Матвеев. — Мы создали собственную небольшую Вселенную. С чем я вас и поздравляю. Если бы я не был атеистом, я бы сказал, что мы повторили Акт Творения. В масштабе один к бесконечности, но всё равно результат неплохой. Для начала.

Матвеев замолчал, и все уставились на него.

— Э… Я, конечно, горжусь таким успехом вашей лаборатории, — осторожно сказала Елизавета Львовна Мегрец, невысокая полноватая женщина с круглым добрым лицом идеального педиатра. — Но, боюсь, как биохимик, я не могу в полной мере оценить его значимость для советской науки. Поэтому можно изложить это в более… практическом плане?

— Да, Игорь, — поддержал её директор. — Повтори, пожалуйста, то, что ты мне рассказывал внизу.

Матвеев закатил глаза, вздохнул и сказал:

— В результате непрогнозируемого изменения фазы поля, Установка, вместо того, чтобы… — он запнулся. — Палыч, допуск по нашей теме у всех есть?

— Да говори ты уже! — махнул рукой директор.

— Да, вместо того, чтобы сделать прокол в совмещённые пространства Мультиверсума, мы получили… э… обратный эффект. Произошла капсуляция фрагмента пространства-времени в изолированный микроверсум.

— Я не совсем понял… — сказал завлабораторией электроники Петин. — А как нам теперь попасть на материк?

— Никак, его не существует, — отмахнулся Матвеев и снова замолк.

— Не существует относительно нас, — пояснил Воронцов. — В привычной нам метрике. Вся наша сегодняшняя Вселенная, оставаясь бесконечной, имеет радиус примерно отсюда и до школы, и представляет собой неориентируемое проективное пространство, вложенное в условно трёхмерную геометрию.

— А что снаружи? — спросила растерянно Ольга.

— Ничего, — пожал плечами Воронцов, — точнее, нет никакого «снаружи». Не пытайтесь это представить, это за пределами возможностей мысленной визуализации.

— Давайте попробую объяснить я, — сказал Лебедев. — Я далёк от теоретической физики, поэтому ограничусь бытовым аспектом. Мы заперты в доступной нам части города и не можем её покинуть. Так, Игорь?

— Примерно… — согласился Матвеев.

— А значит, мы располагаем только теми ресурсами, которые имеем на сегодняшний день. Это касается топлива, продовольствия и других средств жизнеобеспечения. И самое неприятное — это холод.

— Да, почему температура падает? И почему темно?

— Мы не позаботились прихватить с собой Солнце, — пояснил Воронцов. — У нашего мира нет источника тепла, и тепловая энергия быстро рассеивается.

— Куда? — удивился Петин. — Ведь вы говорите, что мы в замкнутом пространстве…

— Это не я говорю, а товарищ Лебедев упрощает, — скривился Воронцов. — Оно замкнутое в бытовом смысле — из него нельзя выйти ногами, но вы не найдёте и стенки, которая бы его ограничивала. В общем, не вдаваясь в теорию, энтропия будет расти, пока наша микровселенная не придёт в состояние термодинамического равновесия.

— Равновесия?

— Полностью замёрзнет, — пояснил учёный. — Возможно, вас слегка утешит, что наша предыдущая Вселенная тоже должна была прийти к тепловой смерти. Просто здесь она произойдёт быстрее.

— Насколько быстро? — спросил практичный Громов.

— Мы не знаем точно, — неохотно ответил Матвеев. — Наличие гравитации нарушает принцип энтропийной изотермии. Но экстраполяция измерений температурной динамики не радует. Ориентировочно через двадцать-двадцать пять дней воздух на поверхности перейдёт из газообразного состояния в жидкое. Через тридцать…

— Спасибо, — перебил его Иван. — Дальнейшие несомненно очень познавательные процессы, как я понимаю, пройдут уже без нашего участия, так что давайте не будем на них отвлекаться. Времени у нас, как я понял, немного…

— Мы можем продержаться дольше в подземельях Института, — сказал Лебедев. — Земля остывает медленнее воздуха, а служебные тоннели и заглубленные лаборатории находятся достаточно глубоко. Но нам нужен источник тепла, поэтому энергетики уже приступили к перезарядке реактора. В данный момент они демонтируют крышку активной зоны.

— Но… какие у нас перспективы? — растерянно спросил Голоян. — Разве мы можем реактором обогреть всё?

— Разумеется, нет, — ответил ему Воронцов. — Но, при наличии энергии, мы сможем запустить Установку и снова попробовать сделать прокол. В прошлый раз у нас практически получилось…

— Если это называется «практически получилось», — покачал головой Куратор, — я боюсь представить себе ваш успех…

— Хватит, — перебил директор. — У нас мало времени. Мы должны аккумулировать все доступные нам ресурсы в подвалах Института. Этим уже занимается сформированная хозгруппа, ответственный — Иван Громов. Второй вопрос — обеспечение жизненного пространства в подземных помещениях. Теплоизоляция, коммуникации, свет, вода, тепло и так далее. Ответственный — Вазген Голоян. Третий — кадровая работа. Мы должны немедленно произвести перепись всех человеческих ресурсов, учесть их профессиональные навыки, знания и умения для наилучшего использования. Ответственная — Ольга Громова. Размещением людей и их бытовыми вопросами займётся…

Лебедев уверенно распределял полномочия и обязанности. Было видно, что он хорошо всё продумал и подготовился. Ольга немного упокоилась — после не очень понятных, но зловещих заявлений учёных распоряжения администрации давали какую-то определённость.


Темнота за обледенелыми окнами сбивала с толку. Приходилось периодически поглядывать на маленькие стрелки подаренных мужем часов «Заря», поднося их к тусклой настольной лампе. В кабинете первого отдела было очень холодно, приходилось сидеть «капустой», напялив на себя в несколько слоёв всю теплую одежду. Только здесь были папки с личными делами сотрудников. Перемещать их было запрещено, да и пока некуда — в обширной подземной части института было выше нуля, но там царила суматошная суета стремительной реорганизации рабочего пространства в жилое. Туда стаскивали мебель из общежития, всякий бытовой хлам из магазинов, продукты со склада и всё остальное, включая игрушки для детей, — с ними посменно дежурили матери, устроив импровизированный детский сад в одном из блоков бомбоубежища. Энергию экономили, как могли — освещали и отапливали только детскую, развёрнутый рядом лазарет и реакторный зал, где сияли прожектора, гудел тельфер, и рычала электросварка — энергетики восстанавливали работоспособность реактора.

Люди приходили к Ольге неохотно, не хотели отрываться от работы, но без выдаваемых ею талонов с печатью их не ставили на довольствие. Только предъявив справку из первого отдела, можно было получить порцию еды в столовой, тёплую одежду (хватало не на всех) и временное спальное место в бомбоубежище. Ольга аккуратным школьным почерком вносила людей в толстую амбарную книгу — имя, фамилия, отчество, профессия, дополнительные умения, семейное положение… С последним было особенно плохо — многие семьи оказались разорваны катастрофой. Почти у всех кто-то остался с той стороны — жёны, мужья, дети, родственники… Ольга сначала пыталась их успокаивать, но получалось плохо, да и силы её были не беспредельны. Люди шли и шли, она выматывалась, от холода часто хотелось в туалет, а с этим уже были проблемы — туалет на этаже замёрз, в нём пришлось поставить обычное ведро, с соответствующим удобством. Она грелась чаем, кипятя чайник на походном примусе, и от этого в туалет приходилось бегать чаще. Поэтому вскоре она стала ограничиваться сухим казённым выражением сочувствия и заверением, что для преодоления последствий катастрофы делается всё возможное.

Иногда забегал проведать муж. Пил чай, рассказывал, что вывоз продуктов со склада закончен, что их много, но меньше, чем хотелось бы, и единственная радость в том, что не нужны холодильники — всё распрекрасно замерзает и так. С предметами быта — одеждой, мебелью, бытовой химией, постельным бельем и так далее — дела обстоят похуже, потому что единого склада промтоваров в досягаемости не нашлось. Приходится буквально очищать квартиры, а это долго, сложно и морально тяжело.

— Очень неловко входить в чужие дома, — жаловался Иван, — копаться в чужих вещах, забирать одежду, продукты, даже обмылки из ванной. Чувствуем себя мародерами какими-то…

К вечеру (определяемому теперь исключительно по часам) Ольга вымоталась настолько, что работу пришлось прервать. По длинным еле освещённым лестницам она спустилась в бомбоубежище. Ниже первого этажа пролегла граница тепла и холода — там обрывался намёрзший на стенах иней. Внизу ей положили миску какой-то каши с подливой, которую она съела, от усталости не разобрав вкуса, и указали свободные нары, покрытые слежавшимся влажным матрасом поверх крашеных досок. Девушка скинула войлочные боты и улеглась, укрывшись пальто. Мешал живот, в котором кое-кому приспичило потолкаться, и ломило от длительного сидения на холодном жёстком стуле спину, но усталость победила — она заснула, не обращая внимания на ходящих вокруг людей и плачущих детей.


Разбудил её муж.

— Рыжик, уже утро! Ну, насколько это можно назвать утром… — он был чёрный от усталости, сильно хромал, и на брюках проступили подозрительные пятна на левом колене. — Еле нашёл тебя, так ты под этим пальто спряталась!

— Ты что, так и не спал? — ужаснулась она.

— Некогда, столько было дел…

— Ложись немедленно, я тебе тут место нагрела. Ложись-ложись, даже слушать ничего не хочу! Если ты себя угробишь, никому легче не станет. А мне всё равно пора продолжать перепись.

— Ладно, — сказал Иван, садясь на нары и закатывая штанину, чтобы отстегнуть протез. — Но про кабинет свой забудь, спроси Вазгена, пусть тебе внизу где-нибудь уголок выделит. Там похолодало.

— Сильно?

— Очень сильно, — вздохнул он. — Минус пятьдесят. Снег, правда, прекратился, и температура падает уже не так быстро. Пришлось свернуть все работы наверху. Навалило столько, что ехать мог только полугусеничный, но у него на таком морозе трансмиссия не прокручивается. Вся техника встала, теперь только пешком…

Он зевнул, завалился на бок, укрылся тулупом и через несколько мгновений уже спал. А Ольга, с трудом собирая себя после не принесшего отдыха сна, побрела, зевая, в импровизированную столовую. В убежище было прохладно, но насколько именно — спросонья было не понять. Столовую нашла не сразу — в том помещении, где она ужинала, спешно расставляли кровати. Оказалось, перенесли в одну из подземных лабораторий, где было больше места, а главное — работала мощная вытяжка. Оборудование ещё не демонтировали, но на лабораторных столах уже резали, крошили, разделывали и замешивали. Кипели огромные кастрюли-выварки, из которых усталые повара разливали черпаками по мискам какую-то жидкую еду. Здесь было по-настоящему тепло, даже жарко, и Ольга сняла пальто. Увидев её живот, какой-то подросток сразу вскочил из-за стола, уступая место.

— Не надо… — ей стало неловко.

— Садитесь-садитесь, я уже почти доел. Не вставайте, я вам сейчас принесу порцию! Всем одно и то же дают…

Он, на ходу дохлёбывая из миски, дошёл до поваров, показал им на Ольгу и принёс полную посудину не то густого супа, не то жидкой каши.

— Спасибо!

— На здоровье! — ответил мальчишка и убежал куда-то.

Пока Ольга ела, люди приходили и уходили. Её узнавали и здоровались — вчера она успела пропустить через свой бумажный гроссбух немалую часть оставшихся. Хотя, к сожалению, мало кого запомнила, от усталости все сливались в одно лицо. Больше всего было сотрудников Института — техников, лаборантов, учёных, инженеров по оборудованию, механиков из институтских мастерских… На момент инцидента (так деликатно называло случившееся руководство Института), они были либо на работе, либо во входящих в институтский комплекс семейных общежитиях. Вторая категория — члены их семей, как правило, жёны и дети. Их было меньше, многие летом уехали за город или в санатории. Неприкаянно бродила осиротевшая детская экскурсия. Куда делись их родители — никто, включая Матвеева, ответить не мог. Исчезли бесследно, оставив на месте всё имущество, которое, по мере возможности, перетаскали вчера в обширные институтские подвалы хозкоманды Ивана. Таскали бы и дальше, но мороз обездвижил машины, а на руках много не унесёшь. Кадровый учёт ещё не был закончен, но Ольга уже могла прикинуть примерную численность — около двух тысяч человек. Под институтом располагались большие подземные помещения: лаборатории, технические туннели, склады оборудования, аппаратные и так далее — Ольга и половины не знала. В них можно было разместить и больше народу — но как обогреть такие площади? Поэтому людей старались размещать компактно, взяв за центр бомбоубежище. Убежище в Институте было капитальное, рассчитанное аж на три тысячи человек — правда, по нормам ГО, то есть «пять человек на одни нары». Пересидеть ядерный удар можно, но долго так не проживёшь. Сооружение оборудовали недавно, поэтому оно было неплохо оснащено — морозильными камерами для продуктов (не самая нужная вещь в нынешних условиях), складами со средствами индивидуальной защиты и даже экспериментальной гидропонной установкой, где теоретически можно выращивать еду — если найдётся, из чего. Но самое главное — при нём имелась артезианская скважина, так что хотя бы с водой проблемы не было.

Поев, Ольга достала из портфеля свою книгу учёта кадров, и решила, что будет работать прямо здесь — тепло, светло, да и мимо никто не пройдёт.

— Товарищи! Кто ещё у меня не записывался? Подходите по одному!

На дневном совещании все были усталыми и невеселыми. Ивана разрешили не будить, потому что работы хозгрупп пришлось прекратить.

— Две последних группы сегодня не вернулись, — встревоженно сказал Лебедев. — Готовим поисковую команду, а пока пусть отдыхает.

С реактором тоже всё оказалось сложнее, чем ожидали. Энергетик пришёл на совещание прямо в костюме химзащиты. «Работает наоборот — не даёт мне загрязнять помещение…» — грустно пошутил он. Николай рассказал, что неудачная форма каких-то «пазов шпонок крепления» вызвала напряжения металла и спровоцировала появление трещин с перспективой разрушения футеровок. Теперь придётся полностью извлекать экранные сборки, ремонтировать футеровки, заваривать пазы и переваривать крепления.

— Люди понахватали бэров, с ног валятся, — жаловался он. — У нас есть оснастка, позволяющая работать в облучённом корпусе, но в ней неудобно и очень медленно, многие пренебрегают защитой в пользу скорости. Меняются, конечно, но даже в комнате отдыха уже фон такой, что дозиметры шкалит…

— Солярка для дизелей на исходе, — сказал директор. — Если в ближайшее время не запустим реактор — просто вымерзнем здесь.

— Хиба я не розумию? — снова перешёл на украинский Николай. — Всё зробимо. Но поспешати теж неможно — пока не опрессуем каждый трубопровод, загружать ТВЭЛы не буду. Бидистиллята на одну заливку, любая утечка — и всё. Его ещё греть приходится, щоб не змерз…

Ольга понимала, что реакторная группа сейчас в прямом смысле жизни кладёт — радиологической клиники в институте, разумеется, не было. Но другого выхода нет — без энергии погибнут все.

— Пайки для не занятых на тяжёлых работах надо сокращать, — докладывал Вазген. — Тогда протянем пару месяцев, хоть и без разносолов. Биологи сейчас расконсервируют установку гидропоники, но ей тоже нужен свет и тепло, так что всё упирается в реактор…

— Сокращайте, — распорядился Лебедев, — Сейчас большинству делать особо нечего — инженерно-технические группы утепляют входы и дорабатывают внутренние коммуникации, остальные просто так слоняются.

— Это не дело, — строго сказал Куратор. — От безделья у людей появляются всякие ненужные идеи.

Ольга нервно вздрогнула — она и забыла про него, благо, столичный гость сидел в тёмном углу и в совещании до сих пор участия не принимал. «А он-то чем занят? — подумалось ей. — Какие такие обязанности исполняет?»

— Да, — согласился с ним директор, — Громова, возьмите на себя культурный досуг кадров. Лекции, там, какие-нибудь организуйте, или, я не знаю, коллективные чтения…

— Я ей помогу, — вызвался Куратор, и Ольгу буквально передёрнуло. Однако отказаться было как-то неправильно — не время сейчас для проявления личных антипатий.

— Да-да, займитесь, — сказал Лебедев с заметным облегчением. Его явно тоже смущал неопределенный статус Куратора, который при огромных, формально, полномочиях в сложившейся ситуации вёл себя странно.


Идею «культурного досуга» подал Ольге Мигель, которого она встретила в коридоре.

— Да что там думать! — воскликнул он радостно. — «Важнейшим из искусств для нас является кино!»[11].

В Институте был свой небольшой, на сотню мест, кинозал, куда привозили новинки, научно-популярные и обучающие фильмы, кинохроники и так далее. Там же располагался и свой институтский довольно обширный киноархив.

— Там как раз новый боевик завезли, «Зелёный фургон»! В субботу должны были показывать! — рассказывал молодой лаборант. — А в убежище есть «красный уголок» с проектором…

— Ничего у вас не выйдет… — сказал пренебрежительно Андрей, который так и таскался везде за Куратором, успешно избегая общих работ. — В «красном уголке» проектор «Украина», на шестнадцать миллиметров, а в зале, небось, стационарная киноустановка, на тридцать пять. Я знаю, я на кинопередвижке работал, пока не…

Тут он осёкся, и Ольга подумала, что он тоже какой-то странный.

— Так у нас и кинопередвижка есть! — сообщил Мигель. — По сёлам в порядке шефской помощи катается… Кажется, там же, при кинобудке, её оборудование лежит.

— А что за аппарат? КН-13? — заинтересовался Андрей.

— Откуда мне знать? Железный такой ящик на треноге. Динамик в чемодане, усилитель, ещё какие-то коробки…

— Смотреть надо, — авторитетно сказал Андрей. — Но шансы хорошие. Если притащить сюда, можно будет кино крутить.

— Так чего мы ждём? Собирайтесь! — скомандовал Куратор.


У выхода к лестнице столкнулись с Иваном — тот вместе с Сергеем-Василием, юным радистом и ещё парой незнакомых молодых ребят тщательно укутывался, заматывая шарфом промежуток между шапкой и тулупом, так, что торчали только глаза. На поясе висела лампа от фонаря, провод от неё уходил под одежду.

— Вы куда собрались? — удивился он.

— В кинозал, — сказала Ольга, — Будем досуг организовывать.

— Это правильно, это хорошая мысль, — одобрил Иван. — Только подготовились вы плохо. Там минус пятьдесят пять уже в здании и минус семьдесят на улице.

— На улицу мы не будем выходить! — сказал Мигель.

— Всё равно — и одеты вы легко, и фонари у вас… На таком морозе батареи сразу мёрзнут, а в темноте вы куда? Нет, вы как хотите, а жену я так не отпущу.

Иван покачал головой и начал выпутывать из-под тулупа провод.

— Во-первых, оставь это пальто, ты в нём уже при минус двадцати мёрзла, вспомни. Возьми вон там, у дежурных такой же тулуп. Они тебе велики все, ну да ничего, не бегом бегать. Валенки возьми большие, прямо поверх ботинок своих наденешь…

— Ботинки тёплые! — запротестовала Ольга.

— Не настолько. Рыжик, ты просто не представляешь себе, что там творится! Сидела бы ты внизу, а?

— Ага, ты даже на одной ноге, вон, собираешься, а я внизу сиди?

— Мне надо, — вздохнул он. — Хозгруппа не вернулась, идём искать. Маршрут известен, так что мы быстро — туда и обратно. А на снегоступах — что одна у тебя нога, что вовсе ни одной… Всё едино ковыляем, как утки. И вот, возьми…

Он протянул Ольге фонарь и отдельно, на проводе, аккумуляторную батарею к нему.

— Повесь на пояс под тулупом, провод вот так выпусти и свети этой фарой. Я другой возьму. Да, рукавицы не забудь! И шарф! И…

— Да перестань ты, я всё поняла!

В результате выбрались только через полчаса, когда группа Громова уже давно ушла. Дежурные, ругаясь на замерзающую смазку и дубеющие уплотнители, открывали гермодверь двумя ломами. Мороз перехватил дыхание уже в тамбуре — висевший там термометр втянул красный спиртовой столбик ниже минимальной риски «минус тридцать». Вторую дверь открывали сами. В свете фонарей вырвалось наружу облако инея, а глаза защипало от холода. Подниматься по лестнице в длинных до земли тулупах было сложно, особенно Ольге. Приходилось делать передышки на площадках, очищая шарфы на лицах от быстро нарастающей ледяной корки.

— Ничего себе! — голос Мигеля из-под шарфа звучал глухо, но оптимистично. — Мы как Папанин на полюсе!

В тусклом свете фонарей стены и полы коридоров красиво сверкали густым инеем — температура падала так быстро, что влага из воздуха кристаллизовалась на всех поверхностях. На полу отчётливо виднелась протоптанная дорожка к вестибюлю, где через прокопанный в снегу коридор выходили на улицу хозгруппы. Кинозал был в другой стороне. Ольга вздохнула — ещё четыре лестничных пролета в тяжеленном, волочащемся по земле тулупе. В таком хорошо в карауле стоять, а не по ступенькам взбираться.

Кинозал располагался в «Центре культуры и отдыха». Из административного корпуса туда надо было идти по переходу на уровне второго этажа. В нём, видимо, от температурной деформации выдавило алюминиевые рамы панорамных стекол, и на фоне белого инея стен проёмы зияли жутковатой чёрной пустотой. Ольга не удержалась и выглянула, посветив фонариком вниз. Снег оказался неожиданно близко, почти под самыми окнами. Если идти по его поверхности, то внутрь перехода можно просто перешагнуть.

Оборудование кинопередвижки Андрей одобрил, и обратно мужчины несли серые деревянные ящики с аппаратурой, а Ольге достались жестяные цилиндрические коробки с плёнками, которые она тащила на импровизированной, сделанной из столешницы, волокуше. Доска легко скользила по обледеневшему полу, и было не тяжело, но руки коченели даже в рукавицах. Ломило от холода лоб, глаза и переносицу. Непроизвольно выступали слёзы, которые тут же замерзали, склеивая ресницы. А протирать глаза было неудобно.

В переходе остановились передохнуть. Андрей и Мигель, несмотря на обжигающий лицо мороз, закурили.

— Потом за остальными сгоняем! — бодрился лаборант, пуская дым в пустой оконный проём. — Я посмотрел, там много всяких фильмов, и для детей есть мультики… Стоп, что это?

Он направил свет фонаря в окно. Ольга тоже посветила туда, но ничего не увидела.

— Там что-то двигалось! — заявил лаборант.

Он высунулся в пустой проём и пробежался лучом по снегу.

— Да вот и след же!

Параллельно переходу, в паре метров от окна в лучах фонарей действительно просматривалась какая-то размытая борозда, как будто что-то только что протащили. Рыхлый и лёгкий перемороженный снег плохо сохранял форму следов.

— Это было что-то большое, чёрное и быстрое! Я не успел разглядеть.

— Да ладно, — засомневался Андрей. — На таком морозе ничего не выживет. У меня даже папироса к губе примёрзла…

— Я видел! — настаивал Мигель. — Да вон, смотрите, смотрите же! Вот оно!

Вдалеке, за границей светового луча, вроде бы что-то двигалось, рассекая снег. Из-за слабого света и поднятой снежной пыли, разглядеть подробности не удалось.

— Я же говорил! — торжествовал лаборант.

— Чему ты радуешься, придурок? — неожиданно грубо оборвал его Куратор. — Быстро берите ящики и бегом отсюда.

Мигель обиженно засопел в шарф и замолчал. Подняли ящики и понесли — не бегом, но всё же быстрым шагом, непроизвольно оглядываясь на пустые проёмы окон за спиной. А Ольга, таща волоком за собой коробки, неотвязно думала о том, что где-то там, в морозной темноте, сейчас ведёт спасательную группу Иван. От этого неприятно заныло предчувствием беды сердце.


Когда, вернувшись в убежище, она увидела растерянную суету толкущегося у входа руководства, то сразу поняла — так и есть, случилось.

— Что с Иваном? — схватила она за рукав свитера Лебедева.

— Неизвестно, — отмахнулся он. — Радист вышел на связь и доложил, что у них что-то произошло в котельной. Кто-то, кажется, погиб, но мы не поняли кто и почему, а больше на связь они не выходили. То ли батареи замёрзли, то ли…

Директор не договорил.

— Я иду за ним! — твёрдо сказала Ольга.

— Ты с ума сошла?

— Я с вами! — быстро сказал Мигель.

— Остановите эту сумасшедшую, — повелительным тоном распорядился Куратор, но директор не обратил на него никакого внимания.

— Оленька, — сказал он успокаивающе, — ну куда ты в твоём положении пойдёшь? Там темнота и мороз…

— Я только что оттуда, не надо мне рассказывать! И я уже одета, снаряжена и готова.

— И я! — поспешил заявить Мигель.

— В моём положении нет ничего особенного, мне рожать не завтра, а пока вы собираете новую группу, они могут там погибнуть.

— Я с вами, — внезапно сказал Андрей, выходя из дежурки со своим карабином.

— Ты-то куда? — заметно разозлился Куратор. — Я тебе запрещаю!

— Запрещалка не выросла! — отмахнулся Андрей.

— Чёртов авантюрист… — зло сказал Куратор, но, стиснув зубы, отошёл в сторону.

Лебедев пристально посмотрел на Ольгу, хотел что-то сказать, но только махнул рукой.

— Снегоступы у выхода возьмите, мы их много наделали, — подошел кто-то из дежурных. — Там ступеньки в снегу вырубили, по ним подниметесь на поверхность, а дальше снег рыхлый, без снегоступов никак. И вот ещё очки лабораторные из плексигласа…


Идти на снегоступах оказалось с непривычки очень сложно — ноги приходилось широко расставлять и высоко поднимать. Овальные алюминиевые пластины, грубо нарезанные из какого-то технического лома, привязывались к валенкам ремнями, а Ольге ещё и валенки были велики, болтаясь даже поверх бот. Первое время им приходилось то и дело хвататься друг за друга, чтобы не упасть, но потом понемногу привыкли. Институтская котельная находилась на окраине территории. От главного входа до неё было примерно километр, но преодолеть это ерундовое, в общем, расстояние оказалось не так просто.

— Это наверняка оно… — попытался говорить Мигель, но вести беседу на таком холоде оказалось просто невозможно — воздух выстуживал так, что, казалось, сейчас зубы треснут.

В плотно прилегающих к лицу лабораторных очках глаза уже не так резало холодом, но сами очки понемногу обмерзали.

— Надо было мылом натереть… — не унимался говорливый Мигель.

Андрей шёл молча, сосредоточенно сопел, старательно переставляя ноги и поддерживая Ольгу за локоть, когда она теряла равновесие. Этот человек был ей непонятен — он прибыл в Загорск-12 вместе с Куратором, но в качестве кого? Почему именно он — это было безапелляционное требование — должен был пройти через созданный установкой прокол? Что за дела были у них в гараже — настолько важные, что они были готовы чуть ли ни за оружие взяться? Ответов на эти вопросы у неё не было, но всё же она была благодарна, что Андрей вызвался идти с ними — если потребуется спасать людей, лишние руки не помешают.

В темноте оказалось неожиданно сложно ориентироваться даже на знакомой территории Института. Заваливший всё снег скрадывал контуры зданий и путал ориентиры, фонари светили слабо и недалеко. С первой попытки прилично промахнулись — уперлись в гараж, причём не сразу даже поняли, что торчащие из-под снега кусок стены и угол крыши относятся именно к нему. Сориентировались, прикинули направление, пошли дальше — и чуть не убрели невесть куда. Спасло то, что Ольга зацепилась краем снегоступа и упала. Оказалось — за верхушку фигурного кованого копья, венчающего скрытую под сугробом ограду.

Жуткий холод и рыхлый снег выматывали, выпивая последние силы. У Ольги от непривычного движения враскоряку ужасно болели внутренние мышцы бедер. Противно ныли остывшие кисти рук, которые она безуспешно пыталась согреть, сжимая и разжимая кулаки внутри варежек, потеряло чувствительность лицо. Когда они, скорее по удаче, чем по расчёту, всё-таки нашли котельную, она уже была готова лечь в снег и умереть — настолько пропиталось тело ядом усталости. К железной двери был прокопан в снегу утоптанный спуск. На наезженной волокушей колее контрастно выделялись пятна жидкости, которая сначала показалась Ольге чёрной. Но в свете фонаря стало видно — снег пропитался пролившейся тут в изобилии кровью.

— Откройте! Это мы! — уже стучал в железную дверь Мигель. Заглушённый промерзшим шарфом голос и толстые варежки на руках свели его попытки на нет, и Андрей, в конце концов, пару раз грохнул в железный лист прикладом.

— Кто здесь? — послышался из-за двери знакомый голос, и у Ольги зашлось сердце — жив!

— Это я, Иван, я! — закричала она, отдирая ледяную корку с шарфа.

— Рыжик? — удивился он. — Как тебя… Открываю!

Ввалились в тёмное помещение — коридорчик при входе, — зацепились снегоступами, чуть не посшибали друг друга.

— Сюда, сюда, — тащил Ольгу за локоть почти невидимый Иван. — Мы тут растопили один котёл…

В топочной не было тепло — стены покрывал толстый слой инея, — но, после лютого мороза снаружи, казалось — жара. Сумрак, подсвеченный слабым мерцанием огня из открытой топки, возле которой неразличимо сгрудились какие-то люди.

— Остатки угля из бункера дожигаем, — сказал Иван, как бы извиняясь. — Там всё равно мало было…

— Что случилось? Почему вы не возвращаетесь?

— Вот что… — он повернул фонарь в сторону, и Ольга увидела лежащие рядком в дальнем углу припорошенные инеем тела.

— Кто…

— Хозгруппа, — грустно сказал Иван. — Они вывозили из подсобки баллонный газ и не вернулись. Их мы и искали, когда…

Но Ольга уже и сама увидела лежащего перед дверцей топки, в зоне относительного тепла, замотанного в окровавленные тряпки юношу-радиста.

— Он шёл последним. Что-то выскочило из темноты и ударило его в спину… Если бы не рация…

— Что-то?

— Мы не видели. Но радиостанция пробита насквозь, как будто копьём, и в спине глубокая рана, задето легкое. Пришлось разводить огонь, накладывать повязку…

— Как это случилось? — спросил взволновано Мигель.

— Мы нашли хозгруппу у входа, — сказал Громов. — Они в кого-то стреляли, было охотничье ружье, там два стреляных патрона. Ружье сломано, они убиты, кровью всё залито. Вышли на связь, сообщили, начали переносить тела внутрь, и в последний момент Олегу вот так прилетело. Мы не увидели, кто это был — все были уже внутри, и фонари светили в другую сторону. Пока прогрели помещение, чтобы не поморозить при перевязке, он много крови потерял…

— Надо его срочно в медпункт! — решительно сказала Ольга.

— Да, — согласился Иван, — мы как раз готовимся к выходу.

Он показал на лежащие в зеве топки, в стороне от горящего угля, кирпичи.

— Завернём в тряпки, положим на волокушу, сверху уложим мальчика, — пояснил Громов. — Поедет, как Емеля на печке. Иначе не довезём — замёрзнет. Тела погибших, к сожалению, придется пока оставить здесь.

Чтобы укрыть раненого, пришлось раздеть трупы. Они успели окоченеть, замерзшая кровь схватилась ледяным клеем, так что тулупы просто срезали, распоров по швам. Получившимися кусками овчины обернули уложенного на горячие кирпичи радиста, который так и не приходил в сознание. Дыхание его было редким и слабым, лицо — бледным до синевы. Даже далекому от медицины человеку было очевидно, что дела его плохи.

Тропу прокладывал ловко скачущий на снегоступах Мигель. За ним, как два ломовых битюга, упрямо топали впрягшиеся в волокушу Сергей и Василий. Ковыляли, держась друг за друга, Иван и Ольга.

— Хромой да беременная — два полбойца, — пошутил неунывающий Иван.

Рядом с ними, с фонарём и карабином наизготовку, широко переставляя ноги, шагал Андрей. Он тревожно глядел по сторонам, пробегая лучом света по сугробам, но осветить удавалось немногое — темнота как будто обгрызала по краям тусклый желтоватый круг с тёмным пятном рассеивателя посередине. Мечущиеся тени только увеличивали нервозность — краем глаза как будто цеплялось какое-то движение, но, стоило посветить туда фонарём, — ничего. Верхушка куста и или крыша беседки. Замыкали процессию два работника хозчасти. Ольга наверняка их знала, по крайней мере, в лицо, но сейчас видела только тулупы, шарфы и очки. Они категорически отказались бросить последние газовые баллоны и сейчас упорно тащили за собой вторую волокушу. Три пятидесятилитровых емкости со сжиженным пропаном везти было нелегко, сани с ними приотстали, и никто не увидел, что именно случилось.

Вскрик, пронзительный, рвущий уши свист, отвратительный запах этилмеркаптана — Ольга аж присела. Андрей завертелся на месте, вскинув к плечу карабин.

— Не стреляй, рванёт! — заорал на него Иван, хватая за руку.

Сани были перевёрнуты. Из небольшого, с вогнутыми внутрь краями, треугольного отверстия в баллоне со свистом выходил последний газ. Снег пропитался как будто чёрным — но Ольга уже знала, что это красный.

Тела нашлись в нескольких шагах, как будто их отбросило с тропы. Страшные раны — словно их рубили топором.

— Уходим, быстро, — жёстко сказал Иван.

— Надо же их забрать… — неуверенно сказал то ли Сергей, то ли Василий.

— Потом заберем, сейчас уходим.

К концу пути, когда перегорел адреналин ужаса, Ольга почти отключилась от усталости и холода, из последних сил механически переставляя ноги. Ей казалось, что это какой-то кошмарный сон, когда бесконечно идёшь, идёшь — и остаёшься на месте, и кто-то, идущий по твоим следам, догоняет, догоняет…

Но никто на них не напал.

Поддерживая друг друга и волокушу с раненым, они медленно спустились в убежище, где еле тёплый воздух тамбура показался раскалённым жаром печи. Вокруг засуетились люди, радиста быстро унесли в медпункт, а Ольга сползла в уголке по стеночке, не имея сил расстегнуть задубелый тулуп.

— Ну что же ты так, Оленька? — хлопотала вокруг неё в импровизированном лазарете Лизавета Львовна. — Ты, конечно, барышня крепкая, но в твоём положении нельзя…

— Что с Олегом? — перебила её девушка. — С мальчиком-радистом?

— Рана тяжёлая, потерял много крови, но жить будет, — вздохнула Лизавета, — наверное… Я же не хирург. В войну санитаркой была, потом закончила медицинский, но пошла по научной части. Эх, нет у нас врачей-то…

Женщина только печально махнула рукой.

— Я да фельдшерица из медпункта — всего персонала. Да и медикаментов у нас… А уже куча простуженных, трое с лёгкими обморожениями, дети с их болячками… Я с ужасом жду, что у кого-нибудь аппендицит или ещё что-то полостное. А я после медпрактики и за скальпель не бралась ни разу.

— А Иван как? — спросила Ольга.

— Ой, да что твоему мужику сделается! — улыбнулась Лизавета. — Культю перевязал и поскакал дальше.

— Я тоже пойду, пожалуй… — стала подниматься с топчана Ольга. Тело ломило, ноги не слушались, голова как ватой набита — но, к её удивлению, ничего, в общем, не болело. Устала просто, и нервы…

— Иди, что тебе тут вылёживать, — не стала удерживать её врач. — Только я тебя умоляю — хотя бы отдохни, прежде чем опять на подвиги бросаться.

Ольга вышла в скупо освещённый и гораздо более холодный коридор — лазарет грели дефицитным электричеством, а в остальных помещениях убежища держалось примерно плюс десять. «Неудивительно, что много простуженных, — подумала она, — из жаркого лета в такой холод». В коридорах было пусто и безлюдно — идя в столовую, она никого не встретила. В залах, на двухъярусных, застеленных на скорую руку топчанах спали, храпя, кашляя и тревожно ворочаясь, люди. Пахло сыростью, туалетом и портянками. Похоже, авральные работы по переселению закончены, все отдыхают, прежде чем начать методично обживаться в новых условиях.

В столовой было сумрачно, горели только аварийные лампы. За плитой зевала, разогревая еду для полуночников, совсем молодая девушка, практически подросток.

— Я сегодня дежурный повар, — то ли пожаловалась, то ли похвасталась она Ольге, — вам побольше положить? Блюдо одно — каша пшённая с тушёнкой, — но её много.

— Обычную порцию, пожалуйста, — Ольга увидела сидящих в углу с мисками Андрея и Мигеля и, получив свою посуду, направилась к ним.

— Привет! — сказал испанец, Андрей только сухо кивнул. Он так и таскался повсюду с карабином, сейчас тот стоял, прислонённый к стенке.

— Как себя чувствуешь? — поинтересовался Мигель. — А то тебя сразу в лазарет утащили.

— Лизавета Львовна перестраховалась, — отмахнулась Ольга. — А что тут творится? И где Иван?

— Громов у начальства, совещаются снова, — начал рассказывать он. — Энергетики возятся с реактором, что-то у них не ладится. Вся энергия с генераторов у них, поэтому холодает. Через ФВУ[12] идёт ледяной воздух, греть его нечем, а не качать нельзя — задохнёмся. Иней забивает вентканалы, приходится чистить. Один вентилятор от холода сдох, остальные пока держатся, но выключать их нельзя — замёрзнут. Продовольствие успели вывезти со склада всё, но его не очень много. Если где-то что-то и осталось, то уже не добраться. Палыч запретил выходить на поверхность — слишком, говорит, опасно. Там уже минус восемьдесят, как на полюсе холода в Антарктиде. Ну, и ещё это… Которое ребят…

Мигель замолчал и начал быстро доедать остывающую кашу. Ольга последовала его примеру. Мяса в каше было совсем немного, и это при том, что дежурная явно пыталась положить беременной девушке порцию понаваристей. Похоже, ситуация с продуктами действительно была не очень хорошей.

— Как ты, Рыжик? — в столовую прихромал усталый Иван.

— Нормально, не волнуйся, а вот ты себя совсем загонял…

— Ничего, осталось последнее усилие! — муж старательно изображал оптимизм. — Энергетики почти закончили, осталось ТВЭЛы загрузить — и да будет свет! И тепло, конечно…

— Это же прекрасно! — воодушевился Мигель. — Будет свет и тепло — как-нибудь не пропадём!

— Надо только эти самые ТВЭЛы доставить, — вздохнул Иван. — Они на складе.

— Притащим как-нибудь, подумаешь!

— Двести сборок. Каждая три метра длиной и двадцать кило весом, не считая ящика. И это ещё полбеды — а ведь надо вытащить отработанные… — пояснил Громов. — До склада, к счастью, есть коридор прямо из реакторной, но погрузчик остался на складе и замёрз, надо полагать, наглухо. Так что только ручками….

Мигель, видимо, представил себе масштаб работы и сразу как-то поскучнел:

— Ну, деваться-то некуда…

— И думать забудь! — строго сказал ему Иван. — Пойдут только мужики за тридцать, у кого уже есть дети. То есть, я, например, — он кивнул на Ольгин живот и подмигнул ей.

— Это ещё почему! — возмутился Мигель.

— Радиация, молодой человек! Береги будущее потомство. Тебе только предстоит осчастливить какую-нибудь юную красавицу, а у меня она уже есть.

Мигель покраснел и умолк.

— Так что предлагаю всем пойти поспать, — закончил Иван. — Через пять часов начнём погрузку.

— И где мы теперь спим? — растерянно огляделась Ольга, выйдя в коридор.

— Тссс! — с заговорщицким видом подмигнул ей муж. — Я тут немножко воспользовался служебным положением! У нас на сегодня роскошные личные апартаменты!

«Апартаментами» оказалась пустая кладовка при лазарете, где стояли наспех сколоченные «двуспальные» нары под тонким старым матрасом без белья. Но здесь было теплее, чем в общих помещениях, а главное — они были одни.

— Не могу упустить случая, Рыжик, — щекотно зашептал ей в ухо Иван, когда они улеглись, погасив крохотный огарок свечки. — А ну как подлая радиация попадёт, куда не надо? Вдруг в последний раз?

— Типун тебе на язык! — сердито прошептала в ответ Ольга. — А ну, иди сюда! Я тебе покажу «последний раз»!

## Историограф. «Ничьи земли»

Борух подёргал на мне разгрузку, потряс рюкзак, придирчиво осмотрел всего — от кепки до шнуровки берцев.

— Всё взял? Ничего в шкафчике не осталось? А ну, попрыгай!

Я послушно подпрыгнул. Антабка автомата звякнула о торчащий из разгрузки магазин, и Борух передвинул на мне ремни. Мне стало смешно — как будто ребёнка в школу собирает.

— Всё тебе смехуёчки! Тебе, балбесу, чего сам не положишь, того ты и не вспомнишь…

Это он нервничает так, я знаю.

— Серьёзно? Вот так просто? — Ольга осматривала окрестности в хитрый прицел своей супервинтовки. — Неужели даже наблюдателя не поставили? Не люблю, когда всё так гладко начинается… Плохая примета.

— А ну и хорошо, ну и ладушки! — обрадовался комгруппы. — Какое там время гашения?

Я поработал с планшетом и определился:

— Три минуты всего, вообще халява.

— Вот поэтому и не держат, — пояснил он, — поди удержи такой короткий. Так, мы тут обустраиваемся, а вы валите, куда собирались.

Мы дождались гашения, поздоровались с коллегой-оператором и бодро потрусили к лесу.

— Ну, давай направление, писатель! — сказал Борух, когда мы остановились на полянке.

Выходной репер транзита ощущался вполне отчетливо, а значит, был относительно недалеко. Определить расстояние точно я не мог, но вряд ли больше нескольких километров. Дальше я бы его не учуял. Мы не крались по кустам, как ниндзя, не ползли, собирая в штаны шишки и в карманы листву, — просто шли по достаточно редкому, светлому, вполне приятному лесу. Похоже, нежелательных встреч мы не опасаемся.

— Тут же никого нет? — спросил я.

— Не должно быть, — подтвердила Ольга. Если на входной точке не было, то на выходной им и вовсе делать нечего.

— Тогда зачем мы штурмовую группу тащили?

— Во-первых, на всякий случай, — ответил мне Борух. — Мало ли, что мы на пальцах прикинули, а вдруг бы нарвались? Ну, а во-вторых, — пусть ещё в одном срезе укрепятся, почему нет? Сейчас они силы накопят, сделают бросок к выходному реперу, и всё — срез наш. Он нахер никому не сдался, но командование любит победные реляции.

— А теперь, когда мы, наконец, уже идём, — спросил я то, что давно собирался, — я могу узнать — куда?

— Мы же вместе прокладывали маршрут? — почти убедительно удивилась Ольга. Ей никогда не надоедают эти игры.

— Ты поняла, о чём я, давай не будем. Не конечная точка, а конечная цель.

— Хочу проверить одно место. Лет пятьдесят назад там было интересно…

Вот сказать не могу, как меня это вымораживает. Умом-то я знаю, что она годится мне в бабушки, но визуальный ряд, так сказать, этот факт заслоняет. Поэтому в бытовом общении воспринимаю её как более-менее ровесницу, а потом хренакс — и вот такое. Когда она рассказывает о первых днях Коммуны, это не так цепляет — нет ощущения личной истории. В общем, моя бывшая ловко ввела меня в состояние рефлексии, и я не стал выяснять подробности. Она отлично умеет мной манипулировать. И не только мной — но это слабое утешение.

— Что это за срез? — поинтересовался Андрей. — Что тут есть? Кто живет?

— А черт его знает… — равнодушно ответила Ольга. — Может, и никто. Разведчики пометили зелёным. Эфир пустой, а значит, технологическая цивилизация, если и была, то схлопнулась, как везде.

Это тревожная, но привычная картина в известном нам Мультиверсуме — большинство его срезов находятся в той или иной стадии постапа. Насколько я знаю, никто не в курсе, почему, хотя версий, конечно, хватает. Выбирать можно любую. Как бывшему писателю пиздецом, мне, конечно, нравится версия «внешней силы» — некоего надчеловеческого агента, коварно толкающего людей к самоуничтожению. Это понравилось бы читателю, а главное — оставляет открытую концовку. Придет Герой и победит супостата, спасая себя, свою девушку, ну и заодно всё Человечество. Но в глубине души я в супостата не верю. Лишняя в этой картине «внешняя сила». Нас не надо подталкивать к самоуничтожению, сами распрекрасно справимся. Поэтому самой логичной мне кажется версия встроенной в любое человечество конечности цивилизационного цикла. Такой общественный «ген смерти», своеобразный «лимит Хейфлика»[13] социумов. В конце концов, если все мы умираем как личности, то почему должны выжить как вид? Я социальный пессимист, хотя Борух и считает меня романтиком.


— Всегда бы так… — удовлетворенно сказал Борух, когда мы добрались до конечной точки — ровной круглой полянки, где среди карманной местной версии Стоунхенджа торчал из земли черный цилиндр репера. — Отличная прогулка.

— Сплюнь, — посоветовала Ольга, и он послушно выдал «тьфу-тьфу-тьфу, шоб не сглазить».

— Дальше два серых, — сверился я с маршрутом.

Борух надел шлем-сферу и взял наизготовку пулемёт.

— Держитесь за мной, на всякий случай, — сказал он. — Буду вам за щит.


Впрочем, в неприятных руинах, где мы оказались после резонанса, оказалось спокойно и безлюдно. Обломки выветренных кирпичных стен и проросшие сквозь них молодые деревья закрывали обзор, так что я не смог насладиться пейзажем. Судя по тому, что один из тонких стволов выворотил из земли потемневший человеческий череп, вряд ли окружающий вид меня бы порадовал.

— Стоим на месте, от греха, — скомандовал майор. — Мало ли какое тут эхо войны обнаружится.

— Небольшой фончик имеется, — сообщил, посмотрев на карманный цифровой радиометр, Андрей, — но некритично. Свинцовые трусы можно не надевать.

Неподалеку кто-то истошно и тоскливо глубоким низким голосом завыл, как будто оплакивая здешний невезучий мир. Все вздрогнули и напряглись.

— Надеюсь, он не настолько большой, насколько громкий, — тихо сказала Ольга. — Сколько там до гашения?

— А вот, уже, — ответил я. — Поехали!

Следующий репер оказался неожиданно благоустроенным. Ну, а как ещё скажешь про место, где вокруг чёрного цилиндра стоят кружком удобные диванчики, горят уютные торшеры, на низких полированных столиках — стаканы и бутылки с водой, а также яркие упаковки печенья? Квадратное помещение не имело окон, но всё равно почему-то казалось, что оно глубоко под землёй. На стене огромный плакат, где на десятке языков, из которых я опознал только русский, повторялась, видимо, одна и та же надпись:

Уважаемо приходимец из другой место! Отдыхать тут! Есть еда, пить жидко! Время ждания — дюжина минутов! Не пытаться на ружу, большая пожалуйста! Просить понимать нас! Хорошего в пути!

Ниже, для тех, кто не нашёл понятной надписи, была серия крупных пиктограмм — перечёркнутая дверь со стилизованной фигуркой выходящего человечка, часы — песочные и со стрелками — и двенадцать чёрточек рядом, бутылки со стаканами и вскрытая упаковка еды.

— Жри и проваливай, — прокомментировал Борух.

— На фоне прочих даже мило, — ответила ему Ольга, — интересно, как давно тут никого не было?

Я только после её слов заметил, что на диванах и столах довольно толстый слой пыли, в одном торшере лампа не горит, а в другом моргает. Кстати, двери, в которую так настойчиво просили не выходить, видно не было, зато на стене висел интерком — решётка динамика с кнопкой под ним. Андрей подошел и нажал кнопку, но ничего не произошло.

— Не работает, — констатировал он, — хотя освещение от чего-то запитано.

— От батарей, — ответил внимательно изучавший помещение Борух. — Включилось, когда мы прошли, тут сенсор. Да вот уже и гаснет…

Лампочки в торшерах на глазах теряли яркость.

— Дверь здесь — он уверенно постучал в стену прикладом, отдалось гулко и железно. — Попробуем выйти?

— Там может быть что-нибудь интересное! — оживился Андрей.

— Не зря тебя «коллекционером» прозвали, — усмехнулась Ольга. — Незачем нам выходить. У нас другая задача. Тем более что просят этого не делать.

— Следующий — транзитный, — предупредил я, — прогуляемся.

Прогулялись.

На входном репере когда-то висела куча измерительной аппаратуры, но под воздействием капающей с потолка воды она давно превратилась в кубические комки рыхлой ржавчины. Самому камню, разумеется, ничего не сделалось — в свете наших фонарей он так и отливал матовым чёрным блеском сквозь сгнившие стойки с оборудованием.

— И здесь пытались того… Алгеброй гармонию, — прокомментировал Борух.


Стены бетонного каземата затянула противная тёмная плесень, под ногами хлюпала грязь. Было душно, сыро и плохо пахло. В направлении выходного репера шёл мрачный коридор, по которому мы безо всяких приключений дошли до зеркального входному помещения. Здесь было посуше, приборные ящики заржавели меньше, в остальном — то же самое. С одним отличием — у стены стоял массивный железный стул, с которого приветливо скалился человеческий скелет в лохмотьях напрочь сгнившего мундира и совершенно целых сапогах. Скелет указывал на репер гостеприимным приглашающим жестом правой руки.

— Шуточки у кого-то… — проворчал Борух, осмотрев покойника. — Руку проволокой закрепили, а в черепе дырка от пули. Ничего себе, путевой знак…

— Давно? — спросила Ольга напряженно.

— Я тебе что, археолог? Не вчера. Проволоку приматывали поверх целой руки, до того, как она сгнила.

— Ну, может, это у местных такое чувство юмора было… — сказала она неуверенно. — Но давайте-ка осторожнее с этим переходом. У меня плохое предчувствие.

Предчувствие её не обмануло.

Банг! Банг! Банг!

Меня снесло и треснуло башкой об репер. Хорошо, что по настоянию Боруха перед переходом мы все надели шлемы. Он сам в бронежилете пятого класса и каске-сфере встал впереди, так что все три сработавших заряда достались ему, а нас уже приложило, так сказать, опосредованно, когда он отлетел назад. Мы образовали кучу-малу с пострадавшим майором сверху.

— Эй, ты живой? — спросил Андрей, когда, наконец, разобрались, где чьи конечности.

— Вроде бы, — прохрипел он. — Броник цел, но приложило сильно. Не двигайтесь, надо осмотреться, могут быть ещё сюрпризы.

Они и были, но, к счастью, не сработали. Кустарные крупнокалиберные самопалы щёлкнули курками, но заряды в них протухли. Те три, что выпалили по Боруху, оказались единственными рабочими. Ловушка была простейшей — нажимная пластина, на которой неизбежно оказывался всякий прошедший, и тросики к спусковым крючкам каких-то монструозных обрезов, калибра этак восьмого. Всего их было семь, и нас, бывших в отличие от нашего пулеметчика в легких кевларовых брониках, положило бы с гарантией.

— Надо же, — сказал майор, мультитулом выковыривая из повреждённого запасного магазина пулю, — безоболочечная свинцовая, грамм на семьдесят… Экзотика. Крафт. Хэнд мэйд.

На стене над линией самопалов было на чистом русском написано: «Будьте прокляты, воры!».

— Не любит тебя кто-то, Оль, — сказал флегматично Андрей.

— Меня? — спросила с вызовом Ольга. — Меня?

— Ну, не меня же. Я тут не был. А ты, готов спорить, отметилась…

Ольга ничего не ответила, но я видел, что белобрысый проводник угадал. Похоже, неведомый автор надписи всё рассчитал верно — ну, кроме прокисших зарядов.

— Так это на тебя самострелы? — сказал недовольно Борух, ощупывая себя под бронежилетом. — Тогда могли бы и поменьше калибр взять. Ты девушка лёгкая, изящная. А у меня синяк во всё пузо будет, Анна мне плешь проест…

Я огляделся — мы находились в довольно странном месте. Репер стоял на мощёной булыжником площадке под купольным сводом, образованным сходящимися вверху металлическими арками, собранными из ажурных балок. Стены между ними были стальными, из склёпанных между собой листов металла, чередующихся с обжатыми в бронзовые рамы толстыми стеклами. Сквозь покрывающий окна снаружи слой грязи пробивалось солнце, освещая тусклыми лучами механическую раскоряку, более всего напоминающую промышленного робота, исполненного в эстетике продвинутого паровозостроения. Манипулятор, сделанный из медного сплава, навис над чёрным цилиндром реперного камня. Приводящие в действие сложные тяги и хитро гнутые рычаги заканчивались цилиндрами не то пневматической, не то вовсе паровой системы привода. Для чего всё это предназначено, осталось для меня загадкой. Очевидно, что не работает оно довольно давно — штоки цилиндров потемнели от времени, огромные шестерни поворотной станины, с зубцами в полкулака, покрылись пылью поверх окаменевшей смазки, на водомерных стёклах и бронзовых винтажных манометрах образовался серый налёт. И всё равно — исполнение впечатляло. Много труда на эту штуку положено.

— «Первый паромеханический завод энергетического товарищества Коммуны. Третий год двенадцатой шестилетки», — прочитал Андрей вслух приклёпанную к основанию табличку. — Оль, ничего не хочешь нам рассказать?

— Ничего, — решительно ответила Ольга. — Не время сейчас для уроков истории.

Я подошёл к монументальной, размером с орудийную башню «Авроры», поворотной станине и протёр табличку рукавом. Кроме процитированной Андреем надписи в изящной бронзовой виньетке обнаружился интересный символ — вписанный в шестерёнку микроскоп и переплетающиеся вензелем буквы РК. Любопытно как…

Из помещения с репером вела двустворчатая красивая дверь из потемневшей бронзы, витражного стекла и чёрного дерева. Она оказалась не заперта, и за ней открылся большой длинный зал, напоминающий по архитектуре вокзалы позапрошлого века — клёпаный металл, образующий ажурные арки перекрытий, прозрачная пирамидальная крыша из вытянутых сегментов зажатого в металле стекла, витые металлические колонны, поддерживающие перекрытия галерей второго этажа, изящные бронзовые фонари с круглыми стёклами и полированными отражателями. Стёкла были грязные до непрозрачности, и в помещении царила полутьма. Впрочем, это, конечно, не вокзал. Больше похоже на какой-то сборочный цех, где вместо привычного для нас ленточного конвейера двигались связанные толстой цепью тележки. Сейчас они, разумеется, стояли, покрывшись многолетней пылью. Цепь лежала в заглубленном в пол жёлобе, а низкие широкие платформы на колёсиках крепились к ней сцепными устройствами на передней оси. Вдоль этой линии расположились могучие сооружения из стали и латуни, снабжённые множеством приводных колес, цилиндров, кривошипов, трубок, кранов и вентилей. Над тележками расположились паучьи ноги складных механических манипуляторов.

— Это что ещё за стимпанк-конвейер? — изумился Борух.

— Неважно, — поджав губы, бросила Ольга. — Нам туда.

Мы направились к дальней стене цеха, куда через небольшие распашные воротца уходила цепь с тележками. Звуки шагов здесь удивительно гасли, как в вате, — я подумал, что это, наверное, специальная акустика сложной формы стен. Когда вся эта машинерия работала, она, надо полагать, здорово шумела. Я не смог даже приблизительно предположить, что тут делалось, из чего и как. Массивные устройства на закреплённых в полу станинах представляли собой линию полуавтоматических станков, но определить их назначение не получалось даже приблизительно. Они явно были раскомплектованы — все привода, колеса и тяги остались на месте, но закачивались ничем — исполнительные устройства были аккуратно демонтированы. Как токарный станок без шпинделя и резца — поди, пойми, что делала эта чугунная хрень, если никогда таких не видел?

Из этих металлических ворот когда-то выезжали тележки. Одна из них так и стояла в проёме, полураскрыв створки скруглённым толкателем на раме. Внутри оказался длинный узкий склад, вдоль стен которого были смонтированы стеллажи. Форма их напомнила мне контору по обмену газовых баллонов в райцентре — полукруглые, открытые сверху ячейки под массивные цилиндры. Посередине прохода свисала с закреплённой вдоль потолка балки рука-манипулятор с полукруглым хватателем. К ней шли цепи привода и тяги управления. Поскольку тут все системы остались в сохранности, то понять их назначение было несложно — въехавшая тележка проворачивала что-то типа турникета, переводя на один сектор механический распределитель привода. Манипулятор переезжал к следующей ячейке, брал из него что-то и водружал в цилиндрическое гнездо на тележке. К этому моменту она как раз доезжала до выходных ворот, и на её место втягивалась следующая. Система была реализована очень изящно и привлекала глаз специфической инженерной красотой, как швейная машинка Зингера. Склад был пуст, и, кажется, Ольгу это очень расстроило.

Она прошлась вдоль стеллажей, провела пальцем по ячейке, критически оценила толщину пыли, осмотрела пол…

— Следы колёс, да, — подтвердил Борух. — И пыли гораздо меньше, чем на других стеллажах. Здесь что-то лежало относительно недавно, а потом его вывозили на каких-то тачках. Вручную, здесь следы ног, и… А вот, глянь-ка!

Он наклонился и достал из-за основания стеллажа кусок широкой нейлоновой ленты.

— Фрагмент такелажного ремня. Не знаю, что тут хранилось, но оно, похоже, было тяжёлое. Видишь потертости там, вверху? — он посветил фонарём на арочное крепление крыши. — Я бы предположил, что там крепили ручную лебёдку, обвязывали груз ремнями, поднимали из ячейки и так же, на тросе, опускали на тележку, или тачку, или что там у них было…

— Ещё какое тяжёлое, — задумчиво сказала Ольга.

Размер и форма ячеек навели меня на кое-какие мысли, но я от них решительно отмахнулся. Уж к больно невероятным выводам они подталкивали…

— Интересно, а куда они это вывезли? — Борух толкнул плечом в небольшую дверь в торце помещения и скривился, положив руку на ребра. — Вот же… Больно, чёрт!

За дверью начинались натуральные джунгли — сочная южная растительность оплела стены зданий зелёной сетью. Было влажно и жарко, пахло компостом и гнилыми фруктами.

— Да, тут колонну танков пусти, и через неделю не найдёшь, где она прошла… — сказал майор разочарованно. — Велика сила природы. Хотя…

Он чуть ли ни носом пропахал землю возле двери и вытащил что-то грязное, жалкое и невзрачное.

— Ещё кусок такелажной стропы. Отрезано ножом, видимо привязывали в кузове, а лишнее отхватили. Где навес у двери прикрывает землю, остался очень старый след колеса. Похоже, что грузили тут на машину и потом увезли куда-то. Куда — уже не найдём, — констатировал наш следопыт.

— Неважно, — махнула рукой Ольга. — Значит, они здесь были, и твой аналитик был прав.

— Он не мой аналитик, — флегматично ответил Андрей, — он очень себе на уме аналитик. Альтери окончательно нюх потеряли и не понимают, с кем связались.

— Эй, — удивился я, — ты же сам альтери?

— Ну… — скривился Андрей, — не урождённый же. Я гражданин Альтериона, что есть, то есть. Но там не всегда было так уныло, поверь. Каких-то лет сорок назад это был довольно бодрый срез, управляемый вменяемыми людьми. Это теперь мне там не рады…

— Там тоже тебе не рады? — не сдержался я.

Андрей посмотрел на меня тяжёлым взглядом, но мне было пофиг.

— Ещё как не рады, — хмыкнула Ольга. — Знал бы ты, что они собирались с ним сделать. Впрочем, ему нигде не рады. Так совпало.

— Я сложная, неординарная личность с богатой биографией! — недовольно сказал Андрей, и, подумав, добавил:

— А ещё я вечно выбираю не ту сторону…

— Тревожный признак, — сказал Борух. — Ведь сейчас ты вроде как на нашей…

— Хватит, — пресекла пикировку Ольга. — Нам сюда.

Она показала рукой на неприметный проход в стене большого зала.

Надо же, а я почему-то подумал, что наша задача здесь выполнена. Всё украдено до нас, можно возвращаться. Но нет — Ольга уверенно вела нас длинным тёмным коридором, который закончился дверью из обрамлённого металлом синего стекла. Сначала мне показалось, что мы вышли сквозь неё на улицу, на которой успело стемнеть, но я ошибся. Просто помещение, в которое мы попали, было по-настоящему огромным.


Таким ангаром можно было бы, наверное, накрыть небольшой городок. Деревню так точно. Грязные стёкла вознесшегося на высоту десятиэтажного дома ячеистого купола пропускали мало света, и я не сразу понял, что гигантский округлый объект под ним — дирижабль. Удлинённый сфероид, похожий на вложенный в ажурную силовую арматуру мяч для регби, лежал на сетчатом металлическом ложементе, сквозь который вниз свисала овальная гондола размером с прогулочный пароход. Торчали выносные консоли пропеллеров. Их гнутые лопасти были размером с меня.

— Ого! — сказал майор. — Нихрена себе!

И я был с ним полностью согласен. Картина монументальная. Не часто увидишь рукотворный объект такого размера. Пожалуй, так же внушительно выглядел бы атомный подводный ракетный крейсер, если достать его из воды и подвесить под потолок. Не меньшее уважение внушала архитектура самого ангара — крыша его, очевидно, должна была раскрываться, как створки раковины — об этом недвусмысленно сообщали могучие стальные фермы, соединенные с приводными цилиндрами, каждый размером с цистерну бензовоза. Страшно подумать, какие сотни тонн весила эта конструкция из стекла и железа.

— Могучая штуковина, — сказал Андрей. — Метров триста?

— Триста двадцать в длину, — ответила Ольга, — высоту и объём не помню. В гондоле можно было бы человек сто разместить, но на самом деле там всего восемь очень шикарных пассажирских кают, не считая кубриков для команды.

— А можно посмотреть? — загорелся я.

— Нужна лестница, — пожала плечами она, — вход метрах в трёх над полом, а как выдвигается трап, я не знаю.

— Могучая вещь, но зачем? — спросил майор.

— Мы не за дирижаблем пришли. Нам нужно другое…

Ольга пошла в дальнюю часть ангара. Здесь, совершенно незаметные на фоне колоссального летательного аппарата, стояли несколько… самодвижущихся колёсных повозок. Назвать их «автомобилями» язык не поворачивался, но до паровозов они тоже не дотягивали — и размер подкачал, и колеса явно не для рельсов.

Выглядели аппараты довольно причудливо — в приподнятой массивной передней части размещалось одно, но большое, почти в рост человека, широкое колесо. Оно проходило машину снизу вверх насквозь. Сверху его закрывал полукруглый колпак, по обеим сторонам которого разместились два открытых всем ветрам водительских места — набор непонятных гнутых рычагов, кранов, крутилок и педалей на них был идентичен и равно непонятен. Сзади примостился каретного образца пассажирский кузов. Управлялась эта повозка поворотом пары задних небольших спицованных колёс с жёсткими ободьями. На мой взгляд, выглядело устройство довольно неустойчиво и вряд ли отличалось хорошей маневренностью.

— Я танком могу управлять, — сказал задумчиво Борух, — и даже на вертолёте как минимум не сразу грохнусь. Но, как рулить этой хренью, даже представить себе не могу. Если ты, Оль, решила угнать эти трёхколесные паровозики, то нам не помешала бы инструкция.

— Сами повозки нам не нужны. С них нужно демонтировать пустотные резонаторы.

— Демонтировать что?

— Так вот оно что! — воскликнул Андрей. — То-то я смотрю, знакомо выглядит!

Он похлопал по идущей вдоль борта широкозвенной плоской цепи, похожей на то ли на браслет наручных часов, то ли на блестящую тусклым бронзовым блеском гусеничную ленту. Я её принял за элемент декора.

— Нам надо снять вот эти, вот эти и ещё вот эти элементы, — командовала Ольга, указывая на пластины чёрного камня, закреплённые на носу и корме машины. — Артём, доставай свой УИн, ты, надеюсь, не забыл его взять?

Я не забыл. И ещё я обратил внимание, что с соседней машины эти элементы уже были демонтированы, причем явно не УИНом, а зубилом и кувалдой — из борта торчали пеньки срубленных заклепок.

— Это Матвеев снимал, ещё тогда, — заметила мой интерес Ольга. — Он один догадался, для чего это нужно. И никому не сказал.

— Так он, поди, и пустотный костюм где-то здесь подрезал? — заинтересовался Андрей.

— В гондоле дирижабля, в шкафу самой роскошной каюты. И там такой был один — а то знаю я, о чем ты думаешь…

— Нет, я не могу не посмотреть на это! Никогда себе не прощу!

В гондолу залезли по ловко заброшенной Борухом верёвке. Никто не отказался, даже ворчащая про даром потерянное время Ольга. Внутри оказалось темно и пыльно, но очень стильно и богато. Этакий элитный стимпанк, с полированной бронзой и резными панелями. Бронза потемнела, панели не мешало бы протереть, но в остальном всё выглядит целым. Деревянные, в окантовке металлических закруглённых проёмов, лёгкие двери не заперты, в каютах шикарный интерьер — большие овальные окна с тяжёлыми занавесями, большие кровати, вычурные светильники из стекла и меди, много дерева и металла. Такое впечатление, что создателям дирижабля вообще было плевать на вес всей этой роскоши.

— Слишком большая гондола для такого баллона, — Борух тоже отметил несоответствие. — Чем они его заполняли, интересно?

— Без понятия, — пожала плечами Ольга, рассматривая интерьер. — Первая Коммуна умела много такого, что мы повторить не можем.

— Первая? — заинтересовался я. — А мы какая?

— Вторая. Или третья. А может, и пятая какая-нибудь. Мнения расходятся. Поэтому уточнять не принято. Мы — Коммуна. И всё.

— А откуда взялась первая?

— Может, и она не первая, кто знает? Планшеты у нас от них, но они ли их придумали? Кто знает…

— А УИн и твоя винтовка? Это тоже от них?

— Нет, — неохотно сказала Ольга, — точнее, мы не знаем. Акки, видимо, их технология, но использовать их как источник электричества — вряд ли. Обрати внимание — ни одного электрического прибора!

Мы дошли до помещения, которое было, очевидно, ходовой рубкой — панорамное окно из прямоугольных стеклянных панелей, зажатых в бронзовые оправы, подковообразный пульт, пара массивных кресел на станинах, штурвал на вертикальной консоли перед одним из них — и куча стрелочных указателей в тусклых медных корпусах. Очень стильно и внушительно, но действительно — ни одной лампочки.

— Они почему-то не использовали электричества. Вообще, — пояснила Ольга, — не любили или не понимали. Матвеев как-то говорил, что они считали его иллюзией, проекцией каких-то других процессов, а значит — чем-то ненадёжным, что может в любой момент исчезнуть. Но это я краем уха слышала и не очень поняла. А вообще — технологии в Мультиверсуме многократно переходили из рук в руки, и теперь не поймёшь, где чья.

— А почему Матвеев ушёл? И куда?

— Тём, ты задаешь слишком много вопросов! Полюбовались? Удовлетворили историческое любопытство? Пошли отсюда, культпоход окончен. Всё ценное тут ещё Матвеев снял, — она показала на зияющие пустотой гнёзда на панели.


Возвращались вполне буднично. Андрей с Борухом тащили тяжёлый баул с демонтированными деталями, Ольга и я шли налегке — она вроде как дама, а мне, как оператору, ничего тяжелее планшета поднимать не положено. А ну как дрогнет усталая рука, и выкинет нас в Жопу Мироздания…

Не дрогнула.

На транзитном участке Ольга хулигански развернула кресло с сушеным покойником, и теперь его приглашающий жест показывал в коридор, к выходному реперу в нашу сторону. Типа «Вэлкам, сволочи!». В вежливом, но негостеприимном срезе торшеры снова зажглись, но совсем тускло и погасли почти сразу. Мы сидели с фонарями.

— А ведь на дирижабле тоже есть резонаторы, — тихо сказал мне Андрей. — Понимаешь, что это значит?

Я промолчал. Этот ушлый альтерионец был мне неприятен. При первом знакомстве я ему, помнится, по морде заехал, и до сих пор иногда рука тянется повторить. Мутный он тип, нехороший. Зря Ольга с ним связалась.

— Эх, когда кончится весь этот блядский цирк, я бы… Я даже знаю одного любителя возиться с антикварным железом…

В развалинах снова кто-то завывал и шуршал невидимыми кустами за остатком стены, но время гашения небольшое, и мы ушли раньше, чем он решился на более близкое знакомство. На выходе нас встретили наставленными стволами и криком: «Стоять! Руки в гору!». Мы резво подняли конечности и заорали: «Мы свои, не стреляйте!». Ополчение Коммуны заняло оба репера, и теперь срез был условно «наш», хотя за пределы натоптанной тропинки между точками входа-выхода никто не совался. Даже странно как-то — вокруг целый мир, а никому и дела нет. Что там за лесом? Брошенные города, набитые ненужными сокровищами сгинувшей цивилизации? Занесенные пылью руины, по которым ветер гоняет высохшие кости? Дикая природа, давно забывшая эпоху доминирования гоминидов? Одичалые племена, от поколения к поколению все больше перевирающие мифы о Великих Предках? Никому не интересно.

Зачем воевать за какие-то реперы, когда вокруг целая ничья Мультивселенная? Никогда мне этого не понять…

## Коммунары. Перезагрузка

Условным подземным «утром» коридоры заполнились людьми — в основном, в формате очередей в немногочисленные туалеты. Ольга с мужем, вставшие раньше и успевшие умыться и даже позавтракать, оказались в выигрыше. На завтрак, правда, была та же каша с редкими волокнами мяса, что и на ужин, но перспектива запуска реактора — а значит, возвращение тепла и света  — внушала определённый оптимизм. За «ночь» температура ещё больше упала. Ольга не видела термометра, но по ощущениям было чуть выше нуля. На решётках квадратных стальных вентканалов намёрзли бороды сосулек. Оттуда веяло стужей.

Они стояли в обширном, хотя и низком, зале возле гермодвери в реакторную. Здесь были широкие стальные ворота, за которыми начинался наклонный бетонный коридор, ведущий на склад оборудования. Главный энергетик, выглядевший так, что краше в гроб кладут, шептался с Иваном в уголке, но, поскольку он при этом старался держаться от необлучённого человека подальше, то шёпот выходил громким.

— Хреново мне, Громов, — говорил он. — Блюю постоянно, волосья лезут. Нахватался по самое некуда. Ничего, молодые запустят. Хорошую смену вырастили, справятся…

Зал постепенно заполнялся людьми, в основном, мужиками в возрасте. Но были и молодые, и даже женщины. Мужчины были одеты в какое-то тёплое, но старое рваньё — замасленные драные ватники, облезлые ушанки, лица замотаны тряпками — так рисуют в учебниках замерзающих под Сталинградом немцев.

— Внимание! — Николай повысил голос. — Порядок будет следующий! Мы сварили несколько тележек на колёсах, сейчас выкатим. На них бочки с залитыми водой ячейками. Несмотря на воду они фонят як та херасима, зазря с ними не обнимайтесь. Четыре человека катят её легко, мы проверяли, так что разбивайтесь по четверо. Хватаете тележку — и бегом на склад. Там холодно, но на бегу согреетесь — чем быстрее добежите, тем меньше бэр[14]. Выгружаете бочку, загружаете ящики — по четыре на телегу, не больше — и назад. В реакторную никто не суётся! Мы сами выкатим, сами закатим, ваше дело — хватай-тащи. Туда-сюда сбегали — меняйтесь, отдыхайте, не таскайте непрерывно, а то облучитесь.

Он жестом остановил двинувшегося было к двери Ивана.

— Ты-то куда, хромой? Не лезь, только задерживать будешь. Организуй смены, следи, чтобы все менялись. Мы рассчитали, каждый должен сделать по пять ходок, потом отправляй прочь, так много не схватят.

— Женщины! Дорогие наши! Раз уж вы всё равно припёрлись, вон в том тамбуре мы поставили водогрей электрический. Грейте воду, поите носильщиков чаем, наливайте водки — от радиации ничего лучше нету. Но по пятьдесят грамм за раз, не больше, а то попадают. Всё сказал? Ах, да, ещё — кто таскать закончил, одежду всю долой, водой теплой облить тщательно, чтобы радиоактивную пыль в убежище не натащили. Новую одежду выдать, там есть запас тряпья, эту одежду закинуть на бочки, пусть с ними вывозят, раз уж закопать некуда. Вот теперь точно всё, поехали!


Гермодверь лязгнула, распахиваясь. Оттуда замерцали сполохи электросварки, донёсся шум резки металла. Четыре энергетика в некогда белых, а теперь неразличимого цвета халатах поверх тёплой одежды, с трудом выкатили первую тележку — конструкцию из стального уголка на небольших колёсах. На ней лежала длинная, сваренная встык из двух двухсотлитровых бочек, ёмкость. Иван с натугой потянул на себя стальную воротину коридора. Она примёрзла и не шла. Сразу подскочили ещё люди, попинали, отбивая лед, налегли — и открылся чёрный квадратный зев коридора, откуда потянуло космическим холодом.

— Шибче! Шибче! — командовал Николай. — Не студи хату!

Первая четвёрка натужилась, хекнув, стронула тележку и быстрым шагом покатила её в темноту, светя себе фонарём. Иван прикрыл дверь, а из реакторной уже подавали следующую бочку — процесс пошёл.

— Пойдем, Оль, воды нагреем сразу, — к ней подошла Анна Абрамовна, пастырь осиротевшей детской экскурсии. — Чем дальше ты будешь от этих бочек, тем лучше. Мужчины там справятся, а мы уж за ними присмотрим.

В небольшом помещении технического тамбура было заметно теплее, стояли лавки, титан с горячей водой, импровизированная душевая кабинка из клеёнчатых занавесок и стол с большим электрическим самоваром. Под столом скромно притаился ящик с водкой.

— Прямо баня с буфетом! — восхитилась Анна Абрамовна.

Вскоре все, кто не тащил в данный момент телегу, набились к ним, рассевшись по лавкам. К удивлению Ольги, пришел и Андрей — она почему-то не ожидала от него участия в погрузочных работах. Загадочный протеже Куратора не расставался с карабином и отказался оставить его, даже когда пришла его очередь впрягаться в бочку. Закинул за спину и пошёл.

Процесс вошёл в ритм — грохотали бочки, скрипели колёса тележек, гулко брякала стальная дверь тоннеля, которую старались как можно меньше держать открытой, потому что зал быстро выстуживался. Стены покрылись блестящим налётом инея, изо рта вырывались клубы пара, и Ольга, периодически выглядывающая, чтобы посмотреть, как там Иван, быстро возвращалась обратно в тёплый тамбур.

Громов открывал и закрывал двери, организовывал рабочие группы и вообще следил за тем, чтобы погрузка не превращалась в хаос. На холоде он быстро сорвал голос и теперь только хрипел, помогая себе выразительными жестами.

— Иван, зайди, чаю горячего попей! — крикнула ему Ольга в одну из пауз, но тут из тоннеля, наконец, пошёл встречный поток — на тележках везли длинные контейнеры с новыми топливными сборками, — и он только отмахнулся.

В помещении транспортные контейнеры ТВЭЛов моментально обрастали белой шубой инея, превращаясь в симпатичные пушистые торпеды. Их принимали в гермодверь вымотанные до прозрачности энергетики, выгружали вместо них очередную бочку и процесс продолжался. Тех, кто сделал положенное число ходок, Иван принудительно заворачивал — греться, мыться и отдыхать. За занавеской плескались водой голые мужики, смущаясь от весёлой бесцеремонности командующей ими Анны.

— Одежду сюда! — распоряжалась она решительно. — Да всю, всю, что ты за подштанники свои держишься! Чего у тебя там такого, что я не видела? Ой, я вас умоляю, и было что прятать! Ну конечно, от мороза скукожился, все вы так говорите… Нет, сначала мыться, а потом водки, а не наоборот! Как «кто сказал»? Тебя в детстве не учили руки перед едой мыть? Ах, «радиацию выводить»… Да из тебя её выведи, и что останется?

В тамбуре стало окончательно тепло и влажно, и, когда Ольга, так и не дождавшись Ивана на перерыв, сама вынесла ему кружку с горячим сладким чаем, — натянув на неё, чтобы не остыла сразу, шерстяную варежку — то мороз на контрасте показался невыносимым.

— На, вот, выпей, — сказала она. — А то совсем простыл.

— Ничего, Рыжик, — прохрипел он в ответ. — Уже почти закончили. Последние сборки везут. Скоро будет тепло.

Ольга забрала пустую кружку и направилась обратно, но ту из тоннеля раздался громкий хлопок, потом ещё один. Она не сразу поняла, что это выстрелы, но Иван среагировал моментально.

— Беги, Рыжик! — он начал рвать пуговицы тулупа, пытаясь добраться до пистолета. — Беги!

Но она не успела. В приоткрывшуюся дверь влетел замотанный в тёплые тряпки человек, она опознала Андрея только по карабину. Он вскинул оружие, ещё раз выпалил в темноту тоннеля и отпрыгнул назад. Вовремя — стальная воротина распахнулась так, как будто в неё паровозом ударило. Пролетев доступный сектор и чудом не прибив Ивана, дверь с грохотом врезалась в стену и повисла, перекошенная, на одной петле. В тусклом свете потолочных ламп из тоннеля явилось чудовище.

Узкое насекомое рыло, складные руки-лезвия, ломаная пластика сегментного туловища — Ольга не успела толком разглядеть это существо, покрытое чёрным глянцевым панцирем и алой человеческой кровью. Андрей, отступая задом, дважды выстрелил — на третий раз раздался только щелчок. Он остановился, вытащил из кармана обойму и, оттянув затвор, стал засовывать её в карабин, но никак не мог справиться в толстых перчатках. Чудовище, с виду никак не пострадавшее от пуль, двинулось к Ольге. Выскочив из тёмного, промороженного до минус восьмидесяти тоннеля в светлое и относительно тёплое помещение, существо было дезориентировано. Влага из воздуха моментально кристаллизовалась на холодном туловище, и оно несколько раз терануло верхней конечностью по большим фасетчатым глазам, счищая иней. Этой пары секунд хватило Громову, чтобы вытащить пистолет и выскочить между Ольгой и чудовищем, моментально открывая огонь.

Он успел выстрелить трижды, когда это огромное, выше человека, подобие насекомого рвануло вперёд. В фонтане красных брызг оно снесло Ивана и, зацепив в развороте Ольгу, метнулось к Андрею, но, заскользив на обледеневшем бетоне пола, не сумело справиться с инерцией и пролетело мимо. Кажется, существо даже не заметило девушку, ударив её случайно, но она отлетела к стенке и грянулась об неё с такой силой, что в глазах потемнело и дыхание пресеклось. Сквозь наползающую пелену она успела увидеть, как Анна Абрамовна в один шаг оказывается возле Андрея, выдёргивает у него из рук карабин, ловко защёлкивает обойму, и, вскинув оружие к плечу, с ледяным спокойствием на лице, начинает сажать пулю за пулей прямо в глаза инсектоида. Последнее, что Ольга увидела прежде, чем сознание кануло в подкатившую тьму, — брызги чёрной насекомьей крови, летящие из дырок в голове, только что бывших глазницами.

Ольга пришла в себя в лазарете. Болело всё, но особенно — живот. Внизу как будто ворочался клубок колючей проволоки. Она попыталась сесть, но боль в ответ резанула раскалённым ножом, и девушка, застонав, опустилась обратно на подушку.

— Лежи, лежи, Оленька! — над ней, в ореоле потолочного светильника, возникло лицо Лизаветы Львовны. — Тебе нельзя… Кровотечение…

— Что с Иваном? — собравшись с силами, выдавила из себя еле слышно Ольга. — Что… что с ребенком?

— Прости… — Лизавета, кажется, плакала. — Не смогла я их спасти. Обоих…

На Ольгу как будто внезапно опустилось ледяное мокрое одеяло. Она с невообразимой чёткостью поняла, что недолгая жизнь её закончилась. Вот сейчас, здесь. В этот момент всё, чем она была, что определяло самую её суть, ту Ольгу Громову, которую она видела каждый день в зеркале, — всё это исчезло в чёрной воронке невозможной потери. Будет ли что-то дальше, или её завёрнутый в простыню труп вынесут вечером на мороз, — это уже случится не с ней, потому что её больше нет. Её как будто перезагрузили вместе с реактором.

Внизу живота снова вспыхнула жгучая боль, и она потеряла сознание.


* * *


— Да, я использовала его без клинических испытаний! — зло и резко, упрямо наклонив голову, говорила Лизавета Львовна. — У меня не было выбора!

— А если бы… — начал было Воронцов, но резко заткнулся под её испепеляющим взглядом.

— Если бы что? — нависла она над ним, встав. — У меня было три пациента с резаными-колотыми, один с травматической ампутацией, семеро облучённых в последней стадии лучевой, двое с ураганной пневмонией и одна с маточным кровотечением после выкидыша.

Она показала рукой на безучастно сидящую в углу Ольгу.

— И на всё это двенадцать доз пенициллина, шесть доз промедола и ноль медицинского опыта! Я могла оставить их умирать или попробовать. Времени на полный цикл испытаний у меня не было, на мышах препарат показал себя фантастически, я проверила на собаке — надеюсь, её хозяйка меня когда-нибудь простит, — разрез зажил буквально на глазах. Обезьян мы тут не запасли, извините.

— И каков результат? — спросил Палыч.

— Все живы, все вне опасности. Все, насколько я могу судить, здоровы, за исключением случая травматической ампутации руки — рука назад не отросла, хотя я уже была готова поверить и в это. Препарат воистину волшебный.

— А на себе-то проверили? — раздался неприятный голос сзади.

Ольга вздрогнула — с тех пор как она вышла из лазарета, Куратор её не преследовал, но всё время как-то оказывался рядом. Ничего не говорил, но смотрел так, как будто чего-то ждёт. Это было неприятно. Ольга не боялась его — она теперь, кажется, вообще ничего не боялась, — но чувствовала исходящее от него напряжение.

Лизавета встала, повернулась к нему и жёстко сказала:

— А как, вы думаете, я узнала о его свойствах?

— А действительно, как? — примиряюще сказал Палыч.

— Случайно, — призналась биохимик. — У меня люди в лазарете умирают, а я сделать ничего не могу, и смотреть на них не могу…

Она заметно побледнела, вспомнив, и глаза её заблестели.

— Я, чтобы отвлечься, пошла в лабораторию, занялась препарированием мантиса…

— Кого? — удивился директор.

— Такое название я дала существу, которое напало на наших людей на складе. За внешнее сходство с членистоногим насекомым отряда богомоловых Mantis religiosa.

— Да, действительно, — признал Палыч, — есть в нём что-то от богомола…

— Очень немногое, как оказалось, — покачала головой Лизавета. — Просто передние конечности складываются похожим образом и визуально схожа голова. Но это не насекомое, разумеется, насекомые такого размера невозможны. Система дыхания насекомых…

— Давайте ближе к делу, — оборвал её Куратор.

— Я была расстроена. Я была рассеяна. У мантиса очень плотные кожные покровы, рука дрогнула, хирургический нож, которым я делала латеральный разрез, соскочил и рассёк мне левую руку в районе запястья до кости. На разрез попала… не знаю, чем является эта жидкость в организме мантиса, потому что кровеносной системы, как таковой, у них нет. Пока я искала, чем промыть и перевязать руку, разрез полностью затянулся, и через несколько минут не было даже шрама.

Лизавета вытянула руку вперед запястьем и поддёрнула рукав халата. Все уставились на неё.

«Рука как рука, — равнодушно подумала Ольга, — что они пялятся?»

— Я провела несколько экспериментов и обнаружила, что телесные жидкости мантиса являются невероятными по силе метаболическими агентами и обладают моментальным регенеративным действием, — продолжила биохимик сухо. — Разумеется, я не исключаю существования каких-то негативных побочных эффектов, которые проявятся позже. Но вряд ли они будут хуже, чем смерть от кровопотери или лучевой болезни.

Лизавета замолчала и села на место. Воцарилось молчание — все обдумывали сказанное.

— Интересные перспективы, — сказал, наконец, Куратор. — Когда мы восстановим сообщение с Родиной, это нам зачтётся. Кстати, когда?

— Реактор запущен, — доложил главный энергетик. — Энергию мы дадим.

Николай был ещё бледноват, но никакого сравнения с тем живым трупом, который Ольга видела перед перезагрузкой. Просто устал человек. Сейчас в Убежище горел свет, и было относительно тепло — в жилых помещениях держали плюс восемнадцать, грея воздух электрическими калориферами.

— Так в чём дело? — раздражённо спросил Куратор. — Чего мы ждём?

— Я делаю расчёты, — сказал ему Матвеев.

— И как долго вы собираетесь их… делать?

— Пока не сочту, что повторный пуск установки достаточно безопасен.

— Безопасен — по сравнению с чем? — ехидно осведомился Куратор. — Мы здесь то ли вымерзнем, то ли от голода загнёмся.

— Реактор не даст нам замёрзнуть, даже когда на поверхности установится абсолютный ноль, — спокойно ответил Матвеев. — Продуктов нам хватит на пару месяцев. У нас есть время. Вы уже один раз настояли на пуске, когда я был против — и что вышло? Структура Мультиверсума — не то, с чем стоит шутить. Надо понимать, что мы внутри локального пузыря реальности, собственной микровселенной. Ситуация абсолютно уникальна, мы как бы перпендикулярны всем прочим срезам, надо полностью пересчитывать всю физику. И да, мне приходится всё считать вручную, потому что наша БЭСМ осталась, естественно, наверху.

— Товарищи! — веско завершил дискуссию директор. — Предлагаю дать товарищу Матвееву время, он наиболее компетентен в обсуждаемом вопросе. Кто за? Кто против? Кто воздержался?

Воздержался один Куратор, остальные без энтузиазма проголосовали «за».

— На этом собрание партактива предлагаю считать закрытым. Хозяйственную повестку обсудим в рабочем порядке, — подытожил Палыч.

Хозяйственная повестка Ольге была неинтересна, и она просто ушла. На собрания её звали по инерции, а она на них ходила по привычке. После смерти мужа её принадлежность к руководству Института стала очень условна. Девушка по собственной инициативе взяла на себя организацию сектора гидропоники, но только потому, что не привыкла сидеть без дела. В душе у неё было пусто, а работа хотя бы как-то заполняла этот мёрзлый вакуум.

Небольшая гидропоническая установка для запуска требовала только воду, свет и удобрения, но производительность её была очевидно недостаточна. Поэтому Ольга потребовала устроить экспедицию в институтскую оранжерею за грунтом. Не выкапывать же землю из-под снега на улице? Сначала с ней просто никто не хотел идти — боялись нападения чудовищ. Столкновение с мантисом на складе стоило их небольшому коллективу десятка жизней, и, если бы не Анна, жертв могло быть больше. Она же первой согласилась составить Ольге компанию наверх.

— Я же всю войну снайпером… — весело сказала учительница. — Весь приклад был в зарубках, немцы за меня награду объявили. Но я выжила, и сейчас, поди, не пропаду. Мне так жаль, что ты потеряла мужа и ребенка… — добавила она смущённо.

Ольга только отмахнулась, как отмахивалась от любого сочувствия — слова соболезнований казались ей пустыми и неуместными. Не соответствующими исчезнувшей в одночасье жизни.

— Куда вы лезете, бабы! — разорялся Палыч. — Не женское это дело!

— Мужики ваши что-то на мороз не спешат, — ехидно отвечала Анна. — Видать, отморозить чего-нибудь боятся. А нам, бабам, терять нечего!

С ними вызвался идти Андрей, как показалось Ольге — просто назло Куратору. На людях тот сдерживался, но, сидя в своей каморке при лазарете, она как-то услышала сквозь неплотно закрытую дверь интересный разговор.

— Ты что, не понимаешь? На тебе такая ответственность, а ты полярные экспедиции устраиваешь. Кренкель Шмидтович Папанин нашелся! А если с тобой что-то случится, кто меня… — свистящим злым шёпотом выговаривал в коридоре столичный порученец.

— Да что ж вы так за себя боитесь-то? — ответил Андрей тихо, и Ольга отчётливо представила себе, как издевательски он улыбается, кривя тонкие губы. — Женщины готовы жизнью рисковать, а вы только при начальстве отираетесь…

— Ах вот ты как заговорил, — неожиданно тихо и спокойно ответил Куратор. — Трусом меня считаешь?

Андрей промолчал, но это молчание стоило тысячи слов.

— Твоё дело. Считай, кем хочешь. Но мне поручена задача. Если все погибнут, а я вернусь — задача будет выполнена. Если все вернутся, а я погибну — нет. Все остальное значения не имеет. Твоё желание разыграть героя перед этой рыжей красоткой может всё погубить, и я тебе запрещаю…

— Запрещаете? — хмыкнул Андрей. — А не потому ли, что сами к этой красотке подкатывали, да не вышло? Я что, по-вашему, слепой?

— Делай, что хочешь, — резко оборвал его Куратор, и Ольга услышала удаляющиеся по коридору быстрые шаги.

Температура снаружи упала до минус ста пяти, и никакие тулупы от неё не спасали. Специалисты из лаборатории теплотехники сделали специальные скафандры из металлизированной теплоизоляции экспериментальных автоклавов. Они были похожи на костюмы покорителей Марса из романов писателя Казанцева. Ходить не очень удобно, но толстый плексиглас шлемов и запас сжатого воздуха в баллонах позволял находиться снаружи до сорока минут. Дальше пришлось бы переключаться на дыхание переохлаждённым внешним воздухом через теплообменник, но инженеры предупредили, что лучше до этого не доводить — слишком большие теплопотери.

Скафандры испытали в неотапливаемых пустых помещениях Убежища. Они показали себя неплохо, хотя в режиме дыхания внешним воздухом теплообменники казались засунутыми под одежду глыбами льда.

— Обморожения будут… — беспокоился Андрей.

— Лучше обжечь холодом живот, чем носоглотку, поверьте! — успокаивал его заведующий лабораторией теплотехники. — Но это аварийный вариант. Вы должны возвращаться до того, как воздух в баллонах кончится.


* * *


В оранжереях биолаборатории застыли скелетами погибшие от мороза растения, пол был усыпан опавшей листвой. Разумеется, спасти уже было ничего нельзя, но им была нужна только почва в больших ящиках и удобрения в мешках — на посевной материал взяли картошку из запасов столовой. При погрузке в скафандрах становилось жарко, и приходилось останавливаться, чтобы не запотевали шлемы. Потом догадались переключаться ненадолго на теплообменники и остужать себя, заодно экономя воздух. До оранжереи было пятнадцать минут хода по коридорам, она размещалась во внутреннем дворике на уровне первого этажа. Туда-сюда уже полчаса, и столько же они отводили себе на погрузку. В Убежище возвращались с пустыми баллонами и ледяной пластиной теплообменника на животе.

Стеклянный потолок оранжереи потрескивал под тяжестью снега, но пока держался. Длинные ящики-кюветы с почвой весили под центнер, на тележку грузили их втроём — Ольга с Анной за один конец, Андрей — за другой. Физически Ольга была в прекрасной форме — последствия выкидыша прошли бесследно, и она чувствовала себя даже лучше, чем до беременности. К сожалению, рану в душе чудесный препарат Лизаветы Львовны так же быстро залечить не мог…

Два ящика — и назад. Бросали тележку у спуска и шли греться, пока тарахтящий компрессор накачивал баллоны воздухом, а техники меняли аккумуляторы фонарей. Спускать груз вниз и тащить землю дальше было уже не их задачей. Сначала опасались, оглядывались, прислушивались к каждому шороху — но никто на них не нападал, и они расслабились, считая, что, возможно, чудовище было одно.

Ошибались.

В последнюю ходку, когда всю землю и удобрения уже вывезли и для погрузки оставались только оранжерейные лампы, потолок в углу помещения с громким хрустом провалился. Вниз хлынула снежная лавина, из которой, как муравьиный лев из песка, высвободился чёрный ломаный силуэт. Мантис застыл, крутя головой и поводя складными зазубренными конечностями. Раскрылась тройным хватательным манипулятором и снова сложилась в копейный наконечник убийственная пясть.

«В нём есть некое странное совершенство, и при этом невообразимая чуждость», — подумала Ольга. Андрей, перекинув из-за спины карабин, безуспешно пытался дослать патрон. Затвор намертво примёрз, и он только бессильно ругался вполголоса.

— Перестань, — взяла его за локоть Ольга, — если выстрелишь, оно точно нападёт.

Ей не было страшно, между ней и паникой надёжно стояла внутренняя пустота. Существо между тем сделало несколько шагов вперёд, оказавшись совсем рядом. Моторика его движений была странной, не похожей ни на что, виденное до сих пор Ольгой. Люди застыли, почти не дыша, но, кажется, мантису не было до них дела. Он прошествовал мимо, громко цокая по каменному полу, и, не без труда втиснувшись в дверной проём, удалился в темноту коридора.

— Надо же, — голос Андрея из-под шлема доносился глухо, — я даже штаны не намочил. Горжусь собой. Интересно, почему тот на нас напал, а этот — нет?

— Возможно потому, что в того стреляли, а в этого нет? — предположила Анна.

— Может быть, — не стал спорить Андрей. — Или это был сумасшедший мантис. Или сумасшедший мантис был тот. Давайте оттащим эти светильники и завязываем с прогулками.

Если бы не пустота внутри, Ольга, наверное, гордилась бы сделанным — в большом, выкрашенном казённой зелёной краской бункере под яркими лампами стояли рядами ящики с землёй. Вдоль них ходили с лейками школьники Анны Абрамовны. Цикл вегетации картофеля около четырёх месяцев, и многие понимали, что, если ничего не изменится, то урожая они не дождутся, а если изменится — то он, возможно, будет не нужен. И, тем не менее, сам факт того, что у них теперь есть свой огород, положительно повлиял на моральную обстановку в Убежище. Люди приходили просто посмотреть на грядки. До первых всходов было ещё дней двадцать, и смотреть пока было не на что — но приходили всё равно. Здесь было, по крайней мере, светло. Свет солнечного спектра, в отличие от тусклого освещения остальных помещений, радовал глаз.

Не объявляя, во избежание возможного разочарования при неудаче, подготовили пробный пуск Установки. Матвеев бродил серый от усталости, перекладывал стопки исписанных мелким аккуратным почерком листов, крутил ручку арифмометра… В конце концов признался:

— Я уверен, что Установка сработает, но не могу рассчитать, куда откроется проход. Мне не хватает данных.

— Предположения есть? — спросил озабоченно Палыч.

— Проход наведётся на один из реперов, таких же, как тот, что в основании Установки. Это фундаментальный принцип — мы, накачивая энергией, возбуждаем репер и, плавно меняя частоту, ловим резонанс. Как только этот резонанс возникает, мы подаём импульс, и…

— Это всё очень интересно, — перебил его Куратор, — но от чего зависит, куда откроется проход?

— Я непонятно объясняю? — устало спросил Матвеев. — От того, какой из рассеянных по Мультиверсуму реперов войдёт в резонанс с нашим. Если ваш допуск позволяет, то вы должны быть в курсе, что с начала года мы провели сотни промежуточных пусков, без финального импульса.

— Я знаю, — кивнул Куратор, — вы искали резонансы с несколькими реперами, найденными на территории СССР, и совершили экспериментальный прокол в Уймонскую долину.

— Именно, — подтвердил учёный, — фиксация ответного резонанса дала возможность построить приблизительную частотную сетку и сделать выводы о достижимости резонанса с реперами других срезов Мультиверсума. Но сейчас эта сетка никуда не годится, потому что мы не в материнском срезе.

— И как мы поступим? — спросил Палыч.

— Будем гонять Установку, фиксируя резонансы. Потом, получив «слепую» частотную сетку, будем делать проколы наугад.

— И как долго?

— Пока куда-то не попадём, — пожал плечами Матвеев.

— Так не будем терять времени, — сердито сказал Куратор. — И вы помните — первым в проход отправится товарищ Курценко.

— Первым в проход отправится приборный модуль, — ответил учёный. — И это не обсуждается.


— Ольга Павловна, — тихо, чтобы не мешать начальству препираться, позвал её в коридор Мигель. — Можно вас на минутку?

Ольга прекрасно понимала, что делать ей возле Установки нечего. Так что без возражений отправилась за юным мэнээсом, имевшим чрезвычайно загадочный вид.

В коридоре, к её удивлению, стояли Анна, Андрей и Лизавета Львовна. Трудно было предположить, какой у них мог быть общий интерес.

— Мы тут придумали… — начал было Мигель, но его перебила биолог.

— Мне нужны ещё препараты телесных жидкостей мантиса, — сказала она. — Большая часть имеющихся ушла на эксперименты.

— И мы придумали, как его поймать! — снова встрял испанец.

— Вы уверены? — засомневалась Ольга. — Эти твари опасны.

— Оленька, — проникновенно сказала Лизавета, — мне очень-очень нужны эти препараты. Всем нам нужны. Ты просто не представляешь себе, что это за вещество! Это не просто открытие — это прорыв, равного которому не было! По сравнению с ним изобретение пенициллина — мелкий, не заслуживающий упоминания эпизод.

— А я вам зачем?

— Тебя Палыч послушает. Инженерная группа готова построить ловушку, но нужна санкция директора, потому что материалы — металл, тросы и так далее. Ну и энергия на тепловую приманку.

— Тепловую?

— Мы тут прикинули, — сказал неугомонный Мигель, — что этих существ привлекает тепло. Вы не в курсе просто, Ольга Павловна, техники не доводят до общего сведения, но они уже поломали все венткороба, которые были из железа. Остались те, что относятся к системе бомбоубежища, они бетонные. Для вентиляции хватает, но дело не в этом — мантисы явно идут на тёплый воздух! И если мы вытащим наружу какой-нибудь нагреватель, то…

— Идея понятна, — кивнула Ольга, — но вы уверены, что эта шутка не вырвется и не пойдёт, обиженная, крушить всё Убежище?

— Мы это продумали! Инженеры изучили тележку со следами от лап мантиса, прикинули силу удара и готовы построить ловушку, которая ему не по зубам! То есть не по лапам, или что там у него…

— Хорошо, я поговорю с Палычем, — согласилась Ольга, — но при одном условии.

— Каком? — спросил стоявший до тех пор молча Андрей.

— Я пойду с вами.

Ольгу мучило бездействие — ей казалось, что ледяная пустота внутри начинает расти, пожирая то немногое, что от неё осталось. Рутина кое-как налаженной жизни в Убежище не давала облегчения — скученные на относительно небольшом пространстве люди не знали, чем себя занять, и за осмысленную деятельность образовалась серьёзная внутренняя конкуренция. (За уборку, готовку, стирку и мытьё туалетов её почему-то не было.)

Палыч выслушал Ольгу и неожиданно согласился, хотя ей самой это предприятие казалось сущей авантюрой.

— И никаких этих, как их… мантисов во внутренних помещениях! Держите во внешнем периметре! — строго велел он, но распоряжение на выделение материалов подписал.

Конструкция оказалась похожа на высокотехнологичную мышеловку, способную удержать некрупного, но очень сердитого слона. Она устанавливалась в злополучном коридоре к складу и перекрывала его полностью, захлопываясь на стальной засов толщиной с ногу. Из мастерской протащить массивное сооружение не получилось, так что его пришлось собирать уже на месте, по набросанной от руки на листочке схеме.

Андрей с Мигелем поднимали тяжёлые стальные детали, Ольга вставляла в нужные отверстия болты, а Анна страховала их с двустволкой десятого калибра в руках.

— У карабина механизм сложный, на морозе может не сработать, — пояснила она. — А в курковке и замёрзнуть нечему. Я даже смазку из бойков промыла керосином, чтобы не залипли. Это Вазгена ружьё, он охотой увлекается, но патроны я сама снарядила, пули отлила с сердечником, как у противотанкового ружья. Это он ещё не знает, что я чоки со стволов отпилила, его удар хватит, наверное. Не ходить ему больше с этим ружьём на утку…

На серебристый скафандр Анны были наскоро пришиты на грудь маленькие кармашки. Там, как газыри на национальном грузинском костюме, блестели латунные донышки ружейных гильз.

Вчетвером покатили ловушку, разматывая трос и электрический кабель, вверх по наклонному коридору. В качестве приманки использовали обычный электрический калорифер. Подключили его и отошли назад, оставив клетку на входе склада, где на полу валялись разбросанные заиндевелые бочки с отработанным ядерным топливом.

— Давайте подальше отойдём, — забеспокоилась Анна. — Тут фонит сильно.

Отошли вглубь коридора, насколько позволила выдёргивающая стопор ловушки верёвка. На автоматический механизм надеяться на таком холоде было опасно, он мог замёрзнуть. Но пока замерзать начали они сами.

— Ну и где ваши чудовища? — глухо бубнил из-под шлема Мигель. Юноша в прошлый раз всё пропустил и теперь рвался на подвиги. — Скоро воздух кончится, придётся назад идти…

Не пришлось.

Мантис как будто соткался из темноты склада — вот его не было, и вот он уже стоит перед ловушкой, как будто раздумывая — заходить или нет?

— Ну, давай, давай, что ты телишься! — в охотничьем азарте забормотал испанец.

Существо вытянуло свою раскладную переднюю лапу и постучало по железу клетки. Раз, другой — все затаили дыхание. Но калорифер, видимо, манил своим теплом, и мантис вошёл в ловушку. Ольга резко дёрнула верёвку, фиксатор вылетел, и стальная, в руку толщиной, решётка захлопнулась, встав на надёжные стопора.

— Готов, голубчик! — победно сказал Мигель. — Попался!

Мантис, кажется, не возражал. Он присел в позе греющегося у костра человека и застыл.

— Покатили! — скомандовал Андрей, и они пошли вниз, таща за собой на крепком тросе тяжёлую добычу.

В зале клетка встала рядом с местом, где погиб Иван, но Ольга не испытала по этому поводу никаких особенных чувств. Эту её часть уже сожрала разрастающаяся пустота, и на том месте души, где была любовь к мужу, зияла ледяная дыра. Это было не больно, просто пока непривычно, как недавно вырванный зуб.

— И что с ним дальше делать? — спросила Анна.

— Не знаю, — ответила Ольга, — пусть Лизавета решает. Но внутрь мы его не потащим, Палыч запретил.

— Давайте его оставим тут и пойдём, — сказал Мигель. — У меня баллон кончается.

— Слишком сильно сопел! — поддел его Андрей. — Вот и выдышал…

В этот момент в помещении погас верхний свет, на стенах зажглись тусклые аварийные лампы. Пол еле заметно завибрировал.


— Что это? — удивилась Анна.

— Установку разгоняют, — пояснила Ольга. — Всю энергию на неё пустили.

Мантис в клетке забеспокоился и заёрзал.

— Чёрт, силовую линию тоже вырубили! — с досадой сказал Андрей. — Погас наш нагреватель.

— Ничего, этот не замёрзнет, а я уже да, — напомнил Мигель. — Пошли отсюда.

Вибрация пола усилилась, свет аварийных ламп моргнул, и мантис внезапно заметался, раскачивая клетку. Ольге показалось, что он кричал бы, если б мог — как будто работа Установки причиняла ему сильную боль. Передние лапы существа вцепились в прутья решётки и стали разгибать их с упорством гидравлического домкрата. Металл со скрежетом подался, со звонким щелчком лопнул сварной шов.

— Эй, ты чего, ты это брось! — Мигель пятился от ловушки, пока не уперся спиной в опорную колонну, а мантис продолжал давить, выворачивая железо.

— Силён, чёрт! — удивлённо сказал Андрей. Рука его скребла по плечу в поисках отсутствующего карабина.

А Анна ничего не сказала, просто сделала шаг вперёд, приставила обрезанные стволы ружья к голове мантиса и выпалила из обоих стволов. Брызнула чёрная жидкость, существо дёрнулось и застыло, неловко привалившись к деформированной решётке.

— Вот и всё, — констатировала Ольга, — пошли. Спасибо, Анна, ты молодец. А живыми их Лизавета пусть сама ловит.

Но Лизавете было не до того.

Она орала в коридоре на Матвеева:

— Что вы натворили! Что мне теперь делать? Где я его теперь возьму? — кричала она, потрясая пухлыми кулачками перед носом учёного.

— Но, Лизавета…

— Что «Лизавета»? Я уже… не скажу, сколько лет Лизавета! А такого биоматериала у меня никогда не было! А если у ребят не получится, если они не смогут…

— Уже получилось, Лизавета Львовна! — победно провозгласил Мигель, непроизвольно потирая обожжённый ледяным теплообменником живот. — Добыли зверя!

Он принял горделивую позу охотника на слонов.

— Живым? — ахнула биолог.

— Нет, к сожалению, тушкой, — сказала подошедшая Ольга. — А что случилось?

— Ну и ладно, хоть так… — с видимым облегчением сказала Лизавета. — Палыч, Палыч! Распорядись, чтобы объект доставили ко мне в лабораторию…

— Хорошо, хорошо, Лизанька, — закивал директор. — А что ж ты орала-то так?

— А как мне не орать? — вскинулась женщина. — Уж не знаю, что вы там учинили на своей установке, но как свет мигнул, так у меня весь запас препарата скис.

— Скис?

— Ну, не буквально скис, а сменил состояние. Был как бурая непрозрачная жидкость, а стал опалесцирующий белый. И что теперь с ним делать? Кто знает, как изменились его свойства? Это же заново все исследования… А если поранится кто?

— Если поранится — бинтом замотаешь! — решительно ответил Палыч. — Иди уже, я распоряжусь, чтобы тебе притащили добычу этих горе-охотников.

— Так я продолжу? — сказал с облегчением Матвеев. — Пока только один резонанс нащупали, даже странно. С Загорска-то их десятками за один прогон брали.

— Ещё полчасика погоняй и делай перерыв до ночи, — распорядился директор. — А то всю энергию забрал, температура на три градуса упала в помещениях.

## Историограф. «Кривые окольные тропы»

— Потому что они плохие! — крикнул кто-то из аудитории, и многие его поддержали.

— Ничего подобного, — покачал головой я. — Есть общий принцип мышления: когда мы пытаемся понять причины поступков других людей, мы склонны относить их на личные качества, а когда оцениваем свои — то на обстоятельства.

— Это как? — спросила белобрысая Настя.

— Если человек поступил с нами плохо, мы в первую очередь думаем, что это потому, что он плохой. А если мы кому-то сделали плохо — то это потому, что вот так получилось.

Дети задумались, переглядываясь, явно примеривая это на себя.

— Поэтому мы можем называть их «агрессорами» и считать злодеями, но это не приближает нас к пониманию причин конфликта. В истории человечества нет примеров, когда люди бы воевали из-за того, что с одной стороны все были плохие, а с другой — хорошие, хотя все войны описываются именно таким образом. Войны происходили потому, что одним было нужно то, что есть у других. То есть, в корне проблемы всегда какие-то ресурсы — территория, ископаемые, торговые пути, рынки сбыта…

— Они на нас напали! — настаивал сторонник простых ответов.

— Когда на нас нападают, мы должны защищаться, — согласился я. — Но пока мы не понимаем, что именно напавшему надо, война не закончится.


Борух, ожидавший меня за дверью аудитории, оценил мои потуги скромно:

— Опять пораженческая пропаганда?

— Отчего же пораженческая?

— Потому что когда война началась, рефлексировать поздно. Теперь всё должно быть просто: они — плохие, мы — хорошие, убей врага, спаси Родину. Остальное — интеллигентские сопли, вредные и ненужные. За такое в штрафбат надо посылать. В целях коррекции мировоззрения в сторону окопной правды.

Я пожал плечами — не всегда могу понять, где у майора заканчивается армейский юмор и начинается военный психоз.

— Не строй планы на вечер, — добавил он. — Наш выход.

— Куда?

— Куда пошлют, как обычно. Твоя бывшая как раз с Председателем на сей счёт собачится. Весь стол слюнями забрызгали.

— Чего-то ты сегодня злой какой-то… — заметил я. — Случилось чего?

— Не видел ты меня злым, — сердито буркнул Борух.

Ну, не хочет говорить — и не надо. Дядька взрослый, сам разберётся.

С Ольгой и Андреем встретились в парке. Она была сердита, он чем-то недоволен, и все пытались сделать вид, что это не так.

— Ждать, пока нам сделают персональный транспорт, некогда, — сходу рубанула Ольга. — Цех номер один загружен, и всё такое важное, что ради нас не подвинется.

Ага, вот из-за чего она бесится. Не удалось, значит, нагнуть Председателя.

— Нас забросят на «Тачанке», мимо реперной сети, напрямую.

Андрея аж перекосило. Ну, с этим тоже понятно — у него с экипажем тамошним какие-то давние тёрки. Я не вникал, но краем уха слышал. Не любят они его, вишь ты. Небось, есть за что. Да и вообще — кто его любит? Уж точно не я.

— Так мы обойдём те точки, которые контролируют агрессоры, и окажемся в нужном секторе. Дальше — своим ходом, а обратно нас снова подберут.

— А можно узнать, что мы собираемся делать в этом «нужном секторе»? — спросил я без особой надежды. — И где он?

— Нет! — предсказуемо ответила Ольга. — Я уверена, что у нас «сквозит». В Коммуне точно есть их крот. Возможно — не один.

— Но не среди нас же! — возмутился Андрей.

— Что знают двое — знает и свинья, — отрезала она.

«Тачанкой» среди операторов и прочих посвящённых в операции внешней разведки называли загадочный электромобиль, который Матвеев оборудовал пустотными резонаторами. Теперь я знаю, с чего он их отковырял, но это не делает ситуацию более ясной. Потому что я понятия не имею, откуда они взялись там и вообще что это за место. Что, впрочем, не помешало нам пойти по его стопам, открутив ещё один комплект, который нам теперь должны установить на какой-то транспорт. Будет «Тачанка-2», наша личная, но не прямо сейчас, потому что какой-то цех номер один — кстати, что это? — занят чем-то очень важным. Интересно, чем… Зато потом, надо полагать, мы будем как настоящие чапаевцы. Или махновцы? Отвратительное чувство, что в этой ситуации я не понимаю куда больше, чем стоило бы.

Выход был через два часа, я успел только поесть и переодеться. Когда пришёл на точку сбора, «Тачанка» уже стояла, и сидевший там человек неприятно смотрел на мрачного Андрея.

— И почему я опять должен тащить с собой это говно? — спросил он Ольгу. — У нас Маринка за штурмана натаскалась, он больше не нужен.

— Потому что есть такое слово «надо»!

— Не боишься, что я выпихну его на Дорогу, отъеду и посмотрю, как этого говнюка сожрёт Холод?

— Мак, оставь козла, — сидящая рядом с ним девушка положила ему руку на плечо. — Если бы он стоил того, чтобы марать руки, я бы давно сама его прикончила. Может, ещё и…

— Слышишь, Коллекционер? — обратилась она к Андрею. — Я не Криспи, я ничего не прощаю. Ты не всегда будешь нужен Ольге, помни это!

— Запомню, не сомневайся, — буркнул проводник. — У меня тоже память хорошая.

Двое на «Тачанке» многозначительно переглянулись, и я в очередной раз подивился, как ловко Андрей умеет заводить себе врагов. Как жив-то до сих пор?

«Тачанка», на которой мне довелось как-то прокатиться, с тех пор сильно изменилась. Из открытой всем ветрам вездеходной тележки она превратилась в натуральный гантрак: борта нарощены бронещитами с откидными лючками бойниц, лобовик толщиной с ладонь, вместо потрёпанного тента — крыша с пулемётной точкой. Чего не добавилось так это комфорта. Наоборот — из-за кое-как встроенного в центр поворотного гнезда пулемётчика внутри стало очень тесно. Меня усадили за руль, сказав: «Езжай прямо, держи скорость, тут и дурак справится». Ну, раз и дурак… Слева от центрального водительского места уселась девушка Марина, которая была за штурмана, а справа — тот злой на Андрея мужик, которого все почему-то звали «Македонец». Что-то я такое про него слышал… не помню, что. Борух, кряхтя, с трудом влез на тесное место пулемётчика. Ольга с Андреем уселись сзади, пассажирами.

— Давай, Марин, как я тебе объясняла, — сказала Ольга. — Ты должна помнить это место.

Ей, значит, объясняла… А нам, значит, нет. Ну ладно.

— Да уж, такое не забывается, — нервно хмыкнула девушка. — Уверена, что вам туда надо?

— Уверена.

Надо же, она уверена. А я вот нет. Но кто ж меня спрашивает-то?

— Как там тебя, Артём? Давай, поехали, — снисходительно сказал мне Македонец.

— Куда?

— Прямо, по дорожке, а там увидишь…

Я нажал на правую педаль, машина медленно и почти беззвучно покатилась, с трудом набирая скорость — видимо, динамика разгона тут была не в приоритете. Ещё бы, столько брони навешать… Дорожка начала терять чёткость, и я чуть было не потянулся протереть бронированный лобовик, но вспомнил, что это просто визуальный эффект. Мы выезжали в странное межсрезовое пространство, для нас имеющее форму дороги. На самом деле, если верить профессору Воронцову, это просто причуды нашего восприятия, никакой дороги там нет. Но, с другой стороны, если верить Матвееву, недавно обретённые записи которого цитировала мне Ольга, наше восприятие — и есть мироформирующая сила. Как это между собой сочетается — спросите у кого-нибудь умнее меня. Я лучше рулить буду, раз с этим «и дурак справится».

И нет, я не обиделся.

К моему удивлению, Марина не использовала планшет для навигации.

— А как ты ориентируешься тут? — спросил я девушку. — Я как-то раз проехался, но даже с планшетом было очень сложно…

— Потому и сложно, что с планшетом… — ответила она неохотно. — Он для реперов, тут только мешает.

— Марин, расскажи, — сказала сзади Ольга. — Ему можно.

Ну, спасибо, блин. Польщён доверием. Интересно, это в расчёте на то, что я буду штурманом на новой машине, или чтобы Андрей послушал? Если бы она попросила рассказать непосредственно ему, небось, Марина бы её, при всём уважении, послала подальше…

— Это просто, — призналась девушка, — если хоть раз был на Дороге — выедешь на неё без проблем. Планшет для этого не нужен, машина сама вывезет, достаточно включить резонаторы и поехать. А вот найти конкретное место назначения… Ты не работал с нами на штурмовках?

— Нет, — помотал я головой.

Я знал, что «Тачанка» несколько раз обеспечивала поддержку прорывов на сложных реперах, но сам на такие рейды не попадал.

— Там операторы давали нам наводку, через маячки.

— Да, точно, мне показывали, — припомнил я, — но не пригодилось.

— Если сигнал виден, ты просто едешь в его сторону. Дорога приведет тебя, куда надо.

— А если некому подать сигнал?

— Надо просто чётко знать, куда тебе надо. Дорога и туда приведёт. Скорее всего.

— «Скорее всего»? А если нет?

— Значит, не приведёт. Или приведёт, но не туда. Или тебе туда не надо. Попробуешь — поймёшь.

Марина замолчала и отвернулась, глядя в боковую бойницу.

На Дороге странно. Как будто всё, кроме неё самой, сильно не в фокусе. Настолько, что за обочинами сливается в какую-то муть, через которую видны силуэты. Иногда зданий, иногда — пейзажей, чаще всего, впрочем, развалин. Не Мультиверсум, а руины Колизея. Иногда на обочинах чудилось какое-то движение, тогда все, кроме меня, напрягались и начинали тыкать в ту сторону стволами, а Борух громко жужжал над моим ухом электроприводом поворотной станины пулемета. Я же рулил себе прямо, поддерживая постоянную скорость: пострелять тут и без меня любителей хватает. Так что, когда что-то выскочило из тумана впереди и с разбегу шмякнулось о массивный передний отбойник, я даже испугаться толком не успел. Тяжёлая машина качнулась на больших колёсах, переезжая тело, и мы покатились дальше.

— Резвый какой… — сказал Македонец.

— Ага… — согласилась Марина.

— Кто это? — спросил я.

— Да чёрт их поймёт… — ответила девушка. — Живут они здесь. Или не живут… Может, они и не живые вовсе.

— Сзади! — громко сказал Борух и снова зажужжал, разворачивая ствол.

— Слева! Справа! — откликнулись Андрей и Ольга. — Чёрт, да сколько ж их! Артем, дави тапку!

Я ни черта не видел — зеркал заднего вида тут не предусмотрено, а обзор в стороны перекрыт бронещитками. Сидишь, как в танке. Выжал педаль тяги до пола, но машина разгонялась так медленно, что толку от этого было немного. Загрохотал пулемёт, и я ещё и слышать перестал. Македонец, встав на колени на переднем сидении, развернулся лицом назад, откинул заслонку бойницы, выставил туда руку с пистолетом и быстро выстрелил несколько раз подряд. Перезарядился, пострелял ещё. Я по-прежнему ничего не видел, кроме дороги впереди, только надеялся, что они там справятся.

— Тормози! — внезапно крикнула мне Ольга. — Тормози, чёрт тебя!

Мне это не показалось хорошей мыслью, но командиру виднее. Я нажал на левую педаль, и машина, так же неохотно, как разгонялась, начала останавливаться. Стрельба, впрочем, тоже прекратилась.

— Ты чего, Оль? — спросил Борух.

Кажется, не только мне идея остановиться показалась странной.

— Сдай назад! Давай, ну!

Я задёргался, пытаясь сообразить, где тут задний ход. Коробки передач-то нету… Македонец, развернувшийся лицом вперёд, щелкнул массивным переключателем, и мотор-колёса дали реверс.

— Эй, там, сзади! Я вслепую еду, если вы не поняли! — я пытался ориентироваться по обочинам, чтобы хотя бы в кювет не скатиться.

— Не торопись… Ещё, ещё… Стоп! Борь, посмотри на них…

Ольга, откинув на петле бронещиток, вылезла из машины. Матерясь и цепляясь разгрузкой, вывернулся из пулемётного гнезда Борух. За ними полезли остальные, ну и я, за компанию.

Они склонились над лежащими на дороге трупами. Майор перевернул один из них и присвистнул.

— Вот это история…

Я подошел поближе. Покойный выглядел так себе — перекошенное серое лицо, оскаленные зубы, драная в лоскуты одежда, сквозь прорехи которой проглядывало такое же неестественно серое тело, аккуратная тёмная дырка от пули во лбу. Мне зрелище не показалось достаточно привлекательным, чтобы из-за него останавливаться там, где на нас только что напали.

— Ты знал его? — спросила Ольга.

— Не близко, — ответил майор, — из группы Карасова, стрелок. Не помню, как зовут… звали. Михаилом, что ли. Они караван сопровождали, с которым Олег ушёл.

— А этот? Я его в лицо узнала, но не помню, кто он.

— Из той же команды. Жорик, точно. Анекдоты всё время травил… Что с ними случилось? Ни оружия, ни обмундирования, обноски эти… Тут все наши?

— Караванщики. Но Олега среди них нет, — уточнила Ольга. — Их холодом вывернуло.

— Типа как зомби?

— Не совсем… Но что-то вроде, да.

— Твари изнанки, — спокойно сказал подошедший Македонец. — Мы их встречаем тут иногда. Пытаются сожрать всё живое и тёплое. Вот если этого говнюка, — он показал стволом пистолета на Андрея, — тут оставить и уехать, то он, наверное, таким же станет. Придёт, так сказать, в гармонию со своим внутренним миром.

Андрей ничего не ответил, но посмотрел так, что мне стало не по себе. Македонец и внимания не обратил. Отличная мы команда, загляденье просто, с такой и врагов не надо.

Когда мы, наконец, доехали, покрытие дороги, по пути периодически менявшееся, стало асфальтовым. По обочинам смутно замаячили какие-то строения.

— Поверни здесь, — сказала Марина.

Когда она это сказала, я увидел поворот. Повернул руль, и мир вокруг начал быстро обретать цвета и резкость. Через несколько мгновений мы уже катились по городской улице.


В этом небольшом городке было что-то неуловимо напоминающее Загорск-12, базовый фрагмент Коммуны — провинциальная низкоэтажная застройка, разбавленная втиснутыми в старый центр административными и производственными корпусами в имперском пафосном стиле 50-х. Город был цел, но очень давно заброшен — проросшие сквозь асфальт деревья закрывали грязные фасады зданий, на газоне выросли густые кусты, на дорожках завязался слой травяного дёрна. На беглый взгляд выглядело даже романтично, учитывая царящую тут золотую осень в её лучшей цветной поре. Этакий винтажный постап, тихое торжество природы над уставшим жить человечеством.

— Останови здесь, — сказала Марина.

Я плавно затормозил возле невысокой кирпичной ограды небольшого и заросшего пожухшей осенней травой сквера. Девушка выпрыгнула из машины, обошла её слева и вытащила из багажного ящика большой букет кроваво-красных гвоздик.

— Какая ты молодец, — сказала Ольга. — А я и не подумала…

— Ничего, неважно… — Марина прошла сквозь полуоткрытые створки ржавых кованых ворот к сваренному из металла пирамидальному обелиску с пятиконечной звездой и положила цветы на усыпанную опавшей листвой траву перед ним. Гвоздики красиво легли россыпью красного на буро-оранжевом. Ольга подошла и встала рядом. Они, склонив головы, помолчали пару минут.

— Дальше мы сами, — сказала Ольга. — Действуй, как договорились.

— Удачи вам.

Марина пошла обратно к машине, а мы, собрав оружие и снаряжение, двинулись сквозь сквер к стоящему в глубине зданию. Проходя мимо обелиска, я заметил вырезанные на металлической табличке длинным столбиком русские имена и фамилии, которые мне ни о чём не говорили.

— Кто там похоронен, Оль? — спросил я.

— Наши ребята, — ответила она таким тоном, что я не стал выяснять подробности.


Мы подошли к входу. Массивная, обрамлённая портиком, деревянная дверь была жестоко исклёвана пулями. С колонн, обнажив кирпичную кладку, обвалилась сбитая штукатурка. Выбоины успели потемнеть и затянуться пылью — бой случился давно. Внутри было тихо, пыльно и сумрачно. Под ногами звякнули старые тусклые гильзы. Борух пошевелил их носком ботинка, приглядываясь, но ничего не сказал, головой покачал только.

— Нам туда, — показала в тёмный коридор Ольга.

Надписи на дверях были русскими, стены украшены скучными портретами неизвестно чьих административных рыл, индустриальная символика на декоративных панно смотрелась вполне привычно. Весьма похоже на мой родной срез лет этак тридцать назад — скучновато, но внушает уважение системностью подхода. Так что, когда в конце коридора обнаружилась длинная лестница в подвалы, то я ничуть не удивился. Сходные обстоятельства порождают сходные решения. Поэтому, увидев тут двойник Установки, я тоже не был поражён. Поработав м-оператором, я уже привык к такой картине — чуть ли ни в каждом технологическом срезе мы натыкались на устройства аппаратного взаимодействия с реперами. Люди науки, похоже, везде думают примерно одинаково. Уверен, в Мультиверсуме достаточно наполненных морозом и смертью фрагментов с теми, кто наступил на те же грабли. Не всем повезло выжить, как Коммуне.

— Отсюда нам на В12, — сказала Ольга, и я потянул из сумки планшет.

Происхождение этих артефактов до сих пор оставалось для меня загадкой, как и многое другое в истории Коммуны. Тонкая прямоугольная пластина чёрного камня похожа закруглёнными гранями на модные электронные девайсы моего среза. Кажется, что такой предмет должен быть хрупким — но нет, даже обладающие фантастической дульной энергией скорострелки агрессоров их не пробивают. Этот шелковисто-матовый на вид, но странно-скользкий на ощупь материал, не холодный и не тёплый, сродни тому, из которого сделаны реперы и пластины пустотных резонаторов «Тачанки». Профессор Воронцов отвечал на мои вопросы об их природе неохотно, но как-то проговорился, что этот камень вовсе не камень, а некая «первосубстанция», которая даже не материя, а просто имеет вот такую проекцию на нашу убогую трёхмерную точку зрения. Не могу сказать, что мне стало понятнее, но концепция внушает уважение масштабностью. Не всякому удаётся вот так подержаться за сиську Мироздания.

Имея определённые способности, можно было увидеть в плоскости пластины глубину, в которой постепенно открывалась сложная структура белых точек и серых линий. Немногих, имеющих сомнительный талант к работе мультиверс-оператора, натаскивали вычленять из этой мешанины ключевые точки реперов, а что собой представляет всё остальное, лично я до сих пор понятия не имею. И не уверен, что остальные операторы Коммуны в курсе. Нас учили только одному несложному трюку — хвататься за точку одного репера и тащить её на другую, как на тачскрине планшета. Не сразу, но они начинали слушаться, реперы отзывались резонансом, и после этого ты уже, можно сказать, полноценный м-опер. Даже если тебя не отпускает ощущение, что это копание земли привязанным к палке «айпадом». Остаются, знаете ли, смутные подозрения, что он годится на что-то ещё…

Итак, В12. Как я и ожидал, репер в базе Коммуны — то есть, в моей шпаргалке, конечно, — обозначен серым, то есть, неисследованным.

«С тех пор всё тянутся передо мною,
Кривые глухие окольные тропы…»[15]

Впрочем, уже были случаи убедиться, что в базу — во всяком случае, в ту её часть, к которой имею доступ я, — попадает далеко не всё.

— Мы ожидаем комитет по встрече? — спросил Борух.

— Нет, — коротко ответила Ольга.

Она была непривычно мрачной. Мне показалось, что обелиск наверху напомнил ей о чём-то личном. Но я, разумеется, не стал спрашивать, а поставил указательный палец на светлую точку текущего репера и потащил его на В12. Структура внутри камня слегка дрогнула, чуть посопротивлялась, как будто была умеренно эластичной, потом Мироздание неохотно решило принять новую реальность, в которой мы…

— Да вашу мать! Какого…

…с лихим всплеском навернулись в холодную тёмную воду.


Под весом оружия и снаряжения мы сразу пошли ко дну. Если бы не тренировки, где действия вбивались до безусловного рефлекса, я бы, наверное, потонул. Высвободиться из ремней разгрузки мне бы вряд ли удалось. Но спасибо тем операторам, которые попадали в такие ситуации до нас, и тем, кто учёл их опыт при подготовке снаряжения.

Я выдернул чеку спасательного пояса, и баллончик со сжатым воздухом моментально его надул. Плавучесть стала положительной, и вскоре я превратился в поплавок, дрейфующий в полной темноте. Судя по нарастающему шуму воды, меня куда-то тащило течением, и мне это совершенно не нравилось. Мне уже было достаточно мокро и холодно, усугублять это падением в какой-нибудь подземный водопад совершенно не хотелось.

Сбоку замелькали лучи фонариков, послышалась жизнеутверждающая матерщина Боруха — мои спутники тоже, разумеется, имели спасательные пояса. Я включил свой фонарь и убедился, что мы в каких-то залитых водой технологических подвалах, и нас действительно быстро куда-то несёт. Нагруженный пулемётом и боекомплектом к нему Борух оказался на пределе плавучести спаскомплекта, и над водой торчала в основном его изрыгающая эмоциональную нецензурщину борода. Ольга и Андрей выглядели более оптимистично, погрузившись чуть ниже плеч.

— Хватайте его! — скомандовала Ольга, и мы, подплыв, подхватили майора за ремни разгрузки, дав возможность нормально дышать.

— Давайте выбираться отсюда, — сказал он, отплёвываясь и фыркая. — Слышу нездоровый шум впереди…

К счастью, до потенциального водопада нас донести не успело — Андрей заметил перспективный пролом в стене, мы зацепились за него и вылезли в помещение, где уже можно было стоять по пояс в воде, а потом, поднявшись по наклонному тоннелю, и вовсе оказались на сухом месте. Правда, это не сильно улучшило нам настроение — промокли мы полностью, основательно и насквозь.

— Ты знала, что тут такое? — сердито спросил майор, вытряхивая воду из ПМС-а[16].

— Ну, разумеется, нет! — ответила Ольга. — Откуда?

— Обсушиться бы… — тоскливо сказал Андрей, глядя на растекающуюся под ногами лужу.

— Да как? — буркнул Борух, оглядываясь. — Здесь и костёр-то развести не из чего…

Вокруг были пустые пыльные подвалы вполне современного вида — бетонные, с кабелями и трубами по стенам. Дров для костра никто заготовить не потрудился, и разломать тоже было нечего. Я сориентировался по планшету. Мы, хлюпая и капая, побрели примерно в сторону так коварно расположенного репера.

Покружили по коридорам и обширным пустым помещениям, несколько раз зашли в тупики, но выбрались быстро — по воде нас не успело далеко унести, и я вскоре начал чувствовать репер. В середине большого подземного зала, куда мы вошли, зияла здоровенная, ощетинившаяся по краям перекрученной арматурой, сквозная, сквозь пол и потолок пробоина. Вверху над ней светили звёзды на ночном небе, внизу — шумела вода.

— Наверное, тут он и был… — сказал растерянно Андрей.

— А теперь где? — поинтересовался майор.

— Где-то далеко внизу, — сказал я, осторожно подойдя к провалу, — Слишком далеко.


В свете фонаря метров на десять ниже быстро текла вода. С моего рукава в неё капало, но повторить опыт с купанием не тянуло. Кстати, зал, в который мы вышли, был заметно более окультуренным, чем остальные подземелья — круглый, в виде купольной ротонды, он выглядел вполне парадно. Красивый пол из полированной каменной плитки, поддерживающие свод белые пилястры, облицованные чем-то похожим на мрамор стены, покрытая ковром широкая лестница, ведущая наверх. Разумеется, дыры в куполе и полу несколько портили пафос дизайна, но видно было, что задумано неплохо. В бессмертном стиле античной классики.

— Видимо, тут репер и стоял, — задумчиво кивнула на центр зала Ольга.

— Удачное попадание, — прокомментировал Борух, — интересно, чем они так?

— Да мало ли, — отреагировал Андрей, — меня другое интересует. Вам не кажется, что всё довольно свежее? Не сто лет как брошено, а буквально вчера?

— Ну, так-то да… — неуверенно сказал майор, пробежавшись фонариком по стенам и полу. — Но из-за пробоины бетонной крошкой засыпано, не поймёшь.

Мы поднялись наверх по широкой парадной лестнице. После слов Андрея мне тоже показалось, что ковёр на ней, хотя и замусоренный обломками, какой-то слишком новый. И всё же, увидеть на улице горящие фонари и редких, но совершенно обычных прохожих, было определённым шоком. Мы застыли, оглядываясь, на пороге симпатичного здания, похожего на миниатюрную версию Капитолия. В две стороны шла улица, перед нами раскинулась украшенная рядами изящных фонарей площадь с фигурными клумбами. В центре её возвышалась подсвеченная скульптурная композиция с какой-то стелой и каменными фигурами людей вокруг неё. Люди то ли что-то кидали в небо, то ли ловили оттуда. Если бы не напряжённые до героизма лица скульптур, это было бы похоже на рекламу NBA[17].

Улицы были почти пусты, и проходящий мимо человек покосился на нас с удивлением. Впрочем, я, увидев на улице четырёх мокрых, грязных и увешанных оружием людей, отреагировал бы куда активней. Этот же посмотрел, даже не задержав шага, и пошёл себе дальше, не оборачиваясь. Человек как человек, европеоидный тип, средний рост, в штанах и куртке. Мне показалось, что вид у него был невесёлый и какой-то отмороженный, но здесь была глухая ночь. А ночью по улицам редко ходят счастливые и полные энтузиазма люди.

— И что нам делать? — спросил растерянно Борух.

— Обсушиться, отдохнуть, поесть, подумать, — перечислила последовательность Ольга. — Пошли куда-нибудь, поищем место поукромнее.

Город производил впечатление большого и современного — широкие улицы, многоэтажные здания, фонари, подсвеченные витрины магазинов. Надписи непонятны, но догадаться несложно: вот гастроном, вот одежда, вот обувь, вот какие-то велосипеды, почему-то сплошь трёхколёсные и со странной посадкой. Встретилась и пара заведений, которые не могли быть не чем иным, кроме как барами — открытые даже ночью, они предоставляли приют немногочисленным посетителям с бутылками и стаканами. В них плавал клубами дым — почти все курили маленькие короткие трубки. Пахло чем-то незнакомым.

При этом половина домов имели вид заброшенный — пыльные окна, грязные стены, потухшие пустые витрины. В нескольких фасадах зияли дыры, пробитые как будто пушечными ядрами, такие же следы довольно часто встречались на дороге и тротуарах улицы — глубокие, разного размера ямы, некоторые с обожжёнными краями. Часть из них были старыми, полузасыпанными, часть производили впечатление свежих. Возле некоторых стояли металлические треножники с табличками, надписи на них были, разумеется, непонятны. На каких-то треножниках висели маленькие цветочные венки из пожухлых лиловых цветов — где совсем засохшие, а где и совершенно свежие.

— Бомбят их тут, что ли? — неуверенно спросил майор.

Город вовсе не выглядел находящимся на военном положении — те дома, которые не были заброшены, светились огнями разноцветной иллюминации. Люди, попадающиеся нам навстречу, не выглядели встревоженными. Где-то вдали глухо хлопнуло, и раздался гулкий удар. Земля дрогнула под ногами. Ночной прохожий впереди непроизвольно втянул голову в плечи, но больше никак не отреагировал, даже шаг не ускорил.

Звук повторялся регулярно, с интервалом в десять-пятнадцать минут, то ближе, то дальше. Вздрагивала земля, но больше ничего не происходило: не завывали сирены, не мчались машины МЧС, а сидящие в барах горожане даже головы не поворачивали.

— И правда, кажись, бомбят… — с сомнением сказал Борух. — Чем-то баллистическим? А почему взрывов нет?

Мы ушли с центральных улиц, и заброшенных зданий стало больше. Быстро светало, мне было холодно и очень неуютно в мокрой одежде.

— Давайте сюда, — сказала Ольга, показав на приоткрытую дверь трёхэтажки, которая выглядела нежилой. — Хватит по улицам шляться.

Внутри оказалось пыльно, темновато из-за грязных окон, но уютно. Несмотря на открытые двери, дом не был разграблен. В комнатах неплохая солидная мебель, в шкафах книги, на вешалках одежда, в ванной текла из крана вода. Кухни я не увидел, зато в большой гостиной был камин, рядом с которым нашлась полная дровяная корзина.

Через несколько минут мы уже сидели, завернувшись в найденные в ванной полотенца, а наша одежда сушилась на расставленных перед горящим камином вешалках. Андрей кипятил воду для чая в походном котелке, Борух присматривал за входом и улицей, стоя у окна.

Поели, попили чай, обсушились — и только тогда вернулись к главному вопросу дня — что же делать дальше?

— Наша задача, — соизволила сообщить Ольга, — найти базовый срез агрессоров, разведать его по мере возможности и по результатам принимать дальнейшие решения.

Она, разумеется, соврала. Ольга не была бы Ольгой, если бы сказала правду. Не знаю, что думали по этому поводу остальные, но я был совершенно уверен — действовать в режиме «а там посмотрим» совершенно не в её стиле. Давно всё продумано, расписано и спланировано. И знает она всегда больше, чем говорит. Играть партнеров «в тёмную» — это её фирменный modus operandi[18].

— Возможно, мы сможем установить, с кем вести переговоры, — продолжала она. — Возможно, вычислим их ключевые реперы и устроим контрблокаду. Возможно, присмотрим объект для диверсии — они должны понять, что война всегда приходит к вам домой…

Последняя идея показалась мне наиболее в Ольгином стиле, но то, что она её озвучила, означает, наверное, что на самом деле всё не так. Или она специально её засветила, чтобы мы так подумали. Или тут что-то вообще третье, что мне и в голову не придёт.

— Это хорошо… — сказал от окна Борух, — а сейчас-то что делать? Как я понимаю, наш маршрут накрылся мохнатой шапкой вместе с утонувшим репером? И как мы будем выбираться отсюда?

— Посмотрите на это! — позвал нас из коридора Андрей, обшаривавший этаж.

В соседней квартире, расположенной зеркально той, где мы расположились, тоже был вполне обычный интерьер. Шкафы были раскрыты, ящики секретеров выдвинуты — но это уже Коллекционер отрабатывал своё прозвище в поисках чего-нибудь необычного или ценного. Интереснее было другое — в сумрачной, отделанной резными деревянными панелями спальне стояла большая, почти во всё помещение кровать. И это массивное ложе было посередине пробито чем-то, пролетевшим сквозь крышу и все перекрытия верхних этажей и ушедшим куда-то вниз, в подвалы. Если заглянуть в пробоину под правильным углом, то вверху было видно небо. Внизу ничего видно не было, но сама кровать заскорузла от почерневшей засохшей крови, а рядом с ней стоял чёрный металлический треножник с двумя словами на неизвестном языке и значками, вероятно являющимися цифрами. Скорее всего — датой. Сверху на этом лёгком раскладном сооружении висел высохший пыльный веночек осыпавшихся цветов.

— Вот оно что… — удивлённо сказал Борух. — Так это кенотафы?[19]

За окнами снова что-то хлопнуло и грянуло во вздрогнувшую землю. Мы уже привыкли к регулярности этих звуков и не обращали внимания, но тут переглянулись и посмотрели на дыру в потолке.

— Кажется, я что-то слышал про этот срез… — задумчиво сказал Андрей. — Сюда добирался кто-то из этих, «Метросексуалов»…

— Метро… кого? — переспросила Ольга.

— Да, команда контрабасов, которая ходит через кросс-локусы метро. Сами они себя называют «Метрострой», но прозвище прилипло. У них специфические маршруты, потому что подземка есть не везде, но зато они иногда попадают туда, куда не заходят другие.

— И что это за срез?

— Я буквально краем уха слышал. Якобы, вышли они в рабочем метро среза, где всё время что-то падает с неба. Камни — не камни, метеориты — не метеориты, но летят они с такой скоростью, что даже в метро сквозные дыры в тоннелях, ничего не спасает.

— Да ладно, — засомневался я, — тогда бы они в атмосфере сгорали…

— За что купил — за то и продаю, — пожал плечами Андрей, — я им тоже не поверил. Проводники те ещё сказочники. Рассказывали, что местные от этой напасти ударились в какой-то религиозный фатализм, и им теперь вообще всё пофиг.

Бумм! — под пол ногами опять слабо вздрогнул.

— Когда тебя в любой момент может в брызги размазать, — задумчиво сказал Борух, — это меняет восприятие мира. Тем более если от тебя ничего не зависит — голая вероятность.

— Да, — припомнил Андрей, — как раз вероятность. Вроде бы местные посчитали, что для каждого конкретного человека вероятность попадания этой фигнёй точно в макушку не больше, чем под машину попасть, от рака помереть или из окна выпасть, и не стали ничего с этим делать. Ну, или не придумали защиты и так себя успокоили. Чинят критичную для жизни инфраструктуру, а на остальное забили и живут себе.

— Как-то невесело они живут… — прокомментировал Борух.

— Ну да, статистика статистикой, а голове не прикажешь… — согласился Андрей.

Хлопок, удар. Пол на этот раз дрогнул сильнее — видимо, близко легло. Я поёжился — действительно, цифры не сильно успокаивают. Люди вообще не умеют оценивать вероятность в житейском, а не математическом смысле. Кокосовые орехи убивают сто пятьдесят человек в год, а акулы всего пять. Но никто не снимает фильмы ужасов про кокосы.

— Тём, а посмотри — тут есть ещё репер? — неожиданно спросила Ольга.

Мне стало стыдно — вообще-то, я как оператор должен был сам догадаться. Покрутил в планшете структуру, прикинул… Это не так-то просто, на самом деле, — понять, в одном срезе реперы или нет. Между ними может вообще не быть прямого резонанса, а именно резонансные связки были первичны для создателей планшетов — кто бы они ни были. Но я хромаю в теории. Я и практик-то так себе.

— Да, с высокой вероятностью есть. Возможно, даже несколько. Но определил пока один, и он далеко.

— Насколько далеко?

— Не знаю. Встроенного дальномера в этой штуке нет. Но направление покажу.

Мы шли по улицам, вздрагивая от периодических хлопков и ударов. Прохожим было на нас плевать, нам на них, в общем, тоже. Один раз увидели, как возле свежей дыры в земле какой-то человек в оранжевой униформе смывает шлангом брызги крови и плоти, а потом устанавливает раздвижной, как фотоштатив, треножник, пишет на его табличке что-то маркером и уходит. Венок вешать не стал. Наверное, это не входит в его обязанности. Может быть, не дождавшись к вечеру пропавшего, родные побредут по ежедневному маршруту, вглядываясь в свежие таблички кенотафов. А найдя, зарыдают и пойдут плести веночек. А может, и не зарыдают. И не пойдут. Может, пожмут плечами и станут жить себе дальше, пока очередной хлопок сверхзвуковой каменюки с неба не превратит в облако красных брызг уже их.

Через час, поняв, что до репера дальше, чем можно было бы надеяться, мы спустились в метро, определив его по характерному пассажиропотоку в дверях станции. Сориентироваться в схемах и названиях на стенах было невозможно, но один из тоннелей шёл в нужном нам направлении. На платформе стояла будочка с каким-то мужиком в униформе, люди подходили к нему и что-то передавали в окошко. Возможно, деньги за проезд. Мы пренебрегли, и нас никто ни о чём не спросил. Может, решили, что у нас проездной.

Поезд, вытолкнув из тоннеля горячий ветер, застыл у платформы. Он не был похож на наши — цилиндрический в сечении, с обтекаемым носом, без кабины машиниста спереди и разделения на вагоны. Двери уехали вверх, пассажиры вышли, пассажиры вошли — ну и мы с ними. Внутри оказались пары стоящих лицом друг к другу кресел с каждой стороны длинного салона, гнутые окна, светильники на потолке. Никто не стоял, все сели, мест хватало. Вообще, поезд был полупустой, да и на платформе народ не толпился — то ли время не пиковое, то ли от перенаселения этот город не страдает.

Двери опустились, коротко прошипел воздух, заложило уши. Такое впечатление, что вагоны тут зачем-то герметичны. Никто не объявил следующую станцию, поезд тихо тронулся, очень быстро набирая скорость, и втянулся в тоннель. Новые пассажиры достали из сумок газеты и книги, развернули их и погрузились в чтение. Наверное, эпоха телефонов тут не наступила. На нас по-прежнему никто не обращал внимания, хотя мы, мягко говоря, сильно выделялись. Впрочем, друг друга они так же игнорировали. Возможно, не видели смысла заводить лишние знакомства. Чтобы потом не переживать, когда брызги от нового приятеля смоют шлангом в канализацию. Кстати, я до сих пор не видел тут ни одного ребенка и даже молодого человека. Все окружающие выглядят на тридцать лет и старше, одеты в неяркую, практичную и лишённую признаков моды одежду, у женщин не видно косметики и украшений. И у всех какое-то общее печальное равнодушие на лицах. Похоже, людям не стоит постоянно напоминать о том, что они смертны. Даже если статистика благоприятна.

Поезд летел в темноте тоннеля, и мы понятия не имели, куда. Но направление нас устраивало, ехал он прямо, так что мы немного расслабились. Я вытянул натруженные ноги, сгрузил с себя автомат и рюкзак. Кресло оказалось удобным, и я уже почти задремал, когда свет погас, прекратился ровный гул моторов, и поезд стал замедляться, двигаясь по инерции. На потолке вагона зажглись тусклые аварийные огни, читать стало темновато, и пассажиры зашуршали своей макулатурой, сворачивая её и убирая. Никто не паниковал, и даже, кажется, вовсе не волновался. Вагон остановился, за окнами была темнота туннеля. Постепенно стало душно и жарко, но люди продолжали спокойно сидеть, и мы следовали их примеру, поскольку не могли придумать ничего лучше.

Вагон дёрнулся, свет зажегся, поезд быстро набрал скорость и помчался дальше, пассажиры вернулись к чтению.

— Починили, видать, — сказал Борух.

Внезапно в окна хлынул яркий солнечный свет, а вертикальное ускорение вдавило в кресла — поезд выскочил из тоннеля и теперь, как вагонетка в «русских горках», стремительно взлетал по дуге на высокую решётчатую эстакаду. Мы поднимались всё выше и выше, и перешли в горизонталь на высоте метров, наверное, пятидесяти. Отсюда открывался широкий, но довольно скучный обзор — внизу развернулась практически пустая равнина, кое-где размеченная прямоугольниками сельскохозяйственной деятельности. Разнообразила его только такая же конструкция, идущая рядом. На наших глазах по ней просквозил встречный состав.

— Смотрите, смотрите! — Андрей показал вниз, и я разглядел валяющийся на земле под параллельной эстакадой разбитый всмятку поезд.

Это не добавило оптимизма, но деваться было некуда. Тем более что наш вагон летел ровно, не раскачиваясь, с тихим ненавязчивым гулом моторов и очень, очень быстро. Я смотрел в окно и видел периодически вспухающие на земле облачка выбитой вверх земли. Сами метеориты — или что это там такое падает — разглядеть было невозможно, слишком быстрые. Странно, что от них не оставалось следов в атмосфере, как будто они возникали сразу у земли. Хлоп — и только брызги.

Эстакада пошла вниз, вызывая внутри неприятное чувство падения, и вскоре поезд с лёгким хлопком влетел в тоннель. За окнами снова стало темно, а пассажиры завозились, готовясь к выходу.

— Кажется, куда-то прибыли… — сказал Борух.

У меня же нарастало чувство близкого репера, похожее на… Да ни на что не похожее, не знаю, с чем сравнить. Просто я в какой-то момент понял, что он вот там, не очень далеко, и становится ближе, о чём и сообщил остальным.

Поезд, замедляясь, вкатился на платформу станции — совершенно такой же, как та, с которой мы выехали. Прошипели двери, уезжая вверх, часть пассажиров вышла, часть осталась — видимо, не конечная. Мы, конечно, вышли. Судя по ощущениям, до репера оставалось с полкилометра, не больше.

Мы поднялись наверх по длинной широкой лестнице, вышли из стеклянных раздвижных дверей и просто пошли по улице. Редкие пешеходы, ещё более редкие машины — довольно скучного утилитарного дизайна и неярких цветов. На мой беглый взгляд, этому срезу вообще присуща блёклость и невыразительность. Одежда, интерьеры, архитектура — всё спокойное, однообразное, очень умеренно и унитарно украшенное. Вот и помещение с репером оказалось точно таким же, как и то, в которое мы попали в начале. Только без дырки в полу и крыше. Вписанная в большой зал купольная ротонда, посередине которой стоит обрамлённый невысоким бордюрчиком чёрный цилиндр.

Здесь нас ждали.


Если судить по моему скудному и достаточно специфическому опыту, в большинстве срезов догадывались, что репер — это не просто чёрная цилиндрическая фигня из странного камня. Где-то их засекречивали и прятали, ковыряя в меру развития местной науки в тайных лабораториях, где-то выставляли как религиозные символы, где-то ставили в музеи, как неведомые артефакты, где-то подбирали тот или иной ключик к технологии резонанса… Трудно сказать, как к ним относились здесь. Зачем они поставили его в специальном зале — или, как вариант, построили зал вокруг него.

Вокруг репера собралась странная компания — трое стариков, десятка два детей и три беременные женщины средних лет. При виде нас старцы шагнули вперёд, встав между нами и репером. Если они хотели нас остановить, то просчитались — я спокойно дотягивался до него там, где стоял, и мог запустить резонанс, не приближаясь вплотную. Так что я на всякий случай достал планшет и активировал его, прикидывая структуру. Седой дед, которому на вид было лет тысяча, сделал шаг к нам и заговорил на неизвестном языке.

— Извини, дедуля, — покачал головой Борух. — Нихрена не понятно. Не говорим мы по-вашему.

Деды переглянулись, перекинулись парой слов, покивали и вперёд вышел другой старикан, чуть моложе.

— Вы быть Коммуна? — сказал он с чудовищным акцентом.

— Да, — кивнула Ольга.

— Мы важный… просьба, требование, дело.

— Говорите.

Опуская дедову косноязычность, странный подбор слов и сильный акцент, резюмирую — он хотел, чтобы мы забрали с собой детей и женщин, поскольку этот мир обречён. На логичный вопрос «почему именно этих?» дедуля ответил, что других нет. Местные не то верования, не то законы, не то традиции — я так и не понял — не приветствовали размножение как дело в глобальной перспективе безнадёжное. Зачем плодиться, если всё равно все умрут? А дедуганы эти — члены деструктивной секты, отрицающей доминирующую идеологию путем интимной практики с соответствующими последствиями. Мне даже показалось, что все эти детишки — лично их, хотя, конечно, в таком возрасте это уже героизм. Дети толкались и шушукались, глядя на нас с живым интересом, чем выгодно отличались от индифферентности остальных здешних аборигенов.

— Во-первых, мы не можем взять с собой больше двоих, — ответила ему Ольга. — Наши возможности ограничены группой в шесть человек, а нас уже четверо. А во-вторых, мы направляемся туда, где им не место.

— Но другие вы брали много люди! — запротестовал дед.

— Другие? Нам надо посовещаться, — ответила она, и мы отошли в сторону.

— Похоже, наши антагонисты тут уже отметились… — констатировал Борух. — И они умеют побольше нашего.

— У нас разведка, вы не забыли? — раздражённо сказала Ольга. — В том числе, чтобы понять, что они умеют и почему.

— Мы всё равно в тупике, — поспешил разочаровать её я. — С этого репера нет резонансов туда, куда нам надо. Придётся возвращаться и заходить с другой стороны.

— Ну и как мы выберем тех двоих, которых можем взять в группу?

— Слышь, старый, — обратился к деду Андрей. — Я видел, тут есть машины. Машины, ферштейн? Ну, транспорт, повозки, средства передвижения. Сможете показать нам их гараж? Место хранения, транспорт, машины, понял?

Тот закивал. Что-то понял.

— Ну вот, технически проблем нет. Не напрямую, но выведем.

— Мы не можем взять этих детей… — упиралась Ольга. — Они же не такие, как… Они слишком взрослые для…

— Для чего? — спросил я.

— Для того, чтобы влиться в наше общество!

— Я знаю, куда их пристроить, — сказал Андрей. — Без проблем. Ну, почти…

— Да чёрт с вами, — зло ответила Ольга. — Через задницу пошло… Проще заново начать. Где там ваш гараж, дедуля?

В гараже было просторно, чисто и пусто. Совершенно не похоже на гаражи, которые мне доводилось видеть раньше. Детишки заворожено смотрели, как Андрей подошёл к задней двери, положил на неё руки, долго о чём-то думал, а потом резко открыл. В проёме крутилась чёрное пыльное ничто. Я в первый раз видел, как проводники это делают. Надо признать — впечатляет.

Андрей решительно загонял в проём нервно хихикающих детей и по-коровьи равнодушных беременных. Деды коротко нам поклонились, ничуть, кажется, не беспокоясь о том, куда мы отправили их потомство. Странные они тут все.

За проходом нас ждало солнце, море, башня и громкий крик:

— Да какого хуя опять!


Бородатый Сергей — по позывному «Зелёный» — стоял перед нами, уперев руки в бока, и в бешенстве орал на Андрея:

— Да ты охуел совсем! У меня тут что, блядь, сиротский приют? Что я с ними делать буду? У твоих подкидышей говённая статистика выживаемости!

— Послушай…

— Нет, это ты послушай! Я даже знать не хочу, где ты их на этот раз спиздил! Да ещё детей! Да ещё такую толпу! Тебя за йири до сих пор альтерионцы разыскивают, каждый раз спрашивают, не объявился ли ты. И у меня большой соблазн быстренько их сюда вызвать…

— Да не ори ты!

— Не орать? Да я тебя сейчас ещё и в грызло отоварю! Киднеппер сраный!

— Уважаемый… э… Зелёный! — попыталась привлечь его внимание Ольга.

— И вы ещё тут! — переключился на неё бородатый. — У меня нет лишнего костюма, акка или машины. Проваливайте в свою Коммуну, тут скоммуниздить больше нечего!

— Сергей, — сказал я. — Это не то, чем кажется.

— Ну да, ну да, — скептически ответил он. — А то я вашу компанию в первый раз вижу!

Ну, хоть орать перестал.

— Это беженцы из гибнущего среза, — я несколько упростил картину, но, по большому счёту, так оно и было.

— И я единственный лох, которому их можно впарить на передержку? Они не выглядят способными прокормить себя сами, а я не смогу заработать на прокорм всех сирот Мироздания. Забирайте их на хер в свой коммунизм, у вас харч бесплатный!

— Никто не требует от вас взять их себе! — сказала Ольга.

— И потому вы притащили этот детский сад именно сюда?

— Да послушай ты… — начал Андрей.

— Тебя? Я тебя как-то уже послушал! Даже я не наступаю на одни грабли больше двух-трёх раз! — снова начал заводиться Зеленый. — Ты мне за УАЗик должен!

— Да заткнитесь вы! — рявкнул Борух. — Детей напугали!

Я обернулся на жавшихся плотной кучкой в углу каменного сарая детей. Девочки уже рыдали, мальчики были к тому близки, и только три беременные тётки смотрели тупо и спокойно. Языка они, конечно, не понимали, но догадаться, что им тут не рады, было не сложно.

— Да вашу ж мать… — тоскливо сказал бородатый, разглядывая детишек. — Что ж вы, сволочи, делаете? А то у меня без вас проблем мало… Работа, дети, альтери эти чёртовы…

— Дети? — переспросил Андрей. — Родила твоя?

— Мальчик.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Тебе уже сделали толстый намёк, что он урожденный альтери, а твои права птичьи? — невесело усмехнулся Андрей.

— Такой толстый, что за щеку не влезет. Пока ещё мягко стелют, но край кровати уже виден…

— Мне ли не знать. У меня там жена и ребенок. Про материнский долг и славный путь молодых твоей уже поют?

— В оба уха!

— А ты думал, в сказку попал?

Я с удивлением смотрел на Андрея. Он женат? У него ребенок? А как же Ольга? Ну, то есть, конечно, в жизни такое сплошь и рядом бывает, но как-то у меня это не вязалось с персоналиями. Не тот Ольга человек.

— Не думал. Но тогда это казалось меньшим злом…

— Мне тоже казалось…

— Не плачьте, дети! — сказал бородатый таким опытным родительским тоном, что они немедленно перестали реветь и вытаращились на него с надеждой. — Я понятия не имею, что с вами делать, но что-нибудь придумаю. Вы голодные?

Дети смотрели и только глазами лупали.

— Они не понимают, — пояснила Ольга.

— Вообще заебись, — покачал головой Сергей, — а что вы их к себе не заберете? Приняли бы в пионеры, или что вы там с ними делаете…

— По ряду обстоятельств это невозможно.

— Ну охуеть теперь…

— Пойдёмте все в башню. Да, женщины и дети тоже, — он сделал приглашающий жест, детишки с беременными засеменили за ним. — На их счастье, я только что из магазина. Ты, рыжая, готовить умеешь? Или только врать и стрелять?

Он открыл багажник стоящей рядом машины и показал на пакеты с логотипом супермаркета.

— Давно не практиковалась, но справлюсь.

— Хватайте, что смотрите? Надеюсь, жена меня простит… У альтери ни гречки, ни фасоли, да и помидоры какие-то сладкие…

В подвальной кухне башни он достал самую большую кастрюлю, выдал продукты, и Ольга засуетилась у плиты. Я, кажется, ни разу не видел её в такой ипостаси — в Коммуне мы питались в столовых, а походная костровая еда не в счёт. Даже не думал, что она так умеет.

— …Бу-бу-бу — Альтерион, бу-бу-бу — дети… — обсуждали что-то Андрей с Сергеем.

Я прислушался.

— Альтери согласятся!

— Да они-то согласятся…

— Да брось, им там будет хорошо… В Альтерионе детей любят.

— …Странною любовью…

— А куда их ещё девать?

— Я подумаю. Но ты мне должен.

— У меня есть для тебя шикарное…

Я перестал прислушиваться — стало как-то неловко. Не мое это дело. Но всё же расслышал слово «дирижабль».

## Коммунары. Темнота перед рассветом

Ольга подскочила на топчане в своём чуланчике — тесном, зато отдельном — и не сразу поняла, что из тяжелого сна её выдернул тревожный звук сирены ГО. Быстро одевшись, она выскочила в коридор.

— Внимание! — прокашлявшись, сказал настенный динамик голосом Палыча. — Всем, кроме службы охраны, немедленно собраться во внутренних помещениях. Повторяю — всем, кроме службы охраны, проследовать во внутренние помещения…

Ольга, проигнорировав это распоряжение, рванула в противоположном направлении — к командному бункеру. Навстречу бежали растерянные люди, но их было немного — условной «ночью» большинство спали, а общие спальни и так относились к бомбоубежищу.

— Да, задраивайте гермодвери! — командовал Палыч в микрофон селектора. — Кто не успел — тот не успел. Да, лучше так, чем если они прорвутся вовнутрь, к детям и женщинам…

— Кто прорвётся? — спросила Ольга.

— Ты здесь? — удивился директор. — Ну, может, и к лучшему… Мантисы. Снесли двери складского коридора. Их засекли, когда они попытались вломиться в реакторный зал, но там взрывозащитный тамбур, его танком не сломать. А куда ещё они успели просочиться — никто не знает…

— Ничего себе…

— Матвеев начал установку гонять — они как взбесились… — пожаловался Палыч. — Мне постоянно докладывали, что они наружную вентсистему ломают. Но в железных каналах узко, им не пролезть, бетонные рассчитаны на взрывную волну, их не вскрыть. А вот про двери погрузочного терминала мы не подумали. Они стальные, конечно, но не бронированные.

— Мы готовы!

Ольга скептически оглядела собравшихся. Несколько человек из охраны, вооружённые карабинами, какие-то мужики с ломами и баграми с пожарного стенда и даже двое подростков с ножами, привязанными к ручкам швабр.

— Это что ещё за фольксштурм? — спросила она у директора.

— Да, уж… — согласился тот, — не впечатляет. Но нам не надо охотиться, просто локализовать прорыв, заблокировать их в каком-нибудь помещении…

— Если двери сломаны, то во внешних коридорах ваши ополченцы просто помёрзнут. Может, если остановить Установку, мантисы сами уйдут?

— А если нет? — возразил Палыч. — Работа Матвеева — самое важное сейчас. Это наш единственный шанс.

— Их порвут без всякой пользы, — кивнула Ольга на топчущихся у входа охранников. — Давайте я этим займусь.

— Ты? — изумился директор.

— Ну, не одна, конечно… — поправилась девушка. — Мы уже убили двух мантисов, у нас есть опыт. И скафандры.

— А, эта твоя гоп-компания… Оленька, я надеюсь, тобой движут не личные мотивы? Мы все тебе сочувствуем, но мстить неразумным тварям…

— Не волнуйтесь, товарищ директор, — твёрдо ответила Ольга. — Я знаю, что делаю.

Палыч внимательно посмотрел ей в глаза, что-то для себя понял, и махнул рукой:

— Действуй!


— Будем двигать это перед собой, — объясняла Анна, показывая на нечто вроде средневекового штурмового тарана, только без бревна.

— Зачем? — не понял Мигель.

— Смотри, она устроена так, что легко катится вперёд, но, если её толкнуть назад, то упирается в пол и не едет, пока не поднимешь за дышло…

— «Гуляй-город» это раньше называлось, — засмеялся Андрей. — Мобильное укрепление.

— Главное — задержать мантиса, чтобы он нас с наскока не порвал, а дальше — уже моё дело… — Анна показала двустволку с укороченными стволами.

Ольга непроизвольно взялась за кобуру — там был пистолет Ивана, который она взяла с собой. Просто с ним было как-то спокойнее. Андрей нёс на плече свой карабин, а Мигелю выдали невесть откуда взявшийся маузер. (Надетая поверх скафандра портупея с деревянной кобурой-прикладом выглядела довольно необычно).

— Посмотрите на себя! — засмеялся испанец, бывший большим любителем научной фантастики. — Мы похожи на шайку космических пиратов!

Сверяясь с план-схемой расположения коридоров, они медленно продвигались вперёд. Осматривали сектор. Убедившись, что в нём никого нет, задраивали за своей спиной двери и снова шли, толкая перед собой защитную конструкцию на колёсах. Сложнее всего было выстроить маршрут так, чтобы никто не мог выскочить сзади. Если никак не получалось — не спешили, вызывали инженерную группу, и те ставили временные перегородки, заваривая проходы редкой, но толстой решёткой. Человек мог протиснуться даже в скафандре, а вот мантис — уже нет. В холодных секторах задача усложнялась тем, что приходилось возвращаться назад для перезарядки баллонов.

Дело шло небыстро — пустых коридоров и неиспользуемых складов под землёй хватало. Первого мантиса взяли только на исходе третьего дня. Он выскочил из-за угла и с разгону врезался в защитную конструкцию. Она заскрежетала, расклиниваясь в узком коридоре, но выдержала. Стремительный удар руки-копья, нанесённый сквозь редкую решётку, чудом не достал вовремя отскочившего Мигеля. Хладнокровная Анна выпалила дуплетом, но мантис мотнул головой, и одна пуля выбила глаз, а вторая ушла в потолок. Андрей дважды выстрелил из карабина — не попал, а потом затвор застрял в среднем положении и патрон заклинило. Ольга, неловко держа толстыми перчатками пистолет, подошла сбоку и трижды выстрелила в пустую глазницу почти в упор. Чудовище тяжело повисло на заграждении. Мигель так и простоял, раскрывши рот, и даже не вспомнил про свой маузер.

— Чёрта с два эта зимняя смазка помогла, — уныло констатировал Андрей, дёргая затвор. — А обещали-то…

— Ничего себе, — сказал испанец. — Какой он… Быстрый. Ух.

— Вы молодцы, товарищи, — похвалила их Ольга. — Будет Лизавете новый биоматериал.

Она вдруг с удивлением поняла, что ледяная пустота внутри, кажется, больше не растёт. Ей стало легче.

— Вызывайте людей, пусть тащат трофей в лабораторию, а мы на перезарядку баллонов — и вперёд!


— Оля, проснись, Оля!

Взволнованная Лизавета трясла её за плечо.

— Да проснись ты!

Ольга с трудом вытащила себя из продавленной раскладушки, села на табурет, протёрла глаза и спросила:

— Что случилось, Лизавета Львовна?

— Мне надо, чтобы ты на это посмотрела.

— На что?

— Вот!


Биолог сунула ей под нос клетку с белыми мышами. Мыши были довольно милые, с розовыми тонкими ушками. Но пахло из клетки не очень, и девушка невольно отстранилась.

— Мыши, — констатировала она, — белые.

— Живые и здоровые! — странным тоном сказала Лизавета.

— Ну да. Ещё вы мне дохлых мышей в нос не совали…

Женщина поставила клетку на лабораторный стол, вздохнула и села на табурет напротив Ольги.

— Мы не успели спасти всех лабораторных животных, — сказала она. — Времени было мало, суеты много. Эти мыши — контрольная группа для моих исследований по радиационной онкологии. Они не получали лечения, опухоли выросли с полтуловища размером. Давно должны были умереть.

— Но живы.

— Вот именно. И опухолей нет. Но даже это не самое важное. Два самца были очень старые. Двадцать шесть и двадцать пять месяцев, глубокие мышиные старцы. Облысели, почти не двигались… А теперь, смотри!

Лизавета опять сунула ей под нос клетку. Ольга поморщилась.

— Они бегают, как молодые, восстановился волосяной покров, и ещё… Они опять начали спариваться!

— Ну, совет да любовь… — откровенно зевнула Ольга. — Я посплю ещё, ладно?

— Ты не понимаешь… — покачала головой Лизавета. — После трансмутации в поле Установки, вещество, и без того бывшее сильнейшим метаболическим агентом, стало мифическим магистерием, эликсиром жизни. Я просто алхимиком каким-то себя чувствую.

— Ну, люди — не мыши… — глубокомысленно ответила Ольга. — Пойду умоюсь, раз уж поспать не удалось…

— Подожди, — остановила её биолог, — ты знаешь, мне уже за сорок. Голодное детство, война, тиф, два ранения, здоровье не очень…

Она зачем-то оглянулась, как будто кто-то мог её подслушать, наклонилась к Ольге и сказала тихо:

— Я приняла новый препарат.

— И начали спариваться? — не удержалась невыспавшаяся Ольга.

— Тьфу на тебя! — рассмеялась Лизавета. — Было б с кем… Нет, у меня исчезла седина — мне больше не надо подкрашивать волосы. Пропали старые болячки, началось рассасывание шрамов. Я уже лет двадцать так хорошо себя не чувствовала!

— Знаете, Лизавета Львовна, — подумав, сказала девушка, — вы не спешите об этом объявлять. Если у вас и вправду есть эликсир жизни, то не все это воспримут правильно…

* * *


В «тёплой» части убежища жизнь шла своим чередом. Люди жили скудным аварийным бытом, ели однообразную, выдаваемую строго по нормировке еду. Учёные, чьи лаборатории удалось хотя бы частично эвакуировать вниз, продолжали по мере возможности свои исследования. Хозяйственная и инженерная группы, используя материальные ресурсы подземных складов, поддерживали функционирование систем Убежища. Очень угнетала скученность, ограничения и бытовые сложности. Постоянные очереди в туалет и душ, проблемы со стиркой тех немногих вещей, которые были у людей с собой, — это морально утомляло и провоцировало мелкие конфликты. В основном среди тех, кто не имел прямого отношения к науке и не мог отвлечься в работе.

Тем не менее, жизнь продолжалась. Одна вновь образовавшаяся пара даже сыграла свадьбу — смущённый директор как высшее должностное лицо коллектива зафиксировал заключение брака, неловко поздравил их с началом семейной жизни и выделил литр спирта на «погулять». Ольга отдала молодожёнам свой чуланчик, поставив себе раскладушку в лаборатории Лизаветы. Там резко пахло химикатами, биохимик имела привычку работать ночами, бормоча под нос и звякая стеклом, но ей было наплевать. Она так выматывалась, что падала и засыпала без снов.

Ночью основное освещение гасло, зажигались аварийные фонари, и помещения наполняла еле уловимая неприятная вибрация — включалась в режим сканирования Установка. Днём Матвеев обрабатывал результаты, отмахиваясь от теряющего терпение Куратора.

— Я работаю, — раздражённо говорил он на совещаниях, — торопить меня бесполезно. Резонансы штучные. То ли мы в очень изолированной части Мультиверсума, то ли это особенность нашего закапсулированного положения.

Воронцов, отвечавший за техническую часть Установки, только разводил руками и кивал на Матвеева — мол, он решает, а я только рубильники дёргаю…

И вот, наконец, он сообщил, что момент настал.


«Приборным модулем» оказалась освободившаяся от перевозки бочек колёсная тележка с приваренным к ней длинным железным дышлом. На неё водрузили несколько автомобильных аккумуляторов и смонтировали всевозможные регистраторы, включая 16-миллиметровый киноаппарат с пружинным заводом.

— Зачем это всё? — злился Куратор. — Заглянули бы и сразу назад, если что…

Матвеев его игнорировал, настраивая самописцы приборов и заводя кинокамеру.

— Вы всё поняли, товарищ Курценко? — спрашивал он строго. — Нажимаете вот здесь и здесь, переключаете этот тумблер и задвигаете модуль в портал.

— Да чего там не понять, — отвечал Андрей. — Вы уж раз восемь повторили…

— Тогда всем, кроме вас, предлагаю покинуть рабочую зону Установки и перейти в аппаратный зал. Мы готовы к рабочему пуску.

Ольга подошла к стеклянной перегородке и встала так, чтобы не заслонять обзор учёным. Рядом недовольно сопел Куратор. Андрей, стоящий возле арки, помахал ей. Куратор засопел громче.

Ольга замечала определенное мужское внимание со стороны Андрея, но та её часть, которая должна была реагировать на такие сигналы, умерла вместе с Иваном. Навсегда или на время — кто знает? Она была просто благодарна, что это внимание очень ненавязчивое и деликатное. В отличие от претензий Куратора.

Несколько дней назад он без приглашения пришёл в лабораторию Лизаветы, и попросил биолога выйти на минуту. Та, с большим неудовольствием, но подчинилась — авторитет Куратора как представителя партии и правительства был велик. Все надеялись, что вскоре вернутся на Родину, и тогда не миновать разбирательства — как ни крути, а неудачный эксперимент нанёс большой материальный ущерб и повлёк человеческие жертвы. Результаты будут во многом определяться точкой зрения Куратора.

— Ольга, — сказал он почти равнодушным тоном, — мне жаль, что так вышло с вашим мужем и ребёнком. Но теперь ничто не мешает вам принять рациональное решение. Я снова предлагаю вам…

— Заткнитесь. Просто заткнитесь, — девушка сказала это так, что Куратор моментально осёкся. — Ещё слово, и я вас пристрелю. Плевать на последствия. Я просто сделаю это.

Она взялась за кобуру пистолета, где-то даже желая, чтобы он продолжил. Она смотрела на этого невзрачного, но опасного мужчину сквозь ледяную пустыню в душе. Она не злилась, не испытывала возмущения или отвращения. Ей просто очень хотелось выстрелить.

Куратор молча развернулся и вышел прочь. Больше они не разговаривали.


— Минутная готовность! — громко объявил Матвеев. — Всем занять свои места! Мигель, мощность!

Испанец защёлкал переключателями.

— Готовность!

— Есть готовность!

— Реактор?

— Шестьдесят, семьдесят, семьдесят пять…

В аппаратной нарастал тяжёлый гул, пол неприятно вибрировал.

— Ну, Игорь Иваныч, не подведи, — нервно сказал директор.

— Сто! Мощность в эмиттер! Разряд!

— Есть, есть прокол! — завопил восторженно Мигель.

— Курценко, ваш выход, — сказал Матвеев в камеру селектора, и все взгляды устремились к стеклу.

Андрей взялся руками в толстых перчатках за дышло тележки, и, поднатужившись, закатил её в арку эмиттера. Ольга замерла — загроможденная приборами повозка, пересекая невидимую линию, как будто стиралась моментальным ластиком, пока не осталась только торчащая в пустоту стальная труба дышла. Андрей закрепил её за крюк в полу и отошел в сторону.

— Две минуты! — провозгласил Матвеев. — Идёт измерительный цикл!

Сто двадцать секунд прошли в полном молчании. Гудела Установка, вибрировал пол, все молча смотрели на арку с торчащей из пустоты железякой.

— Готово! — объявил учёный. — Товарищ Курценко, вытаскивайте модуль!

Андрей отцепил дышло, взялся за него и потянул. Ничего не произошло. Он расставил ноги пошире, уперся ими в пол, крепко взялся за трубу обеими руками и потянул на себя изо всех сил — но тележка не шла.

— Лебёдку, товарищ Курценко! — сказал в селектор Матвеев.

Андрей бросил железку, подошёл к специально сваренной стальной раме, где была установлена электрическая, позаимствованная со складской кран-балки, лебёдка, вытянул металлический трос с крюком и зацепил его за дышло.

— Готово? — спросил Матвеев. — Отойдите к стене, пожалуйста!

Лебедка загудела почти неслышно — всё давил глубокий звуковой тон Установки, — трос натянулся и задрожал. Секунду или две ничего не происходило, потом раздался глухой удар. Ольга сначала подумала, что трос лопнул — но нет, это резко, как пробка из бутылки, вылетела из-под арки тележка. Но в каком она была виде!

От резиновых покрышек колёс остались только верхние части, аккумуляторы полопались, вздувшись ледяными валунами замёрзшего электролита… Приборы остались на своих местах, но на глазах покрывались снежной шубой моментально нарастающего инея. Андрей отступил ещё на пару шагов и обхватил плечи руками — температура в помещении стремительно падала.

— Выключаем! — скомандовал Матвеев. — Курценко, уходите оттуда немедленно!

Гул и вибрация начали стихать. Андрей, отдраив гермодверь, вышел из рабочей камеры в аппаратную.

— «Заглянули и назад», да? — зло сказал он Куратору. — Сами так-то заглядывайте!

Куратор его проигнорировал, обратившись к профессору:

— Как вы объясните случившееся? — требовательно спросил он.

— А что вас не устраивает? — искренне удивился тот. — Установка сработала великолепно, мы сделали первый в истории науки резонансный прокол в другой срез Мультиверсума. Это крупнейшая научная победа, товарищи! Я предложил бы открыть шампанское, но у нас нет шампанского, так что просто поздравляю всех! Ура!

— Ура! — поддержал его Мигель.

— Какая победа? Какое шампанское? — разозлился Куратор. — Что случилось с тележкой?

— С приборным модулем? — уточнил Матвеев. — Он выполнил свою задачу, показав, что срез, открытый этим резонансом, непригоден для жизни. Возможно, это такой же закапсулировавшийся фрагмент, как наш, но уже достигший своего энтропийного максимума. Хотя, конечно, кинокамеру жалко, она предпоследняя. Да и аккумуляторы… В следующий раз начнём с термометра на палке.

— Чего достигший? — тихо спросил Андрей у Мигеля.

— Замёрз он. До конца. До абсолютного нуля, то есть, — пояснил испанец. — И мы так же замёрзнем, если…

— Понятно.

Ольга с неприятным чувством посмотрела на превратившуюся в абстрактную ледяную скульптуру тележку.

— Что дальше, Игорь Иваныч? — спросил директор.

— Сутки на профилактику Установки — и делаем следующий прокол. Может быть, он окажется в более гостеприимный срез.

— Так! — объявил он громко. — Все, кроме персонала лаборатории, могут быть свободны! Через сутки повторим эксперимент по следующей резонансной точке. Мигель, пометьте в плане этот резонанс… Да хоть чёрным, что ли. Так постепенно и составим карту окрестностей.


— Оленька, — смущённо спросила девушку Лизавета, когда та вернулась в лабораторию. — Это, конечно, не моё дело…

— Что такое?

— Что у тебя за дела с Куратором?

— Нет у меня с ним никаких дел, — ответила Ольга почти спокойно, но Лизавета что-то услышала в её тоне.

— Неприятный он какой-то, да?

— Что случилось, Лизавета Львовна?

— Понимаешь, я Палычу рассказала о Веществе… — биолог отчетливо выговорила это слово с большой буквы. — Только Палычу, больше никому. Он же директор, он должен быть в курсе…

Ольга молча кивнула, ожидая продолжения.

— А вчера ко мне сюда пришел Куратор и начал выпытывать, что да куда, да какие свойства, да сколько его у меня, да как хранится… И так он на меня давил, как будто я его не сама получила, а украла у кого!

— Не волнуйтесь, Лизавета Львовна, — успокоила её Ольга. — Пока мы тут, Куратор — не самая большая наша проблема. А если… когда мы отсюда выберемся — то и чёрт с ним, как-нибудь разберёмся.


Следующий пуск принёс лопнувший от лютого мороза термометр на обледенелой палке. И следующий. И следующий.

Куратор бесился, Палыч нервничал, Матвеев мрачнел с каждым запуском.

— Ну как вам это объяснить… — разводил он руками на собрании. — Вот, например, представьте себе Мультиверсум как пачку бумаги. Мы жили на одном таком листе и пытались проковырять дырочку на соседний. Но вместо этого вырвали кусок бумаги, скомкали и… Не знаю, что. Может быть, закинули в пыльный угол, где валяются только такие же бумажные шарики.

— Очень… Э… Художественно, — с кислой миной прокомментировал Куратор.

— В этом случае, наши дела плохи, я правильно понимаю? — уточнил Палыч.

— Да, — кивнул Матвеев, — но я склонен предполагать, что эти шарики, в рамках принятой аналогии, всё-таки лежат на этой пачке бумаги, и мы найдём точку соприкосновения, если не со своим листом, то всё же именно с листом, а не с комочком…

— Точнее, я на это надеюсь, — добавил он, помолчав. — Потому что иначе нам будет плохо.


— Надо же, целый? — удивился Андрей, вытащив очередной термометр. — Двадцать четыре градуса Цельсия. Плюс.

— Не трогайте его, осторожно положите на пол и выходите из рабочей камеры! — скомандовал Матвеев. — Мало ли, что там ещё может быть…

Приборная тележка тоже вернулась невредимой, стрекоча заведённым киноаппаратом. Когда Мигель проявил пленку, она оказалась засвеченной с одного края, но всё равно можно было разобрать, что в свете фонаря тележки широкоугольный объектив запечатлел какое-то тёмное помещение с бетонной стеной и стальной гермодверью.

— Как у нас прям, — сказал с удивлением Палыч.

— Немного похоже, — не согласился Андрей. — Тут дверь другой конструкции, посмотрите, как рычаги расположены. У нас не такие.

Все замолчали, глядя на небольшой киноэкран красного уголка, в котором пришлось собрать внеочередное собрание. Стрекотал проектор, на белой стене подёргивалось чёрно-белое изображение с тёмной засвеченной полосой слева.

— А от чего засветка? — спросил Палыч.

— Да чёрт её знает, товарищ директор, — ответил Мигель. — Может, плёнка была бракованная…


Дело оказалось не в плёнке.


— Температура, давление, содержание кислорода, гравитация — всё в норме, — докладывал Матвеев, — но…

— Что «но»? — спросил Куратор. — Вечно у вас какие-то «но»…

— Радиация, — ответил учёный, — высокая радиация. Двенадцать бэр в минуту.

— Это много?

— Шестьсот бэр считается смертельной дозой. Четыреста пятьдесят — тяжёлая лучевая болезнь.

— То есть, больше получаса там не пробыть? — спросил Андрей.

— Без защитного снаряжения — нет.

— Надо выяснить у энергетиков, — сказал Палыч, — в чём-то же они перегружали реактор?

— О чём мы вообще говорим? — возмутился Куратор. — У нас есть средство, вылечивающее все болезни и даже более того!

— Что «более того»? — спросил Воронцов.

— А, так вы им не рассказали? Для себя приберегли? — неприятным смехом засмеялся Куратор.

Ольгу аж передёрнуло от его голоса.

— Не рассказали что?

— А, неважно, сами разбирайтесь, — с глумливой усмешкой отмахнулся Куратор, — но лучевая болезнь не убивает мгновенно, а у нас есть способ её вылечить.

— Действительно, — вспомнил Воронцов. — Лизавета же откачала наших героических энергетиков. Да вот же, Николай…

— Прекрасно себе почуваю! — кивнул Подопригора. — Як новий!

— Лизавета? — спросил Палыч.

— Препарат не прошёл должных испытаний, — нахмурилась биолог. — И вы же сами мне за это выговаривали. Тогда ситуация была чрезвычайная…

— А сейчас какая? — перебил её Куратор. — Я настаиваю на исследовании. С соблюдением, разумеется, необходимых мер предосторожности.

Препирались долго, но Ольга уже не особо вслушивалась. После выступления Куратора она не сомневалась, что вылазка в прокол неизбежна, и думала только, как обеспечить своё в ней участие.

Однако никаких проблем не возникло. Она сказала «я пойду» — и ей никто не возразил. Никто не стал рассказывать про «не женское дело», про опасность радиации для юного организма, никто не сказал «тебе ещё детей рожать». Она даже немного удивилась. Кажется, после затянувшейся охоты на мантисов, её привыкли воспринимать как командира боевой группы Убежища.

Защитные костюмы сделали на основе тех же «скафандров». Учёные заверили, что металлизированная ткань сама по себе неплохо защитит от альфа- и бета-излучений, замкнутый воздушный цикл убережёт от попадания радиоактивной пыли, а для защиты от гамма-лучей вместо воздушных теплообменников вложили между прошитыми слоями ткани тонкие свинцовые пластины.

— Это только ослабит действие проникающей радиации, — объяснила ей Лизавета. — Столько свинца, чтобы защититься совсем, никто на себе не унесёт. Было полчаса до лучевой — станет сорок пять минут. Примерно, конечно. Вы получите индивидуальные дозиметры ДКП, смотрите на них чаще. Набрали полную шкалу — бегите назад.

Пошли сработанной группой — Ольга, Андрей, Мигель, Анна. В рабочей камере установки построили из натянутой на каркас прорезиненной ткани примитивную камеру дезактивации. Там их возвращения ждали люди в ОЗК со шлангами и щётками.

Дозиметрист помещал в зарядное гнездо похожие на толстые авторучки приборы, поворотом рукоятки выставлял ноль и, вытащив, цеплял им на скафандры.

— Смотрите за шкалой! — предупредил он их.

Шагнуть под арку было страшновато, но на каком-то внешнем, рассудочном уровне. Ледяная пустыня внутри Ольги давно уже заморозила настоящее чувство страха — то, от которого дрожат колени, слабеют руки и выступает холодный пот. Как будто организм забыл, как вырабатывать адреналин. Анне явно приходилось хуже — она то и дело пыталась рефлекторно вытереть пот со лба, хлопая тыльной стороной перчатки по плексигласу шлема. Мигель нервно вертелся и перетаптывался, Андрей стоял спокойно, но был бледноват.

Гудела Установка, вибрировал пол — из рабочей камеры это воспринималось заметно внушительнее, чем из аппаратной.

— Есть прокол! — сказал динамик на стене. — Вперёд, товарищи!

Ольга пошла первой.

## Историограф. «Дао УАЗа…»

— Это тот самый УАЗик? — спросил я Андрея, глядя на старый зелёный «козёл» с мягким верхом. Машина слегка подлифтована и стоит на больших зубастых колёсах. — За него ты Сергею должен?

— Ну, прям, должен… Но да, этот. Только он теперь с пустотными резонаторами.

Я заглянул под кузов и увидел капитально закреплённые на раме волноводы и пластины.

— А ничего более… основательного не нашлось?

— Например?

— Ну… не знаю… БТР? Представляешь — БТР с резонаторами! Броня! Пушка! Танк беспредела!

— БТР жрёт топливо, как бизон, не очень надёжный, неповоротливый. И им надо уметь управлять, — сказал рослый мужик средних лет, вытирающий грязные руки ветошью. Я и не заметил, как он подошёл. — А индукционные винтовки всё равно шьют его навылет. И смысл?

Он с сомнением посмотрел на вытертую руку, и, поколебавшись, подал её мне запястьем вперёд.

— Иван Рокотов, здешний главмех.

Теперь я его узнал — мы виделись в тот день, когда я попал в Коммуну. Ну, как «виделись»… У него была повязка на глазах. Так что я видел только пол лица, а он вовсе ничего не видел.

У меня был день открытий — я получил допуск в «Цех номер один». Тупиковый фрагмент, микролокаль, которую специально не стали присоединять. Сюда враг не пройдёт, и шпион не пролезет. Нет солнца, на поверхности минус сто, всё производство упрятано в огромные подземные катакомбы, выстроенные неизвестно кем и зачем. Или известно — но не мне. Мне вообще показали самый краешек — один, хотя и огромный, зал. Где-то дальше хранились главные технологические секреты Коммуны — производство акков, УИНов, хитрых винтовок и бог весть ещё чего.

Иван оказался довольно приятным собеседником и, пока будущую «Тачанку 2» готовили к выезду, пригласил нас в гости. Как я подозреваю, в основном для того, чтобы мы не шлялись по подземельям и не увидели чего-нибудь лишнего. Андрей был этим здорово раздосадован, а я ничего другого и не ожидал. Коммуна параноидальна, но у неё, надо сказать, есть к тому причины.

Оказалось, у него просторная уютная квартира — вот только без окон, потому что под землёй. Здесь я впервые за долгое время увидел настоящую кухню — там хлопотала его жена, симпатичная женщина лет сорока, которая нам искренне обрадовалась.

— Приятно увидеть новые лица, а то живём, как барсуки в берлоге! Сейчас разогрею борщ, покормлю вас…

Вокруг её ног отирался удивительно крупный сиамский кот, недвусмысленно намекая, что кормить надо не только гостей.

У хозяев оказалось двое детей — старшая дочь, Василиса, почти взрослая, и сын — лет восьми. Я удивился, что они живут с ними тут, в изоляции, не ходят в школу.

Иван помрачнел и сказал, что не хочет это обсуждать. Правда, узнав, что мы с ним оба «попаданцы», несколько оттаял.

Андрей почти сразу слинял, а я остался — Иван выставил бутылочку, объяснил, что сам делает какой-то волшебный дистиллят, и что нам, «эспээлам», есть о чём потрындеть. А машину, мол, я и завтра заберу, ничего ей не сделается.

Под бутылку мы разговорились. Он оказался бывший моряк-подводник, специалист по паросиловым и электрическим установкам. Пришёлся тут очень к месту и быстро занял один из ведущих технических постов. Коммуна каждому находит место — кадровый дефицит. Правда, в отличие от меня, он был этим не слишком счастлив.

— Ты видишь фасад, — сказал он, наливая очередную рюмку. — А я чиню спрятанные за ним механизмы. Думаешь, почему дети тут со мной, на вахте, солнца по полгода не видят?

— Не знаю, — искренне ответил я. — Я работаю здесь с детьми, и они мне нравятся. И с твоими бы работал.

— Хорошие там, — он почему-то ткнул пальцем в потолок, — дети?

— Хорошие! — уверенно сказал я. Я был уже прилично пьян, но в этом не сомневался. За детей я готов простить Коммуне многое.

— А почему? — Иван тоже поднабрался, хотя чувствовалось, что опыт и практика у него поболее моих.

— Что почему?

— Почему они такие хорошие? Все? Где хулиганы, раздолбаи, где детская жестокость, где стайные инстинкты, коллективная травля лузеров, подростковый козлизм? Почему они все такие умнички?

— Не знаю… — я действительно не знал, как коммунарам удалось воспитать таких хороших детей.

— И не узнаешь!

— Почему?

— Потому что у меня подписка! — он покачал пальцем у меня перед носом. — У меня такая подписка, что меня отпускают отсюда раз в полгода на две недели воздухом подышать и на солнышко подивиться. И то в специальный срез, где никого нет и откуда сдёрнуть некуда. Но ты поинтересуйся, что такое «папэдэ»!

— ППД? Пункт постоянной дислокации? — эту аббревиатуру я слышал от Боруха.

— Не, — замотал пьяной головой Иван, — передаю по буквам: «Пэ» — как «программа», «А» — как «адаптации», снова «Пэ» — но как «приёмных» и «Дэ» — как «детей». «Папэдэ». Но я тебе этого не говорил.

— И откуда тут…

— Тс-с-с! — махнул на меня рукой Иван. — Подписка, мать её! Но моя старшая сразу была для неё слишком взрослой, а младшего я уже сам не отдал. Так что не быть им настоящими коммунарами, как, наверное, и мне. А ты, Артём, не бери в голову! Хорошо тебе там? И заебатюшки. Кушай, гуляй, играй с хорошими детишками. С плохими — не играй… А ну, давай усугубим за это дело!

И бывший подводник разлил нам снова.

— А почему такая секретность вокруг этого вашего «цеха номер один»? Вот, УИн у меня есть, винтовками чуть ли ни торгуем, акки заряжаем всему Мультиверсуму… Чего тут ещё секретить-то?

— Секретно не это, — Иван вдруг даже как-то протрезвел, — секрет, дорогой Тёма, в том, откуда всё это берётся.

— Тоже мне секрет, — я махнул рукой и чуть не снёс со стола посуду, — от Первой Коммуны же всё. Разве не так?

— О, да ты, я смотрю, допущен к сокровенному? — засмеялся Иван. — Сожительство с руководителем внешней разведки не прошло даром? Шучу-шучу, не обижайся. Тётка она, конечно, редкостно красивая, не при жене будь сказано. Никто бы не устоял.

— Так-то оно-так, — добавил он, — да не совсем. Я за пару лет разобрался в базовых технологиях, но именно что в технологиях, не в принципах. Я не ученый, я технарь. Я сообразил, как одно подключать к другому, чтобы оно делало третье, но как оно вот так получается — никто не знает. Пока я этим не занялся, тут всё работало по запискам Матвеева — слышал про такого?

— Доводилось, — кивнул я. Голова закружилась. Ого, как мы нарезались!

— Так вот, он базировался на записях Первой Коммуны. Они обрывочные, весьма неполные и не очень понятные. Потом он возился с оборудованием, которое коммунары намародёрили в разных местах, и кое-что догнал тупо методом тыка. Но он как раз был учёный, а не техник, и до многого не допёр. Так что я, волею случая, сейчас чуть ли ни единственный в Мультиверсуме специалист по технологиям Первой Коммуны.

— Повезло! — сказал я. — Выпьем?

— Повезло? — неожиданно возмутился Иван. — Повезло, блядь?

Он оглянулся, не слышат ли дети, как он ругается, но на кухне мы были одни.

— Да у нас тут натуральная «шарашка»! Нет, ко мне со всем уважением, врать не буду — обеспечение полное, продукты любые, кофе, вон, даже приносят, работа интересная, но… Выпускают меня отсюда только воздухом подышать и на солнышко подивиться. А так сидим под землёй который год. Васька, вон, старшая моя, уже заневестится скоро, а сверстников своих даже издали не видит. Книжек, правда, прочитала мильон, это только на пользу, но тоскует же, я вижу. Скучно ей взаперти, на работу её таскаю. Она уже инженер-самоучка в свои шестнадцать, многим фору даст, но общается только с мужиками за сорок и только о железках. Это нормально вообще? А младшему, Лёшке, в школу пора, а кто ж его без «папэдэ» туда возьмёт? А потом обратного ходу нет, будет заложником моей лояльности…

— Да что не так с этим «папэдэ»? Колись уже!

— Э! Черта с два! Как бы я к этому ни относился, а подписку дамши — держись. Извини, Тёма, я морской офицер. Хоть и в отставке, а слову своему хозяин. У рыжей вон своей спроси. Захочет — расскажет.


Я думал, что с утра буду помирать. Выпили мы по ноль семь в лицо, не меньше, а я давно уже не тренировался. Однако чувствовал себя прекрасно, как будто мы не крепкую самогонку глыкали, а чаи гоняли.

— Я там добавляю в напитки… неважно чего, — объяснил Иван, — так что похмелья от моих дистиллятов не бывает. Я тебе налью бутылочку с собой, всё равно тут пить не с кем. Коммунары непьющие, а одному мне скучно. Допивай кофе, и двигаем за машиной.

К моему удивлению, у Ивана был прекрасный кофе — его жена сварила нам по чашке.

— Небольшая компенсация за большие неудобства, — отмахнулся он от моих вопросов, — пошли уже.

Машина стояла в начале длинного коридора, возле неё отирался Андрей.

— Можно было, конечно, выкатить её через грузовой портал, — сказал мне Иван, — но я хочу, чтобы ты стартовал именно здесь. Понятно?

— Э… — я тормозил с утра.

— Потом поймёшь. Я слышал, тебе доводилось бывать на Дороге?

— Ну да, пару раз. Но я был с планшетом.

— Планшет не нужен. Помнишь, как выглядела Коммуна с Изнанки?

Я припомнил, как мы приехали в первый раз на «Тачанке», которая ещё не была «Тачанкой». Представил себе вид зданий Института, каким увидел его с Дороги.

— Помню.

— Тогда не заблудишься. Вот здесь, под панелью, переключатель. Вот так — включено, вот так — выключено. Чувствуешь?

Я чувствовал — работающие пустотные резонаторы делали машину немного сродни реперам. Она была совершенно материальна, но при этом и как бы чуть-чуть не отсюда.

— Садись.

Я залез на жёсткое дерматиновое сиденье, примерился к педалям и рычагу, покачал большой руль.

— Этот тумблер — зажигание, эта кнопка — стартер. Заводи!

Стартер заныл с подвыванием.

— Газку, газку чуть добавь!

Мотор чихнул, схватил и забормотал ровно.

— Не забудь воздушную заслонку открыть, как прогреется!

Чёрт, я уже позабыл все эти премудрости, хотя когда-то давно имел старые «жигули», в которых всё было примерно так же.

— Коробка без синхронов, двойной выжим умеешь?

Я растерянно замотал головой, но Иван успокоил:

— Освоишь, невелика наука. Трогай вперёд, катись потихоньку, и всё получится. Не может не получиться!

И действительно, справиться с капризной коробкой, которая легко переключалась вверх, но с трудом — вниз, оказалось не сложнее, чем освоиться с самым могучим колдунством Мироздания — Изнанкой Мультиверсума. Я оказался на Дороге раньше, чем доехал до конца коридора. Отсюда этот фрагмент выделялся массивным каменным казематом, отчётливо чернеющим сквозь туманную нереальность всего, что отсекли обочины. Наверное, я теперь смогу сюда попасть по Дороге. И, наверное, именно этого хотел Иван, заставив меня стартовать прямо из подземелий.

Коммуна послушно появилась слева по ходу уже минуть через десять. Я просто повернул, увидев съезд, и сразу врезал по тормозам, оказавшись среди прохожих на пешеходной улице возле ограды Института. УАЗик клюнул носом, взбрыкнул задом и заглох.

Приехали.

А про воздушную заслонку я, кстати, так и забыл. Надеюсь, от этого ничего не поломается.


— Все готовы? С машиной освоились? — сказала Ольга, глядя при этом почему-то на Андрея.

— Вроде бы… — сказал я не очень уверенно. Все-таки одна короткая поездка — это не совсем «освоились». Да и коробка передач эта…

— Всё отлично, — заверил её Андрей, — доставим в лучшем виде.

— Насколько всё-таки на колесах удобнее! — радовался Борух, загружая в багажник снаряжение. — Задрало на себе боекомплект таскать…

— Куда мы едем? — спросил я, заводя мотор. Не забыть по воздушную заслонку, да.

— Поехали, там разберёмся.

Я щёлкнул переключателем под панелью и плавно тронулся. Практически сразу мир за окнами начал терять фокус и заполняться туманом, оставляя нас наедине с Дорогой. Я медленно катился по ней, ожидая дальнейших указаний, но Ольга отчего-то не спешила.

— А куда мы приедем, если просто ехать вот так, вперёд? — неожиданно спросил Борух.

— Не знаю, — помотал головой я. — Я не специалист по топологии Мультиверсума.

— Если верить заметкам Матвеева, — неохотно ответила Ольга, — по Дороге можно ехать бесконечно. Свернув с неё в любой точке, въедешь в какой-то срез, но в какой — неизвестно. Так можно попадать в миры, которых нет на наших картах резонансов, где нет реперов и кросс-локусов. Никто не знает, что там. Матвеев писал, что можно чередовать движение по Дороге с движением по срезам — но я не поняла, зачем. Может, так быстрее, или экономится заряд акков — холод Изнанки быстро сжирает даже их гигантскую ёмкость.

— А может, не везде по Дороге можно проехать, — задумчиво сказал Андрей. — Тут, по слухам, всякое встречается…

— Да мы уж видели… — Борух поправил выставленный в окно пулемёт.

Я продолжал ехать прямо, держа шестьдесят по спидометру.

— Так куда нам? — спросил ещё раз у Ольги.

— Просто езжай. Не думай о цели. Рули себе вперёд! — ответила она раздражённо.

Я рулил и старался не думать. Пусть Ольга думает, у неё голова красивая. По сторонам дороги появлялись и исчезали размытые силуэты домов, деревьев, гор, каких-то конструкций, хрен пойми чего, развалин и снова гор. Они сменялись куда быстрее, чем если бы мы ехали по обычной дороге. Перевёл взгляд направо — а слева уже, вместо странного города не то с минаретами, не то с шахматными, ростом с телевышку, ферзями, показался сгоревший поселок на берегу заросшей лесной реки. Тем временем справа масштабные горы, мимо которых, казалось бы, ехать дня два, сменились гранитной набережной приморского городка. Все это мутно, размыто, контурно, в тумане — но, если сосредоточиться и приглядеться, то замечаешь съезды и примыкания. Наверное, если притормозить и повернуть туда, то окажется, что не зря так трясет на брусчатке, — и вон тот силуэт погрызенных стен брошенной крепости станет нашей реальностью на сегодня. А с этого бетонного участка можно уйти на эстакаду огромной, но, кажется, не совсем целой многоуровневой развязки. Но, если не сосредотачиваться на этом и просто смотреть в размытую даль впереди, то смена покрытий остается незаметной и даже трясти перестает. Странное место эта Дорога. Или не место, а состояние?

— Эй, шофёр, когда санитарная остановка? Я отлить хочу! — сказал Андрей. — Как вы думаете, мне можно осквернить обочину самого мистического места Мультиверсума? Придорожных туалетов я что-то не вижу…

— Заткнись и терпи! — неожиданно грубо рявкнула на него Ольга. — Не мешай!

— Не мешай, ишь… А она что-то делает? — спросил он уже у меня.

Я молча пожал плечами. На вид наша рыжая командирша просто сосредоточенно пялилась куда-то, сидя на переднем пассажирском месте. Не то на дорогу, не то внутрь себя. Мы катились и катились. Мотор работал ровно, заслонку открыть я на этот раз не забыл. Если не обращать внимания на туманные пейзажи, намекающие, что вокруг бесконечные загадки бескрайнего Мультиверсума, то даже можно соскучиться. Указатель топлива показывал, что мы сожгли уже четверть бака, и, хотя Иван мне сказал, что баков тут два, я не помнил, как переключиться с одного на другой. Впрочем, в багажнике, кажется, есть канистры с синтетическим бензином — в Коммуне его, за неимением нефти, делают из какого-то растительного сырья, и выхлоп от него попахивает жареной картошкой.

— Тормози, нам сюда! — внезапно сказала Ольга, указывая рукой вправо.

Я сбросил скорость, хрюкнул коробкой, не с первого раза переключившись с четвертой на третью, и увидел поросший травой грунтовой съезд. Машина подпрыгнула, Борух ругнулся, треснувшись носом о стойку, и мир вокруг навёлся в фокус. Ничего особенно интересного — холмы, степь, высокая трава, вечерний тёплый свет лета средней полосы. Я остановил машину и выключил резонаторы. Если здесь нет реперов или кросс-локусов, то машина — наше единственное средство покинуть срез. От этого было не по себе — не привык я настолько полно доверять жизнь технике.

— Получилось, — удовлетворённо сказала Ольга. — Давно хотела проверить, могу ли я, не имея способностей оператора, привести нас в точку, которую никто, кроме меня, не знает. Оказывается, могу.

Она выпрыгнула на землю, сделала несколько наклонов и приседаний, разминаясь после поездки.

— Выгружайте вещи из машины, я её забираю, — сказала она категорично. — Борь, ты со мной, а вы — ждите. За тем холмом есть домик, идите туда и располагайтесь. Если мы не вернёмся до заката — не шляйтесь ночью по округе, тут может быть небезопасно.

Ольга легко запрыгнула на водительское место. Борух развёл руками — мол, я тут не при чем, начальство решает, — и полез со своим пулемётом на переднее пассажирское. Мы с Андреем остались стоять на дороге с рюкзаками и сумками. Не знаю, как он, а я чувствовал себя слегка идиотом.

Или не слегка.


За холмом действительно оказался немного покосившийся, но ещё крепкий деревенский дом с ржавой железной кровлей и закрытыми ставнями. Вокруг просматриваются остатки забора из жердей и следы сельскохозяйственной деятельности, по большей части поглощённые природой. Рядом большой оббитый ржавым железом сарай с забранными решетками окнами и внушительными воротами. Дверь в дом подперта палкой снаружи и не заперта, внутри пыльно, сумрачно, пахнет мышами и запустением. Стол, стулья, две кровати с панцирными сетками и никелированными спинками, закопчённая печка, перекошенный платяной шкаф с провисшими дверями, узкий посудный шкаф со стеклянными дверцами, массивный пустой сундук с распахнутой крышкой.

На печку я поставил туристическую плитку с газовым баллончиком, а на неё — цилиндрический алюминиевый котелочек. Хоть чаю попьём. Андрей сходил на улицу — видимо, удовлетворил, наконец, физиологическую надобность, а потом уселся мрачно у грязного окна. Ставни мы раскрыли, так что теперь можно было без помех смотреть в заросшее травой никуда. Я выставил перед ним железную кружку с чаем, он кивнул и продолжал сидеть дальше.

— Интересно, — сказал он, наконец, — а выехать на Дорогу она тоже может сама?

Я понял, о чём он, но ничего не ответил. Может — сможет, может — нет. Это же не с реперами работать и не с кросс-локусами, тут дело другое. В пустотном костюме она на Дорогу выходила, я знаю, а оборудование машины из той же песочницы. Так что я бы поставил на то, что сможет. Но это не точно.

— Ты понимаешь, что мы с тобой становимся не нужны?

Я снова промолчал. Кобыле, как говорится, легче. Если бы не военное положение Коммуны, я бы её и сам вежливо послал. Мне карьера личного Ольгиного оператора нафиг не сдалась. Обойдусь со всем нашим удовольствием. А если у Андрея другие жизненные приоритеты — так и хрен бы с ним. Мне его ничуть не жалко.

Андрей, видимо, почувствовал мое отношение к вопросу, потому что развернулся ко мне лицом и внезапно сказал:

— Вот все думают, что мы любовники и вообще пара. Но это не так!

— Да пофиг мне, — ответил я почти искренне.

— Врёшь, не пофиг. У меня жена и ребёнок в Альтерионе, я не могу их вытащить…

— Ты говорил. А они хотят, чтобы ты их вытащил?

— Всё сложно, — признал Андрей. — Там умеют мозги промывать так, что… Эх… Она считает, что я мудак.

— А это не так? — не сдержался я.

— Ну… Как посмотреть. В каждый конкретный момент я не желал никому зла. Ну, вот так, глобально. Просто так вышло.

— Угу, «так вышло», ну-ну…

— Послушай, я не очень хороший человек, — горячо заговорил он. — Я много накосячил и врагов у меня до черта. Но я не злодей, понимаешь? Ну, не такой злодей, как альтери ей напели! Я её никогда не обижал! Да я за неё…

— Да пофиг мне, — перебил я его. — Жрать хочешь? Могу лапши заварить, пока вода горячая.

— Да ну тебя… — махнул он рукой и снова отвернулся к окну.

Вскоре стемнело. И мы, как и было велено, по окрестностям не шлялись, а завалились спать, заперев дверь на засов и бросив спальники на панцирные сетки кроватей. Под утро проснулись от звука мотора. В окна ударили лучи фар — вернулся наш УАЗик.

— Дрыхнете? — строго спросила Ольга. — Хватит, скоро рассветёт. Тёма, свари кофе, у тебя хорошо получается. Позавтракаем и поедем.

— Куда?

— Я покажу.

Я зажёг плитку, поставил на неё котелок. Андрей достал пайки и печенье. Удивил Борух — он сидел с таким видом, как будто говна наелся, и поглядывал на Ольгу неодобрительно. Не знаю, где они были и чего видели, но майору это категорически не понравилось.

За руль на этот раз посадили Андрея. Он, к моей лёгкой досаде, справлялся с коробкой передач гораздо ловчее меня и вообще рулил лучше. Впрочем, у меня давно не было практики, а последней моей машиной была старая «Делика». Зато можно по сторонам оглядеться. Срез выглядел безлюдным, но очевидно таковым не являлся — грунтовые дороги, если по ним никто не ездит, долго не живут. А мы катились по заросшей, но отчётливой колее среди нераспаханной степи. Пару раз в пределах видимости оказывались брошенные деревни, какие-то сельскохозяйственные строения, накренившиеся столбы с провисшими проводами и другие признаки того, что срез был индустриальным и не так давно — обитаемым. Навскидку я бы сказал, что деревни опустели десяток-другой лет назад, не больше. Интересно, что здесь произошло? Спрашивать у Ольги не хотелось — она сидела впереди и выглядела очень холодно и отстранённо. Борух имел кислый вид и поглядывал то на неё, то на меня, но ничего не говорил. Хотя было видно, что ему хочется.

Ехали довольно долго, и финишировали на большой вытоптанной площадке, окружённой высоким забором из стальной сетки с колючей проволокой вверху. В середине стоял большой квадратный навес из досок, под которым торчал из земли камень репера. Вокруг импровизированной площади раскорячились построенные вкривь и вкось сараи, поилки, прилавки и большие загоны. Похоже на рынок для скота. Сейчас он пустовал, но было видно, что место посещаемое — земля хранила отпечатки больших зубастых колес и множества ног, среди которых преобладали босые.

— Иди к реперу, — сердито, сквозь поджатые губы, сказала мне Ольга.

Я подошёл. Мне не нравилось это место. Тут плохо пахло — нечищеным сортиром и какой-то тухлятиной — и вообще было нехорошо. Борух стоял мрачный и надутый, Андрей оглядывался по сторонам и качал головой.

— Сними координаты репера, посмотри сетку резонансов, построй маршрут сюда от Коммуны, и посмотри, куда можно уйти отсюда…

— Мы пойдём обратно резонансом? — спросил я.

— Делай, что сказано! — вызверилась на меня вдруг Ольга.

Ничего себе! В первый раз вижу её в таком расстройстве. Обычно она себя гораздо лучше контролирует…

Снял координаты, прикинул топологию, соотнёс с нашими картами. Получалось, что добраться сюда можно, хотя и кружным путём. Отсюда же есть хорошо нахоженная цепочка резонансов… «Нахоженная» — значит, ей часто пользуются. Это сложно объяснить, но операторы чувствуют как бы большую готовность реперов к определённым резонансам. Привычку такую, как бы… Так вот, — сюда ходили часто и по одному маршруту. Бойкое местечко, несмотря на всю свою неприглядность.

Рассказал, показал, даже нарисовал на листочке. Ольга выдернула его у меня из рук, долго изучала, листала свою записную книжку, что-то с чем-то сравнивала, хмурилась, кусала губы…

— Садитесь в машину, — наконец сказала она зло. — Мы возвращаемся в Коммуну.


Вечером впервые видел пьяного Боруха. Майор сидел на лавочке, был глубоко нетрезв и очень мрачен.

— Хочешь? — он протянул мне фляжку. — Мужик один делает дивную самогоночку чисто для своих. Никакого похмелья, проверено.

— Ага, — сказал я, подумав, что, кажется, знаю того мужика. Вряд ли есть ещё один самогонщик — алкоголь в Коммуне ограничивался домашним вином и лёгким горьковатым пивом. Пить крепкое не принято. А «не принято» тут имеет силу закона…

Отхлебнул из фляжечки, в голове с устатку сразу зашумело. Самогон вкусный, но крепкий.

— Что случилось-то, Борь?

— Знаешь, впервые засомневался, на той ли я стороне. Подрастерял моральные ориентиры…

— Чего это вдруг? — поразился я.

— Да так, не бери в голову. Никто не идеален, и нигде не идеально. Просто лучше не знать, как оно всё на самом деле и зачем. Держаться подальше от тех, кто выбирает из плохих решений самое выгодное.

— А ты?

— А я не удержался. Теперь по уши во всём этом и назад сдавать поздно…

— Как жена, как ребенок?

— Нормально. Хоть они радуют… Эх…

— Держись, не раскисай, — сам себе не верю, что говорю это нашему стальному майору. — Я думаю, что скоро весь этот замес закончится. Сам знаешь — военная ситуация патовая, самое время начать уже переговоры…

— Да-да… — пьяно покачал головой Борух и чуть не сверзился с лавки. — Это ты, конечно, прав. Самое время. В том-то всё и дело…

## Коммунары. Острова чужого мира

— Ничего себе тут перепахало! — глухо из-за шлема сказал Мигель.

Стена с дверью была в точности, как на отснятой автоматической кинокамерой плёнке, но и только. Левую стену чем-то проломило, вывернув в помещение букет ржавой арматуры с кусками бетона на ней. Мигель, который кроме индивидуального дозиметра тащил с собой ещё и военный измеритель, сунул в разлом палку с блоком детектирования и сразу отскочил в сторону — стрелка висящего на ремне прибора метнулась до упора вправо.

— Да что у них там такое? Атомная бомба?

— А это что? — спросила Анна.

У задней стены торчал из бетонного пола цилиндр блестящего жирным графитовым блеском чёрного камня. Вокруг него, на грубо скрученной болтами железной раме, висели какие-то приборы в серых железных кожухах, соединённые бронированными кабелями.

— Чёрт его знает… — сказал Андрей. — Давайте выбираться отсюда быстрее…

Дверь, к удивлению Ольги, легко открылась. За ней был такой же тёмный бетонный коридор с уложенными по стенам толстыми кабелями и крутым уклоном вверх. Он окончился ещё одной гермодверью, за которой оказалось просторное помещение.

— Смотри-ка, это что, пулемётные точки? — Мигель заглянул в узкую горизонтальную щель-бойницу полукруглого бетонного выступа в стене. — Ну, точно, пулемёт. Не видел такого никогда… Вот бы его вытащить оттуда!

— Он, наверное, радиоактивный, как и всё здесь… — ответила ему Анна.

— Это явно военное что-то было, — задумчиво сказал Андрей. — А вот и выход.

Он показал на массивные стальные ворота, толщиной мало не в метр. Именно на них смотрел недобрый прищур пулемётных точек.

— Здесь поменьше фонит, — защёлкал ручками на приборе Мигель.

Ольга посветила фонарём на шкалу индивидуального дозиметра — волосяная чёрточка указателя добралась уже до середины шкалы.

— У нас мало времени, — сказала она громко. — Мы сможем это открыть?

Андрей с Мигелем, сориентировавшись, закрутили железные ручки приводов, ворота медленно поехали по стальным направляющим вправо. Анна встала сбоку со своим двуствольным обрезом.

— Ты думаешь, там может быть кто-то живой? — спросила её Ольга.

— Зачем-то поставили тут пулемёты?

В открывающуюся щель ворвался пыльный луч света.

— Это расположение военной части, — уверенно сказал Андрей. — Ну, было…


За устьем бетонного портала, в глубине которого были установлены ворота, открылся вид на развалины бетонных (здесь, похоже, очень любили железобетон) домов, пострадавших от взрывов и пожаров. Практически единственным более-менее целым выглядело здание, располагавшееся напротив — его распахнутые настежь железные ворота открывали большое пустое пространство с параллельными длинными ямами в полу.

— Это же гараж! — странным тоном сказал Андрей. — Наверняка там какие-нибудь танки стояли… Их по атомной тревоге должны были вывести из расположения.

— Ты думаешь, тут атомная война была? — возбуждённо спросил Мигель.

— А что же ещё?

Они вышли на широкий, заваленный строительным мусором проезд.

С затянутого плотной серой облачностью низкого неба шёл рассеянный тусклый свет. Бункер, из которого они выбрались, был полускрыт в теле небольшого искусственного холма. Вокруг были развалины, но тянулись они недалеко — не город, а просто небольшая группа зданий посреди пустой ровной местности. Неугомонный Мигель вскарабкался на холм — оглядеться, — но сразу сбежал с него вниз.

— Там такое…

— Потом расскажешь, — оборвала его Анна, посмотрев в окуляр своего дозиметра, — Пора возвращаться, у меня полная шкала. Да и воздух в баллоне скоро закончится. Не хотелось бы дышать здешним…

Они почти бегом направились обратно, где в глубине бетонного подземелья еле заметно мерцало поле прокола.

— С другой стороны холма я увидел нечто вроде уходящей в землю глубокой шахты, — докладывал на собрании Мигель. Он в первый раз был допущен в командный бункер Убежища, и поэтому немного нервничал.

— Шахты? — недоверчиво спросил Куратор.

— Не такой шахты, где уголь копают, — смутился испанец, — а вроде вертикального бетонного тоннеля в землю. Раньше сверху была огромная стальная крышка, но сейчас она вся поломанная рядом валяется, а верх тоннеля разворочен глубокой воронкой. Как будто туда, прямо в тоннель, бомбу скинули. Крышка толщиной пару метров, а пожёванная, как будто пивную пробку пассатижами открывали. Что внизу — не видно, все завалено обломками бетона. И фонит оттуда так, что у меня прибор зашкалило…

— Спасибо, товарищ Эквимоса, можете идти! — сказал директор.

— Надо делать радиационную съемку местности, — сказал Воронцов. — Возможно, мы неудачно сделали прокол, прямо в эпицентр давнего атомного взрыва, а в нескольких километрах местность уже будет более чистой.

— А зачем? — спросил Матвеев. — Это не последняя точка резонанса, давайте просто искать дальше. Если что, частота записана, вернуться всегда сможем.

— Вы мне другое объясните, товарищи учёные, — сказал напряжённо Палыч. — Это Земля? Там что, пока нас не было, атомная война случилась?

— Это не наш срез, — ответил Матвеев. — Похожий, но не наш.

— Значит, другие срезы могут быть населены? Людьми? Такими же, как мы?

— А почему нет? — удивился ученый. — Это, некоторым образом, версии одного и того же мира. Какие-то будут похожи так, что не отличить, какие-то — совсем другими…

— А как мы узнаем, что попали в нужный, если есть куча похожих? — заинтересовался Вазген.

— А вот где нам вставят фитиль за неудачный эксперимент — там мы и дома, — пошутил директор. — Давайте к делу. Движемся дальше или исследуем этот? Радиация высокая, ребята нахватались…

Ольга по возвращении из прокола вскоре почувствовала себя как будто с похмелья, — подташнивало, болела и кружилась голова, то и дело охватывала слабость. Потом её несколько раз вырвало, из носа пошла кровь. Лизавета погнала всех на анализы, а после вынесла каждому по мензурке опалесцирующей жидкости без вкуса и запаха. Вскоре Ольге стало намного легче, а через полчаса все симптомы исчезли, сменившись необычной бодростью и прекрасным самочувствием. Она с большим удивлением поняла, что хочет мужчину. Не любви, не отношений — это всё кануло в ледяную бездну, — а именно самой простой физиологии. Судя взглядам Андрея, побочный эффект проявился не только у неё. Мигель косил глазом на большую грудь Анны, да и та, кажется, была уже не против… Ольга взяла себя в руки и просто ушла, а как решали возникшие проблемы остальные — не интересовалась. Взрослые люди, разберутся.

— Нужно сделать ещё одну вылазку в этот срез, — внезапно сказал Куратор, и Ольга обратила внимание, что он необычно взволнован.

— Зачем? — спросил Матвеев.

— Есть причины, — отрезал тот. — И вас они, извините, не касаются.

— Пойдем я, Андрей и… вот она! — он ткнул пальцем в Ольгу.

— Не хотите объяснить? — начал закипать Палыч.

— Не хочу! — Куратор уставился на него с вызовом. — Мои полномочия вам известны, и вам бы не следовало усугублять своё положение!

Директор сделал неопределённый жест рукой, но спорить дальше не стал, хотя Ольга видела, что он очень недоволен.

— Выход через шесть часов, постарайтесь отдохнуть, — нехотя сказал он девушке.


— Будь осторожна, — сказал ей Палыч, придержав за плечо перед входом в рабочую камеру. — Я не понимаю, что происходит, а это нехорошо.

Ольга посмотрела туда, где за прорезиненным пологом импровизированной дезактивационной камеры скрылись Андрей и Куратор. Они были, к её удивлению, с объемистыми рюкзаками, а Андрей тащил свой неизменный карабин.

— Не знаю, что за измерения им приспичило сделать, и что за такое «секретное оборудование» они тащат… — продолжил директор. — Откуда у них вдруг взялось оборудование? Но…

Он помялся и закончил:

— В общем, пусть они там как хотят, но ты будь осторожна.

— Конечно, Арсений Павлович, — ответила Ольга и пошла вперёд. — Я постараюсь.


Серое свинцовое небо нависло, казалось, ещё ниже.

— Так вот как это выглядит… — сказал Куратор, оглядевшись. — Ну-ну. Пошли, чего тянуть.

Андрей быстрым шагом направился в открытые ворота предполагаемого гаража. Гараж был практически целым, видимо, от взрыва, разворотившего шахту, его закрыл холм. Ольга с удивлением наблюдала, как он прошёл по пустому открытому помещению до дальней стены, и встал возле какой-то дверцы, водя руками так, как будто протирал стекло.

— Ну, что там на этот раз? — крикнул оставшийся у входа Куратор. Из-за шлема голос его звучал глухо, но Андрей услышал и показал большой палец.

— Ольга, не могли бы вы помочь мне закрыть эти ворота?

— Зачем?

— Свет помешает нашим… измерениям.

Ольга потащила одну створку, Куратор другую. Ржавые петли протестующе скрипели, куски бетона, валяющиеся на земле, мешали, и их приходилось отпихивать ногами. Воротина шла туго, Ольга упиралась, и, когда её схватили сзади за локти, прижимая руки к телу, это оказалось совершенно неожиданно.

— Прекратите, что это такое! — возмущённо закричала Ольга и попыталась вырваться, но Куратор держал крепко. Он оказался гораздо сильнее, чем выглядел.

— Извини, — прошипел он сквозь зубы. — Но тебе придётся пойти с нами. Потом скажешь мне спасибо.

Ольга попыталась использовать приёмы, которые показывал ей Иван, но ни ударить головой, ни пнуть пяткой, ни вывернуться не получилось — мешали тяжёлые, проложенные свинцом, костюмы.

— Открыл? — Куратор тащил её так легко, как будто она была ребёнком.

— Да, готово, — отозвался откуда-то сзади Андрей.

— Пошли скорее.

«Куда они собрались?» — подумала Ольга, не прекращая вырываться, но тут Куратор развернул её лицом к стене, и она увидела.

В задней части гаража оказалась небольшая железная дверь. Она вела, наверное, в подсобное помещение — на склад расходников или в комнату отдыха механиков. Сейчас она была распахнута, а в дверном проёме клубилась матовая тьма, как будто там размешивали графитовый порошок.

Андрей, стараясь не глядеть на Ольгу, подхватил рюкзаки и аккуратно задвинул их туда. Они канули бесследно.

— А ну, стоять! — раздался приглушённый шлемом, но все равно звонкий голос. Возле приоткрытых ворот стоял Мигель и целился в них из своего маузера. — Отпустите девушку!

Воспользовавшись секундным замешательством, Ольга рванулась изо всех сил. Куратор её не удержал и она, споткнувшись, полетела в яму. Хлопнул выстрел, и всё стихло.


Когда она выбралась, Андрея с Куратором в помещении не было. За ржавой дверью теперь была обычная подсобка. Мигель сидел, опираясь спиной на ворота, и пытался зажать отверстие в костюме. Оттуда тонкой струйкой текла кровь, а что при этом попадало внутрь, лучше было не думать. У Ольги от падения треснул плексиглас шлема. Запах гари то ли мерещился, то ли на самом деле проникал снаружи.


— Попал, представляешь! — пожаловался он слабым голосом. — Он в меня попал! Как же так? Почему? Андрей же свой, мы же с ним…

Ольга, скрипнув зубами, помогла ему подняться и подставила плечо.

— Погоди, погоди… Мой маузер…

Прислонив его к стене, она подняла с пола пистолет и вставила ему в кобуру.

— А куда они? Как?

— Пошли, это неважно.

— Тошнит чего-то…

— Это от радиации. Держись, не вздумай в шлем наблевать! Быстрее, быстрее, перебирай ногами! — полуповисший на ней Мигель стонал, держась за простреленное плечо. У Ольги тоже подкатывали к горлу приступы тошноты, и, когда они вдвоём ввалились в прокол и упали на пол дезактивационной камеры, она еле дождалась, когда их обольют мыльным раствором. Сорвала шлем и её вырвало. Жестоко, с кровью и слизью. Мигель к ней присоединился, и в лазарет их доставили уже на носилках.


— Всё унёс, всё, представляете! — кричала растрёпанная спросонья Лизавета. — Все запасы, до последней пробирки!

— Как же так, Лиза? — сурово спрашивал директор.

— Так он же Куратор, вы ж ему сами рассказали про Вещество! Он спросил только, достаточно ли надёжно хранится, попенял ещё мне, что не в сейфе держу… А откуда тут сейф? Мой сейф наверху остался, в корпусе… Вот, в шкафу для образцов всё и стояло, на нём даже замка нет… Да и не ворует у нас никто. А сейчас кинулась — нету!

Ольгу мутило, но рвота пока прекратилась. Состояние было препаршивое — в глазах плыло, голову с подушки не поднять. Сколько она схватила бэр — неизвестно. ДКП намерил свои пятьдесят рентген, потом шкала кончилась. На соседней койке лежал бледный до синевы Мигель, и она едва ли выглядела лучше.

«Обидно будет, если выпадут волосы, — думала она спокойно, — Иван их так любил».

Она уже рассказала директору всё, что видела, и он только головой качал. То ли верил, то ли сомневался — уж больно история невероятная, про дверь-то в стене. «Главное, что вы вернулись, а без этих двоих воздух чище будет, — сказал он, дослушав. — Жалко, что вам так досталось, но Лизавета вас быстро поставит на ноги».

Оказалось — не поставит.

Понятно теперь, что у них в рюкзаках-то было. Выгреб Куратор всё Вещество и с ним сбежал. Как сбежал? Куда? — Непонятно. Мистика просто какая-то. Но в мистику ей, почти члену партии, верить не полагается, а значит… Значит, что?

— Слышал я про такое, — говорил Матвеев Палычу. Говорил за дверью, но дверь была приоткрыта, в лазарете тишина, так что Ольга всё слышала.

— «Проводники». Причуда природы. Могут переходить из среза в срез. Не в любом месте, и не в любой срез, но могут. Точки какие-то особые находят и открывают как будто проход. Из-за них нашу тему-то и начали развивать. Знали уже, что есть куда проколы делать. Видать, Андрей этот из таких. Но подробности мне не по допуску, Палыч, так что не знаю.

— Да, если он до дома доберётся, такой багаж ему все грехи спишет… — задумчиво сказал директор. — И высоко может поднять…


— Держись, Оленька! — Анна почти не плакала, сидя у её койки. Моргала только часто и носом шмыгала. — Продержись ещё немного, найдем мы мантиса. Вот ведь дрянь какая — то лезли, не знали, куда от них деться, а то — как отрезало!

Ольга молчала, сил разговаривать не было. Рыжие волосы постепенно переселялись с головы на подушку, а руки казались костями, обтянутыми тонкой пергаментной кожей. Ногти стали бледными и тонкими, обламываясь под корень. Она почти не могла есть: всё, кроме слабенького бульончика, вызывало рвоту. Температура то повышалась, то падала, в голове мутилось, зато парадоксально обострился слух. Она прекрасно слышала, как Лизавета говорила кому-то в коридоре:

— Умирают они. Последняя стадия лучевой. Парнишка-то уже совсем плох, в себя не приходит, да и Оля… Нечем мне их лечить.

Ну, умирают и умирают. Ольге было даже безразлично. Она устала, всё время хотелось спать. Снился Иван. Во сне он гулял в саду с ребенком — за ним ковылял смешной курносый карапуз. Медно-рыжий, в маму. Иван махал ей рукой, звал выходить, а она то дверь не могла найти, то одежда уличная куда-то подевалась. Ничего, скоро уже дозовётся.


Примчалась Лизавета, засуетилась, зазвенела пробирками.

— Всё, будете жить, добыли Вещество! Ты не представляешь, что там у нас происходит! А, неважно, Ане спасибо потом скажешь.

Следующие сутки Ольга в основном ела. В Убежище творилась какая-то нездоровая суета, за дверью лазарета периодически кто-то пробегал, дважды взрёвывала сирена — но Ольга с Мигелем, отселенные в изолятор, не обращали на это внимания. Организм восстанавливал утраченное и требовал топлива, как паровоз на подъёме. Надоевшая каша с редкими волокнами тушёнки, на которую ещё недавно и смотреть не хотелось, шла на ура под сладкий, как сироп, чай. Лизавета велела не ограничивать их в дефицитном сахаре, дававшем так нужные им сейчас углеводы. Уже к вечеру того же дня Ольга нащупала на почти облысевшей голове жёсткую щетинку новых волос, а руки перестали напоминать о египетских мумиях. А ночью они с Мигелем, подперев стулом дверь в изолятор…

Впервые в её жизни это было вот так — по-животному, без всякого чувства. Но с Веществом в их организмы влилось столько жизни, что удержаться было невозможно.

— Забудь об этом! — сказала она Мигелю потом.

— Я понимаю, — согласился он. — Это были как будто не мы.

И, подмигнув, добавил:

— Но как же это было хорошо!

Ольга молча погрозила ему кулаком.

Но внутренне согласилась.


В общем, вся кутерьма этих, определивших дальнейшую судьбу их небольшого общества, суток, прошла мимо Ольги. Когда наутро Лизавета, тщательно осмотрев и взяв кучу анализов, признала их с Мигелем излечившимися, всё уже случилось. Правда, этого ещё никто не понял. Из тишины лазарета Ольга перешла в атмосферу тихой паники командного бункера.

— Пристрелить эту мерзость! — кричал красный от злости Воронцов. — Дайте мне винтовку, я сам это убью!

— Ой, держите меня семеро! — ехидничал Матвеев. — Посмотрите, убивец какой выискался! Учитывая, сколько он энергии заблокировал, его, поди, из пушки не убьёшь!

— Но надо же что-то делать? — метался растерянный Палыч. — Нам же надо искать эти ваши, как их… Резонансы!

— У нас продовольствие на исходе, — сообщил похудевший и осунувшийся за эти дни Вазген. — Завтра будем опять урезать нормировку.

— И мантисы ломятся! — добавила Анна. — С тех пор как оно застряло в Установке, они как с цепи сорвались! Долбятся в гермодвери, лезут в вентиляцию, два раза срывали наши заграждения…

Ольга несколько удивилась, увидев её здесь, но решила, что Анну ввели в число допущенных в некотором роде вместо неё. Должен же кто-то быть «главным по мантисам»?

— Ольга! — обрадовался директор. — Оклемалась? Выглядишь, конечно…

— Волосы отрастут, — отмахнулась она. — Что происходит?

— Анна, введите её в курс дела, — велел Палыч. — К вам больше вопросов пока нет.


Пока Ольга тихо умирала от лучевой болезни в изоляторе лазарета, Матвеева преследовали неудачи. Установка работала, исправно пожирая мегаватты, но все проколы вели в ледяное никуда. Все допущенные до темы (было решено не сообщать пока о результатах никому, кроме задействованных в работе кадров), на глазах теряли оптимистический настрой, установившийся после первого удачного прокола. От безнадёжности начали даже прикидывать варианты возвращения в радиоактивный срез, исходя из сомнительной вероятности, что заражение там не повсеместное. Впрочем, никто так и не смог предложить сколько-нибудь безопасного решения по поиску незаражённых территорий, имея прокол у атомного эпицентра. По всем расчётам, люди наберут критическую дозу до того, как его покинут. Нет, понятно, что если другого выхода не будет…

Закончилось это неожиданно — когда делали очередной прокол, уже подходя к концу размеченной карты резонансов, и собирались засунуть в него привязанную к палке бутылку с водой (термометры на это безнадёжное дело теперь жалели), в арке Установки появилась чёрная фигура. Лаборант в ужасе бросил палку и кинулся бежать, чуть не разбив с разгона голову об дверь, а резонанс непонятным образом погас, хотя энергия продолжала литься потоком. Как будто неизвестный визитёр замкнул её на себя.

Палыч резво выпроводил всех из помещения Установки и опустил бронезаслонку на стекло. Периодически Матвеев заглядывал туда — неизвестное существо (все сошлись на том, что оно не может быть человеком), пододвинуло под арку табурет и терпеливо сидело на нём. От него исходило неприятное ощущение чуждости и какой-то несоразмерности. Как будто в детскую песочницу с куличиками и совочками въехал поиграть строительный бульдозер.

Дважды запускали Установку — первый раз в надежде, что существо выкинет туда, откуда оно появилось, второй — по требованию Лизаветы Львовны. Как только существо поселилось у них в рабочей камере, мантисы, которые давно уже перестали реагировать на запуски, с новыми силами начали штурмовать Убежище. Казалось, они изо всех сил пытаются добраться до «гостя» — несколько удачных прорывов, когда твари буквально выдавливали из коридоров стальные заграждения, произошли именно в этом направлении. Впрочем, во внутреннюю часть Убежища им пробиться не удалось, а Анне и её помощникам они как раз попались. Тогда-то Лизавета и потребовала включить Установку — только под действием её поля телесные жидкости мантисов превращались в чистое Вещество. Установка включалась, жидкость трансмутировала, но прокол не открывался. Энергия уходила в никуда, отчего Матвеев, верящий в непоколебимость законов сохранения, откровенно бесился.

В общем, к моменту прихода Ольги ситуация зашла в тупик. Существо блокировало установку, температура на поверхности падала, продовольственные запасы подходили к концу. Несмотря на то, что всё больше энергии реактора уходило на обогрев, температура в помещениях градус за градусом снижалась. Ученые всерьёз искали способы выжить после того, как воздух снаружи ляжет на землю кислородно-азотным снегом. Жилые площади сокращали, экономя тепло, люди жили всё более скученно, пайки урезали, моральное состояние от этого, мягко говоря, тоже не улучшалось. Уже было два самоубийства, причем одно совершил подросток. Руководство склонялось к попытке силового решения — Анна была готова войти в камеру и расстрелять любого, кто встанет между ней и Установкой, из своего обреза. Сдерживал всех Матвеев, который упорно утверждал, что последствия атаки на существо, способное поглотить единовременно до пятидесяти мегаватт, может иметь самые неожиданные последствия.

— Ну и что? — спросила Ольга, посмотрев в окно.

Как ни прислушивалась она к себе, глядя на силуэт в балахоне, никакого страха не было.

— Привет! — сказала она, входя в камеру. — Меня зовут Ольга.

— Я знаю. Долго же ты шла.

## Историограф. «Полусвободного найма»

— …Потребность в принадлежности — неотъемлемая черта человеческой личности. Наследие стайных приматов, — вещал я, глядя на аудиторию.

Меня слушали внимательно, а я внутри всё время сбивался на провокационный вопрос главмеха — почему они такие? Есть те, кто уснул на парте после ночного дежурства, но нет ни одного, кто отвлекался бы, плевался жёваной бумагой через трубочку, дёргал девочек за косички, читал за неимением телефона под партой книжку про индейцев или просто мух бы считал. В общем, вёл бы себя как нормальный ребёнок в нормальной школе.

— Нам очень важно принадлежать к какой-то группе. Определять себя не только как личность, но и как члена сообщества. Быть коммунаром, например. Не просто Настей или Петей, не просто учеником или инженером, а своим среди своих. Люди так устроены, что не могут быть сами по себе. От этого они страдают, болеют и могут даже сойти с ума!

— А как же Робинзон на острове? — спросил какой-то начитанный мальчик.

— У Робинзона был, если помнишь, дикарь Пятница, вместе они образовали микросоциум. Но не надо забывать, что это художественное произведение — Александр Селкирк, которого считают прототипом Робинзона, за четыре года одиночества на острове порядком одичал.

— Важно помнить, что все наши базовые аксиомы: что хорошо и что плохо, что правильно и что неправильно, что допустимо и что нет — определяются в первую очередь именно принадлежностью к группе. Наша важная человеческая особенность — мы доверяем мнению авторитетных лидеров и ценностям нашей группы некритично и безоценочно. Мы склонны пренебречь нашим мнением, когда оно приходит в противоречие с групповым. Мы готовы поступиться нашими интересами в пользу интересов группы. Именно это и делает нас людьми.

— А как же универсальная этика? — Божешьмой, кто-нибудь, отберите у этой девочки Канта!

— Что такое этика, Настя, как ты думаешь?

— Ну… это понятие о том, что хорошо и что плохо…

— Слово «этос» у греков сначала означало просто «общее жилище», а потом — и правила, порождённые совместным проживанием. То есть, в основе этики всегда лежат внутригрупповые правила поведения, направленные на сплочённое выживание группы во враждебном окружающем мире. Этика, по определению, направлена не вовне, а вовнутрь социума, а значит, «универсальна» только в его пределах. Поэтому чужие всегда «шпионы» и негодяи, а наши — «разведчики» и герои.

— Значит, — сказала умная девочка Настя, — этично всё, что полезно группе?

И лицо её осветилось внезапным пониманием того, как устроен мир.


— Автомат не бери, — сказал Борух. — Чёрта ты его таскаешь? Всё равно ни разу не выстрелил… Ты оператор, твоё дело — планшет. Пистолета тебе хватит…

Я не возражал, — действительно, вояка из меня никакой, — просто странно было слышать это именно от него.

Маршрут оказался замысловатым, в шесть переходов, но условно безопасным — реперы с коротким гашением, и всего один транзит, да и тот буквально рядом. Пробежались по лесочку из одной засыпанной осенними листьями ямы в другую, не встретив никого страшнее белки. Пояснить цель Ольга, как всегда, не снизошла, но я не мог не заметить, что мы выходим кружным путем на ту «нахоженную» связку, координаты которой я снял вчера. На финиш пришли местной ночью, вывалившись в красивом, но сильно загаженном зале. Как будто античный храм, в котором неоднократно располагались биваком варвары — закопчённый купол, оббитые понизу мраморные колонны, кострища на мозаичных полах, кучи мусора, загородки из жердей и брезента, отгораживающие ниши, из которых откровенно несёт сортиром.

— И что мы тут делаем? — спросил я.

— Ждём, — лаконично ответила Ольга и отвернулась, явно не желая продолжать разговор.

Мы развели костерок из лежащих кучей у входа веток и расселись вокруг на красивых, но очень замызганных мраморных лавочках. Разговор не клеился — все были какие-то мрачные и избегали смотреть друг на друга и на меня. В основном, на меня. Как будто я смертельно болен, вот-вот помру, поэтому разговаривать со мной как-то неловко и не о чем. В воздухе повис такой напряг, что я даже обрадовался, когда за пустыми проёмами окон зарычали моторы и замелькал свет фар.


— Дай-ка сюда свой пистолет, — внезапно сказал мне Борух.

— Зачем? — я очень удивился.

— Он всё равно не заряжен, — пожал плечами майор. — А ты даже не проверил, хотя я тебе сто раз говорил — всегда проверяй оружие перед выходом!

— Ну, я ж тебе доверял…

— А зря. Никому нельзя доверять. Давай его, ну!

Я вытащил из кобуры «Макарова», выщелкнул обойму и убедился, что она пуста. Протянул пистолет Боруху. Он молча его взял и убрал в рюкзак.

— И планшет, пожалуйста, — спокойно сказала Ольга. — Андрею отдай.

Я послушно снял с себя перевязь с планшетом и протянул её Андрею. Тот взял, пряча глаза, — даже этому мудаку было неловко.

Люди, вошедшие в помещение с улицы, в иных обстоятельствах немало бы меня позабавили. Впереди выступал этакий «новый русский» в стиле анекдотов из 90-х — только что пиджак не малиновый. Пиджак его оказался пурпурный, с бархатными чёрными лацканами, масляными пятнами на рукавах и золотыми пуговицами размером с юбилейный рубль. Под ним сиял натянувшийся на солидном пузе изумрудный жилет, из-под которого виднелась кружевная сорочка — когда-то белая, а теперь сероватая от грязи. Синие мешковатые брюки с генеральскими лампасами шириной в ладонь заправлены в жёлтые шнурованные берцы, изрядно запачканные каким-то присохшим говном. На могучей короткой шее повисла толстая — реально толстая, в два пальца — золотая цепь, заканчивающаяся не то гипертрофированным сюрикеном, не то заточенной шестернёй во всё пузо — тоже золотой. Над всем этим великолепием в свете костра проявилась удивительно простецкая бородатая и курносая рожа, щекастая и румяная, в пыльных разводах. Вот только глазки у рожи были довольно неприятные. Острые, как гвоздики, жёсткие такие глаза.

Сопровождающие были одеты попроще — но, тем не менее, все как один в пиджаках разной степени потасканности и засаленности. Как правило, их дополняли треники и стоптанные берцы, хотя встречались и классические брюки, заправленные в сапоги. На головах кепки или растрёпанные грязные волосы, лица серые и пыльные, со светлыми пятнами вокруг глаз — видимо, от защитных очков. Все они были вооружены крупнокалиберными дробовиками разных конструкций, почему-то с отпиленными по самое некуда стволами. Наиболее радикальные последователи «обрезания» щеголяли укороченными до размера «чуть длиннее патрона» двустволками под пистолетную рукоять.

— Ну что, коммунары, привели? — сказал он на чистом русском.

— Вот, — сказала Ольга, а Андрей, подталкивая в спину, повёл меня вперёд.

— Я не знал, — прошептал он мне зачем-то. — Догадывался, конечно, тут и дурак бы догадался, но мне ничего не говорили…

Можно подумать, мне это интересно. Дураку, который не догадался.

Я не стал ничего спрашивать, а Ольга с Борухом не стали ничего говорить. А зачем? Ну, спросил бы я с укоризной: «За что вы так со мной?», а они бы такие торжественно: «Так надо!».

«Этично всё, что полезно группе».

— А он точно из ваших? — спросил «малиновый пиджак» недоверчиво. — Уж больно вид лоховатый… Может, вы его в пустошах поймали, отмыли, приодели, а теперь впариваете старому Севе?

— А ну, скажи чего-нибудь по-нашему! — обратился он ко мне, остро глядя глазками-гвоздиками из-под густых бровей.

Первым моим порывом было сказать что-то вроде: «Отсоси у трипперной лошади, сраный бабуин», — продемонстрировав уверенное владение родным языком, но я сдержался. Люди, таскающие на себе цацки на три кило золота, обычно бывают сильно озабочены своим имиджем. Публично оскорблять их не стоит. Так что я ответил нейтрально:

— Меня зовут Артём, будем знакомы.

— Надо же, такой молодой, а не дурак! — захохотал «новый русский». — Меня все зовут Сева, но ты можешь звать меня Себастьян. Себастьян Перейра!

— Торговец чёрным деревом? — спросил я растерянно.

— Глянь-ка! Ещё и образованный! Люблю интеллигентов! — он одобрительно хлопнул меня по плечу короткопалой, брякнувшей массивными золотыми перстнями рукой. — Шучу, шучу, зови просто Сева.

Ольга подошла и, старательно не глядя на меня, передала «барону» небольшой кожаный пенал. Он открыл, бегло глянул внутрь, покивал, закрыл и убрал во внутренний карман попугайского своего пиджака.

— Вы — мои лучшие клиенты, коммунары, определённо! Не нужен обычный товар, кстати? Есть свежая партия, двадцать семь голов, в самой поре. Как говорится, «кто дорос до чеки тележной»…

— Не сегодня, Сева, — резко ответила Ольга. — Мы с вами свяжемся обычным образом.

— Ну, как хотите, как хотите… Оптовикам бонусы, постоянным клиентам скидки! Обращайтесь! Все знают — у Севы лучший товар в этом прекрасном Мультиверсуме!

Меня не заковали в кандалы, не завязали глаза, даже не обыскали. Просто проводили наружу, где в свете фар рокотали мощные моторы, и подсадили в высокий кузов монстр-трака на огромных зубастых колёсах: обваренный трубами автобус на задранной раме, без стекол, окна забраны редкими решётками, потёртые жёсткие сиденья, как в старом трамвае. Вокруг расселись пиджачные джентльмены в гопницких кепочках и немедленно напялили очки — кто мотоциклетные, кто сварочные, а кто и совершенно стимпанковские гоглы. Один, покопавшись в карманах своего двубортного полосатого сюртука, вытащил пластиковые слесарные и протянул мне. Я на всякий случай надел и не пожалел об этом — взревели моторы, машины рванули куда-то в степь, и всё затянуло облаками пыли. Очки, хотя и довольно затёртые, хоть как-то спасали. Достал из кармана бандану, повязал по-ковбойски на лицо, чем заслужил одобрительные похлопывания по плечам от соседей. Забавно, но среди них обнаружилась и пара дам — вполне соответствующего вида. Через проход от меня устроилась боевитая брюнетка в пиджаке с обрезанными выше локтя рукавами, высоких сапогах на пугающем каблуке и сдвинутых на растрёпанную прическу шофёрских очках на резинке. Она сидела, уперев в бедро приклад старого «калаша» и разглядывала меня с живым интересом. Поймав мой взгляд, задорно подмигнула. Боевые пиджаки вели себя вполне дружелюбно, скалились мне чумазыми физиономиями, и я совершенно перестал понимать, что происходит. Меня продали работорговцам? Но почему тогда Ольга платила этому Севе, а не наоборот? У меня настолько плохой рыночный курс, что приходится доплачивать? Рёв лишённого глушителя дизеля, лязг подвесок и свист ветра исключал какую-либо содержательную беседу с попутчиками, да и вряд ли они в курсе.


Быстро светало, боковой ветер отнёс в сторону пыльный хвост, и я смог оценить нашу колонну. Впереди летел пафосный ретролимузин, вернее, его кузов, установленный на шасси от чего-то вроде ГАЗ-66. Изящные гнутые линии классического дизайна, сияние лакированного с искрой лилового кузова, выгнутые наружные крылья — наверняка внутри на кожаных диванах расположился сам Сева. С сигарой и стаканом… Хотя нет, вряд ли со стаканом. Кортеж нёсся, совершенно игнорируя неровности рельефа, так, что огромные колеса лифтованных монстров отрывались от земли на неровностях. Тут не то что расплещешь, а ещё и зубы себе стаканом этим вышибешь.

За статусной каретой шефа мчалась машина охраны — самоварный из трубы и стальных листов самоходный бастион. С бортов выступали открытые сверху полубашни, в которых на вертлюгах болтались какие-то стрелялки с толстыми стволами в перфорированных кожухах. Над ними раскачивались в такт прыжкам машины головы «операторов машинного пуляния» — в танковых шлемофонах и очках-консервах. Следующей была наша повозка — небольшой автобусный кузов, типа КАВЗ на огромных тракторных колёсах, а замыкал кавалькаду узнаваемый автобус «Икарус». Правда, он тоже был установлен на высокой раме, окна заварены листами ржавого железа, а спереди, перед лобовыми стеклом, стоял укрытый самодельным капотом могучий дизель. Всё это ревело, лязгало, дребезжало, выплёвывало в небо клубы чёрного солярного дыма из вертикальных труб и мчалось на скорости, на мой взгляд, весьма далёкой от разумной. К счастью, степь была относительно ровной и пустой, на грунтовую колею никто больше не претендовал, лишь изредка мелькали вдалеке полуразрушенные деревеньки.

Я недоумевал, зачем надо так быстро ехать, явно рискуя перевернуться, подлетев на очередном бугре или оторвать что-нибудь, после этого прыжка приземлившись. Но вскоре понял — мы удирали.

Попутчики засуетились, доставая свои пушки, и, интенсивно жестикулируя, распределились у оконных решеток. Я понял, почему они так любят обрезы — прицелиться из скачущей машины всё равно невозможно, а с длинными стволами внутри было бы не развернуться. Я не сразу разглядел противника, а разглядев, сильно удивился — нас, стелясь над землёй, большими прыжками догоняла стая каких-то животных. Мне казалось, что никакие звери против машин не играют в принципе, но остальные были, кажется, другого мнения. Они выглядели крайне обеспокоенно, проверяя патроны в стволах и рассовывая их горстями по карманам пиджаков.


Машины взревели и наддали, хотя ещё секунду назад я бы сказал, что быстрее уже некуда. Однако звери быстро приближались, и вскоре я их уже мог разглядеть. На вид — крупные представители собачьих. Очень крупные. Ростом с телёнка. Большого телёнка. Бычка даже. И их было много, пара десятков. Они неслись огромными скачками, легко догоняя машины, но я всё равно не мог понять, почему попутчики так напряглись. Я не хотел бы встретиться с такими в поле, но поди останови разогнавшиеся две тонны железа… Моё недоумение моментально рассеялось, когда от догнавшей нас стаи отделилась одна особь и, прыгнув на нашу машину, одним рывком вырвала приваренную к оконному проёму решётку. Зубы, которые клацнули в метре от меня, могли, кажется, перекусить рельсу. Собачка, сплюнув в траву решётку, вернулась к стае, а к нам выдвинулась следующая… Загрохотали выстрелы — боевые пиджаки спешно разряжали в неё свои обрезы. Картечь рвала шкуру, но псина совершенно не обращала на это внимания, быстро сокращая расстояние и целясь в оставшееся без решётки окно. Она прыгнула, но решительная брюнетка высунулась из окна, чуть ли ни воткнув ствол автомата в разинутую пасть, и шарахнула длинной очередью. Собака сбилась с шага, и прыжок смазался — здоровенная туша грянула в стенку так, что машина прыгнула вбок и чуть не перевернулась, на секунду встав на два колеса. Пиджаки судорожно перезаряжались, кидая под ноги дымящиеся гильзы, а я огляделся — идущий перед нами автомобиль охраны выдвинулся из колонны вбок, и с него замолотили пулемёты. Лимузин Севы набирал скорость, отрываясь, а вот замыкающему автобусу пришлось плохо — стрелков в нём не было, и инфернальные собаки прямо на ходу рвали железные листы с окон. Водитель давил на газ изо всех сил, выхлопные трубы сифонили столбами недогоревшей соляры, но не помогало — стая безошибочно определила слабое звено и, оставив попытки атаковать нас, полностью переключилась на автобус. Пулемёты смолкли — собаки держались вплотную к автобусу, а о прицельной стрельбе на таком ходу думать не приходилось. Зато наша машина чуть сбавила ход, дав автобусу нас догнать, и снова захлопали обрезы. Видимо, стрелки надеялись, что картечь, в отличие от пулемётной пули, при промахе не пробьёт кузов. Дамочка с автоматом целилась, но не стреляла, только, судя по мимике, ругалась чёрно и матерно. Слов за всеобщим грохотом было не разобрать.

На моих глазах одна собака выдрала из проёма приваренный лист, а вторая немедленно прыгнула туда, с трудом пропихивая свою тушу в большое окно. Даже сквозь рёв моторов и грохот выстрелов я услышал истошный многоголосый крик ужаса, и тут водитель автобуса запаниковал, дёрнул рулём и не справился с управлением. Подпрыгнув на очередном бугре, автобус приземлился косо, подлетел, в полёте накренился носом вниз и грянулся передним таранным бампером об дорогу. Кузов сорвало с рамы, он полетел кувырком, ломаясь пополам и разбрасывая панели, оттуда в разные стороны разлетались сиденья с привязанными к ним телами. Маленькими детскими телами.

Наша машина стремительно удалялась от места аварии, собаки остались там. Гнаться за нами смысла уже не было, теперь голодными не останутся. Не зря сожгли калории в погоне.

Пиджаки перезаряжались, убирали оружие, рассаживались по местам. Лица были мрачными — за потерю товара, небось, квартальной премии лишат. Скорость снизили с безумной до просто дурной, под ногами перекатывались гильзы, ревел мотор, пыль садилась на мокрые от нервного пота лица, превращая их в серые маски. Вскоре кортеж замедлил ход, приближаясь к какой-то индустриальной застройке. Машины выстроились перед воротами большого ангара. Из лимузина спрыгнул плюгавый человечек в кургузом, увешанном блестящими фенечками пиджачишке, добежал до задней стены и приник к ней, раскинув руки жестом распятого. На стене постепенно проступила угольная текучая тьма, а проводник потрусил обратно и с трудом вскарабкался в высокий кузов хозяйской кареты. Ценит его Сева, с собой возит… Может, меня ему в качестве оператора продали? Хотя какой я оператор без планшета?


На той стороне оказалось неожиданно сумрачно и прохладно, жёлтая листва и мелкий дождик. Осень. Машины выкатились из длинного, облитого внутри серым пластиком помещения на улицу. Перед нами стояли три больших здания — одинаковые облизанные параллелепипеды без окон. Перед ними были тщательно выметенные от палой листвы дорожки, а между ними — какие-то кустарные заборы из криво сваренного ржавого железа.

Повинуясь неагрессивным, но настойчивым жестам попутчиков, я вылез из машины. Из пыльного лимузина торжественно спускался по приставной, как аэропортовский трап, лестнице Сева. Он огляделся, кивнул и поманил меня рукой.

— Пойдём!

Мы направились к ближнему зданию, где при нашем приближении открылась, выдвинувшись вперед и отъехав в сторону, совершенно незаметная до этого дверь. Внутри оказался довольно странный интерьер — как будто производственный цех какого-нибудь химзавода выпотрошили, выбросив большую часть оборудования, а оставшееся не без фантазии превратили в предметы дизайнерского интерьера. Торчащие из покрытого пластиком пола фланцы труб стали удобными креслами и столами, разрезанные металлические цилиндры каких-то вертикальных ёмкостей оформились в шкафы и застеклённый бар с разноцветными бутылками, горизонтальные цистерны из нержавейки разрезали вдоль и заложили подушками, сделав удобные диваны, на кронштейнах и стеллажах разместились телеэкраны и динамики аудиосистем, сейчас выключенные. Обстановка напоминала молодёжный столичный клуб. Не то, что ожидаешь увидеть в логове рабовладельцев.

— Нравится? — спросил меня Сева.

— Э… неожиданно, — признался я.

— У нас бывает много талантливых людей, да… — покивал он головой. — Придумывают всякое…

Мы прошли через пустующее сейчас помещение клуба и оказались в отдельном пространстве. Центральный коридор и выходящие в него двери — как в недорогой гостинице на десяток номеров. Интерьер скучноватый — серый невзрачный пластик на полу, стенах и потолке, выделяется только узкая лента потолочного светильника. Сева нажал кустарно вделанную, явно выпадающую из общего стиля кнопку рядом с крайней дверью, та выехала вперёд из стены и с жужжанием электропривода отошла вбок. Внутри оказалась жилая комната в том же сером стиле, с самодельным деревянным столом посередине и парой обычных офисных стульев возле него. В одной стене была ниша с серой кроватью, в другой — стеклянная полукруглая загородка, в которой стоял унитаз. Серый.

— Побудь пока здесь, — сказал Сева. — Поесть тебе принесут. Все вопросы потом!

Я прилёг на серую кровать и уставился в серый потолок. Постепенно задремал, сказались сбитые переходами биоритмы, и проснулся от того, что зажужжал электропривод двери. В комнату вошла, пятясь задом, девушка. Зад был неплохой, хотя у Ольги лучше. Необычный способ передвижения объяснился просто — она катила за собой тележку с едой. Обычную такую ресторанную тележку на колёсиках, на которой стояли тарелки и большая фарфоровая супница.

Развернувшись, девушка обнаружила кружевной белый передник, оттопыривающую платье внушительную грудь и симпатичное, но удивительно глупое лицо с кукольными большими глазами и курносым носиком-кнопкой. Она подкатила тележку к длинному центральному столу — я обратил внимание, что он сделан путём накрытия самодельной столешницей какого-то хайтек-ложемента, — поставила на него глубокую тарелку и поварёшкой на длинной ручке наплескала туда суп. Суп пах неплохо — грибами и мясом. Рядом с тарелкой она выставила плетёную корзиночку с нарезанным хлебом.

— Привет, как тебя зовут? — спросил я.

Девушка посмотрела на меня пустыми глазами, улыбнулась, присела в книксене, но ничего не сказала.

Я не настаивал — может, она по-русски не понимает. Барышня отодвинула стул, сделала приглашающий жест и встала рядом, явно не собираясь уходить, пока я не поем. Может, она за посуду материально ответственная?

Суп оказался вкусным, хлеб — свежим. Я уже хотел попросить добавки, но девушка решительно забрала тарелку и заменила её другой, на которую выложила кусок жареного мяса и какие-то варёные не то овощи, не то корнеплоды. На вкус они были немного похожи на сладковатую картошку. Завершил обед стакан сока. Возможно — апельсинового.

Девушка собрала посуду, а потом подошла к прозрачной выгородке сортира и продемонстрировала, что, если её потянуть в сторону, то она проворачивается вместе с унитазом, а на её место выезжает из стены душевая кабина. Такой стеклянный цилиндр из двух вертикальных половинок, любопытно.

— Но вот что бы тебе раньше не сказать? — укоризненно сказал я ей. — Я бы хоть умылся перед обедом…

Девушка молча похлопала глазами, сделала на всякий случай книксен и продолжала на меня ожидающе смотреть.

— Чего тебе надо ещё?

Она подошла, открыла стеклянную загородку, показала на пластину на стене и на распылитель душа.

— Да-да, я понял, понял. Вот так он включается. Всё, спасибо, вали отсюда уже.

Девушка показала жестами, что мне нужно раздеться и отдать ей одежду, а затем достала из нижнего отделения каталки сложенные стопкой вещи.


Я пожал плечами — спорить с ней явно без толку. Кроме того, за время степной погони я пропотел и набрался пыли, так что переодеться в чистое не помешает. Отложил в сторону разгрузку, показал на неё и сделал запрещающий жест — не брать, мол! Остальное снял, оставшись голым, и пошёл в душ. Девица нехитрой, но очень откровенной пантомимой изобразила, что готова потереть мне спинку и другие места. «Другие места» предательски выдали, что они не против, ну и я не стал выпендриваться. А что? Я теперь мужик свободный…

В душе было тесновато, но мы справились.

Вскоре после того, как девушка удалилась, забрав коляску и мою одежду, за мной пришли. Я теперь был наряжен в серый комбинезон с интегрированной в него мягкой обувью, и, прислонившись к серой стене, стал бы невидимкой. Я не люблю комбинезоны, но этот оказался на диво удобным — и сидит хорошо, и не жарко в нём, и не холодно. Вообще на теле не чувствуешь, такая хорошая ткань. Интересно, где такую делают?

Пришёл за мной опиджаченный мужчина средних лет с седыми пышными усами и рваным шрамом во всю щеку. Под пиджаком была растянутая майка-алкоголичка, из-под которой на шею выползала сложная художественная татуировка — что-то с чешуей и зубами. Не то дракон, не то окунь. На ногах красовались скрипучие хромовые сапоги и брюки с лампасами чуть пожиже, чем у Севы. Видать, помощник.

— Сева хочет тебя видеть, — сказал он по-русски без всякого акцента.

Я без возражений встал с кровати и пошёл за ним. Не в моём положении спорить. Кстати, может, заодно и узнаю, в каком именно я положении.

Сопровождающий прошёл коридором и раскрыл передо мной заднюю дверь — за ней оказалась дорожка, которую мели два унылых низкорослых худых парня со стёртыми лицами без ярких черт. Мне очень не понравилось, что они одеты в точно такие же комбинезоны, что и я. У нас что, одинаковый статус? Меня тоже отправят дорожки мести?

Дорожка долго вилась между деревьев и вывела к «пряничному домику» — изящный коттедж с вычурной крышей был раскрашен ярко и пёстро, сверкал разноцветными витражными окнами во весь фасад, и вообще выглядел, как дорогая ёлочная игрушка.

Внутри оказалось не хуже — мозаичные деревянные панно, паркетные полы из мелких плашек, изящная гнутая мебель и камин из разноцветного кирпича посередине огромной гостиной. В камине горел огонь, на плетёном диване перед накрытым столом сидел Сева. Босс работорговцев был одет по-домашнему — в треники и мягкие атласные туфли, и даже пиджак больше походил на халат.

— Присаживайся, — гостеприимно указал он на лёгкое кресло. — Тебя покормили?

— Благодарю, да, — ответил я и сел.

— Тогда выпей со мной.

Он налил в бокалы красного вина и пододвинул один ко мне. Отказываться я, разумеется, не стал. Не тот случай.

— За разумное недоверие ближнему! — провозгласил неожиданный тост Сева, и мы чокнулись.

Его намек на мои обстоятельства был более чем прозрачен, но это не отменяло того, что вино у него отличное. Я понял, что уже много лет не пил хорошего вина — в Коммуне виноделие было любительским, на уровне дачного.

— Теперь ты можешь задать вопросы, — поощрительно кивнул мне Сева. — Но немного, и я не обещаю, что отвечу на все.

— Каков мой статус? — начал я с главного.

— Ну… — босс работорговцев почесал обтянутый майкой живот, — не буду врать, что гостевой. Но и не тот, которого ты опасаешься. Одни люди попросили меня передать тебя другим людям и заплатили за то, чтобы ты попал по назначению неповреждённым. Так что ты ценное имущество, за которое я несу ответственность.

— А могу я спросить, что за другие люди? Те, которым меня надо передать?

— Почему не можешь? — засмеялся Сева. — Спроси!

— Спрашиваю. Кто они?

— Просто клиенты. Я торгую со всеми — с Коммуной, с другой Коммуной, с рейдерами Пустошей, с цыганами Дороги, с горцами Закава… Да что там, даже с этими хитрыми чистоплюями альтери — и то торгую. Все знают — у Севы лучший товар!

— Другой Коммуной? — вскинулся я.

— Ай, не бери в голову! Эта, другая… Все они одинаковые! Все крутят носом, все презирают — и все идут к старому Севе! Потому что у Севы…

— Самый лучший товар в Мультиверсуме, я понял…

— Вот, — умилился Сева, — такой умненький мальчик! Все понимает, хорошо кушает, хорошо трахает служанок!

Мне стало неловко — там что, камера стоит? Но так, не сильно. Было б чего стесняться, дело житейское.

— Одни люди очень просили меня доставить к ним кого-нибудь из Коммуны. Другие люди, узнав об этом, сказали: «Сева! У нас есть то, что им нужно!». Разве Сева станет спорить? Тем более, что Севе хорошо заплатили эти и хорошо заплатят те. Разве плохо?

— Хорошо, наверное, — не стал спорить и я.

— Очень хорошо! — покивал работорговец. — Старый Сева любит, когда одни люди платят ему за других. Должна же быть от людей какая-то польза?

— А Коммуна тоже твой… ваш клиент?

— Не надо на «вы», старый Сева тут один, и его не обидит простое «ты». Твоя Коммуна? Ах, то есть бывшая твоя, конечно… не ожидал?

— Нет, — признался я. — Не ожидал.

— А надо было. Ничего ты ещё молодой, научишься понимать, что таким нельзя верить. Да, эта рыжая змея, она постоянный клиент. Берёт только детей, нечасто, но помногу. Хорошо платит. Таким товаром, который всегда в цене. Но в этот раз ей не повезло, да. Ну, ты сам видел.

— Ей не повезло?

— Детям, конечно, не повезло больше, — согласился Сева. — Бывает. Давай выпьем за них.

Мы выпили не чокаясь.

— А пойдём, я тебе устрою экскурсию! — внезапно воодушевился он. — Когда ещё доведётся побывать у работорговцев?

— Надеюсь, никогда…

— Ну вот, — расстроился Сева. — И ты туда же, а такой умный мальчик! Вот, например, тебе не повезло с друзьями — разве старый Сева в этом виноват? Нет!

— А в чём были виноваты те дети? — спросил я тихо.

— Разве Сева их убил? Скажи? Мои люди спасали их как могли, рисковали жизнью… Но не повезло. Бывает. Слишком большая стая.

— А разве не Сева посадил их в тот автобус? — злить работорговца было рискованно, но вино придало смелости.

— А ты знаешь, где старый Сева их взял? Ты знаешь, что было бы с ними без его автобуса? Мультиверсум — жестокое место, и не Сева в нём самое большое зло… Я не знаю, зачем Коммуна покупает детей, может, ты знаешь, да. Нет, не надо мне говорить, это не моё дело. Но я думаю, их не едят там на день Середины Зимы. Их не выращивают в загонах, как пищу на голодные дни, и не меняют на свиней по курсу два засранца на один пятачок! Все говорят — плохой Сева, злой Сева, Сева продает одних людей другим людям… Но кто тогда те, кто продает людей Севе и покупает их у Севы? Эх…

Он махнул рукой и налил ещё.

— Выпьем, человек, которого я продам дважды! Может, ты принесёшь мне удачу!

Мы выпили, и ещё выпили, а потом Сева всё-таки потащил меня на экскурсию. Вино мы взяли с собой — за нами шла красивая восточная девушка с подносом, на котором стояла бутылка, бокалы и ваза с фруктами. Стоило нам опустошить бокалы, она, ловко балансируя поднос на одной руке, немедленно наполняла их снова, так что я ходил с бокалом, отпивая из него понемногу, чтобы не надраться. Помогало слабо.

Я ожидал увидеть грязные сырые бараки с прикованными к вбитым в стену кольцам рыдающими рабами, но никаких киношных штампов, разумеется, не было. Загоны, устроенные между корпусами зданий, были чистыми и сухими, и в них не было никаких цепей и стенаний. На застеленных матами полах сидели, лежали и бесцельно бродили одетые в те же серые комбинезоны люди. Разного пола и возраста, они были похожи в одном — на их лицах застыло выражение отрешённого безразличия.

— А почему они такие… — я сделал неопределенный жест бокалом, — равнодушные? Вы их сломили?

— Ну почему ты всё время хочешь сделать старого Севу злодеем? Никто их не пытает и не мучает, кому нужен порченый товар? Иди сюда…

Он решительно открыл дверь загона и прошёл внутрь, вовсе не боясь того, что рабы мстительно накинутся на своего владельца. И действительно — они никак не отреагировали. Пройдя сквозь них до стены здания, Сева открыл врезанный в неё железный лючок, похожий на жерло мусорпровода и достал оттуда серую пластиковую тубу.

— Иди, иди, не бойся!

Я боялся вовсе не того, что паду случайной жертвой восстания рабов, а того, что в этом комбинезоне сольюсь с ними. Но всё же прошел и встал рядом.

— Вот, смотри… — Сева провёл кривым жёлтым ногтем по шву, туба раскрылась, внутри оказался зеленовато-серый гель со слабым фруктовым запахом. — Знаешь, что это?

— Еда? — догадаться было несложно даже после бутылки вина.

— Очень хорошая еда, полезная! Витамины, калории! Это такая еда, после которой человек сидит, ни о чём не думает, ничего не хочет. Не какает, не писает, на женщину не смотрит! Местные для себя делали, и вымерли потом, да. От такого кто хочешь вымрет…

— Вымерли?

— Ну, не все, немножко осталось… Чуть-чуть я забрал, много альтери забрали. Хитрый народ альтери, не связывайся никогда с ними! А фабрики остались, было много фабрик, все поломались, но эту починили. У меня тут разные люди, есть умные!

— Тоже рабы?

— Зачем рабы? Просто люди, работают! Старый Сева не любит слово «рабы». Сева говорит: «Биржа полусвободного найма!»

— Полусвободного?

— Да, это когда свобода выбора у одной стороны. Удобно! Люди всегда кому-то продают себя — своё тело, свои мозги, своё время. Плохо продают, не выгодно, не умеют. Старый Сева умеет. Знает, каким людям какие люди нужны, делает себе выгодно и другим удобно.

— Слушай, — я был уже довольно сильно пьян. — А почему ты себя называешь «старый Сева», когда ты не старый?

На мой взгляд, он выглядел лет на сорок пять — пятьдесят, и уж точно не казался стариком. Крепкий такой, бодрый мужчина в расцвете сил.

— Потому что я старый, — покачал он головой. — Ты не умеешь на людей смотреть, не видишь. Ты думаешь, чем твоя Коммуна платит Севе? Жизнью для Севы платит! Сева старый. Давно живёт. Люди не должны столько жить. Никогда не верь тем, кто так долго живёт! Тебе не понять, как думает такой человек, который давно свою жизнь прожил и живёт заёмную! Он не думает, как другие люди, он совсем своё думает.

— И тебе не верить?

— И мне не верь, — согласился Сева. — Зачем? Я всё равно сделаю, как хочу.

Мы вернулись, осмотрев загоны, чрезвычайно хитро устроенную автоматическую пищевую фабрику, огромный склад серых комбинезонов, жильё персонала, гаражи, где на удивление низкорослые механики возились с огромными монстр-траками, рекреационную зону с баром, который я уже видел, и борделем, в котором смотреть было особо не на что. Разве что девушки там были не в комбинезонах, а в разнообразном эротическом и не такие тупо-равнодушные. Они призывно хихикали, строили мне глазки и не выглядели принуждёнными к такой судьбе или страдающими. Впрочем, это был первый виденный мной бордель, мне не с чем сравнивать.

— Личную свободу сильно переоценивают! — вещал Сева, собственноручно разливая очередную бутылку.

Девушка с подносом где-то потерялась, и я не помнил где. В пряничный домик мы, во всяком случае, вернулись без неё. За годы жизни в почти непьющей Коммуне я потерял привычку к большим дозам алкоголя, и теперь реальность заметно смазывалась.

— Они постоянно стремятся от неё избавиться! Вступить в партию, завербоваться в армию, уверовать в бога, жениться… Хочешь жениться, кстати? — внезапно вскинулся он.

— Прямо сейчас?

— А как иначе? Когда ещё у тебя будет настоящий шанс выбрать, а не быть выбранным? Не каждому мужчине он выпадает!

Сева громко хлопнул в ладоши, и к нему подбежал невесть откуда выскочивший пиджачный усач со шрамом. Он возник так быстро, как будто под диваном всё время сидел.

— Приведи тех, ну… ты знаешь.

Усатый испарился.

— Да, о чём бишь я?

— О личной свободе.

— Людей, которым она важна, очень мало, Артём! И эти люди не становятся рабами. У них есть Судьба. У меня есть Судьба, и у тебя есть Судьба! А у этих… — он обозначил широким жестом окрестности, — нет никакой судьбы. Им безразлично где быть и зачем. Так почему бы Севе и не устроить их жизнь?

— У меня Судьба?

— Не спорь, старый Сева давно живёт, видит в людях Судьбу. Я не знаю, для чего те люди хотят тебя получить, но вижу, что ты не будешь рабом!

Поддатый Сева не стал делать тайны из моей сделки. Ему это даже казалось забавным. Люди, которые давно ведут с ним дела — он не сказал, кто они, но я, кажется, догадывался, — пообещали большую награду за любого человека из Коммуны.

— Конечно, я отказался! — с честным лицом врал Сева. — Разве я могу так поступать со своими клиентами!

Ну да, конечно. Просто коммунаров мало, а во внешний Мультиверсум из Коммуны выходят только те, за кого потом яйца оторвут. Вот та же Ольга придёт и оторвёт.

— Коммуна — хороший клиент! Злой, коварный, но хороший!

— Коварный?

— Да, сначала покупают, потом ещё покупают, хорошо платят, а когда торговцы — другие торговцы, не Сева, — начинают планировать под них поставки, увеличивают закупки товара… Что они делают?

— Что?

— Присылают страшного человека, который стреляет как Дьявол, только ещё лучше! И он убивает этих торговцев, которые не Сева! Освобождает людей, не знает, куда их девать, люди умирают или попадают к Севе. Хорошо, Севе не нужны глупые конкуренты!

— А почему они не присылают этого человека к Севе?

— Потому что Сева умный. Сева не забирает людей там, где о них будут жалеть. Срез умирает, Сева забирает тех, кто умрет вместе с ним. Зачем им умирать? Пусть лучше Сева их продаст! Они будут жить, Сева будет жить долго…

— Так что там про меня? — вернул я его к теме.

— А, Сева пошутил! Спросил рыжую змею: «Слушай, у тебя нет лишнего, совсем не нужного человека? Сева знает, кто готов за него хорошо платить!» Сева хотел посмеяться вместе, но рыжая сказала: «Есть такой человек, Сева! Я отдам его тебе даром и даже приплачу, чтобы с ним было всё хорошо. Отдай его тем людям и можешь оставить их награду себе!» Разве не хорошие клиенты? Коварные, злые, но какие хорошие!

У меня было на этот счёт немного другое мнение, но я не успел его сформулировать — вернулся усатый. Он привёл трёх женщин — блондинку, брюнетку и рыжую.


— Вот, — с гордостью сказал Сева, — выбирай!

— Э… — растерялся я. — В смысле?

— Дарю! Любую! Но — только в жёны. Не трахнуть и выгнать, как вы сейчас любите, а с серьёзными намерениями! Иначе зачахнут, они такие…

— И зачем мне такая обуза?

— Зачем? — Сева в гневе вскочил с дивана. — Да что ты понимаешь!

Он подтолкнул вперёд брюнетку со смуглой гладкой кожей, смоляными волнистыми волосами, карими большими глазами и тонким, с лёгкой горбинкой, носом. Её длинное синее платье с кучей шнуровок и вышивок обтягивало стройную фигуру с тонкой талией и высокой грудью. Она держалась спокойно, с великолепной гордой осанкой, смотрела на меня внимательно и пристально, без покорности, но и без вызова. Хорошо смотрела.

— Это горянка из среза Закава, я не знаю, как её зовут. Она скажет имя только мужу. Их срез много лет переживает великий потоп, всё, кроме высоких гор, ушло под воду. Мало земли, мало еды, много лишних людей. Мужчины нищие и свирепые — их покупают как телохранителей и убийц, преданных и бесстрашных. Женщины дёшевы — за одну козу можно купить двух. Козы полезны — они дают еду и одежду, женщины — бесполезны, их надо кормить, они дают только детей, которые всё равно умирают от голода и болезней. Эта — красивая, за неё просили целую козу! Женщин избыток, потому что мужчины Закава умирают в бесконечных войнах за коз. Женщина Закава — идеальная жена. Верная, сильная и бесстрашная. Она сделает для тебя что угодно. Убьёт за тебя или умрёт за тебя без колебаний. Когда против тебя будет весь мир, она встанет за плечом и будет подавать патроны. Где ещё ты найдёшь такую жену?

Он оттолкнул назад смуглую и схватил за локоть блондинку, поворачивая её передо мной, как на витрине. Лёгкое короткое платье с открытыми плечами мало что скрывало — идеальная фигура «песочными часами», с крутыми бедрами, большой грудью и тонкой талией. Роскошные ноги модельной длины. Удивительное лицо с огромными, неправдоподобно фиалковыми глазами, маленьким изящным носиком и изысканным рисунком пухлых губ делало её поразительно похожей на героинь манга. Не женщина, а поллюционный сон подростка. Она смотрела на меня с ожиданием и надеждой, губы чуть вздрагивали, в глазах поблёскивали слёзы.

— Вот! Это Алистелия. Последняя из генетической линии «спасительниц рода». Девушки этой линии — плод отбора, выведенные тщательно, как породистые собаки. Они созданы для брака — верные, чувственные и живущие ради служения мужу. Их главное достоинство — идеальное здоровье и сильная генетика. Дают красивое и здоровое потомство, какой бы уродец их ни покрыл. Правители её мира были слишком гордые! Никогда не смешивали кровь с простыми людьми, презирали всех, кто не ровня. Их дети стали рождаться больные и уродливые. Тогда в срезе Эрзал для них вывели «спасительниц» — их можно было взять в жёны без ущерба для чести. Они искусные любовницы и прекрасные матери. Умные — ведь наследник должен унаследовать интеллект, но покорные — чтобы не пытались манипулировать мужем. Образованные — умеющие поддержать беседу о литературе, искусстве или войне, чтобы мужу никогда не было скучно. Чувствительные и нежные, терпеливые и покорные, угадывающие настроения и предвосхищающие желания… О, в этом срезе были гениальные селекционеры! Роскошный, уникальный, драгоценный, как бриллианты, товар брал у них раньше старый Сева! Генетические слуги, становящиеся исполнительной тенью. Люди-органайзеры с идеальной памятью, запоминающие всё, что им скажешь, и неспособные передать это никому, кроме хозяина. Люди-питомцы, красивые и бесполезные, которых заводили для красоты и уюта…

— Раньше?

— Восстание черни смело аристократию среза Эрзал, драгоценных селекционтов насиловали и убивали на площадях горящих городов, реагенты-модификаторы из лабораторий лились в канавы, и разрушенную гражданской войной экономику добила серия страшных эпидемий, лечить которые было уже некому. Старый Сева успел забрать немногих, и Алистелия — лучшая!

Он отпустил блондинку и приобнял за плечи рыжую. Та как бы случайно повела плечом, сбрасывая его руку, сама сделала шаг вперёд и посмотрела мне в глаза.

Её внешность совсем не подходила под модельные каноны красоты — сияющая как свежезачищенный медный провод густая вьющаяся шевелюра, лицо почти сплошь покрыто мелкими яркими веснушками, они красовались даже на губах широкого, уголками чуть вверх, готового к улыбке рта. В широко расставленных, зелёных с золотисто-карими пятнышками глазах как будто плясали весёлые искорки, и именно эти, большие, с необычным разрезом глаза делали её неотразимой. Я не смог бы даже сказать, какая у неё фигура и какого она роста, любой пристальный взгляд тонул в золотисто-зелёной радужке. Глядя в них почему-то хотелось смеяться. Девушка выглядела очень юной и была похожа на плод любви ирландки и лесного эльфа.

— Меланта! — представил её Сева. — Уникум! Штучный товар! Таких больше нет и не будет. Старый Сева сам бы на ней женился, но Севе не нужна жена, а ей не нужен Сева.

— А она может выбирать? — с трудом оторвался от её глаз я. Как-то иначе представлялись мне отношения работорговца с товаром.

— Они могут выбирать, — как бы даже удивился Сева. — Они могут отказаться. Они предназначены в жёны, а не в наложницы или служанки. У старого Севы есть понятия! Жена, которой противен муж — бракованный товар, а у старого Севы…

— …лучший товар в Мультиверсуме, — закончил я.

— Да! — покивал он довольно. — Меланта продала себя сама… Точнее, выставила на продажу с обременением.

Я покосился на живот девушки, но Сева замахал руками:

— Нет-нет, она, разумеется, как и остальные, не познала мужчины. Просто её муж должен будет взять на себя некое обязательство. Какое именно — я не знаю. Муж получит его после консуммации[20] брака.

— Ничего себе кот в мешке! — поразился я. — Это кто ж на такое подпишется?

— Меланта — девушка-кайлит, — укоризненно покачал головой Сева. — Ах, да… Ты молодой, не слышал. Я сам думал, что их не осталось после того, как Эрзал пал. Ах, какое было место — город кайлитов, Тирем! Старый Сева плакал, когда он исчез! Да что Сева — все плакали!

Он вернулся за стол, налил ещё вина и печально выпил.

— Ах, какое было место… — повторил он грустно. — Все улыбаются, все веселые, все счастливые. Пройдёшь по улице — и на сердце светлеет. Погулял день — как будто душу постирал с мылом, пожил неделю — как заново родился. А всё из-за кайлитов. Не так их и много было, но и этого достаточно. Такое свойство у этого народа — излучать счастье, как лампочка — свет. Никто не может загрустить рядом с кайлитом! В Тиреме даже злейшие враги могли искренне обняться за кружкой пива!

Пригорюнившийся Сева взялся за бутылку, но она была пуста. Он махнул рукой и продолжил:

— Все любили кайлитов. Завоевавший сердце кайлитки чувствует себя так, как будто ему десять лет, и день рождения, и Новый Год, и цирк, и только что подарили щенка и велосипед… Разве любое обязательство того не стоит?

— Не знаю… — я избегал смотреть в глаза рыжей, меня слишком смущал её странный, вызывающий внутреннюю щекотку взгляд. — Это как-то нечестно, что ли… Ну, как жениться на ком-то, чтобы понемножку пить его кровь.

— Это честный обмен, — возразил Сева. — Кайлиты страдают от одиночества. Женись, сделай её счастливой, и жизнь твоя станет праздником!

Ну да, конечно — буду ходить и хихикать, как дурачок, обдолбавшись чужими заёмными эндорфинами. Но зеленоглазка, конечно, хороша. Чёрт бы побрал мою пагубную страсть к рыжим бабам!

— Ну, какую выбираешь? — Сева охватил девушек жестом щедрости, ткнул в меня пальцем и сказал что-то на незнакомом языке. Наверное: «Посмотрите, девочки, какого смешного мудака я нашёл!»

На меня уставились серьёзные карие, страдающие фиалковые и щекочущие зелёные глаза. Если бы я не был пьян, меня бы порвало в клочья передозом красоты, а так — обошлось. Всего-то пару минут и не дышал.

— Сева, тебе не кажется, что у меня сейчас не лучший момент для женитьбы? — осторожно сказал я. — Девушки необычайно прекрасны, каждая из них составит счастье любому мужчине, я польщён таким щедрым предложением, но…

— Но? — Сева прищурился, откинувшись на диване. — Ты сказал «но»? Ты хочешь обидеть старого Севу отказом?

— Подумай, Сева! Ведь я не распоряжаюсь своей жизнью сейчас. Ты это знаешь лучше всех. Не станет ли моя жена сразу вдовой? Разве это та судьба, которую ты ей желаешь? — давил на пафос я, чувствуя затылком взгляды девушек и надеясь, что они не понимают по-русски.

— Выбирай!

— Но…

— Ты сказал, что не распоряжаешься своей судьбой, — перебил он меня. — Ты сказал глупость, ни один человек не распоряжается своей судьбой. Это Судьба распоряжается. И сейчас твоей Судьбой стал я. И я говорю — выбирай!

— А если я не стану?

— Тогда за тебя выберу я! Я всегда делаю так, как хочу, забыл?

— Сева, ну зачем тебе это? — взмолился я. — Ты же сам говорил, это уникальный, драгоценный товар! Они наверняка кучу денег стоят! А ты хочешь отдать одну из них мне — человеку, у которого нет ничего! Нищему, бродяге, пленнику! У меня теперь даже дома нет! Куда я приведу жену?

— Выбирай!

— Я могу подумать до завтра?

— Нет!

— Тогда не буду выбирать! — уперся я. — Если тебе почему-то надо наказать таким браком одну из этих несчастных девушек, сделай это, чёрт подери, сам!

— Хорошо! — я думал, что Сева разозлится, но он засмеялся. — Я давно живу, я вижу людей, я знаю, что делаю! Не пытайся понять тех, кто долго живет, пока сам не проживешь свою первую, настоящую жизнь! Тебе кажется, что они такие же, как ты, но они другие!

Он встал с дивана и подошёл к девушкам, но они продолжали смотреть только на меня. От их взглядов внутри всё переворачивалось, и я даже протрезвел.

— Я знаю, — сказал Сева, — ты думаешь, что выбрал бы горянку. Именно такая тебе и нужна сейчас, когда ты просрал свою жизнь, поверив не тем людям. Сильная, стойкая, верная… Так?

Я невольно кивнул — действительно, если мне дать чуть больше времени, я бы додумал примерно такую мысль.

— Ты пытаешься соврать себе. На самом деле думаешь, что выбрал бы её, потому что тебе её меньше всех жалко. Женщина стоимостью в козу — это и ответственность, как за козу, верно?

Я замотал головой и собрался возразить — девушка с гор просто, на мой взгляд, имела наибольшие шансы выжить в статусе моей вдовы. Есть у неё в глазах что-то такое, несгибаемое.

— Молчи! — отмахнулся он. — Старый Сева видит не только то, что ты думаешь, что думаешь, но и то, что ты думал бы, если бы не врал себе. В глубине души ты мечтаешь об Алистелии — именно её, тихую, добрую и безотказную, ты считаешь идеальной женой для себя. Хранительницу очага и мать детей. Ты слишком долго был с женщиной, которая крутила тобой, как хотела, да?

Я не стал возражать. Хитрый работорговец смотрел в корень, но, пока он не сказал, я и сам не понимал этого.

— Но всё же, в конце концов, ты выбрал бы рыжую. Ты всегда выбираешь рыжих, верно?

Он приобнял Меланту за плечи, она никак не отреагировала, пристально глядя на меня, а я снова какой-то задней частью ума понял — так оно всё было бы, оставь меня перед этой троицей выбирать достаточно долго. Я бы извёлся весь, но, в конце концов, выбрал рыжую.


Сева смотрел на мои внутренние саморазоблачения и смеялся. Видел меня насквозь, сволочь старая. Мне было стыдно и странно — как будто даже облечение, что ли, наступило. Раз уж он так меня вскрыл, то что уж теперь?

— Но я не ты, — серьёзно сказал Сева, — я давал тебе шанс. Я знал, что ты не будешь выбирать, но шанс дал. Теперь — выберу я.

Он отступил на шаг и, обращаясь к девушкам, разразился речью. На их лицах сменялись удивление, недоверие, понимание и, в конце концов, согласие. Кажется, им даже понравилось то, что сказал Сева. Жаль, я ни черта не понял.

— Что ты им сказал? — спросил я с тягостным ожиданием неприятностей. И не ошибся.

— Я сказал, что отдаю их тебе в жёны.

— Не по… Кого?

— Всех.

— Ты же говорил, что у них есть право выбора! — возмутился я.

— А они не против! — Сева смеялся, Севе было весело. — В горах Закава не хватает мужчин, и многожёнство — обычное дело. Спасительнице хорошо всё, что хорошо мужу. Надо ему трёх жен — пусть будет три, примет с радостью. Ну, а кайлиты называют семьёй вообще что угодно, лишь бы весело было…

— Провыбирался… — с горечью констатировал я.

Нет, лет этак в шестнадцать перспектива быть владельцем гарема — предел влажных ночных мечтаний. Но я уже был женат и точно знаю, что секс — это очень небольшая часть семейной жизни. А остальные двадцать три с половиной часа в сутки тебе надо как-то уживаться с человеком, который не ты. У меня и с одной-то не вышло, а уж с тремя…

— Сева, ну теперь-то скажи — за что? — взмолился я. От стресса я окончательно протрезвел и испытывал малодушное желание напиться обратно.

— Так надо, — махнул он рукой. — Потом поймёшь. И когда поймёшь, ты не просто скажешь спасибо старому Севе, а будешь ему немножко должен. А сейчас спать иди. Завтра за тобой покупатели приедут, ты должен хорошо выглядеть! А то подумают, что старый Сева не умеет хранить товар!

— А как же… — я посмотрел на девушек, точнее уже на своих жен.

— Подождут тебя тут, ничего с ними не случится! Дольше ждали. Старый Сева знает людей — ты за ними вернёшься!

Усатый помощник отвел меня в ту же комнату, но, когда я собрался ложиться спать, ко мне пришла лихая рейдер-девица из автобуса. Она была босиком, одета в пиджак на голое тело, пьяна не меньше моего, ничего не понимала по-русски и явно никогда не слышала слова «эпиляция». Но хотя бы автомата при ней не было. Я подумал — какого чёрта? Я теперь троеженатый человек, и у меня есть уникальный шанс изменить трём жёнам сразу.


Ну как можно его упустить?

## Коммунары. Дверь в стене

— Что он сказал, что? — допытывался директор.

— Что мы могли бы найти табурет поудобнее, и вообще наше гостеприимство не слишком впечатляет.

— О боже… — Палыч схватился за голову, — какая чушь…

— Ещё он сказал, что будет разговаривать только со мной.

— Почему?

— Понятия не имею. Может, ему нравятся рыжие. Сказал, что он Хранитель.

— Хранитель чего?

— Этого он не сказал. Но разрешил называть себя просто Юш. Он хочет нам помочь. Утверждает, что наша Установка вносит какие-то возмущения куда-то.

— Какие? — спросил директор.

— Не знаю. Может, у него голова от шума болит. Но он очень настаивал на том, чтобы мы по возможности ограничили её использование.

— Но мы не можем! — возмутился Палыч. — Нам надо найти дорогу домой!

— Да сами послушайте! — Матвеев открыл крышку чемоданчика МИЗ-8[21] и закрутил ручку завода лентопротяжного механизма. Сквозь шипение и треск послышался тихий, но различимый голос:

— Нельзя непрерывно тыкать шилом в задницу Мультиверсума, — глухой смешок.

— Нельзя разговаривать сложными аллегориями, Юш, — ответил в записи Ольгин голос. — Почему бы не объяснить подробно?

— Многие знания — многие печали, и умножающий знания приумножает скорбь[22].

— Это какая-то цитата?

— Неважно. В нашем случае лишняя информация порождает парадоксы. Моё присутствие здесь само по себе провоцирует цепочку нарушений причинности, так что не будем усугублять. Вернитесь на два среза назад, заберите рекурсор, используйте его. Я ещё зайду как-нибудь. Увидимся.

Лента с шорохом смоталась на приёмную катушку.

— После этого он нас покинул, — сказала девушка.

— И что это значит? — спросил Воронцов.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Матвеев. Но насчёт «два среза назад» у меня есть гипотеза. Я думаю, имеется в виду предпредыдущий прокол. Динамика резонанса была немного необычная. На графике такая боковая гармоника отметилась, вот, посмотрите…

Он зашуршал лентой самописца, но никого ей не заинтересовал.

— Я предлагаю повторить тот прокол, и отправить кого-то внутрь, посмотреть.

— Но там же минус… минус сколько, вы говорили?

— Кельвиновский ноль, или близко к тому, минус двести семьдесят три по Цельсию. На самом деле, должно быть немного теплее, градусов на двадцать-тридцать, я думаю. Какое-то остаточное тепло наверняка есть.

— Это нас очень утешает, — скептически сказал Палыч. — Не двести семьдесят мороза, а всего двести пятьдесят. Большая разница…

— В наших скафандрах вполне можно выдержать такую температуру несколько минут, — упрямо сказал учёный, — а если их немного доработать, то и больше. Там не будет воздуха, он замёрз и выпал снегом, а значит теплопотери — только излучением. Чтобы всерьёз остыть, потребуется довольно много времени. Основная проблема — воздух и освещение, а не холод. Важно чтобы не замёрзли баллоны и батареи фонаря. Я верю в наших инженеров и механиков, они что-нибудь придумают.

— Кто пойдёт?

Все посмотрели на Ольгу.


Новый, улучшенный скафандр выглядел более толстым и неповоротливым, но стал заметно легче.

— От баллонов решили отказаться, замёрзнут. Установлен регенеративный патрон РП46 от изолирующего противогаза. Он при работе сам себя греет, так что проблем быть не должно. Меня Дмитрий зовут, я вас страховать отсюда буду.

Он закрепил верёвку у неё на поясе, подёргал, покачал головой.

— Следите, чтобы ни за что не зацепилась там, и держите хотя бы первую минуту на весу, пока не остынет. А то примёрзнет. Через пять минут я выберу слабину и подёргаю. После этого у вас будет ещё пять минут, чтобы вернуться. Если не успеете — я вас вытащу. Если понадобится — лебёдкой. Запомнили?

«Суровый какой, — подумала Ольга. — Откуда он? Из какого отдела?»

Не вспомнила.

— Да, поняла, поняла, — сказала она, — не волнуйтесь так. Всё будет нормально.

Дмитрий только головой укоризненно покачал.

— Готовы? — хрипло сказал интерком.

Ольга помахала рукой в сторону окна.

— Запускаем!

Тусклый луч фонаря осветил лежащий на каменном полу слой инея. Помещение было просторное, с тёмными стенами, поэтому рассмотреть детали не получалось. Небольшое толстое стекло шлема сразу начало подмерзать с краёв, несмотря на специальную плёнку и то, что Ольга старалась дышать в прилегающую ко рту маску. Сипение воздуха в дыхательном мешке и клапанах казалось оглушительным. И ещё — сразу стали мёрзнуть ноги, как будто в ботинки напихали льда, при этом поясницу сзади припекало разогревшимся патроном регенератора.

Среди поблескивающего инея резким контуром выделялся чёрный цилиндр репера, больше здесь, кажется, ничего не было. «И что мне тут делать?» — подумала девушка. Когда они обсуждали эту вылазку, то расчёт был на то, что она «сориентируется по обстоятельствам». Пока не очень получалось. Ольга пошла вперёд, стараясь держать в натяг и на весу страховочную верёвку. То, как она исчезает в никуда, выглядело противоестественно. Вблизи чёрная стена оказалась каменной, сложенной из крупных, хорошо подогнанных камней. Пройдя вдоль неё налево, девушка обнаружила дверной проём и лестницу, которая, закручиваясь, уходила наверх. Натянув, три раза, с большими паузами дёрнула верёвку, подавая сигнал «всё нормально», и начала подниматься по ступенькам. Ноги мёрзли всё сильнее — с теплоизоляцией ботинок явно не додумали. Лестница заворачивалась спиралью между двух сплошных стен и, завершив полный оборот, привела в небольшую круглую комнату. Посередине на изящном столе из цветного стекла и кручёного металла стоял некий механизм. Набор бронзовых шестерёнок, валы и червячные передачи — очень похоже на внутренности часов. В центре его разместились две статуэтки. Одна из чёрного камня, другая — из белого. Статуэтки висели горизонтально, основаниями друг к другу, но не соприкасались, закреплённые в металлических тонких обоймах. Ещё одна обойма пустовала, предназначенная, видимо, для отсутствующей третьей. Механизм застыл, заблокированный весьма драматичным способом — в зубцах большой шестерёнчатой передачи застряла чья-то рука. Левая. Сам владелец руки по неизвестной причине отсутствовал. Фрагмент конечности от середины предплечья до кончиков пальцев был срезан поразительно ровно и зажат механизмом чуть выше запястья — так, что вытянутая ладонь, казалось, приглашала к рукопожатию.

Ольга приглашением пренебрегла.

Оглядевшись, она обнаружила, что круглая комната не имеет окон, зато имеет массивную деревянную дверь. Закрытую. Вероятно, снаружи, потому что внутри никакого запора не было. «И что дальше?» — подумала она. Ученые надеялись найти что-то, что изменит их положение, а в результате? Большая пустая комната с реперным камнем, и маленькая комната с загадочным механизмом. Ах да, и рука. Не забываем про руку. Вдруг это «рука помощи»?

Ольга подумала, что, возможно, именно механизм является тем, что они искали. Он, конечно, больше похож на декоративную механическую игрушку, вроде вычурных часов с птицами, которые она в детстве видела в Эрмитаже, но кроме него здесь ничего нет. Устройство было достаточно массивным, но не выглядело чрезмерно тяжёлым. Особенно если отсоединить свисающую на цепи кубическую гирю, которая, видимо, была источником гравитационной энергии для привода механизма. Пожалуй, его стоило попробовать доставить к проходу — не с пустыми же руками возвращаться?

Ольга присела и осторожно подёргала гирю, пытаясь расцепить сложный карабин, которым она крепилась к свисающей с высокого стола цепи. Получив в ответ дружеский хлопок по плечу, отпрыгнула назад прямо из положения «в полуприседе», чудом не навернувшись и едва не намочив скафандр. Это было, мягко говоря, неожиданно.

Похлопавшая её по плечу рука спокойно лежала на полу, не проявляя больше никакой агрессии. Видимо, выпала из механизма, когда девушка дёрнула за цепь. А вот сам механизм, освободившись от лишнего элемента, пришел в движение, как будто и не простоял невесть сколько времени в холоде и неподвижности. Воздух в помещении если и был, то слишком разреженный, чтобы передавать звуки, так что колёсики крутились в совершенной тишине, что придавало этой картине дополнительную нереальность. В желтоватом луче фонаря поблескивали колебательные коромысла, бежали блики медных зубцов, ползли в никуда спирали червячных передач. Ольга завороженно смотрела на это движение, не зная, что делать — остановить? Подождать? Отцепить гирю и попробовать стащить по лестнице к проколу? Внезапно фигурки, зажатые в центре устройства, дёрнулись, пошли навстречу друг другу и, встретившись, провернулись, входя в зацепление. Видимо, это и было целью работы механизма, потому что он сразу же остановился.

«А ведь кто-то отдал руку, чтобы этого не случилось. Почему?»

Пол помещения сильно вздрогнул. Со стен посыпался иней. В тишине это было странно, но больше ничего не происходило.

«Что-то не так. Надо возвращаться».


Она попробовала поднять устройство, все ещё надеясь забрать его с собой, но не смогла отделить его от стола. То ли оно было к нему прикреплено, то ли примёрзло. Тогда она извлекла, осторожно высвободив из фигурных обойм, соединённые в одну чёрно-белую фигуру статуэтки и положила их в сумку.

«Странно, что веревку не дёргали, — подумала Ольга, спускаясь и сматывая её на локоть, — неужели ещё и пяти минут не прошло?» Часов, способных работать при такой температуре, в Убежище не нашлось, и ей казалось, что она тут уже очень долго.

Второй конец верёвки лежал на полу. Прокола больше не было.

«Сорок пять минут и три часа», — вспомнила Ольга. Сорок пять минут при тяжёлой физической нагрузке и три часа — в состоянии покоя. Столько времени должен обеспечивать кислородом регенеративный патрон. Но замерзнет она, скорее всего, раньше. Ноги внизу уже почти утратили чувствительность, и она переставляла их, как колодки. Вполне вероятно, что её ждет тяжёлое обморожение с потерей пальцев, даже если её спасут прямо сейчас. Если интенсивно ходить, то они чуть-чуть согреются, но кислород будет расходоваться быстрее.

Выбрала — ходить.

Стоять на месте она просто не могла. Поднялась по лестнице, ещё раз осмотрела механизм. Как именно он соединяется со столешницей, не поняла, но убедилась, что закреплён намертво. Подёргала дверь. Попинала дверь. Попробовала подцепить её за край. Безуспешно.

Отцепила гирю от цепочки, постучала по двери гирей. Очень странно было «слышать» звук ударов только руками. Дверь украсилась несколькими весьма незначительными вмятинами, но не шевельнулась. Ольга понятия не имела, зачем ей открывать дверь, и что она будет делать с той стороны, если откроет, просто надо было чем-то себя занять.

Простучала гирей стены, но за отсутствием нормального звука не смогла определить, есть ли за какой-нибудь стеной полости. Стены оказались твёрдые, гиря на них следов не оставляла.

Спустилась вниз, постучала гирей по стенам там. Никакого эффекта. Несмотря на постоянное хождение туда-сюда, ноги совершенно замерзли.

«Не думала, что умирать будет так скучно…»

Достала из сумки статуэтку, стала её рассматривать. Фигурки были выполнены примитивно, без детализации, но очень тщательно. Немного похоже на шахматные фигуры. Сейчас ей казалось, что это едва намеченные силуэтами чёрный человек и белый. Но если посмотреть под углом, то очертания как бы смазывались, и понять, что имели в виду их создатели, было невозможно. Основания их примыкали друг к другу с такой точностью, что место соединения выглядело монолитным — просто чёрный материал без всякого стыка сменялся белым. А ведь она видела их разделёнными. Взялась одной рукой за белую часть, другой за чёрную. Потянула. Повернула. Повернула в другую сторону. Фигурки неожиданно легко разделились. На основаниях стали видны тщательно вырезанные пазы, которыми они скреплялись в одно целое.

«Какая тонкая работа…»

Возле репера замерцало, в прокол геройски, с ломиком наперевес, впрыгнул человек в скафандре, схватил её за руку и утащил за собой.

— Мы не сразу поняли, что произошло, — оправдывался Матвеев, глядя на лежащую в лазарете, на привычной, уже почти именной койке, Ольгу. — Произошёл разрыв прокола, а потом резонанс по этой частоте исчез, как будто срез куда-то провалился. Мы уже думали, что потеряли тебя, девочка.

— Кончилось всё хорошо, верно?

— Проанализировав записи приборов, я догадался, что срез действительно исчез, а вот репер его остался, просто отзывается как локальный.

— Локальный?

— Место, где ты была, стало частью нашей локали. Если бы не холод на поверхности, можно было бы выйти на улицу, немного прогуляться и открыть снаружи ту дверь, в которую ты стучала изнутри. Вот такую интересную штуку ты притащила!

— «Использовать рекусор», — вспомнила Ольга слова пришельца.

— Именно! Ты отдыхай, приходи в себя, а мы проведём несколько забросов…

— Нет! — решительно запротестовала она. — Лизавета Львовна поднимет меня на ноги уже к вечеру. Я хочу идти сама.

Эта прогулка стоила ей довольно сильно отмороженных ног — инженеры уже повинились и обещали усилить теплоизоляцию. Лизавета вкатила ей дозу очередной версии своего суперпрепарата, ноги болезненно, но быстро восстанавливались. Побочное действие никуда не делось — не вовремя пришедший её навестить Дмитрий сначала был изрядно шокирован, но… В общем, теперь он имел какие-то совершенно лишние надежды непонятно на что, и смотрел на неё глазами бездомного песика. Это раздражало.

— Пожалуйста, не забывай… те, — смущённо сказал он. — Не забывайте про страховку!

Он довольно мило смущался, но Ольга уже несколько раз пожалела, что не сдержала телесный порыв. Объяснить, что это была случайность и чистая физиология, было невозможно. Дмитрий просто этого не слышал. Сослаться на действие Лизаветиного эликсира было нельзя — Совет принял решение строжайше засекретить всё, что касается этих исследований. Ах да, теперь у них был Совет Убежища, или просто «Совет». Палыч стал «Председатель Совета», как будто у них колхоз какой-то. Ольга в Совет входила, а Дмитрий — нет. Мантисы после её вылазки одолевать Убежище перестали, от чего люди вздохнули с облегчением, а Лизавета начала беспокоиться о сырье для экспериментов.

— Готовность! — сказал Матвеев в интерком, а Мигель показал ей из-за стекла большой палец.

Дмитрий лишний раз поправил у неё на поясе веревку, кажется просто для того, чтобы дотронуться. Как будто она могла что-то почувствовать сквозь скафандр.

Пол завибрировал, под аркой пробежала рябь прокола.

Вокруг был ровный белый покров. Первый же шаг по нему привел к тому, что Ольга провалилась в рыхлый, как пудра, снег по грудь и с каждым движением погружалась все глубже. Нырнув с головой, она судорожно пыталась выбраться, но, в конце концов, просто увязла, не достигнув твердой поверхности. Задергала веревку, подавая сигнал тревоги, и энергичный Дмитрий чуть не порвал её пополам, вытаскивая.

— Все равно надо было попробовать, соединить эту штуку! — выговаривал ей недовольный Матвеев. — Кто знает, сколько пусков мы ещё проведем, прежде чем опять явится этот…

— Ну конечно, — отмахивалась от него Ольга. — А если бы получилось? Прокол бы слетел, верёвку обрезало, а я так и осталась бы морковкой в сугробе торчать…

— Ольга… хм… Павловна всё правильно сделала! — накинулся на него Дмитрий. — Безопасность прежде всего!

Защитничек нашёлся…

— Я готова идти в следующий прокол.

— Ну, нет, молодой человек правильно напомнил про безопасность, так что придётся подождать — мы дорабатываем скафандр. Хватит вам, как в туалете, за верёвку дёргать! Будете со связью и энергией.

Теперь за Ольгой тянулась не только веревка, но и подключённый к скафандру кабель. На испытаниях она то и дело вырывала из ткани разъем, его укрепляли, он начинал травить воздух, потом обмерзать, потом оказалось, что изоляция на холоде становится ломкой и провод замкнуло, оставив её не только без связи, но и без света. На все предложения послать уже его к черту и вернуться к верёвке, инженеры отвечали, что «вот-вот» и «сейчас-сейчас». И вообще, не надо становиться на пути технического прогресса.

В конце концов, здравый смысл восторжествовал частично — фонарь ей оставили батарейный, но «говорящую шапку» в шлем всё-таки воткнули, решив, что тоненький сигнальный провод холод как-то перенесет, а если нет — то и невелика потеря. В нагрузку выдали тележку с прожектором и транзисторным радиомаячком на батарее с самоподогревом. К прожектору тянулся силовой кабель. Матвеев на основе каких-то своих расчетов предположил, что электрический ток через прокол по кабелю проходить должен, и теперь жаждал в этом убедиться.

Научное любопытство.


— Ну что там, что? — первым делом спросил в ухе Матвеев, как только она прошла на ту сторону.

— Прожектор горит, — ответила она.

— Вот! Я же говорил! Докладывайте, не тяните!

— Снег. Открытое пространство. Судя по всему, я на холме, поэтому снежный покров неглубокий, чуть выше колена. Вертикально установленные грубо обработанные под вытянутый параллелепипед камни. Стоят в круг, диаметром около пяти-шести метров. Некоторые покосились. В центре видна верхняя часть репера…

— Что видите вокруг?

Ольга попыталась повернуть прожектор на станине — он не повернулся, потому что шарнир замерз. Пришлось, налегая всем весом на ручку, ворочать в глубоком снегу тележку.

— Вижу… Вижу снег. Еще снег. Из него… Да, торчат верхушки деревьев. Похоже на замерзший лес.

— Каков уровень снега в лесу? — почему-то заволновался Матвеев.

— Отсюда трудно оценить, но торчат только самые верхушки… И я не пойду туда проверять, даже и не просите!

— Прекрасно, прекрасно, это шанс! — обрадовался непонятно чему ученый. — Что-то еще?

— Не уверена, — сказала, пыхтя от натуги, Ольга, — Сейчас поверну… Да, кажется, это крыша. Похоже на шпиль, как у собора в Риге.

— Как глубоко он в снегу?

— Откуда я знаю? — рассердилась Ольга. — Я же не видела его без снега! И он далеко, прожектор еле добивает.

— Прекрасно, замечательно!

— Да чему вы так радуетесь?

— Много снега, действительно много!

— У нас что, своего не хватает? — Ольга даже немного забеспокоилась. Не хотелось бы, чтобы профессор рехнулся от чрезмерной учёности именно в тот момент, когда она по ту сторону прокола.

— Девочка моя, вы не понимаете…

— Я не ваша и не девочка!

— Электронный барометр на тележке показывает, что есть атмосфера, температура не ниже минус ста пятидесяти, высокий уровень снежного покрова, — снисходительно ответил Матвеев. — Вы понимаете, что это означает?

— Нет! — сердито ответила Ольга.

— Это действительно большой фрагмент! Существенно больше нашего!

— И что?

— А, неважно, идите к реперу.

— Я рядом.

— Теперь вам надо достать из сумки две части рекурсора и соединить их. Статуэтки, которой вы нашли в прошлый раз. Они у вас в сумке. Достаньте их и соедините. На всякий случай, сделайте это как можно ближе к реперу… — теперь Матвеев говорил с ней, как с умственно отсталым ребёнком, но за время работы в Институте Ольга к этому привыкла. С учёными такое часто случается.

Она достала чёрную и белую фигурки, ещё раз удивившись примитивности форм и тщательности изготовления, приложила их основаниями друг к другу — так, чтобы совместились прорезанные пазы и выступы, и повернула, защёлкивая.

И мир вокруг взорвался.

## Историограф. «Коллаборант»

С утра Сева был серьёзен и немного с похмура. Я же, на удивление, чувствовал себя прекрасно. Немного стресса, много секса, хороший сон — и я как новенький. Работорговец… ах, ну да — «менеджер трудовых ресурсов биржи полусвободного найма» — сидел, раскинувшись, на диване. Махровый халат открывал волосатую грудь. Без пиджака Сева выглядел незавершённым, как прапорщик без сапог. У его ног на мягком пуфике сидело… что-то. Сначала мне показалось, что он зачем-то нарядил в платье собаку, потом — что это ребёнок. Но существо повернулось, потянулось — я и вдруг понял, что это взрослая женщина, только очень маленькая. Не карлица, с их болезненно искажёнными пропорциями, а очень симпатичная, с точёной фигуркой и приятным личиком барышня. Только ростом метр двадцать.

Сева рассеянно погладил её по голове, она в ответ потёрлась щекой об его голую ногу, обняла ручками за колено и как будто замурлыкала. От неё исходило удивительное ощущение уюта и спокойствия. Мне сразу захотелось почесать её за ушком.

— Садись, — велел он мне, указав на кресло. — Сейчас принесут кофе.

— А кто… или что это? — я указал на мурлыкающую девушку.

— Сувенир, — равнодушно пожал плечами Сева. — Живая игрушка. Кайлиты вывели вместо кошек: всеядная, лоток не нужен, всё понимает, ничего не говорит. Может греть постель и всё такое. Они продаются стерильными, чтобы покупатели не разводили сами, и живут недолго, лет по двадцать. Так что, наверное, эта последняя из своего вида. Я давал ей Вещество, благо ей хватает трети дозы.

Я проникся — учитывая космическую стоимость Вещества везде, кроме Коммуны, не на всякое домашнее животное потратишь даже каплю.

— Беги наверх, — похлопал её Сева по круглой попке. — Нам поговорить надо, а от тебя в сон клонит…

Крошечная женщина потянулась, нарочно пройдясь ему по коленям крепкой грудкой, прощально мурлыкнула, встала и пошла к лестнице. Вышагивала подчёркнуто женственно, от бедра, играя выпуклыми ягодицами под короткой юбкой.

— Выпендривается, — хмыкнул Сева. — Любит дразнить гостей.

Пришла вчерашняя служанка, принесла кофе. Разлила по чашкам, постреливая глазами в мою сторону, и удалилась. В дверь постучали.

— Можно, друг Сева? — голос был незнакомый, мужской.

— Конечно, друг Малки, только тебя и ждём!

Мы кого-то ждём? Надо же.

Вошедший оказался неиллюзорно прекрасен. Я-то думал, Сева выглядит экзотично в своих пиджаках, но это зрелище «лопни мои глаза». Высокий, лысый, с полностью седой белой бородой мужчина смугл и выглядит лет на шестьдесят. В приветственной улыбке он продемонстрировал полный набор сверкающих золотых зубов. Ни одного белого. Под вышитым золотой гладью бархатным, чёрным в алых маках халатом переливается парчовая золотая косоворотка с блестящими, возможно даже, бриллиантовыми пуговицами. Ниже — пожарно-красные шёлковые шаровары, заправленные в собранные гармошкой малиновые сапоги. Севины золотые печатки на пальцах на фоне сборных драгоценных кастетов гостя вообще не смотрелись — каждый перстень перекрывал полторы фаланги. Как он ухитряется что-то делать, таская по килограмму золота на каждой руке? Захочешь этак жопу подтереть — покалечишься и унитаз разобьёшь…

Сева встал, и они обнялись, аккуратно похлопав друг друга по спинам.

— Здравствуй, здравствуй, друг Сева! — гость был громогласен и напорист. — Я поставил табор там, у лесочка, не помешаем?

— Ну что ты, друг Малки! Я всегда рад тебе и твоим рома! Как кочевали, гладка ли Дорога? Как здоровье твоих жён, детей и внуков?

— Хвала Искупителю, не жалуюсь, друг Сева! Новая жена сладка, как ихор, и принесла мне троих. Один из них настоящий глойти! Спасибо тебе за подарок! У тебя по-прежнему лучший товар в Мультиверсуме! Внуков же я перестал считать, когда кончились пальцы на ногах!

— Не стоит благодарности, друг Малки, для тебя у меня всегда найдётся что-то особенное! Вот, например, посмотри на этого юношу! Это тот, о ком я подал тебе весть вчера.


Я здорово напрягся — это что, и есть мой покупатель? Что за цыганщина? На кой чёрт я ему сдался? Танцевать как медведь на цепи? У меня плоховато с хореографией.

— Я порадовался твоей вести, друг Сева, и сразу поднял табор в дорогу. Как зовут этого смешного мальчика?

— Артём меня зовут, — буркнул я недовольно.

Мне надоело, что меня обсуждают в третьем лице. И вообще — нашли мальчика.

— Те авес бахтало[23], друг Артём, я Малкицадак, рома баро.

— Цыганский барон? — блеснул образованностью я.

И — сел в лужу.

— У рома нет баронов, — нахмурился цыган. — Баро — большой. Баро — старший. Баро — не барон, не граф, не царь и не командир. Рома — народ Дороги, мы равны друг перед другом. Но разве объяснишь это гаджо?

Он потеребил массивную золотую серьгу и недовольно спросил Севу:

— Друг, ты уверен, что это он? Этот дырлыно[24]…

— Ой, Малки, я сначала сам подумал, что он просто лошок, но присмотрелся — он бахтало мурш[25]! Он сегодня ночью отлично потрудился, и мой глойти говорит, что не зря. Девицы понесли Людей Дороги. Он тот, о ком сказано.

Что он несёт? Я что, обрюхатил служанку и эту оторву?

— Или это просто совпадение, — недовольно буркнул золотозубый.

— Или так, — кивнул Сева, — а что мы теряем, баро?

— Так, может, не отдавать его тогда?

— Он вернётся, Малки. У него есть Судьба. И когда он её поймёт, то будет нам должен.

Потом они обсудили какие-то непонятные торговые дела, каких-то неизвестных людей, какие-то невнятные обстоятельства — то по-русски, то переходя на цыганскую тарабарщину. Меня тут как будто не было. А потом цыган ушёл, и мы остались с Севой вдвоём.

— Спрашивай, — разрешил он со вздохом.

— Сева, что это было вчера? Зачем тебе нужно было так срочно повесить на меня этих девушек? Почему именно на меня?

— Догадался? — покивал головой работорговец. — Умный мальчик, да…

Он отхлебнул кофе, задумался, а потом отрицательно покачал головой:

— Я не скажу тебе. Тебя сегодня заберут. Чего не знаешь — не расскажешь.

Я поёжился — сразу представил себя привязанным к стулу в подвале, лампу в лицо и дубинку по почкам.

— Цыгане?

— Нет, что ты. Рома ты не нужен. Им никто не нужен.

— А кто?

— Другие люди.

— Расскажи им всё, — посоветовал Сева, глядя на мою помрачневшую рожу. — Ты не знаешь ничего важного, иначе бы тебя им не отдали. Просто расскажи, не играй в героя для тех, кто тебя предал.

— И не собирался, вот ещё, — буркнул я. — Я теперь человек женатый, мне себя беречь надо…

— Тут есть тонкость, — хитро улыбнулся он. — Вместо того, чтобы консуммировать брак, ты драл Линку. Если не вернёшься, старый Сева расстроится, но сможет объявить его не состоявшимся фактически.

Я равнодушно пожал плечами — оно и к лучшему. Мне гарем не по чину. Коммуна меня продала, на бывшей Родине никто не ждёт, а скитаться в поисках места под солнцем проще одному, чем в компании трёх сногсшибательных красавиц.

— Я буду ждать, когда ты вернёшься, — снова увидел меня насквозь Сева, — но не очень долго, так что поспеши. Хочешь попрощаться с жёнами? Покупатель уже прибыл, но его полезно подержать в ожидании…

— А хочу! — согласился я. Мне пришла в голову одна идея.

Усатый помощник провёл меня лесной дорожкой в другой пряничный домик, поменьше этого, но поцветастее. В холле ко мне шагнули вставшие с дивана девушки, и дыхание на секунду пресеклось. Хороши, слов нет. Кому-то было бы счастье, а мне как всегда.

— Две минуты! — сказал сопровождающий строго и показал для верности растопыренные буквой V пальцы.

Неужели боится, что я успею тут наскоро свой брак, как это… консуммировать?

Девушки смотрели на меня, ожидая невесть чего. Но вроде без отвращения.

— Ну, здравствуйте, — сказал я им. — Кто-нибудь из вас понимает меня хотя бы чуть-чуть?

Безымянная горянка кивнула.

— Мы всё понимай, — сказала она глубоким грудным голосом.

— Вы, наверное, лучше меня знаете, что происходит, глупо было бы вам что-то объяснять. У меня только один вопрос: вам это надо? Не Севе, не кому-то там ещё, а вам? Тебе и девушкам?

— Мы… — она задумалась, подбирая слова. — Мы решить, Сева прав. Мы принимать эту Судьбу.

Блондинка и рыжая закивали, подтверждая. Что ещё за судьба такая? Но спросить не успел — вернулся усатый.

— Идти! — сказал он сердито.

— Момент, — ответил я. — Попрощаюсь с семьёй. Чего пялишься? Это мои жёны!

Усатый зло фыркнул, но демонстративно отвернулся в угол.

Я обнял всех троих разом, собрав в плотную группу девичьи тела, и прошептал горянке на ухо:

— Спрячь и никому не показывай. Всегда держи при себе!

Моя рука нырнула ей за пазуху и вернулась обратно. Даже пощупать содержимое толком не успел! Одни хлопоты мне от этого брака…

— Пока, девушки! Не скучайте! Увидимся! — сказал я напоследок, и усатый довольно невежливо вытолкал меня из домика.

Кажется, я ему сильно не нравлюсь. Неужели сам в мужья мылился? Удивительно, но эта мысль вызвала во мне что-то похожее на секундную судорогу ревности. Как мы люди, всё же смешно устроены…


Покупатель ждал нас в пустующем по утреннему времени баре, беседуя с обряженным в парадный бордовый пиджак Севой. Они выглядели старыми знакомыми, но некоторая напряжённость в позах просматривалась. Войдя с солнечной улицы в полутьму помещения, я не сразу разглядел того, кто заказал меня, как товар в онлайн-магазине. А разглядев, даже не очень удивился тому, что мы знакомы. Бесконечен Мультиверсум, а рожи всё время встречаешь одни и те же. Это суровое обветренное лицо с седым ёжиком армейской стрижки и бледной чертой шрама на скуле я видел недолго, но запомнил хорошо. Мы целились друг в друга у палатки в одном очень холодном и снежном срезе, а я тогда ещё был гораздо менее привычен к пребыванию на мушке. Сейчас он был тоже в военном, только без броника и разгрузки, а на нарукавной нашивке вместо тогдашних пяти звёздочек была одна, но побольше.

— Поздравляю с очередным званием! — сказал я ему вместо «здрасьте».

— Служу трудовому народу! — ответил он со всей серьёзностью.

— Да вы знакомы? — искренне поразился Сева. Ну, или очень хорошо сыграл удивление.

— Встречались как-то раз, — коротко ответил военный.

— Ну, тогда сами видите — всё без обмана! У старого Севы лучший товар в Мультиверсуме!

Покупатель скептически покачал головой, но не стал спорить. Молча подвинул по столу небольшой металлический ящичек, размером с автомобильную аптечку. Работорговец отстегнул защёлки, приоткрыл крышку и заглянул внутрь. К сожалению, с моей стороны было не разглядеть, что там, но его вроде бы устроило.

— Он ваш, уважаемый! — сделал Сева широкий жест в мою сторону. — Спасибо за покупку, обращайтесь к нам снова!

Как кассир в супермаркете, ей-богу.


На улице нас ждал широкий плоский автомобиль на больших колёсах. За установленной на поперечной дуге пакетной скорострелкой стоял боец в высокотехнологичной кирасе и закрытом шлеме, нервно ворочая стволами на вертлюге. Вокруг столпились пёстрой толпой цыгане и демонстративно его разглядывали, тыкая пальцами, смеясь и обсуждая на непонятном языке. Как будто он конь и его украсть хотят. Водитель, почти сливающийся с машиной благодаря покрывающему их обоих геометрическому камуфляжу, держал одну руку на баранке, а другую на кобуре. Но окружившие машину рома не проявляли агрессии. Женщины в ярких юбках звенели обильными монистами, мужички с усами и в шляпах громко переговаривались на своём гортанном языке, между ними носились босоногие чумазые дети. Увидев нас с Севой, они послушно расступились.

Покупатель молча указал мне место на заднем сидении, где перед моим носом маячила жопа пулемётчика, а сам сел спереди, рядом с водителем. Машина плавно и почти беззвучно набрала скорость — только шелестела палая листва, да гудели зубастые покрышки. Мы промчались по лесной дороге, проскочили быстрым ходом унылый и явно давно заброшенный городок, состоящий из таких же облизанных параллелепипедов без окон, и вырвались на простор. Затянутое грязью и заметённое листьями шоссе было прямым, как стрела, и на нём не было никаких следов — похоже, работорговцы в эту сторону не катаются. По сторонам были луга и перелески в осенних буро-оранжевых красках, неотличимо похожие на среднюю полосу России, только совершенно безлюдные и без следов хозяйственной деятельности. Если бы не дорога с твёрдым покрытием и редкие покосившиеся столбы, можно было бы подумать, что люди здесь никогда и не жили.

Ехали так долго, что пулемётчику надоело топтаться у своей установки, и он сел рядом со мной, сказав извиняющимся тоном:

— Да нет тут никого…

Через пару часов быстрого хода свернули с шоссе на теряющуюся под деревьями подъездную дорогу, потом на еле угадываемую по старой колее грунтовку, а дальше и вовсе двинулись через редколесье, заламывая трубами бампера молодые деревца и кусты. Вскоре я почувствовал знакомое ощущение — где-то совсем рядом был репер. Не ошибся — на полянке среди полускрытых почвой упавших камней древнего кромлеха торчала верхняя половина ушедшего в землю чёрного цилиндра. Похоже, здешняя цивилизация, какой бы она ни была, не проявила к этим артефактам интереса.

Я с интересом ждал — кто из них достанет планшет и окажется оператором? Но так и не дождался: переход совершился как бы сам собой, оставив меня в недоумении.

На той стороне нас ждал небольшой подземный зальчик, в который машина вписалась почти в распор. Реперы оказываются в каких-то подземельях чаще, чем на поверхности, но я понятия не имею, почему. Воронцов никогда об этом не рассказывал — возможно, не знал и сам.

В зальчике было темно и душновато. Период гашения, к счастью, оказался коротким. Следующий резонанс выкинул автомобиль в более просторный зал. Нас встретил навязчивый звук тревожного зуммера. Он нарастал, угрожающе повышая громкость и частоту гудков. По стенам побежали блики оранжевой лампы-крутилки, но покупатель достал из кармана нечто вроде гаражного пульта и ткнул им куда-то в темноту, отчего всё это прекратилось. Наверное, если сюда попадёт кто-то без такого пульта, ему не поздоровится.


Дождались гашения, прыгнули дальше — были встречены ощетинившимся стволами блок-постом. Это выглядело, как вывернутый наизнанку дот, — когда оружие смотрит вовнутрь могучей бетонной фортификации. Бойницы, прожектора в лицо, резкий голос через хриплый матюгальник:

— Не двигаться! Оружия не касаться, руки держать на виду!

Я застыл. К нашему командиру подошел кто-то почти неразличимый из-за бьющего в глаза света, проверил какие-то документы, перекинулся парой слов и ушел. Я думал, нас выпустят наружу, но нет — дождались гашения и прыгнули дальше.

В следующем срезе было солнечно и ярко — полуденное солнце сияло над небольшой горной долиной. Свежий воздух выгодно отличал это место от предыдущих, но в остальном так же — площадка вокруг репера огорожена (на этот раз металлической сеткой), на вышках стоят недружелюбно целящиеся в нас стрелки. Проверкой документов тут не ограничились — всем велели выйти, оставив оружие, и тщательно осмотрели автомобиль и даже вещи в рюкзаках.

Мы уселись обратно в машину, перед нами раздвинули сетчатые ворота. Выехав с площадки, сразу оказались в длинном прямом тоннеле, проложенном прямо в теле горы. В нём могли свободно разъехаться два грузовика, и мне даже показалось, что на полу есть следы крепления рельсового пути. Тоннель освещался редкими световыми шахтами, было гулко и прохладно. Мы ехали по нему около часа, дважды останавливаясь на блокпостах, где на нас светили прожектором и проверяли документы. Солдаты, одетые в хаки и вооружённые старообразными, с деревянными прикладами, «калашами», выглядели напряжёнными и бдительными. Не похоже, что караульная служба ведется формально. Интересно, они всегда такие нервные, или у них тут реальный фронтир?

Тоннель вывел нас к небольшой военной базе, с бетонным забором, стальными воротами и блочно-кирпичными казармами в стиле позднего СССР. Перед воротами стоял танк Т-62 в кустарной противокумулятивной защите из арматурной решётки. Спереди он был укрыт сложенными в виде капонира мешками с песком, а ствол пушки смотрел точно на створ тоннеля. Впрочем, здесь напряжение чувствовалось меньше — документы опять проверили, но стволами при этом в нос не тыкали. Зато, наконец, дошла очередь до меня — повели через плац, чертовски похожий на тот, что я топтал на срочной. Вплоть до щитов с плакатами «Строевые приёмы с оружием» и «Выполнение воинского приветствия».


Над входом в здание штаба висела кумачовая перетяжка с надписью: «Пограничник! Крепи рубежи обороны Коммуны!» Я от этого так обалдел, что даже не сразу понял, что от меня хотят. А меня, между тем, отвели в подвал, завели в пустую комнату и потребовали раздеться. Я не стал спорить — обстановка не располагала. Мужик в докторском халате и резиновых печатках по локоть тщательно прошелся по мне каким-то ручным сканером на длинной ручке, только что в задницу его не засунув. Одежду тем временем унесли, и я несколько минут мёрз на холодном бетонном полу. Вскоре какой-то служивый принес мне хэбэ[26] третьего срока носки, слежавшиеся кирзачи, желтоватые застиранные кальсоны и портянки. Я попытки с третьей вспомнил, как их правильно мотать, — некоторые навыки остаются с тобой на всю жизнь. Знакомые виды, звуки и запахи (гуталина, хлорки, кирзачей и столовки) вызвали сильнейшее дежавю — как будто меня только что привезли из военкомата в учебку, и скоро первое построение, и прочие малоприятные перспективы.

Обошлось.

Меня просто вернули в машину, и мы поехали дальше. Пересекли расположение части и оказались у следующего репера — выходного транзитной пары. Неплохо они тут огородились — пересечь этот срез можно только от одной базы до другой, от замкнутой горной долины через простреливаемый тоннель прямо под дуло танка. И всё равно нервничают… Неужели нас так боятся?

Выходной репер расположился в подземном укрытии, противоатомные ворота открывались между пулемётными капонирами. Последняя линия обороны?

На той стороне мы оказались в просторном помещении типа склада. Пост часового, шлагбаум — и впереди раскрылась перспектива зелёного городского променада. Разглядеть его мне не дали — пересадили из открытой машины в грузовик с будкой без окон, где пристегнули наручником к лавке. И заперли дверь. Зарычал мотор, судя по звуку — обычный, бензиновый. Мы поехали. Я совершенно потерялся во времени и не мог даже сказать, как долго мы сюда добирались, но так вымотался, что, несмотря на неудобную позу, просто заснул.

Разбудили меня без грубости, но решительно. Отстегнули от лавки, повели куда-то коридорами — машина оказалась в подземном гараже, так что я так ничего и не увидел, кроме скучных, крашенных зелёной масляной краской стен, одинаковых дверей с цифрами и сурового дневального на тумбочке. На стене рядом с ним висел красный телефон с трубкой, но без номеронабирателя, и стояло в стеклянной пирамиде знамя — к сожалению, свёрнутое, но, похоже, что красное. На стене плакат «Воин Коммуны, будь бдителен, противник подслушивает!» изображал насупленного мужика в фуражке со звездой, который прикладывал палец к губам жестом «Тс-с-с!». Когда меня вели мимо, дневальный вытянулся и уставился поверх голов, имея вид уставной и бравый. Геометрического камуфляжа на нём не было, а форма напоминала ностальгическое «пэша»[27] времен позднего СССР — китель, брюки, сапоги, чёрные погоны с буквами «АК», пилотка со звёздочкой, ремень с бляхой. На ремне висели штык-нож и связка ключей.

Меня завели в кабинет, посадили на неудобный прикреплённый к полу металлический стул и ушли. Передо мной был стол, за ним на стене — зеркало Гезелла[28]. Ну, то есть, выглядело оно обычным зеркалом, но какой дурак повесит зеркало во всю стену в комнате для допросов? Не знаю, кто оттуда на меня пялился, но держали меня так довольно долго. Полагаю, ждали, когда я занервничаю, но я был спокоен, потому что чего-то такого и ожидал. Надеюсь, бить не будут, а если будут — то не по яйцам. Глупо иметь три жены и не иметь яиц.

Залязгали замки, вошли двое — знакомый военный со шрамом и незнакомый военный без особых примет. Незнакомый сразу сел за стол, развернул какие-то тетрадки и зашуршал бумагой, знакомый встал напротив моего стула, но чуть в стороне — видимо, чтобы из-за стекла меня было видно.

— Здравствуйте, — сказал он вежливо. — Представьтесь, пожалуйста.

— Артём, — ответил я.

— Полностью, пожалуйста! — я назвал фамилию и отчество.

— Воинское звание?

— Рядовой запаса.

Кажется, мой ответ вызвал лёгкое недоумение. Военные переглянулись, но никак не прокомментировали.

Меня спросили о роде занятий — я сказал, что преподаю в школе, спросили о семейном положении, и я автоматически сказал «холост», потом вспомнил, что уже нет, но поправляться не стал. После десятка нейтральных вопросов поинтересовались, понимаю ли я, где нахожусь и почему. Я честно ответил, что понятия не имею по обоим пунктам.

На этом допрос, к моему удивлению, закончился. Меня отвели в узкую камеру с койкой, рукомойником и унитазом, где и оставили. Я попытался уснуть, но не спалось — в машине выспался. Так что просто валялся, глядя в тусклую потолочную лапочку во взрывозащитном плафоне, и думал о том, как же я дошел до жизни такой. Ничего толкового не придумал.

— Эй, воин! — донеслось от двери. В маленькое окошко заглядывал давешний дневальный. — Днём лежать на кровати нельзя! Только сидеть!

— Да как-то похуй, — ответил я.

— Ну, дело твоё, но, если старшина увидит, у тебя будут проблемы.

Я пожал плечами — вряд ли мои проблемы может увеличить какой-то старшина.

— Слышь, воин, — с любопытством спросил дневальный. — Ты где так умудрился накосячить, что тебя на губу один из этих притащил?

Я сначала не понял, а потом догадался — в этом затрапезном хэбэ он принимает меня за своего же солдата-залётчика. Будь я дневальным, я бы тоже не ожидал увидеть на гауптвахте инопланетного шпиона. После неоднократного лечения ранений препаратами Коммуны я стал выглядеть моложе своих лет и при плохом освещении вполне канал за военнообязанного. Побочный эффект. Временный, к сожалению.

— Каких «этих»? — спросил я ленивым тоном дембеля-распиздяя.

— Ну, «друзей-партнеров». Целый майор Комспаса, не хрен собачий, это ж как наш генерал, не меньше! Ты, похоже, капитально залетел, да?

Ага, это он про моего знакомого военного, который со шрамом.

— Что, тоже «партнёров» не любишь? — закинул я удочку наугад.

— Да кто их любит… — мрачно сказал солдат. — Смотрят на нас, как на говно, а потом «крепите рубежи Родины». Они обосрались, а мы — крепите… Так что ты натворил?

— Лучше тебе не знать… — напустил туману я. — Разошлись малость в вопросе, где рубежи и где Родина.

— Вот даже как? — присвистнул дневальный. — Так ты дисс? Эх, не повезло тебе, брат. В лучшем случае — на точку пойдёшь, с двумя рожками жопу прикрывать. А то могут и в штрафную, с пиздец-пакетом на брюхе бегать. Там, говорят, недавно такое мясо было — двухсотых считать устали… Идёт кто-то, я побежал на пост. Держись, воин!

— Служу трудовому народу! — ответил я.

— А куда ты, блядь, денешься… — прокомментировал дневальный и убежал.

«Друзья и партнёры», значит? Ну-ну.


На этот раз меня отвели в другой кабинет. Там стоял древний аналоговый, с бумажным самописцем, полиграф, возле которого суетился военный в накинутом на форму халате. Меня усадили на стул, обвязали вокруг груди каким-то проводом, прицепили резинками поперёк ладоней датчики, обмотали эластичной лентой левый бицепс. Мой покупатель тоже был тут, но кроме него пасся какой-то толстый генерал с брезгливой отёчной мордой, и подпирал стену некто в штатском, от которого за версту несло Конторой Глубокого Бурения.


— Готово, — сказал тот, что в халате, — можно начинать.

Меня снова прогнали по кругу простых вопросов, повторяя их в разных формулировках, а потом перешли к главному.

— Ваша должность в разведке вашей Коммуны?

— Я не разведчик…

— Вас видели в составе разведывательно-диверсионной группы, повторяю вопрос — ваша должность в разведке?

— Я не…

— С каким заданием вас забросили к нам?

— Меня не…

Вопросы повторялись раз за разом, ответы их не устраивали, тон становился все жёстче. Кажется, от рукоприкладства их сдерживала только опасность повредить полиграф. Потом сменили тему и пошли спрашивать про Коммуну.

— Какова общая численность вашей армии?

— У нас нет…

— Когда вы планируете следующее вторжение?

— Мы не…

— С какой целью вы уничтожаете мирное население нейтральных срезов?

— Это не мы…

— Зачем вы воруете детей?

— Мы что?..

— Да он над нами издевается! — не выдержал, в конце концов, генерал. — Что там ваш прибор показывает?

— Наверное, он тренирован на обман полиграфа, — уныло сказал халат, разглядывая свои графики. — Я о таком слышал… Матёрый шпион, товарищ генерал! Опытный!

— Вы понимаете, что мы извлекли маячок из вашего снаряжения? — спросил майор со шрамом. — Он в другом срезе, и там готовы к встрече. Вам никто не поможет и никто не спасёт!

Надо же, у меня, оказывается, маячок был? Как-то слишком просто для Ольги. Понятно же, что найдут. Впрочем, я и не ожидал, что на выручку примчится кавалерия.

— Уведите его, — махнул рукой генерал.

Меня отцепили от проводов и увели обратно в камеру. Вскоре солдатик притащил алюминиевый поднос с едой — синеватое картофельное пюре с гуляшом, пара кусков хлеба и компот. Первого мне, видимо, не полагалось. Или время было не обеденное.


Я поел, повалялся на кровати — и ничего мне за это не было. Успел передумать кучу мыслей и окончательно запутаться. Чем дальше, тем меньше я понимал, что вокруг меня происходит, поэтому перестал думать об этом и стал думать о бабах. То есть, о жёнах. По здравому размышлению решил, что с жёнами, может быть, ещё и обойдётся. Ведь есть же шанс, что меня завтра выведут в чистое поле, поставят лицом к стенке и пустят пулю в лоб. Как шпиону и диверсанту.

Расстрельная команда за мной не пришла, а пришёл майор-со-шрамом. Он отвёл меня не в очередной пыточный кабинет, а в Красный уголок, где мы уютно расположились в продавленных креслах под кумачовым вымпелом «За нашу коммунистическую Родину!».

— Зачем они тебя нам сдали? — спросил он. — Всё понимаю, кроме этого.

— Я без понятия, — честно ответил я. — В отличие от вас, я не понимаю ни хрена. Честно, я не вру.

— Если бы я думал, что ты врёшь, то сейчас с тобой бы разговаривал не я, а специалисты по силовому допросу из разведки местных. Они, кстати, с нетерпением ждут моего разрешения.

Он, значит, не местный? Но разведке требуется его разрешение? Интересно у них тут всё устроено.

— Это очевидное внедрение, — продолжил он задумчиво. — Настолько очевидное, что так не бывает. Сева не связался бы с тобой сам, он вас боится. Неужели ради маячка? Но его было не слишком сложно обнаружить… Почему именно ты, и почему именно так? Что нужно вашей Коммуне?

— Я до вчерашнего дня не знал даже, что есть не наша. Был уверен, что это уникальный бренд.

— Бренд? Вы его просто присвоили, получив чужие дивиденды. Только мы, Комитет Спасения, настоящие наследники истинной Русской Коммуны, которую помнят и уважают в Мультиверсуме.

— А это? — я махнул рукой на плакат «Русская Коммуна — оплот мира в Мультиверсуме», где суровый солдат в каске от души ебошил прикладом в зубы какому-то чёрному мерзкому силуэту неопределённых черт. Силуэт тянул костлявые скрюченные ручонки к девочке в белом платьице. Девочка боязливо спряталась за солдатом, осторожно выглядывая из-за его задницы.

— Это — наша франшиза, — проявил майор удивительное знание бизнес-терминологии моего родного среза. — Мы им разрешили.

Ага, разрешили, значит…

— А за что вы так не любите… — я задумался, как теперь назвать тех, кто так ловко меня подставил.

— Ваших бывших соотечественников? — догадался он. — А вы не догадываетесь?

— Нет, — честно признался я.

— Они хотят создать Искупителя.

— Кого?

— Вполне допускаю, что вы этого не знали, — добавил он, глядя на моё растерянное лицо. — Я бы многое мог рассказать про вашу так называемую «Коммуну», но не хочу терять время. Вы мне больше не интересны, всё что хотел, я выяснил. Вы не стоите уплаченного за вас Севе, но не все инвестиции окупаются, что поделаешь.

— И что со мной будет?

— Отдам местным. Может, им вы расскажете то, что не хотите рассказать мне. Не сразу, но расскажете. Желать вам всего хорошего было бы издевательством, так что просто прощайте. Впрочем… Даю последний шанс меня чем-нибудь заинтересовать. Есть идеи?

«Экий пафосный мудак», — подумал я.

— Да иди ты в жопу, — ответил вслух. Чего теперь терять-то?


В предполагаемых «застенках» меня ожидали трое. Военный в звании подполковника, седой мужик в штатском и древний облезлый дедуган — лысый, морщинистый и в пигментных пятнах. Глаза у него, впрочем, были ясные и цепкие, и вообще держался он бодро. Меня усадили на обычный стул, и сами уселись напротив. В воцарившейся тишине я услышал доносящиеся откуда-то звуки смачного мордобоя — влажные мясные удары, стоны, тихие проклятия и неразборчивую агрессивную ругань. Кажется, из кого-то что-то выбивали. Возможно, мне тоже предстоит получить новый жизненный опыт.

— Ну, вот зачем это? — поморщившись, сказал дед. — Васильев?

— Операция прикрытия, — ответил подполковник. — Они нас слушают.

— Покажите ему.

Военный подошёл к стене и с усилием сдвинул в сторону висящую на ней школьную доску со следами мела. За ней обнаружилось окно в допросную. Там, за стоящим посередине железным, крашеным белой масляной краской, столом сидели на привинченных к полу стульях два мужика. Перед ними стояли стаканы в подстаканниках, эмалированный чайник и полная папиросных окурков пепельница. Один из них был мордат и широкоплеч, одет в штаны от хэбэ, тапки-шлёпанцы и майку-алкоголичку, открывающую мощные волосатые руки. Второй имел вид пьющего интеллигента с тяжёлой судьбой и красовался в потасканном, но с претензией костюме цвета индиго. На моих глазах тот, что в майке, встал, прошёл к висящей в углу кожаной боксёрской груше и с большой сноровкой и завидным умением отвесил ей несколько апперкотов. Тот, что в костюме, трагически взвыл, как укушенный за яйца койот, потом отхлебнул чаю, забулькал им во рту, проглотил и издал несколько протяжных трагических стонов.

— Отвечай, капиталистическая сволочь, мать твою! — закричал свирепым басом мордатый.

Интеллигентный неразборчиво проблеял в ответ что-то жалобное, но отрицательное. Не поддался, в общем, давлению, за что груша ещё пару раз получила в торец, опасно раскачиваясь на подвесе. Забулькал чай, послышался стон. Если закрыть глаза, то получался отличный саундтрек к голливудскому боевику категории «Б» про русскую мафию.

Подполковник задвинул доску обратно, и в кабинете стало тише.

— Это мы вас пытаем, — пояснил товарищ в штатском. — Но вы пока не сознаётесь.

— Я такой, — осторожно подтвердил я, — стойкий и несгибаемый. Пионер-герой и молодогвардеец.

Троица местных быстро переглянулась, как будто я невесть что важное выдал.

— А скажите, Артём, — спросил дед, — ваша… э… «коммуна» имеет связь с Родиной? С руководством СССР?

— Ну, насчёт СССР есть определенные сложности исторического характера, — признал я, — но с материнским срезом некие контакты, насколько мне известно, поддерживаются. Боюсь, не могу сказать точно, какие и в каком объёме.

— Путь туда есть? А что с СССР? — спросили одновременно подполковник и старикан.

Я подтвердил, что, при наличии соответствующего оборудования, я мог бы выстроить маршрут до материнского среза. А потом изложил ультракраткую версию новейшей истории России. За стеной меня продолжали бить, но уже как-то вяло, без огонька — устали, наверное. Судя по звукам, я продолжал упорствовать в своих заблуждениях.

Местные некоторое время переваривали информацию.

— Артём, — спросил, наконец, старик. — А как образовалась ваша «коммуна»?

— Если верить тому, что мне рассказывали, то это последствия неудачного научного эксперимента.

— А кто его проводил, где и когда?

— Загорск, Загорск… — я припоминал номер.

— Загорск-двенадцатый? — дед так разволновался, что я испугался, что его сейчас удар хватит.

— Вот, точно, двенадцатый!

— Так вы — пропавшая группа Матвеева! — он в волнении хлопнул артритными ладонями по столу и сморщился от боли.

— Да… — покачал головой штатский, — так называемые «партнёры» рисовали нам совсем другую картину… Ну, мы никогда им особенно и не верили, — он пожал плечами.

— Мутные они, — согласился военный. — Но куда деваться-то?

На этом разговор был окончен, и меня отвели в камеру. Не знаю, чем там за стеной всё закончилось — наверное, меня забили до смерти. Ведь я не мог выдать Главную Тайну, потому что ни хрена не знаю.


Непонятно сколько прошло времени, потому что окон в камере не предусмотрели и лампочку не гасили. Кормили меня два раза, но по скудному набору блюд понять, обед это, завтрак или ужин, было никак невозможно. Второе и компот — вот и все разносолы. Впрочем, тратить калории было некуда, я просто валялся на койке и смотрел в потолок, думая о всяком. Не могу сказать, что картина происходящего от этого прояснилась, но гипотезы у меня возникли. А потом пришёл давешний дед.

Его привел подполковник, уважительно, под локоток, сопроводив в камеру и принеся стул.

— Здравствуйте, Артём, — сказал старик вежливо.

— И вам не хворать, как бы вас там ни звали, — ответил я немного раздражённо. Мне уже надоело тут валяться.

— Ах, да, мы же так и не познакомились, — неубедительно спохватился он. — Я Михаил Андреевич Сванетский, здешний, если угодно, руководитель.

— Очень приятно, — так же неубедительно соврал я.

— Видите ли, Артём, я не знаю, что с вами делать.

Я промолчал. Наверняка он не за моим мнением на сей счет пришёл.

— Нарисованная вами картина очень сильно отличается от того, что мы знали раньше. Признаться, я более склонен верить вам, а не нашим… партнёрам. Группа Матвеева никак не могла превратиться в то, что они описывают. Профессиональное недоверие наших комитетчиков тоже, скорее, в вашу пользу. Они не считают, что корень наших проблем в вашем анклаве, хотя, разумеется, и не исключают этого полностью.

— К сожалению, я не знаю, как подтвердить сказанное мной или опровергнуть сказанное другими, — отмазался я. — Насколько мне известно, наша Коммуна вообще не подозревает о вашем существовании. Но я, разумеется, многого не знаю. А что у вас за проблемы?

— Ну что же… — задумался старик. — Думаю, не будет большого вреда, если я вас немного посвящу в наши трудности.

Историю дедуган рассказал прелюбопытную. Оказывается, эксперимент Матвеева был первым, но не последним. И, в конце концов, один из опытов увенчался успехом — в середине 60-х под Красноярском был установлен большой стационарный портал в другой срез. Мир оказался ненаселённым, хотя имелись признаки того, что раньше это было не так. В условиях строжайшей секретности на новое место завозились люди, техника, ресурсы, оборудование — страна напряглась в сверхусилии освоения новых территорий, готовя из них то ли резервный склад, то ли неуязвимую военную базу, то ли полигон для испытаний всего, что было страшновато пробовать дома. Возводились поселения и военные городки, распахивались поля, запускались цеха для обслуживания техники. На «большой земле» атомная электростанция держала портал включённым, обеспечивая для маскировки ещё и работу алюминиевого завода. Транспортировкой его продукции прикрывалась работа железнодорожной ветки снабжения. Геологи копытили окрестности в поисках местных ископаемых, но находили немного. Тут были и нефть, и газ, и уголь — но месторождения оказались в значительной степени опустошёнными, со следами давней разработки. Железа и цветных металлов в достижимых окрестностях не нашли совсем. Добыча местных ресурсов для завоза в СССР оказалась нерентабельной, хотя некоторое подобие автономии они бы создать позволили.


Колонисты не знали ни в чём недостатка — ангары длительного хранения были забиты техникой и оружием, склады ломились от продовольствия, постепенно росло местное производство, из ремонтных цехов образовались мини-заводы, хватало и научных кадров, чьи секретные лаборатории размещались на незаселённых просторах нового мира. К началу 80-х население анклава превысило сто тысяч человек, работали три тепловых электростанции на местном сырье, были распаханы тысячи гектаров целины, на бескрайних пустошах паслись стада коров и овец, а молодое комсомольское население дало тысячи местных уроженцев, ни разу не видевших базового мира. Увы, секретность работала по «системе ниппель» — здешнее поселение было комфортной, престижной, но бессрочной ссылкой. Как им объясняли — временно, пока СССР не готов предъявить свои достижения международному сообществу.

— Войны ждали, — пояснил старик. — Держали нас за большое бомбоубежище. На берегу моря поселок закрытый отгрохали на случай эвакуации руководства страны. Теперь там пионерлагерь и санаторий.

В целом, по его словам, жилось тогда в колонии неплохо — она снабжалась бытовым дефицитом по нормам ЗАТО, зарплаты начислялись с северным коэффициентом, тратить их было особенно некуда, и даже машины можно было купить по льготной очереди, благо бензин понемногу делали свой. Частники получали его лимитировано, по талонам, но сгонять на рыбалку или охоту на своей «Ниве» мог почти каждый желающий. Большая часть переселенцев была добровольцами, переселялись семьями и вскоре переставали ощущать себя «в командировке», врастая в местный быт.


В полночь на 10 февраля 1984 года портал закрылся. Внезапно, без видимых (по крайней мере, с этой стороны) причин. Думали, что случайный технический сбой, ждали восстановления — не дождались. Самой вероятной гипотезой признали войну — внезапный ядерный удар, настолько стремительный, что даже тревогу объявить не успели. Колония окончательно перешла в автономный режим, местная администрация и партийная ячейка сформировали правительство. К сожалению, политика частичного ограничения технологий и дефицит ряда ресурсов через несколько лет стали сказываться. Полное отсутствие электронной промышленности, фармакологических и химических производств, критический дефицит металлов, в первую очередь меди и алюминия. В какой-то момент пришлось конфисковать у населения все алюминиевые изделия, вплоть до кухонной посуды. Бытовая техника постепенно выходила их строя из-за отсутствия элементной базы. Почти лишённые электрической части советские дизельные трактора исправно пахали землю, собственной нефти хватало на обеспечение их соляркой, рембазы производили несложные расходники, стада плодились, картошка росла — голод колонии не грозил. Но технологическая деградация принимала угрожающие масштабы, а главное — медицина осталась практически без лекарств. У запасённых выходил срок годности, новые взять было неоткуда. Начали с нуля — по технологиям начала века создавали примитивные антибиотики, несложные препараты, постепенно выстраивались технологические цепочки, но… в 98-м году (в колонии продолжали традиционное летоисчисление) вспыхнула эпидемия, вызванная неизвестным вирусом. Её связывали с исследованиями археологов-любителей, нашедших развалины старого города, принадлежавшего исчезнувшей тут цивилизации.


Уровень летальности был небольшой, симптоматика напоминала тяжёлый грипп с лёгочными осложнениями, но болезнь выявила практически полную беспомощность местной медицины. Среди научного персонала колонии не было вирусологов и специалистов по исследовательской фармакологии, только врачи общей практики. Если до этого работы археологов поощрялись в надежде обнаружить пригодные для вторичной переработки ресурсы — в первую очередь металл, — то после эпидемии исследования руин запретили. Не помогло. Через пару лет пришла новая болезнь, от которой умирало уже десять процентов заболевших. От третьей эпидемии спасли только жёсткие карантинные мероприятия, но умерло уже более половины заражённых. Причины возникновения смертельных поветрий оставались загадкой — все выходы за пределы освоенных территорий были запрещены, откуда же брались новые и новые вирусы в замкнутой колонии? Четвёртая эпидемия стала бы последней — смертность от нового вируса превысила 80 процентов, а высокая контагиозность и длительный инкубационный период сделали карантинные мероприятия бессмысленными.

— Мы уже тогда заподозрили неладное, — с горечью сказал старик. — В природе таких вирусов не встречается, они моментально уничтожили бы собственную кормовую базу. Зато они идеально подпадают под технические задания для разработки боевых штаммов бактериологического оружия.


И тут появились они — «партнёры». Пришедшие через реперный камень давно неработающего портала люди оказались прекрасно вооружёнными, великолепно подготовленными, а главное — имеющими лекарства поразительной эффективности именно от этого вируса. Колония была спасена, но через некоторое время перешла под фактический контроль спасителей. Они-то и объяснили, что против колонистов велась биологическая война, которую вели их враги. Себя они называли «Комитетом Спасения», и были готовы принять под свои знамёна растерянных колонистов. Пришельцев было немного, несколько сот человек. Они представляли собой сплочённый и очень хорошо обученный военный отряд — с техникой и оружием, но без средств производства и специалистов мирного времени. Все они были мужчинами, ни одной женщины. Где находится их родина и мирная часть населения — колонисты не знают до сих пор.

— Они, — усмехнулся дед, — как написано в Библии: «входили к дочерям человеческим»[29]. Поназаводили себе любовниц, понаплодили детей и не очень-то стремились вернуться туда, откуда появились.

Они объяснили, что «коварный враг» не успокоится, хотя не предоставили никакой внятной мотивации. По их настоянию в колонии, которая теперь называлась «Коммуной», вернули отменённую было за ненадобностью воинскую обязанность, распечатали арсеналы и расконсервировали военные городки с техникой. Свое оружие и технологии пришельцы предоставить отказались. Зато их умение проходить через реперы открыло для колонистов срез с уничтоженной какой-то катастрофой цивилизацией, откуда можно было вывозить тоннами разнообразный металлолом. Правда, секрет работы реперов «партнёры» оставили за собой, проводку грузовиков с ресурсами и другие перемещения они как-то делали сами. Они объяснили это тем, что это врождённая способность их народа, и ей обладают только они.

— Это же неправда? — без особых сомнений спросил дед.

— Не совсем правда, — уточнил я. — Действительно, способностями перемещения в Мультиверсуме обладает не каждый, но и монополией какой-то группы они не являются. Наверняка среди вашего населения нашлись бы подходящие кандидаты.

— Мы так и предполагали, — кивнул он. — Не надо думать, что мы тут такие наивные. Просто у нас не было альтернативы. То, что ваша коммуна оказалась наследниками группы Матвеева, сразу показало противоречие. И ещё они сказали, что проложить маршрут до нашего родного мира невозможно, но вы уже объяснили, что это не так.

— Я одного не пойму, — сказал я. — Что им-то от вас надо? Какие у них мотивы для вмешательства в жизнь вашей колонии? Ну не любовницы же, в самом деле? Это товар в Мультиверсуме не дефицитный…

— Мы, разумеется, сразу задались этим вопросом, — согласился дед. — И вскоре поняли, что им нужны не женщины, а мужчины.

— Всё настолько плохо? — поразился я.

— Не в этом смысле, — отмахнулся он. — Они хорошо обучены и вооружены, но малочисленны. При этом у них, похоже, много врагов. «Партнёры» используют нашу небольшую армию как прикрытие, отправляя наших солдат гибнуть вместо себя. А ещё ресурсы. Мы добываем для них золото и редкозёмы, мародёря руины. Построили в том срезе обогатительный комбинат, перерабатываем обломки техники и приборов. Рекультивируем помойки. Куда они забирают и на что обменивают металлы — неизвестно. В любом случае мы получаем при этом нужное сырьё и для себя, так что без них мы немедленно потеряем туда доступ.

— А сами они не могут? — удивился я.

— Нет, — покачал головой старик, — я не знаю, откуда они берут свою технику и оружие, но они не производственники. Если бы не их умение ходить между мирами, мы давно бы от них избавились… Но при любых разногласиях они просто перестают открывать проходы, и мы оказываемся в тупике. Несложный, но действенный шантаж.

Старик замолчал и пристально посмотрел на меня.

— Вы хотите сменить партнёров? — догадался я.

— Если то, что вы рассказали, правда, то контакт с вашей Коммуной выглядит для нас перспективнее.

— Я не могу вести никаких переговоров от их имени, — с сожалением признался я. — Я больше не имею к ним отношения.

— Сомневаюсь, — усмехнулся старик. — Вы молоды и обидчивы, Артём, и плохо разбираетесь в играх спецслужб. Но неважно — я не потребую от вас ничего, кроме обещания.

— Какого?

— Донести то, что вы здесь услышали, до руководства вашей Коммуны, когда вам представится такая возможность.

— Если представится…

— Когда и если, — согласился он. — Мы готовы к переговорам.

На этом мы и расстались.


Я ожидал, что вскоре кто-то придёт и отведёт меня… Куда? Тут было много вариантов, и я их все успел хорошо обдумать, потому что никто так и не пришел. Я валялся на койке, мне периодически приносили еду, ничего не происходило.

Пришли за мной неожиданно — пара незнакомых военных. Они довольно неделикатно сопроводили меня куда-то в подвал, где меня ждала знакомая компания — подполковник и тип в штатском. С ними был и плечистый мужик, который раньше лупил грушу. И мне очень не понравилось, как он на меня смотрел.

— У меня есть для вас две новости, — сказал подполковник. — Одна, даже, наверное, хорошая. Вторая вам определённо не понравится, так что я начну с первой.

Я промолчал. Всё равно ведь скажет.

— За вами прибыли ваши… э… в общем, прибыли. И требуют немедленно вас выдать, угрожая неким неизвестным устройством. По их утверждению, они могут сделать что-то ужасное. И, судя по реакции партнёров, не врут.

— Нет ли среди них такой рыжей…

— Есть.

— Эта может, — подтвердил я. — Очень решительная дама.

— В общем, мы склонны не рисковать и отдать вас. Тем более что вы нам, в общем, и не нужны, но…

— Что? — напрягся я.

— Это как раз плохая новость. Вы… Как бы это сказать… Дима, давай, — кивнул он плечистому, — только аккуратно.

Тот развернулся и молча двинул меня кулаком в переносицу. В голове взорвалась граната, и второй удар — по губам — я почти не почувствовал.

— Через четверть часа будет выглядеть убедительно, — профессионально пояснил Дима. — Глаза затекут, губы распухнут… Пусть пока так посидит, кровью из носа на себя накапает…

— Извините, — без особого раскаяния в голосе сказал подполковник. — Но вы слишком хорошо выглядели. Партнёры поняли бы, что их обманули, а мы не готовы с ними сейчас ссориться.

Не знаю, как я выглядел, но чувствовал себя именно так, как надо. Ноги подкашивались, в голове гудело, в глазах плыло. Хотя Дима заверил меня, что ничего не сломал. Хотелось бы верить. Меня вывели из подвала на свет под руки, и спотыкался я совершенно натурально. Почти бегом протащили через переулок и выволокли на проспект, где мои подзаплывшие глазки ослепило яркое летнее солнце.

— Вы, я смотрю, не очень-то хорошо приняли нашего товарища? — О, какой знакомый голос!

По интонации и не скажешь, что моя бывшая сама меня сюда пристроила. Такое праведное возмущение, божешьмой!

— И я рад тебя видеть… — буркнул я, но получилось невнятно. Губы как пельмени.

Проморгавшись, я оценил диспозицию — посреди проспекта стоит наша «Тачанка», а на ней, на пулемётной площадке, установлено закрытое стеклянным колпаком замысловатое устройство. Чем-то оно напоминает привод, который мы с Борухом некогда спёрли в бункере возле «Рыжего замка» — в зажимах плавно вращаются, не касаясь друг друга, две статуэтки. Рядом с машиной стоит Ольга, имея вид лихой и задорный, в руке у неё идущий от устройства то ли провод, то ли тяга. Невольно залюбовался — хороша, чертовка! Этак подбоченилась, рыжие волосы сияют в солнечных лучах. А перед ней задумчиво стоит давешний «партнёр» со шрамом на морде. За рулём — Андрей, рядом, ненавязчиво держа руки на пистолетах — Македонец, на заднем сидении — Борух с любимым пулемётом. Прискакала, значит, кавалерия, откуда не ждали.

— Но-но! — весело прокричала Ольга. — Не замай! Принцип «мёртвой руки»! Если отпущу стопор — сразу сработает. И даже я не знаю, куда при этом закинет половину города.

— Так вот он какой, знаменитый рекурсор? — с интересом спросил «партнёр». — Всегда хотел посмотреть.

К «партнёру» подтянулись его товарищи, и теперь они стояли полукругом, ощетинившись скорострелками. Ольга только засмеялась:

— Это артефакты высшего порядка, их атомной бомбой не поцарапаешь! Они прочнее, чем Мироздание.

— Так что, тащмайор, куда этого-то? — встряхнул меня за локоть один из держащих. В голове что-то болезненно ёкнуло.

— Отдай… вот этим. Толку с него… — поморщился тот брезгливо.

— Ну что же, — сказал он Ольге, пока меня вели к машине. — Было интересно встретиться снова. Надеюсь, этот унылый тип того стоил.

И чего это я унылый?

— На себя посмотри, — сказал я ему. — Тоже мне клоун.

Но он не обратил внимания. Может, не разобрал — дикция у меня была ни к чёрту.

Борух подхватил меня, помогая залезть в машину. Рядом, не выпуская из рук шнурок, устроилась Ольга.

— Давай, Андрей, погнали, — сказала она и помахала свободной рукой «партнёрам».

Приятно было посмотреть, какие у них стали сложные лица.

Машина рванула вперёд и почти сразу провалилась в туманную муть Дороги.

## Коммунары. Дивный новый мир

Вспышка, толчок в ноги, ударная волна — Ольга полетела кувырком в снег, успев мимолётно удивиться отсутствию звука.

«Что могло так рвануть?» — думала она, лежа лицом вниз в сугробе. Вставать не спешила — земля под ней содрогалась, как будто рядом шла беззвучная бомбёжка. Через пару минут всё успокоилось, и она осторожно выкопалась на поверхность.

Над снежной равниной занесённого по макушки леса светило маленькое злое солнце.

Ольга, щурясь и моргая, смотрела, прикрыв ладонью стекло скафандра, как сияет под солнечными лучами белоснежный покров.

— Алло, база, база! — растерянно сказала она в микрофон. — Игорь Иванович, вы меня слышите?

В наушниках не было даже шороха. «Ах, да, — вспомнила она, — прокол закрылся, когда я замкнула рекурсор. Надо его разъединить». Одна беда — статуэтку она, падая, выпустила из рук. Теперь та могла находиться где угодно.

Ольга потянула за привязанную к поясу верёвку — и подтащила к себе обрезанный конец. Тележка с приборами и погасшим прожектором уцелела и спокойно стояла рядом. На ней периодически моргала лампочка радиомаяка.

«По его сигналу потом найдут моё тело», — подумала она невесело и нырнула в сугроб, пытаясь нашарить в снегу потерянный артефакт. Над заснеженным холмом поднимался, набирая силу, ветер.

Когда Ольга нашла потерянное, ветер достиг почти ураганного уровня. Отчасти это ей помогло — с холма сдуло большую часть снега, остался только нижний, слежавшийся слой. Но с другой стороны — ледяной ветер забирал тепло от скафандра, и она начала сильно мёрзнуть. Помощь к ней не спешила. Она встала за стоячим камнем, надеясь укрыться от ветра, но ничего не вышло — казалось, он дует со всех сторон одновременно, иногда чуть не сбивая с ног порывами.

Горячий патрон кислородного регенератора остался чуть ли ни единственным островком тепла в стремительно остывающем скафандре, когда прокол всё-таки открылся, и Дмитрий получил долгожданную возможность её торжественно спасти. Ну что же, если Лизавета Львовна пропишет ей порцию Вещества, то у него есть шанс.

Но только в этом случае.


Дмитрию не повезло — Ольга даже лёгкой простуды не схватила.

— Моё лекарство сильно поднимает иммунитет, — сказала, осмотрев её, недовольная Лизавета. — Но если тебе оторвут дурную рыжую башку — ко мне не приходи, не поможет.

— Что там за суета? — спросила Ольга. Из рабочей камеры Установки, не слушающий никаких возражений Дмитрий отволок её сразу в лазарет.

— Ой, вот можно подумать кто-то мне докладывает, — отмахнулась биолог, — но все бегают, как наскипидаренные. Ты опять в какой-то муравейник палкой ткнула?


На экстренном заседании Совета Матвеев был героем дня.

— Это блестяще подтверждает мою теорию топологии Мультиверсума…

Воронцов скривился, как от кислого, но промолчал.

— Так что же случилось? — спросил усталый Палыч. — Мы снова провалились куда-то?

— Нет, — отмахнулся учёный, — мы там же, где и были, в локальном пузыре Мироздания, в собственной микровселенной.

— Откуда тогда солнце?

— Как я и говорил, моя теория топологии включает в себя антропный принцип участия…

— А как-нибудь проще можно?

— Товарищ Матвеев пытается нам сказать, — скептически вставил Воронцов, — что мы стали катализатором самоорганизации метрики.

— Мне не стало понятнее.

— Если совсем упростить, — недовольно сказал Матвеев, — то наличие солнца является имманентным любому нормальному срезу. И как только мы, присоединив два фрагмента, довели его размер до какого-то минимума, произошёл мгновенный переход количества в качество. Теперь у нас не пузырь-фрагмент, а полноценный, хотя и маленький, срез. А срезу имманентно…

— Вы лучше скажите, — перебила его Ольга, — солнце теперь всегда будет?

— Конечно, я же объяснил, что…

Она не стала дослушивать и вышла. Какая разница, в чём причина? Жизнь продолжается.


Кому идти в следующий прокол вопроса уже не возникало.

— Не пытайтесь ничего исследовать, — выговаривал ей Матвеев, — будет время потом разобраться. Войти, найти репер, соединить рекурсор, разомкнуть рекурсор — это всё, что от вас требуется, девушка.

— И не подумаю, — заупрямилась Ольга. — Нельзя тащить сюда что попало!

— Да почему же? — всплеснул руками Матвеев, глядя на неё с изумлением, как на говорящую кошку.

— А представьте себе, если бы мы, не глядя, дёрнули тот фрагмент, где атомная война была? Притащили бы радиоактивную заразу…

— Она права, Игорь Иванович, — поддержал Палыч, — Оленька наша барышня неглупая, оставьте ей инициативу. Пусть осматривается, если считает нужным. Я ей доверяю.

Матвеев возмущенно тряс головой, но новый протокол безопасности всё же подписал.

В полном соответствии с ним Ольга, пройдя в новый прокол, остановилась, осмотрелась и сказала в микрофон:

— Замкнутое пространство. Темнота. Температура низкая, но атмосфера есть. Веду измерения.

Специально сделанный для неё низкотемпературный термометр показал минус семьдесят пять. Но Ольга глянула на него лишь мельком, с нарастающей тревогой оглядывая помещение, в котором оказалась. Осознание увиденного давалось с трудом. «Этого просто не может быть!» — подумала она в панике.

— Ольга, что там у вас? Отвечайте! — напряжённо отреагировал на её молчание Матвеев.

— Минус семьдесят пять, — доложила она, сделав над собой усилие.

— Удивительно тепло, — отреагировал ученый, — странно. Возможно, это недавно закапсулировавшийся фрагмент, не успел остыть окончательно. Репер видите?

— Нет. Репер не наблюдаю. Иду в свободный поиск, отключаюсь, отцепляюсь.

— Вы уверены, что…

Но Ольга отсоединила разъём телефонного провода. Затем отцепила от пояса карабин спасательного троса и прицепила на него сумку с рекурсором — если она не вернётся, то артефакт вытащат, он не будет потерян.

Ей не требовалось искать репер. Она точно знала, где он — вот здесь, под полом, ниже портальной арки Установки. Их Установки, знакомой до каждого кабеля и соединения. Через толстое мёрзлое стекло невозможно было разглядеть, что в аппаратной, и она толкнула дверь. Та раскрылась с тихим скрипом заиндевевших петель.

Приборы на нулях, индикаторы погасли, помещение пусто. Пройдя длинным тёмным коридором, она вышла в зону убежища. Тишина. Темнота. Холод. Не горят даже аварийные лампы. Впрочем, какие лампы — при таком холоде аккумуляторы давно замёрзли.

Помещение столовой — пусто. Никого. Посуда аккуратно расставлена по местам, но со столов почему-то сняты деревянные столешницы. Остались одни металлические каркасы, стульев тоже нет. Не удержалась, проверила — нет и продуктов.

Биолаборатория Лизаветы — пусто. Аккуратно расставленные препараты кое-где, замёрзнув, раскололи посуду. В клетке мёртвые мыши. Нет стульев и письменного стола, пуст шкаф с книгами, в остальном — порядок.

В жилом зале разобраны нары. Доски с них сняты, торчат металлические планки каркаса. Никого.

В генераторной застыли мёртвые дизеля. Ольга постучала по бакам — пусто.


В помещении склада она, наконец, увидела то, что одновременно искала и боялась найти. Рядами, укрытые простынями, вытянувшиеся и замёрзшие. Тела. Откинула простыню с ближайшего — знакомое лицо. Кто-то из техников, фамилия не припоминалась. Отдельно, в углу — несколько маленьких детских тел. Не все. Здесь не все — но это и очевидно, кто-то должен был их сложить вот так.

В пустом, ободранном до голых стен, без стола и шкафов выглядевшим угрюмым казематом помещении штаба сидел Палыч. Сидел, запрокинув голову назад, уронив на пол наградной, с табличкой, пистолет ТТ. За ним на стене расплылось чёрно-бордовое в свете фонаря пятно. Ольга подобрала пистолет и, не найдя куда засунуть его в лишённом карманов скафандре, понесла дальше в руке.

В реакторном зале над паутиной полуразобранных трубопроводов повисла на кран-балке снятая крышка активной зоны. Застыли глыбами льда разорванные бочки приготовленного к заливке бидистиллята. Лежат на тележках приготовленные к вывозу ТВСы[30]. И скромный рядочек людей в защитных костюмах, выложенный у стены. Не понесли в общий морг радиоактивные трупы энергетиков, оставили там, где они не справились со своей задачей. Почему? Что не вышло? Чего не хватило тут? Времени, сил, просто не повезло? Какая теперь разница.


Последних жителей Убежища Ольга нашла в помещении ФВУ. Из железного корпуса установки сделали большую печь — «буржуйку», её вентканал стал печной трубой. Видимо, в её обгоревший до чёрного металла цилиндр ушло всё, что могло гореть. Увы, не так уж много дерева и бумаги было в подземельях Института. На собранных в кучи матрасах, завернувшись в одеяла, лежали и сидели друзья и знакомые. Мигель, на открытых тёмных глазах которого белели инеем длинные, как у девчонки, ресницы. Лизавета, завернувшаяся в тряпки так, что виден только затылок с седеющими волосами. Анна, собравшая вокруг себя и обнявшая в тщетной попытке согреть своих последних воспитанников. С неоправдавшейся надеждой глядели на Ольгу мёртвые глаза той девочки… Как её? Марины Симоновой?

«Ты волшебница, тётя?»

Увы, девочка, как оказалось — нет.

Не так уж много здесь тел, не все дожили до этой последней безнадёжной попытки оттянуть неизбежное. Здесь нет тех, кого она зачем-то ищет, но она уже догадалась, где они могут быть.

Вернулась к лазарету и с усилием дёрнула на себя примерзшую дверь кладовки.

Двуспальные грубые нары разобраны на доски, поэтому они лежат прямо на брошенных на пол матрасах. Догорели до лужицы парафина свечи. Наверное, тут были одеяла, но их забрали, живым они были нужнее. Плотно обнявшиеся — не разделить теперь, — слившиеся в одно целое, делясь последним теплом.

Белая замёрзшая рука Ивана под её толстым свитером, на большом животе, как будто чувствуя затихающие толчки ребёнка в животе умирающей матери. Здесь она не потеряла ни мужа, ни сына. Они ушли вместе.


Вернувшись, Ольга рассказала об увиденном только Матвееву и Палычу. Директор долго смотрел на два лежащих перед ним пистолета с одинаковыми номерами и табличками «За боевые заслуги». В одном было на патрон меньше — вот и вся разница.

— Этого никто не должен знать, — сказал он. — Никто и никогда. Сотрите координаты, сожгите ленты самописцев, выдерните лист из журнала пусков. Этого не было. Прокол не удался, завтра попробуем следующую точку. Вы поняли?

Возражать никто не стал.


Жизнь продолжалась и, как ей и положено, приносила новые проблемы. Солнце дало надежду, но практически толку от него было мало. Снежный покров отражал свет, температура росла медленно, продовольствие кончалось. Исследование присоединённых фрагментов пришлось отложить на неопределённое будущее — хотя на поверхности стало светло, но температура оставалась слишком низкой, усугубляясь погодными аномалиями. Матвеев задался целью присоединить всё, до чего дотягивалась установка, и Ольга раз за разом ныряла в проколы с рекурсором. Каждое присоединение вносило в их микроверсум небольшой кусок охлаждённого до космической температуры пространства, вызывая погодные скачки и мощные снежные ураганы. А главное — каждый фрагмент провоцировал нашествие мантисов, которых становилось всё больше.

— Они что там, как в морозилке хранились, а теперь оттаивают? — ругался Палыч, когда очередная группа инсектоидов разворотила-таки бетонную будку вентиляционной шахты и обрушилась в зал ФВУ. По счастливой случайности жертв не было — двери были задраены, в помещении никого. Но половина вентиляции вышла из строя, и что делать с запертой толпой мантисов тоже было непонятно. По одному их бить наловчились, но десяток сметёт любые ловушки. Двери заварили, усилив стальными балками, вентканалы заглушили. Вторая установка работала с перегрузом, в Убежище стало душно и постоянно пахло горелыми обмотками вентиляторных моторов.

— Вы вообще неправильно ставите вопрос, — пытался объяснить Матвеев. — То, что вы назвали «мантисами» — не животные и не насекомые. Это не живые существа, а физические явления, которыми сопровождаются слияния и разделения фрагментов…

— Бред какой-то, — отмахивался от него Лебедев. — Это ты в книжках своих вычитал?


Не дожидаясь, пока до обретённых территорий можно будет добраться по поверхности, Матвеев установил локальный прокол к тому реперу, где Ольга нашла рекурсор. Палыч, поколебавшись, дал добро на разведку — видимо, надеялся найти там что-нибудь полезное, например — еду. При такой температуре она могла храниться вечно.

Ольга вернулась, вооружённая пожарным топором на длинной ручке. Механизм застыл недвижно, на полу ждала несостоявшегося рукопожатия мертвая рука, а дверь была всё так же закрыта снаружи. С ней пришлось помучиться — толстые промороженные доски не поддавались. Топор оставлял неглубокие зарубки, очевидно демонстрирующие тщетность Ольгиных усилий. Поняв, что патрон регенератора закончится раньше, чем дверь, она вернулась с наскоро сляпанным химиками вышибным зарядом. Прикрутила, как проинструктировали, нужной стороной к двери, подожгла запальный шнур и вышла обратно — мало ли, а вдруг, например, потолок рухнет?

Не рухнул.


За выбитой дверью, к сожалению, не нашлось еды. Там оказалось нечто вроде лаборатории алхимика, как их рисуют в книжках — колбы, реторты, много медных трубочек и непонятных устройств. А главное — шкафы с книгами. Большая часть оказалась на русском — в старой орфографии, с «ятями» и «ерами». Матвеев накинулся на них, как голодный на хлеб, и теперь ходил, как пыльным мешком стукнутый.

— Совсем, совсем другая физика! — жаловался он.

— Как физика может быть «другой», — удивлялся Мигель, — если взаимодействия те же?

Юному мэнээсу книжек не давали, берегли неокрепший разум.

— Понимаете, — пытался объяснить Матвеев, — наша физика всегда шла от разрушения. Её приоритет — энергия, как можно больше энергии и побыстрее. Желательно моментально и в одной точке, чтобы бабахнуло. Вся наша наука — от войны. Они шли другими путями — через топологии и геометродинамику.

— Это что-то даёт нам в практическом плане? — нервничал Палыч.

Что ему те «топологии», когда пайки опять пришлось урезать? Убежище жило в полуголодном режиме, более-менее полноценно питались только занятые на тяжёлых работах и дети. Всерьёз обсуждались экспедиции в замёрзший кусок «Загорска» в надежде найти то, что не успели вывезти в начале. Когда-нибудь солнце растопит снег, и они смогут засеять землю… Но вряд ли доживут до урожая.

— Это наш шанс пробиться из изоляции, — упрямо отвечал Матвеев. — Уже сейчас я многое вижу иначе. Наша Установка — очень грубый, неэффективный и несфокусированный способ воздействия, в нашем фирменном стиле «плясать от энергии». Открываем замки кувалдой, хотя ключ лежит под ковриком. Неудивительно, что нами недовольны. Грохот, небось, стоит на весь Мультиверсум…


Уже через неделю он достал свой «ключ из-под коврика».

— Вот что использовали они, — Воронцов выложил на стол прямоугольную пластину чёрного камня. — Мы нашли в лаборатории пачку таких, но не могли понять, что это.

— И сейчас не понимаем, — уточнил Матвеев. Воронцов поглядел на него с неприязнью, но сдержался, продолжив:

— Есть описание их работы, хотя мы пока далеки от понимания физического принципа. Вероятнее всего, она основана на квантовой корреляции с реперами…

— Ближе к делу, — прервал его Палыч.

— Если верить описаниям, то при помощи этих… э…

— Устройств? — нетерпеливо подсказал Мигель.

— Скорее, объектов, — поправил Матвеев, — можно перемещаться от репера к реперу без установления фиксированных проколов.

— И как это делается? — заинтересовался Лебедев.

— Мы пока не знаем точно…

— Тогда зачем вы отнимаете моё время? — Председатель Совета извелся в попытках как-то решить текущие проблемы, и не был настроен на обсуждение вопросов теоретической физики.

Текущие — в прямом смысле слова. Температура на поверхности поднялась, и Убежище начало затапливать. Промороженная земля не впитывала воду тающего снега, вентканалы заливало, стало сыро, остатки продуктов едва не потеряли из-за плесени… Снова начали работать поисковые команды, зачищающие под ноль все здания на поверхности, но продовольствия находили жалкие крохи — тут полкило крупы на чьей-то кухне, там пара банок консервов, забытых в тумбочке общежития… Все серьёзные запасы вывезли в самом начале. На участие в поисковой работе стояла очередь, люди устали сидеть под землёй. Вскоре должно было потеплеть достаточно, чтобы переселиться наверх, но продовольственной проблемы это не решало. Убежище находилось на грани настоящего голода.


— Палыч, — сказал Матвеев. — Я всё понимаю, но мне от Совета нужно только разрешение.

— Разрешение на что?

— Я хочу протестировать всех на способность взаимодействия. Методика описана очень поверхностно, но…

— Что это нам даст? — устало спросил Лебедев.

— При удаче нам откроется весь Мультиверсум.

— Включая дорогу домой, — добавил Воронцов.

— Товарищи, вы не возражаете? — Лебедев обратился к членам Совета.

— Только путь начнут с тех, кто не занят в поисковых группах и не трогают техников, — сказал Голоян. — Не надо отвлекать людей по пустякам.

— Чёрт с вами, действуйте, — резюмировал Палыч.


Первым оператором стал Олег Синицын, юный радист.

— Тут какие-то точки… — неуверенно сказал мальчик, — и линии… А вы что, их не видите? Они на головоломку похожи. Если их вот так сдвинуть…

Олег вернулся через сорок минут живой и здоровый, возникнув там же, где исчез — у репера старой башни. Матвеев с Воронцовым уже готовы были выдрать друг другу остатки волос, обвиняя в преступной халатности.

— Раньше почему-то не срабатывало, — сказал он, извиняясь, — я и так и этак — и ничего. А потом раз — и вернул всё, как было. А там так тепло! Птички поют.


— Где птички — там и рыбки, — уверенно заявил Мигель, упаковывая рюкзак. — А где рыбки — там и более крупная фауна…

Он заботливо крепил чехол с удочками и ружьё. Ольга смотрела на это скептически, но он не обращал внимания.

— Меня отец учил, — вещал он. — Я и на блесну могу, и сеткой, и охотиться… Ну, тоже пробовал.

— Сможешь? — спросила юного оператора Анна.

— Наверное… — ответил тот не очень уверенно. — Один я уже три раза туда-сюда проходил. Попробую и с вами… Станьте ближе.

Мир моргнул. В оплывшей земляной яме стоял небольшой круг из покосившихся каменных столбов, окружавших реперный камень. Кругом шелестел залитый летним солнцем густой лиственный лес.

— Hostia!.. — тихо выдохнул Мигель. — Besa mi culo![31]

Хлоп! — Выстрелил карабин Анны. В кустах что-то с шумом завалилось.

— Олень, — пояснила она, — мясо!


— Мы нашли стопку таблиц, — объяснял Матвеев. — Буквенно-цифровой код, цветовая маркировка. Я предполагаю, что так у них размечалась реперная сеть. Но как её соотнести с нами? Где точка отсчета? Мы понятия не имеем.

— Значит, будем идти экспериментальным путем, — сказала Ольга решительно. — Переход, разведка, вносим данные, идём дальше.

— Товарищи, а почему бы нам просто не переселиться в этот новый… как вы его называете? Срез? — спросил завлаб лаборатории электроники. — Там же целый мир! Можно прожить охотой и собирательством…

— И одичать к чертовой матери через поколение, — недовольно откомментировал Воронцов. — Ваши внуки, товарищ Петин, будут бегать в шкурах, нарубив наконечники стрел из корпусов приборов.

— Нет, товарищи, — сказал Лебедев, — мы обязаны найти путь домой. Наш институт, все мы, несмотря на случившуюся катастрофу, стали обладателями ценнейшей, уникальной научной информации! Её надо донести до партии и правительства, дать нашей советской Родине эту возможность, подарить ей целый Мультиверсум! Ставлю на голосование постановление о продолжении разведки. Кто за?

## Историограф. «Дезертир»

— На вот, прими, — Ольга дала мне треугольную оранжевую таблетку, — пострадавший…

Борух протянул фляжку, я запил. Сразу стало легче. Знаю такие, это из альтерионской полевой аптечки. Никакого «вещества», никакой мистики, но работает сказочно — альтери сильны в фармакологии.

— Как вы меня нашли? — спросил я уже более членораздельно. Опухоль спадала на глазах.

— А мы тебя и не теряли, — сказала она загадочно.

— Они же маячок сразу выкинули…

— А мы его для того и положили, — пояснил Борух.

— Понятно… То есть, непонятно. А нашли-то как?

— С Дороги можно найти не только место, где ты когда-то был, но и человека, с которым ты… Который тебе хорошо знаком, — пояснила Ольга. — Ты сам был этим маячком для меня.

— Вообще-то меня и грохнуть там могли… — возмутился я.

— Риск всегда есть, — сказала она скучным голосом. — Мультиверсум — опасное место.

Я даже задохнулся от возмущения — а то, что они вот так меня слили, это вообще ни о чём? Не нашел слов, промолчал. Толку-то? Она и так прекрасно понимает, что я про это думаю. И ей пофиг. Вот Боруху, вижу, неловко. А для неё это нормальный размен не очень ценного меня на очень ценные разведданные.

— И зачем всё это было? — спросил я мрачно, не ожидая ответа. Но она ответила.

— Мы нашли их.

— Это не их базовый срез, они там…

— Знаю — оборвала она, — мы забросились сразу, как тебя привезли. Провели разведку, взяли «языка», оценили обстановку. Узнали много интересного, так что ты получил по физиономии не зря.

Замолчали, недовольные друг другом. Машина катилась в туманном шаре Дороги, проплывали мимо размытые полупейзажи, которые то ли существуют, то ли являются в чистом виде феноменом наблюдателя. Воронцов в этом вопросе не соглашался с Матвеевым, но у того было большое преимущество — он давно помер. С покойником не поспоришь.

— Переговоры-то с местными провёл? — спросила Ольга вдруг. — Они готовы лечь под нас?

— Откуда ты…

— Ой, ты думаешь, почему я тебя отправила, а не Андрея, например? — засмеялась она. — Ты прекрасно подходишь для спонтанных самопрезентаций. Такой обаятельно-беспомощный, при этом положительный и позитивный. Как щеночек. Даже удивительно, что тебя всё-таки побили. Как у них рука-то поднялась?

— Они не со зла, — буркнул я растерянно, — так надо было…

— Вот! Я же говорю! По Андрею сразу видно, что он хитрожопый мудак, по Боруху — что он сапог, Македонец просто бы всех убил… Кого посылать, как не тебя, Тёмочка? Ты отлично создаёшь положительный образ коммунара. Этакий наивный и честный, пионер-герой. Может, зря я с тобой разошлась? — подмигнула она и положила мне руку на колено.

— Но-но! — я решительно отодвинул коленку, насколько это вообще возможно в тесной машине. — Я человек женатый!

— Ты… кто? — Ольга озабоченно заглянула мне в глаза. — Тебя по голове, что ли, били?

— А ну-ка, — обернулся к нам с водительского места заинтересовавшийся Андрей, — только не говори мне, что Сева… Что, да?

— Ну… Типа да.

— А-ху-еть! — в восторге подпрыгнул он. — Ну, Тёма, ты и кретин! Рекорд Мультиверсума, я считаю, да, Оль?

— Серьёзно? — Ольга смотрела на меня с жалостью и недоумением. — Сева впарил тебе этих… Ну ты даёшь!

— А у меня что, был выбор? — возмутился я. — Да и что с ними не так? Ну, кроме того, что их трое? Я, конечно, к этому обстоятельству без восторга, но, чувствую, дело не только в этом…

— Что, пожалел несчастных девочек? — укоризненно покачала головой Ольга. — Я ж тебя знаю, на сиськи бы ты не повёлся. Пожалел же, признайся?

— Да меня никто и не спрашивал! Ну, практически…

— Развёл тебя Сева, — снова повернулся к нам Андрей. — Не мог он тебя заставить, не по понятиям это. Просто развёл. Увидел дурачка, и…

— Да что с ними, мать вашу, не так?

— А ты подумай, — неприятно гыгыкнул он. — Неужели работорговец не нашел бы, куда трёх красивых баб пристроить? Если бы за ними не стояли ба-а-а-льшие проблемы?

— И что, ничего теперь нельзя сделать? — спросила его Ольга. — Жалко же Тёму. Хоть и дурачок, а свой…

Меня аж перекосило. Дурачок?

— Ну, не знаю… — засомневался Андрей. — Слушай, многожёнец, ты их трахал?

— Нет, — ответил я, — как-то, знаешь, не до того было.

— Тогда, может быть, есть варианты… — ответил он неуверенно, — но не факт. Надо бы перетереть с Севой, зря он так. Македонца ему, вон, заслать страха ради. Он про него наслышан.

— Вы сами не разрешили мне его трогать! — возмутился Македонец. — Я бы его…

— Он нам ещё нужен, — отрезала Ольга, — да и не такой он плохой. Знает границы. Санитар леса, так сказать. Не будет его — будут другие, куда хуже.

— Как скажешь, — не стал спорить стрелок, — но я бы их всех…

— Ты их и так уже всех… — почему-то раздражённо сказала Ольга.

В Коммуну прибыли без приключений, но со странным чувством. Всё было, как всегда, но теперь меня не оставляло ощущение фальши, как будто из-под фасада благополучного сплочённого общества стали просвечивать самого подозрительного вида конструкции. Но это, конечно, нервное. Надеюсь.


Как я дедугану и обещал, донёс информацию до руководства. Хотя формально достаточно было рассказать Ольге, но я упёрся и дошёл до Палыча. Одноглазый Председатель выслушал меня внимательно, задал несколько уточняющих вопросов и обещал обсудить ситуацию на Совете. Меня на него никто, конечно, не пригласит, и по принятым решениям в известность не поставит, но мне и не сильно хочется. Всё, что зависело от меня, я сделал, а дальше сами как-нибудь.

Лекции мои, как выяснилось, из учебного плана успели исключить. «Ну, мы не знали, когда вы вернётесь, — сказал секретарь учебной части, глядя мимо меня в угол. — Да и нагрузка на детей так выросла, так выросла. Очень много времени занимает военная подготовка, пришлось убрать часть курсов. Ну, вы же понимаете…»

Я понимал. И мне было даже почти всё равно. Что-то во мне на сей счет ещё не перегорело, но уже определённо сдвинулось. Правда, когда на меня на улице налетела девочка Настя и, тряся белобрысой шевелюрой, затараторила: «Тёмпалыч, здравствуйте! Тёмпалыч, где вы были, мы так ждали?!! А ваши уроки вернут, не знаете? Ой, как жаль…», — во мне поднялось-таки некое сентиментальное чувство. Но я сказал себе, что хватит мне быть «дурачком», а надо быть суровым и сильным. А дети про меня скоро забудут, и правильно. Прав Борух, это всё гнилое интеллигентское рефлексилово. Пусть лучше Карасов их научит глотки резать. Самый полезный навык для подрастающего поколения Коммуны. Думаю, лет через десять последствия их сильно удивят, но это уже не мой уровень компетенции.


— Объясни ему, что так дела не делаются, — инструктировал меня Андрей. — Что это подстава и за неё и спросить могут. Есть кому. Тем более, что ты будешь с Македонцем, Сева его боится до усёру… Пусть другого лоха ищет.

— А может, ты со мной? Сам и объяснишь, раз вы так хорошо знакомы…

— Не, — помрачнел он. — Тот срез, где они… Нечего мне там делать. Это личное.

— Совесть, что ли, внезапно проснулась? — удивилась Ольга. — Не поздновато?

— Это никогда не поздно, но тебе не понять, — огрызнулся Андрей. — У тебя-то и просыпаться нечему…

Ольга не обратила на его слова никакого внимания.

— Поскольку твой брак не завершён фактически — если не врёшь, конечно, — поучала меня она, — условие нарушено не будет, и Сева это знает. Просто ему давно хотелось переложить этот геморрой на чужую задницу, а тут ты подвернулся. Он, поди, забухал на неделю с такого счастья…

— С чего мне врать? — обиделся я.

— Не знаю, — отмахнулась Ольга, — люди всегда врут про секс, а у тебя вообще болезненная потёртость на том месте, которое ты ошибочно считаешь совестью.

— А почему мне никто не хочет сказать, что это за девушки, почему Сева так хочет от них избавиться, и в чём вообще проблема? — не стал я поддерживать тему совести. Ведь про служанку и ту, вторую, например, я так никому и не рассказал, хотя, казалось бы, ничего такого. Ну, Ольга бы меня облила презрением, конечно, но она и так каждый день пинает меня в самолюбие, я привык.

— А что, тебе так хочется стать внезапным многожёнцем? — удивилась она.

— Ничуть, но…

— Вот и прекрасно. Когда эта проблема станет не нашей, будет вообще всё равно, в чём она состояла.

— Да, но…

— Никаких «но»! Вам пора. Это ты у нас праздношатающийся ловелас, а Македонец с «Тачанкой» в жёстком графике работают.

Мне это очень не понравилось, но я знаю, что давить на неё бесполезно. Поэтому улучил момент и прижал в углу Андрея:

— Знаешь, — ответил он нехотя, — с одной стороны, Ольга права, и не лез бы ты во всю эту мистику. С другой — она-то со своим комсомольским анамнезом в неё и не верит. А, может, и зря.

— Мистику?

— Ну… Знаешь, культ Искупителя…

— Кого?

— Нечто вроде религии. То ли проекция Мультиверсума на христианство, то ли наоборот… Но многие в него верят. Надо же людям во что-то верить?

Договорить нам не дали, подлетели на «Тачанке» Македонец с Маринкой, под их неласковыми взглядами Андрей стушевался, замолк и ушёл.

— Такси подано! — сказала Марина, и мы нырнули в туманную неопределенность Дороги.

— Не слушай ты его, — посоветовал мне Македонец. — Плохой он человек. Лучше с такими вообще дел не иметь.

— А что делать? Хорошие люди помогать почему-то не хотят. Слишком заняты хорошими делами, — ответил я.

Македонец пожал плечами и отвернулся.

— Хороших людей нет, — сказал он после большой паузы.

Я ждал, что он как-то разовьёт эту мысль, но он не стал, а я не переспросил. К чёрту всю эту философию. Сброшу со своей шеи внезапный мультибрак, и буду думать, как жить дальше. Что-то не хочется мне больше воевать за Коммуну. Ну да, обиделся. Ну да, глупо. Герои моих пиздецом были бы выше этого. Но я в герои и не нанимался и пиздецомы давно не пишу. У меня рыжая пиздецома была, куда мне ещё.

Когда машина вынырнула из туманного кокона Дороги, в нос шибанул букет запахов — дым, горелый пластик, тлеющая резина, подгоревшие шашлыки, тухлятина… Как будто свалку подожгли.

Мне сразу стало тревожно и нехорошо. И Македонец напрягся, вытащил свои знаменитые пистолеты, головой закрутил.

— Тут всегда так блевотно воняет? — спросила Марина.

— Вроде бы нет… — ответил я растерянно и тоже достал пистолет.

Его мне, по счастью, сразу вернули, так же, как планшет и УИН. Теперь я был снова полноценный м-оператор Коммуны. Главное — не забывать проверять патроны перед выходом.

Мы выкатились из-за придорожного лесочка и первое, что увидели — неопрятную кучу трупов на фоне подпалённых зданий. Здания оказались плохогорючими и почти не пострадали, чего не скажешь о любителях носить пиджаки с кепочками.

Они пытались защищаться, это было видно. Бежали навстречу противнику со своими обрезами — и лежали лицом вниз с оружием в руке. Выкатывали пулемётные супербагги — и висели, потеряв кепочки, на турелях. Отстреливались из укрытий — и мухи жужжали над бойницами огневых точек. Я не умею, как Борух, читать следы прошедшего боя, но было видно, что на базу напали внезапно и сразу создали большую плотность огня. Характерные следы пуль — малый, всепробивающий калибр, — наводили на вполне очевидные выводы. Стальные борта машин, стены домов, бронелисты огневых точек — всё навылет. Знакомая картина, которую дают скорострелки «агрессоров».

— Вот примерно с этой точки они и отработали… — сказал Македонец. — Выехали из-за посадки и вдарили со всех стволов. Были на броне, потому что ответный огонь им был пофиг.

— Ну что, будем выяснять неаппетитные подробности? — поморщилась Марина. — Или признаем тебя вдовцом, принесём соболезнования и отбудем восвояси? Это не наша война.


Я покачал головой — мне не хотелось видеть, какой именно смертью погибли девушки, но, как ближайший родственник покойных, я чувствовал себя обязанным хотя бы похоронить их по-человечески.

В загоне вповалку лежали в своих серых комбинезонах мёртвые рабы. Их лица были спокойны — они вряд ли осознавали происходящее. У многих была аккуратно прострелена голова — выживших добивали контрольными. В баре пол усыпан битым стеклом, диваны выгорели до основы, стены избиты пулями и расцвечены подпалинами. Кто-то держал оборону в коридоре, стреляя и кидая бутылки с горючей смесью, но ему это не помогло — пластик не загорелся, и его просто застрелили сквозь стенку. Ящик бутылок с фитилями, старый автомат, куча гильз — и рядом… Как её звали? Линка, да. Если я правильно понял тогда Севу — возможно, она была от меня беременна.


Мы прошли насквозь и по дорожке вышли к «пряничному домику» — главной резиденции. В траве лежали подметальщики листьев, обнявшие свои мётлы, но коттедж совершенно не пострадал. Его явно никто не брал штурмом. В холле у камина всё так же стоял диванчик, на нём всё так же сидел Сева. В роскошном бордовом пиджаке, на котором почти не видна была кровь. Мёртвый работорговец смотрел на нас помутневшими неживыми глазами, сжав в руке рукоять хаудаха. Я оглянулся — на стене у входа были свежие сколы от картечин, значит, выстрелить он успел. Не помогло, да он, наверное, и не рассчитывал на победу. Успел понять, кто за ним пришел и даже выпить напоследок — на столике стояла пыльная бутыль и пустой бокал. Вот и встретил Сева свою Судьбу. Не принес я ему удачи.


Соседний домик, в котором жили раньше девушки, был пуст. Никаких следов борьбы, только раскрытые двери шкафов и выдвинутые ящики комодов, несколько брошенных женских тряпок. Кто-то забрал моих несостоявшихся жён с собой.

— Ну что, — недовольно спросила Марина, — опять проклятая неопределённость?

— Да, — коротко ответил я.

Увиденное меня не сильно шокировало — за последний год я нагляделся на всякое, — но на душе стало пусто и мерзко. Не в последнюю очередь от того, что ничего не закончилось. Прозвучит ужасно, но, если бы мы нашли тут трупы девушек, это был бы конец истории. Паршивый, но конец. А теперь я чувствовал себя обязанным что-то по этому поводу предпринять. Мне нафиг не сдался этот гарем, они мне никто, «брак» наш — пустая формальность, но… Я так не могу. Я глупо устроен, да.

— Давайте похороним Севу, — сказал я. — И… Ту девушку, в коридоре.

— Зачем? — удивился Македонец. — Они были работорговцами, ненавижу эту братию.

— Ну… Не знаю, — сказал я честно. — Это кажется мне правильным.

— Требуется символическое действие? — догадалась Марина. — Это бывает. Иногда нужно что-то такое, чтобы проще было.

— Глупости всё это… — буркнул недовольно Македонец.

— Не все такие толстокожие как ты, Мак, — ответила она. — Люди не зря обставляют смерть кучей бессмысленных ритуалов — все эти тризны, отпевания, похороны… Почему не выкинуть в помойку и забыть? Мертвым же всё равно?

— Меня, если что, можешь выкинуть.

— Дурак. Это не для тебя и не для них, это для тех, кто живой. Чтобы отделить себя от мёртвых и не думать о смерти дольше, чем положено.

— Да чёрт с вами, как хотите.


Мы нашли в подсобке лопаты, выкопали неглубокие могилы и оттащили туда трупы. Я сколотил из досок кресты, повесил на один, как на вешалку, пиджак и кепку, написал маркером «Сева». На кресте Линки повисли шофёрские очки. Снимать с неё пиджак не стал, под ним ничего не было. Вернулись в дом, достали из бара бутылку и бокалы, разлили, выпили не чокаясь.

— Всё, можем, наконец, убраться с этого кладбища? — спросил Македонец.

— Стоп, вы слышите? — остановила нас Марина.

— Что? — у Македонца уже были в руках пистолеты, я не заметил, когда он их успел достать.

— Какой-то звук… Тише… Где-то в доме…

Мы застыли. В тишине я тоже расслышал слабое поскуливание или тихий плач.

— Второй этаж, — определил стрелок. — Аккуратно, мало ли что…

Поднялись, пробежались по комнатам — никого. Звук пропал — видимо, услышавший шум затаился.

— Может, чёрт с ним? — Македонец был не в духе. — Ну, какая нам разница…

Но мы прошлись ещё раз, тщательно проверяя все закоулки, и я нашёл.


Она сидела, свернувшись невозможно плотным клубочком, в бельевой корзине.

— Что это такое? — недоумённо спросила Марина.

— Домашнее животное, сделанное из человека, — пояснил я, разглядывая заплаканное, исхудавшее и ободранное существо. — Вот, что бывает, когда евгенику не ограничивают этикой.

— Оно говорящее?

— Кажется, нет. Во всяком случае, при мне не говорила. Я её и видел-то один раз, у Севы.

Сейчас по этой… не знаю, как и называть… было никак не сказать, что она симпатичная. Выглядела, как отбитая у собак дворовая кошка, блохастая и облезлая. Сколько она тут просидела, в корзине? Но под нашими взглядами стала расправляться, непроизвольно прихорашиваясь.


— И мы, конечно, заберём это с собой? — обречённо спросил Македонец.

— А что, ты предлагаешь её бросить? — возмутилась Марина. — Вряд ли она выживет, охотясь на мышей.

— Сева говорил, это уникальное существо, последняя из своего вида, — поддержал её я.

— Ну, тогда забирай себе, — отрезал Македонец. — Ты нашёл, тебе и кормить.

— Ну, Мак! — начала было Марина, но, посмотрев внимательнее, внезапно передумала. — А и правда, куда нам сейчас домашних животных! При нашем-то графике… Зачахнет! Её, небось, выгуливать надо, кормить, вычёсывать…

— Ну, в принципе, можно что-то придумать… — Македонец, кажется, тоже разглядел существо в деталях.

— Нет-нет, пусть Тёма забирает, он парень одинокий, соломенный вдовец. А так хоть какая-то живая душа. Придёшь домой — она тебе радуется…


Я с сомнением посмотрел на заплаканную рожицу и спросил:

— Ну что, пойдёшь ко мне?

Миниатюрная женщина робко кивнула, показывая, что обращенную к ней речь худо-бедно понимает. И то хорошо. Понятия не имею, куда её деть, но не бросать же тут, в самом деле. Погибнет. Интересно, есть в Коммуне при школе живой уголок?

Когда проходили через холл, она вздрогнула, посмотрев на диван, и прижалась ко мне. От неё исходило такое ощущение тревоги и неуверенности, что я сам чуть не запаниковал на ровном месте. Вот же, эмпатка чёртова! Понавыведут мутантов, а я мучайся…


В общем доме заглянул зачем-то в комнату, в которой меня держали — и пожалел об этом. Там лежала мёртвая служанка в буром от крови платье. Судя по позе — пыталась забиться в угол и спрятаться, но и её не пожалели, походя пристрелив. Конечно, стоило бы похоронить, но спутники меня второй раз не поддержат, а сам я буду копать до вечера. Ну что же, не судьба. В конце концов, мёртвым действительно всё равно, где лежать.

В Коммуну вернулись без происшествий. Команда тачанки высадила меня с моим приобретением на улице и сразу, с большим облегчением, смылась куда-то по своим загадочным делам. Я побрёл в сторону общежития, потому что больше идти мне было некуда. Прохожие изумленно пялились — при всей миниатюрности, дамочку никак нельзя было принять за ребенка. Она прижималась к моему бедру так, что мне было неудобно идти, и испускала сильные, отчетливые эманации страха. Как домашний котик, впервые попавший на улицу. Пока дошли, всё проклял.


Выяснилось, что мыться она умеет, и вообще существо чистоплотное — во всяком случае, надевать после душа грязную одежду отказалась наотрез. Стояла голая и мокрая, мотала отрицательно головой, разбрызгивая воду с кончиков длинных золотистых волос. Фигурка у неё, конечно, идеальная — если рост не смущает. Тонкая талия, небольшая красивая грудь, стройные ноги с золотистым курчавым треугольником между ними. Точная модель женщины в масштабе один к двум. Разумеется, женской одежды, да ещё такого кукольного размера у меня не было, пришлось выдать чистую футболку, которая сошла за длинное платье. Ничего, завтра что-нибудь придумаю. Где-то же в Коммуне есть детская одежда? Мои ученицы ходили в довольно симпатичных платьях, так что нужно просто спросить. Не обеднеет Коммуна от пары тряпочек.


В столовую идти она боялась, но остаться одна боялась ещё больше, цеплялась за меня, не отпускала. Но что делать — еды в комнате у меня нет, не принято тут дома есть. Выбрал меньшее зло — добрели до столовой, хотя от каждого встречного мелочь вздрагивала, обдавая меня неприятными волнами паники. За два коридора и одну лестницу взмок от адреналина, как будто на «американских горках» катался. За столом сжалась от ужаса — открытое пространство, вокруг люди, все на неё смотрят. Да и стул низковат, над столешницей одна голова видна. Но кое-как поели. Лопала быстро и жадно, видно, что голодная, но при этом и на удивление аккуратно, изящно даже. Видны манеры, которых у меня, например, отродясь не бывало.

Отдаю должное деликатности коммунаров — никто к нам не подходил и глупых вопросов не задавал. Раз она тут — значит, так надо. Но смотреть — смотрели, конечно. Я б и сам в такой ситуации пялился, не удержался бы. Барышня нервничала, мне от этого было весьма дискомфортно. Впрочем, поев, стала дёргаться меньше, и обратно дошли почти спокойно. День был тяжёлый, локальное время к ночи, так что я расстелил кровать и завалился. Подумаю обо всём завтра. Питомица моя улеглась рядом, заползла под одеяло, прижалась тёплым тельцем, засопела трогательно, и от неё повеяло таким уютом, что мне стало понятно, почему Сева на неё вещества не жалел. Она не мурлыкала в прямом смысле этого слова, но казалось, что мурлычет, да так прекрасно, что просто слов нет, чтобы это ощущение описать. Есть в активных эмпатах, оказывается, и свои приятные стороны. Сева, помнится, говорил про «греть постель», но я не уверен, имел ли он в виду именно то, о чём я тогда подумал. Она ни на что не напрашивалась, я ни на что не претендовал. Но, кажется, так хорошо мне не спалось ещё никогда.

— Что это ты притащил? — брезгливо сказала Ольга, бесцеремонно впёршаяся ко мне в комнату утром. — Оно уже у тебя в постели? Ты теперь трахаешь всё, что шевелится?

Я не повелся — ей просто надо меня разозлить, вот и всё. Унизить. Заставить оправдываться. Обычные для неё «мотивирующие» подходы. Просто раньше, пока мы жили вместе, я был от них избавлен, а теперь — на общих основаниях. Что-то ей от меня надо. Впрочем, не было бы надо — она бы и не пришла.

Не дождавшись реакции, Ольга перешла к делу:

— Итак, готовься — завтра выходим. Надо выставить условия твоим новым знакомцам, хватит им быть кормовой базой наших противников. Пользы от них немного, но и так оставить нельзя. Тому старику, что там рулит, мы предложим то, от чего он не сможет отказаться… По дороге объясню, что ты им будешь говорить. Выдвигаемся рано утром, так что поумерь свои постельные подвиги. Не знаю даже, — добавила она, глядя на испуганно выглядывающее из-под одеяла миниатюрное личико, — это педофилия или зоофилия?

— К нам недавно приходил некропедозоофил, — процитировал я задумчиво. — Мёртвых маленьких зверушек он в карманах приносил… А знаешь, давайте вы как-нибудь там без меня.

— В смысле?

Надо же, мне удалось её шокировать.

— Беру самоотвод, — сказал я, наслаждаясь её растерянностью. — По семейным обстоятельствам.

— Каким ещё, в жопу, обстоятельствам? — взвилась Ольга. — Ты про эту генномодифицированную крысу с сиськами? Так я её в сортире утоплю, вот и все обстоятельства! Ты, дорогой, берега-то не путай!

— Вообще-то я имел в виду, что у меня жён похитили, — ответил я спокойно, — а топить семейные обстоятельства в сортире мне поздно. Разошлись мы уже с тобой. Дорогая.

— Конечно, я очень сочувствую твоей потере, — сказала Ольга выразительно, — потерять любимых жён, которых ты знал… Сколько? Пять минут? Десять? Это настоящая трагедия, не сомневаюсь. Не всякий мужчина переживёт такое, даже утешаясь с дрессированным сусликом, или что там у тебя в кровати. Но я прошу тебя отложить ненадолго свой траур. Потому что У НАС ТУТ, БЛЯДЬ, ВОЙНА!

— Ключевое слово «у вас». У вас война — ВЫ, БЛЯДЬ, И ВОЮЙТЕ! — рявкнул я в ответ.

— Вот, значит, ты как… — Ольгин голос наполнился ледяным спокойствием, — ну что же, в таком случае не смею отвлекать. Иди, покорми её, лоток почисть, блох вычеши. Коммуна без тебя обойдется. Обойдёшься ли ты без Коммуны?


И удалилась, выражая гордой спиной неминуемые последствия. Правда, я смотрел ниже, так что эффект несколько смазался.

Кажется, времени у меня осталось немного. В Коммуне нет законов как таковых, только неформализованный свод правил «так принято» и «так не принято». Но это даже хуже. Принудить коммунара делать то, что он не хочет, формально нельзя. Но в рамках размытого «общественного соглашения о правильном» я сейчас совершил смертный грех — поставил свои личные интересы выше интересов Коммуны. Это хуже, чем Председателю на стол насрать и знаменем подтереться. Это покушение на основы. Плохой я человек. Не читать мне больше лекций здешним детишкам. Не знаю, предусмотрены ли репрессивные меры к таким, как я, но они что-нибудь придумают. Надо поторопиться.

— Не бойся, не дам я тебя в сортире топить, — обнадежил я трясущуюся под одеялом микродевушку, — но и лёгкой жизни не обещаю. Иди в душ, или куда там тебе надо, и пойдём в столовую сходим, позавтракаем. Война войной, а жрать-то надо…

Вышла из душа опять голой, майку брезгливо бросила на пол. Женщина есть женщина, даже если в ней росту, как в спаниеле. Подумаешь, одну ночь в майке поспала, с чего ей так уж испачкаться? Чистых маек больше не было, выдал рубашку. Она надела, покрутилась перед зеркалом, осталась недовольна, полезла в шкафчик, нашла какой-то поясок. Не знаю, откуда он там, наверное, от Ольги остался. Подпоясалась, перехватив тонкую талию, как-то ловко пересобрала складки — и вот передо мной крутилась, поднимая подол, женщинка-куколка, неотразимо обаятельная, в прекрасно сидящем платьице чуть выше колена. Умеет же! От неё исходили волны лёгкой радости и некоторого самодовольства. Она себе нравилась.

— Ты так высоко-то подол не задирай, — сказал я назидательно. — Белья-то у тебя нету… Ладно, придумаем что-нибудь.

Впрочем, меня больше беспокоило то, что она почти босая — в легкомысленных тряпичных балетках. От отсутствия трусов ещё никто не умирал, а вот без обуви может быть тяжко. С её-то нежными лапками комнатного существа.


С новой одеждой изменилось и мироощущение — когда пришли в столовую, она уже почти не боялась. Лёгкий дискомфорт от того, что вокруг много незнакомых людей, но и удовольствие от того, что ей любуются. Воспринимала чужое внимание и транслировала своё удовольствие от него. Очень странно чувствовать чужие эмоции. Вроде и понимаешь, что не свои, но реагируешь, будто это на твои коленки пялятся со сложными чувствами все мужики. Определённо не тот опыт, к которому я бы стремился. Это домашнее животное не стоит выгуливать на публике. Но приходится.

После столовой пошли на прогулку. На улице не привыкшая к открытым пространствам девица тревожилась, шла, вцепившись в мою руку, озиралась нервно, создавая во мне гнетущее ощущение. Интересно, у неё выключатель есть? Как жить, если рядом с тобой такой эмоциональный транслятор ходит? Она мыши испугается, а ты от инфаркта кони двинешь. Жаль, что инструкций к ней не прилагалось, да и спросить теперь некого.


Гуляли мы не просто так — я целенаправленно шёл в сквер, где проводят свободное время школьники. Там расставлены удобные стулья и столы, под навесом расположены книжные полки открытой библиотеки. Прочитал книжку, вернул, взял новую — никаких формальностей. Диву даюсь, как у коммунаров так получается, но полки в отменном порядке, всё по алфавиту, и книг не становится со временем меньше. И это при том, что книги тут — большая ценность. По большей части — импорт из материнского среза. Своих писателей почему-то не наросло. У меня был шанс стать первым, но, кажется, сегодня утром я его виртуозно просрал.


Подгадал удачно — была большая перемена, и правильная девочка Настя, разумеется, проводила её с книжкой. Откуда такие берутся? Сидит, спина прямая, лицо серьёзное, книжку аккуратно держит. Волосы распущены, стекают белой волной на плечи. Типичная отличница. Были бы у неё родители, небось, гордились бы. Интересно, её тоже у Севы оптом за гурт покупали?

— Привет, Настенька.

— Ой, Тёмпалыч, здравствуйте! Рада вас… Ой, а что… кто это?

— Длинная история, Настенька, но я к тебе как раз по этому поводу.

— А она… Как её зовут?

— Даже этого я, увы, не знаю.

— Как тебя зовут? — обратилась девочка к ней напрямую, — Меня — Настя. Я — Настя! А ты?

Миниженщина беспомощно посмотрела на меня, и я физически почувствовал, что она очень расстроилась и вот-вот заплачет, но я не понял, почему.

— Что случилось? — у девочки заблестели слезами глаза. — Мне вдруг стало так грустно…

— У неё такая способность, передавать эмоции. Это не тебе, это ей грустно.

— Она… Она хочет сказать, но ужасно боится… Ну, мне так кажется.

— Не знаю, Настя, я чувствую только настроение.

— Ты ведь на самом деле умеешь говорить, да?

Меня шарахнуло волной паники, ужаса, боли… Нет, не боли, а воспоминаний о боли. Настя отшатнулась и побледнела, но пересилила себя.

— Мне кажется, что она умеет говорить, но ей кто-то запретил. Её очень сильно мучили, чтобы она молчала. Где вы её нашли?

— В одном очень неприятном месте. Тех, кому она принадлежала, убили, она осталась одна и могла погибнуть.

— Ты можешь сказать, как тебя зовут! — горячо убеждала её девочка. — Тебе ничего за это не будет, клянусь!

Паника-паника-паника! Буря эмоций такая, что даже я чуть со скамейки не навернулся, у Насти по щекам потоком лились слезы, которых она не замечала. Ну а мелочь смотрела на меня огромными серыми с золотыми точками глазами, и чего-то ждала.

— Да, тебе можно говорить, если вопрос в этом, — подтвердил я, с тяжёлым чувством осознавая, что открываю ящик Пандоры. — Я не против.

Она внезапно потянулась к склонившейся к ней Насте и что-то быстро шепнула ей на ухо. Меня охватило наведённым чувством облегчения.

— Её зовут Эли, — сказала девочка с некоторым удивлением. — Кажется, это короткое имя, но полное я не разобрала. Она почти разучилась говорить…

— Удивительно, — покачал я головой. — Настя, ты настоящее чудо. Как тебе удалось?

— Я тоже чуть-чуть эмпатка, — призналась она. — Самую капельку. Меня даже врачи осматривали, боялись, что будет сбой мотивационного комплекса, но потом решили, что это слабая способность, детская. Она потом исчезнет. Ну, после пубертата, вы понимаете.

Она немного покраснела.

— Я вот чувствую, Тёмпалыч, что вы хороший человек, добрый и честный. Мне жаль, что вы не можете быть моим папой…

Чёрт, вот что тут с детьми творится, а? Мне даже на секунду захотелось бросить всё и остаться, но я прекрасно понимал, что уже ничего не будет как раньше. Да и Настя ещё не знает, что я нарушил все неписаные кодексы Коммуны. Не такой уж я и честный, ага.

— Простите, простите! — неправильно поняла мою перекосившуюся рожу девочка. — Я знаю, что это неправильно, что это эгоизм и собственничество! Это из-за эмоций Эли, я потеряла контроль, сорвалась, простите ради всего!

— Не извиняйся, Настя, — обнял я её. — Ты очень хорошая девочка, удивительная умница. Для меня было бы счастьем иметь такую дочь, как ты.

От кого пришёл этот импульс короткой, безумной, тут же погасшей надежды? Но я не могу подобрать всех бездомных котят Мультиверсума.

— Настя, — сказал я, с трудом справившись с потоком своих и чужих эмоций. — Ты можешь мне немного помочь? Мне и Эли?

— Конечно, Тёмпалыч, что угодно!

— Эли нужна одежда, а я, представь, понятия не имею, где тут одевают девочек!

— Она не девочка, она совсем взрослая, — покачала головой Настя. — Она даже, наверное, старше вас. Но я поняла, о чём вы. Пойдёмте.

И мы пошли. Я чувствовал себя невероятно выжатым и измученным. Такие эмоциональные встряски не для меня. Аж сердце покалывает. А ведь у меня ещё и среди жён эмпатка затесалась. Добавить к компании Эли и Настеньку — будет психоцирк-шапито «Отвал башки». Бродячий, потому что никто нас таких прекрасных не выдержит.


Вот вроде невелика Коммуна, а всё время открываю для себя что-то новое. Оказывается, для детей тут есть отдельный одёжный центр. Большое светлое помещение, судя по стилю — бывший универмаг, заставленное вешалками и кабинками и увешанное зеркалами. Фасонов, правда, не очень много — в сравнении с одёжными магазинами материнского среза, так, пожалуй, и бедненько — но расцветки яркие и комбинировать никто не запрещает. Правда, никакого «принцессинства» — кружев, блёсток и прочей тюли. Функционально, скромно и качественно пошито.

— Спасибо, Настя, — сказал я. — Тебе, наверное, на уроки надо бежать?

— Пропущу, — решительно махнула рукой она. — Иногда можно, мы же дети. Я опережаю программу.

Вот ни капли в этом не сомневался.


— Вам помочь? — к нам подошла серьёзная девочка на пару лет старше Насти, явно на трудовой практике тут.

— Вот для этой красавицы ищем одежду, — сказал я. — Полный набор, от белья до обуви.

— Ой… — девочка ожидаемо прибалдела от нашей Эли, но справилась. — Какой у неё рост? А размер ноги?

— Никто не мерил, — ответил я. — Заодно и выясним…

Слава коммунарской деликатности, девочка просто кивнула, и они втроём скрылись в череде вешалок и лабиринте примерочных, оставив мне обычную мужскую роль — сидеть и ждать. Поскольку девочки — это те же женщины, только поменьше, ожидание обещало быть долгим. Это время жаль было терять напрасно, и я достал из сумки планшет. Давно пора выяснить, куда занесло мою трижды матримониальную проблему.


Я не зря одной из своих «жён» успел в лифчик слазить. Когда мы воевали за ключевые реперы, каждый штурмовой оператор получил по маленькому черному диску, размером с покерную фишку. Маячок, который оператор мог отслеживать через планшет. Не знаю, как предполагалось это использовать по задумке командования, но мне он ни разу не понадобился. Так и провалялся в крошечном карманчике на лямке разгрузки. Его-то я и сунул горянке промеж сисек — чтобы, если удастся удрать, найти срез Севы. Теперь же это открывало, я надеюсь, некоторые дополнительные возможности.

Древние технологии не подвели — маркер маячка я обнаружил без труда. Есть шанс, что и жёны там где-то рядом. Разумеется, его могли отнять, потерять, выкинуть, закопать с трупами… — да что угодно могло случиться. Но последнее возможное оправдание у меня исчезло.

К сожалению, расположение маркера не говорило мне ровно ни о чём — репер расположен далеко, в десятке переходов, и я ничего про него не знаю. Можно попробовать поискать информацию в базе Воронцова, хотя вряд ли я что-то там найду. Просто потому, что исследованных, хотя бы на скорую руку, реперных точек куда меньше, чем неисследованных. Просто так, из любопытства, по Мультиверсуму не шляются — занятие это небезопасное, а оператор — ценный ресурс общины. Тем не менее — проверить стоит. Может, не в конечную точку, но хотя бы в промежуточные кто-то попадал. Уже будет легче. Десять одиночных переходов вслепую на неизвестные реперы — это как десять раз в русскую рулетку сыграть.


Девицы справились быстрее, чем я ожидал. Эли несла, прижав к себе, большой бумажный пакет с одеждой и излучала такой солнечный позитив, что я невольно рассмеялся. Настя и девочка постарше что-то весело обсуждали, размахивая руками, и тоже были довольны собой и миром. Рядом с такой счастливой Эли невозможно не радоваться жизни. Эх, куда же мне её деть? Тащить с собой — не вариант. Она будет паниковать, а я трястись от ужаса. Отличная выйдет парочка путешественников…

Настя вызвалась помочь донести пакеты, и я не стал возражать. Я понимал, что мы видимся, скорее всего, последний раз. Девочка, наверное, тоже догадывалась, для этого не надо быть эмпаткой. Так что, если бы не Эли, это была бы довольно грустная прогулка, но она настолько искренне радовалась новым тряпочкам, что легко перешибала любые печальные мысли. Настя рассказывала смешные случаи из жизни их интерната, у неё выходило забавно, мы совершенно искренне хохотали. Не припомню, когда мне в последний раз было так хорошо.

В комнате Эли первым делом скинула с себя мою рубашку, без малейшего смущения оставшись голой, и зашуршала пакетами. Мне стало немного неловко, но Настя, кажется, не увидела в этом ничего особенного. В Коммуне нравы в чём-то сдержанней, чем я привык, но в чём-то и свободнее. Нагота, например, менее табуирована. На озере с общественным пляжем совершенно нормально обойтись без купальника. Эли натянула трусики и скривила недовольную мордашку.

— Ей что-то не нравится? — спросила Настя.

— А вы разве белье не мерили?

— А зачем? Просто взяли по размеру, что там мерить? Это же бельё… — удивилась девочка.

Эли между тем пыталась как-то подтянуть трусы, сделав их уже.

— Кажется, я понял, в чём проблема…

Я взял пакет с вещами, в которых мы её привезли, — они уже вернулись из стирки, — и достал оттуда нечто вроде веревочки с кружевами.

— Ой, — покраснела Настя, — ничего себе… Это же, неудобно, наверное…

Я пожал плечами — мне-то откуда знать? Эли выхватила у меня этот кружевной клочок, натянула его, потом платьице и закрутилась перед зеркалом. Мы сразу почувствовали, как настроение её улучшается, она даже как будто замурлыкала, заливая нас потоком позитива. Платье сидело идеально, хотя, подозреваю, несколько более откровенно, чем задумывали его создатели. Не предусмотрели они такой бюст при таком росте, а лифчиком она пренебрегла. Наверное, он недостаточно кружевной.

Купаться в лучах незамысловатой чужой радости было прекрасно, но время уходило.

— Настя, мне неловко тебя просить…

— Да, Тёмпалыч?

— Ты не могла бы часик посидеть с Эли? Я не хочу её пока оставлять одну, она не привыкла и пугается.

— Конечно, Тёмпалыч, с удовольствием. Только….

— Что такое?

— Вы точно вернетесь? Я же чувствую, вы собираетесь уйти насовсем.

— Собираюсь, — не стал отрицать я, — но не прямо сейчас. Мне надо подготовиться, да и Эли куда-то пристроить. Надеюсь, она ещё не успела сильно ко мне привязаться…

— Успела, — вздохнула девочка, — но вы не волнуйтесь, я её не брошу. Попрошусь из интерната в общежитие, мне уже можно. Возьму её к себе, вдвоём веселее.

— Настя, — сказал я с чувством, — ты невозможное чудо! Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен!

— Тёмпалыч, — тихо сказала она, потупившись, — а с вами точно никак нельзя? Я тихая и ем мало… Я не помешаю, честно! Я уже стрелять научилась! Лучше всех в группе!

Ну ё-моё… Стрелять она умеет… Лучше всех, я и не сомневаюсь. Говорят, чем несчастней ребенок, тем быстрее он всему учится. Торопится сбежать из своего неудачного детства.

— Настенька, — сказал я, присев рядом и обняв девочку за плечи, — я иду неизвестно куда очень опасным путем. Я не просто ухожу, а пробую спасти тех, перед кем у меня обязательства. Случайные, но от этого не менее серьезные.

— Да, — вздохнула она, — я понимаю. Передо мной у вас никаких обязательств нет. Я вам никто, просто надоедливая отличница с первой парты.

— Нет, — я развернул её к себе и посмотрел в глаза, — ты умница и красавица, у тебя впереди целая жизнь. Кризис пройдет, война кончится, ты вырастешь, и всё у тебя будет хорошо. Я просто не могу угробить эту жизнь, утащив тебя с собой. С этого дня я бродяга, изгой. Я не воин, уверен, ты стреляешь лучше меня. Я могу погибнуть в любой момент, и представь, каково мне будет знать, что я утащил на тот свет тебя?

— Я не боюсь! — сказала она упрямо.

— Я знаю. Это я боюсь. Самый страшный взрослый страх — взять ответственность и не справиться. Пойми, я не беру тебя с собой не потому, что мне на тебя наплевать. Наоборот — если что-то с тобой случится, я себе этого не прощу, понимаешь?

— Понимаю…

— Давай договоримся так, — сказал я решительно, — если всё кончится хорошо, и у меня появится возможность тебя забрать, клянусь — я это сделаю. Выкраду или выторгую, или ещё что-нибудь придумаю. Если ты до тех пор не передумаешь, для меня будет счастьем иметь такую дочь, как ты.

Я говорил правду, и она, надеюсь, это чувствовала. Но как взрослый человек, я понимал, что это пройдет — в её возрасте всё меняется быстро. Найдёт другой объект для замещения.

— Я буду ждать, — сказала она серьёзно. — Я тут чужая.

Подростки всегда чужие миру.


В оперативных базах ничего полезного для меня не нашлось, да я и не рассчитывал. Если что-то по тем реперам и было, то в исследовательских архивах. А они, как назло, оказались закрыты. Пришлось идти на поклон к Воронцову — ключ хранился у него. И там-то меня очень буднично и просто обломали.

— А, Артём… — рассеянно сказал профессор, поднимая голову от бумаг. — Что-то у меня к вам было… Ах, да, сдайте, пожалуйста, планшет. Вы выведены из действующего состава операторов.

— Кто? — только и спросил я.

— Громова распорядилась, — пояснил он. — Сдавайте-сдавайте, не думайте ту ерунду, которую вы сейчас подумали. Всё равно к реперам вас не пустят…

Он был прав. Коммуна на военном положении, реперы закрыты блокпостами, без допуска к ним не подойти, а допуск мой, небось, первым делом отозвали. Просчитала меня Ольга. Да и глупо было думать, что не просчитает.

Так что планшет я отдал, и пошёл себе восвояси.


— Что-то не получилось? — сразу поняла Настя.

— Увы. Для меня Мультиверсум закрыт.

— Что же делать?

— Не знаю, — признался я, — планшет у меня забрали, остаётся только ждать, какие решения примет руководство. Но вряд ли наградят медалью. По законам военного времени я, наверное, дезертир. Так что ты, Настенька, действительно забирай к себе Эли, потому что неизвестно, что со мной будет дальше.

Эли обдала нас волной грусти.

— Но почему они не хотят вас отпустить? Ведь вам надо кого-то спасти?

— Коммуне не хватает операторов, — объяснил я. — И, кроме того, планшет. Я не знаю, откуда они берутся, но их мало, и они очень ценные. Зачем им отпускать меня с планшетом, если можно не отпускать? Я могу не вернуться или просто погибнуть, планшет пропадет или, того хуже, попадёт не в те руки. У них есть своя логика, Настя. Они не злодеи и, по-своему, правы. Просто у нас разошлись цели.

— Тёмпалыч… — задумчиво спросила Настя, — а в Мультиверсум можно попасть только через реперы? Нам рассказывали, что есть «Тачанка», которая может выйти агрессорам в тыл и…

— Настя, — восхитился я, — ты гениальная девочка!

«Тачанку» мне, конечно, никто не отдаст, но есть же «Тачанка-2», УАЗик с резонаторами! Насколько я знал, он сейчас никем не востребован и просто стоит в гараже. Я про него не вспомнил, будем надеяться, что Ольга не вспомнит тоже. Ну, должно же мне хоть в чем-то повезти? Я начал лихорадочно собираться, складывая в рюкзак вещи. К счастью, их у меня, как у настоящего коммунара, совсем немного. Пистолет у меня не отбирали, УИН тоже — думаю, просто забыли. А что ещё надо? Хорошо бы еды, но сухпай на пару дней есть, обойдусь.

— Уходите? — печально спросила Настя.

— Да, это последний шанс вырваться. Пока они не сообразили, что есть этот путь. Спасибо тебе, ты замечательная.

— Ну да… — уныло ответила девочка, — конечно… Мы вас проводим, ладно?


Вечерело, гараж в стороне от центральных улиц, и мы дошли до него, никого не встретив. Запирать его тут совершенно незачем, охранять тоже, я просто вошел, сел в УАЗик и завел двигатель. Выкатился на подъездную дорожку, оставил прогреваться и вылез.

— Ну что, будем прощаться?

На меня смотрели снизу две пары очень мокрых глаз, печалью веяло так, что мне очень сложно было не последовать их примеру.

— А со мной попрощаться не хочешь? — раздался громкий женский голос.

Ну вот, так я и думал.

— Не видел смысла, Оль, — ответил я. — Ты, я вижу, меня всё равно достанешь…

— Дети, отойдите от этого дезертира! — ну да, Эли в детском сарафане и видит она её со спины.

— Я не приносил присяги, — напомнил я. — Я, скорее, волонтёр. Бывший.

— Отойдите, я сказала!

Настя потянула Эли за руку, и они отошли за кусты. Спорить с Ольгой — дураков нет. Ну, кроме меня, конечно.

— Отпусти ты меня, а? — попросил я. — Ну что тебе с меня проку?

— А я тебя держу? Проваливай! Машину только оставь. Иди к своей морской свинке, развлекайся, пока можешь. Завтра по тебе решение трибунал примет. Может, и учтут твоё «волонтёрство».

— Зря ты так, — покачал головой я.

— От машины отойди, — сказала она жёстко. Винтовка у неё была в руках, и я не сомневался, что выстрелить она, если что, не постесняется.

— Неужели и такой малости, как старый УАЗик, Коммуне жалко? — усмехнулся я. — Отпусти, Оль. Резонаторы ещё раздобудете, там остались…

— Не в машине дело, Тём, — ответила она спокойно. — Просто больно ты много свободы взял, дурной пример подаёшь. Сегодня ты по бабам рванёшь, завтра Борух задумается об этике, а послезавтра расползётся Коммуна жидким говном по Мультиверсуму. Не для того мы её строили. Ты даже представить не можешь, чем жертвовали. Отойди сам, не доводи до крайностей.

— Руки вверх! — голос был детский, срывающийся, но очень решительный. — Медленно положите винтовку на землю! Я отлично стреляю, у меня серебряный значок по боевой подготовке!


Настя, закусив губу, держала пистолет обеими руками. Мой пистолет. И он не дрожал. Чёрт, я его на пассажирское сиденье бросил, когда заводил, сидеть неудобно было. И когда успела, засранка?

— Настя, не надо… — сказал я, понимая, что бесполезно. Слишком много сегодня было всего для одной маленькой девочки. Слетела с резьбы. Выстрелит.

— Понаучили на свою голову, — покачала головой Ольга. — Оно того не стоит, девочка.

— Положите оружие на землю, — отчеканила Настя. — Медленно. Я выстрелю, не сомневайтесь.

— Да вижу, что выстрелишь, дурочка. Кладу, успокойся.

Ольга опустила винтовку на дорожку, подняла руки и сделала пару шагов назад.

— Тёмпалыч, возьмите, мне нельзя приближаться, я её боюсь.

— Правильно боишься, — подтвердила Ольга очень нехорошим голосом.

Я подошёл поближе, наклонился за винтовкой, и тогда Ольга кинулась. Она ловко ушла с линии огня (рефлекторный выстрел Насти ушёл мимо), моментально оказалась рядом, одним рывком выбила меня из равновесия, схватила за горло, прикрываясь моим телом, и ухитрилась подцепить с земли винтовку. Тут нас шибануло таким паническим ужасом, что у меня на секунду дыхание встало, а Ольга, для которой это было в новинку, не закончила движения, споткнулась и врезалась в борт УАЗика.

Я выдернул у неё винтовку и отпрыгнул.

— Что это?.. — выдохнула она.

— Поехали, Настя, быстрее!

С перепугу я превзошёл сам себя — в туманную изнанку Дороги мы провалились раньше, чем перешли на вторую передачу.

Сидящая рядом Настя нервно сопела, пистолет в её руках дрожал, я его осторожно изъял и сунул в карман куртки. Сзади транслировала нервную трясучку забившаяся в угол Эли.

— Ну, ты выдала, девочка моя, — сказал я, не зная, то ли ужасаться, то ли восхищаться.

— Теперь точно ваша… — нервно хихикнула Настя, — назад мне нельзя.

— Да уж… — хмыкнул я не менее нервно.

На секунду закралась мысль, что она это специально. Хотела покинуть Коммуну — и покинула. Хотела «удочериться» — и вот вам, пожалуйста. Но это была бы манипуляция уровня Ольги, а не девочки тринадцати лет.

— Давай уже на «ты»… — решился я.

— Простите… Прости. Сама не знаю, как так вышло. Я не хотела… Просто я почувствовала, что она действительно хочет вас… тебя убить. И ужасно испугалась.

— Не извиняйся. Не скажу, что ты поступила правильно, но меня спасла. Спасибо. Мне повезло. А вот тебе — нет. Ты заработала себе страшного врага, дочка.

— Твой враг — мой враг. Э… папа. Только…

— Что?

— Мы можем остановиться?

— Зачем?

— Очень писать хочется.

## Записки из блокнота «Делегату партийной конференции»

…Первого оператора потеряли буквально на четвёртом срезе. К тому моменту Воронцов прогнал через тесты большую часть выживших, и у них было шесть потенциальных операторов. Теперь — пять. Один ушёл в резонанс и не вернулся.

Матвеев требовал отправить спасательную команду. Воронцов — пометить репер чёрным и не рисковать ещё одним оператором. Вынесли на Совет. Спорили, ругались, обсуждали и так и этак — но всё-таки Лебедев настоял на попытке спасения.

— Мы должны знать потенциальные опасности, с которыми можем столкнуться, — сказал он нехотя, — иначе так и будем терять людей.

Пошли Ольга и Дмитрий — к её неудовольствию, у него обнаружилась способность чувствовать резонансы. Теперь он претендовал на роль постоянного спутника, а её раздражали его романтические порывы. Дважды пыталась объяснить, что не питает к нему чувств и не собирается поддерживать никаких отношений, кроме рабочих — бесполезно. Не слышал, игнорировал, надеялся, смотрел влажным взглядом.

Нарядились в скафандры — на случай, если причиной окажутся физические условия среза. Взяли оружие — на случай, если сработал антропогенный фактор.

Дмитрий неловко водил по пластине пальцами в толстых перчатках, ошибался, хмурил брови, кусал губу…

«Вот вроде нормальный парень, — думала, глядя на него, Ольга, — симпатичный, неглупый, упёртый, в меня влюблённый… Но смотрю на него — как на пень. Ничего не отзывается…»

— Готова? — спросил он наконец.

— Давно уже.

Он кивнул и решительно двинул руками. Мир моргнул.

Пропавший оператор лежал так, что сомнений в его судьбе не оставалось. Каменный пол под ним был залит свернувшейся чёрной кровью, планшета нигде не видно.

— Температура в норме, радиации нет, отравляющих газов нет, — сообщила Ольга, пока Дмитрий тревожно обводил углы помещения стволом карабина.

— Гашение резонанса — семнадцать минут, — ответил он. — Осматриваемся.

В свете фонарей стало видно, что репер стоит в центре квадратного помещения без окон, с кирпичными стенами и высоким сводчатым потолком. Оператор стал жертвой примитивного, но от этого не менее действенного оружия — перевернув тело, они обнаружили вонзившийся ему в грудь короткий, но тяжёлый арбалетный болт. Широкий крестообразный наконечник буквально разрубил грудную клетку, убив мгновенно.

— У него был фотоаппарат, карабин, приборная сборка, рюкзак с припасами… — напомнил Дмитрий.

Ничего этого не было. Оператора убили и ограбили.

— Ну что же, мы наконец-то нашли населённый срез, — констатировала Ольга.

У неё внутри поднималась душная злость. За семнадцать минут они успели осмотреть помещение, убедиться, что единственная деревянная дверь небрежно подперта чем-то снаружи — в щель были слышны неразборчивые голоса, тянуло дымом и запахом еды.

— Можем открыть, — сказал с сомнением Дмитрий, заглядывая туда. — Просто палка в распор. Чем-нибудь длинным и тонким дотянуться…

— Нет, — неохотно запретила ему Ольга. — Действуем по инструкции.

Они должны были вернуться, как только погаснет резонанс репера.

— Мы ещё придём сюда, — сказала она решительно.


Мигель откровенно блевал в костёр. Дмитрий сдерживался из последних сил. Ольгу спасал поселившийся внутри холод. И только Анна ходила по лагерю без эмоций, деловито переворачивая носком сапога трупы. Дважды сделала контрольный выстрел.

«Женщина — кремень», — подумала Ольга.

Палыч требовал сначала вступить в переговоры, мол «возможно, просто вышло печальное недоразумение», но аборигены не оставили им выбора. Увидев в коротком коридоре их четвёрку, они кинулись в атаку с криком, в котором Ольге почудилось знакомое слово.

— Они, правда, кричали что-то про «смерть коммунистам»? — спросил Мигель, продышавшись.

Надо отдать ему должное — блевать он начал уже после, а в нужный момент не растерялся, открыв ураганный огонь из своего маузера. Не слишком точный, но промахнуться в набегающую толпу было сложно.

— Мне послышалось что-то про «коммуну», — ответила задумчиво Анна. — Но я не уверена. Некогда было прислушиваться.

Она не промахнулась ни разу, стреляла спокойно, как в тире, один выстрел — один труп, единственная из всех успела перезарядиться и расстрелять две обоймы.

— Мне тоже показалось, что «коммуна», — поддержал её Дмитрий. — А остальное было не по-русски.

— «Коммуна» — слово не русское, — возразил Мигель. — Это от латинского «коммунис», «общий».

— Да плевать, — сказала Ольга. — Хорошо, что они в рукопашную побежали, а не стали в нас стрелять.


Нападавшие оказались сущими дикарями — одетые в домотканые обноски и плохо выделанную кожу, они, видимо, просто не знали, как стрелять из трофейного карабина, а взвести единственный арбалет не успели. Вооружение состояло из плохоньких железных сабель, грубо откованных ножей и утыканных гвоздями дубинок, хотя в вещах обнаружили несколько дульнозарядных ружей с фитильным запалом.

— Басмачи какие-то, — сказал, недовольно морща нос, Дмитрий.

В выцветших тканевых шатрах довольно крепко пованивало — аборигены не были поборниками гигиены. Сундуки оказались набиты никчёмным хламом, а вот еды как раз почти не было. Лагерь расположился возле невысокой кирпичной башни. Наверное, дикарей привлекал не скрытый внутри репер, а выложенный таким же старым кирпичом глубокий колодец — ведь вокруг раскинулась до горизонта пустыня. Красноватый песок с редкими кустиками колючей травы, барханы и привязанные у поилки вьючные животные.

— На Монголию похоже, — сказал Дмитрий. — Я там служил. Но это не верблюды, а я не знаю, что…

Животные походили на горбатых ослов ростом с лошадь, были покрыты серой свалявшейся шерстью и на суету вокруг не реагировали ровно никак. Стояли, жевали какие-то колючки, периодически подходя попить из длинного корыта с водой.

— Их было двадцать два человека, — подвела итог Анна. — Все мужчины среднего возраста, ни женщин, ни детей. Во вьюках тряпки со следами крови, металлическая посуда, какое-то хозяйственное барахло, сваленное кучами без разбора…

— Бандиты, — уверенно сказал Мигель. — Настоящие разбойники, как из книжки. Грабители караванов или что у них тут… Что будем делать со скотиной?

— Ничего, — пожала плечами Ольга. — Думаю, следующий караван, который придёт к этому колодцу, позаботится об их судьбе. Надо пометить этот репер красным и двигаться дальше. Мы пока ещё очень далеки от дома.


* * *


Год после Катастрофы отметили с осторожным оптимизмом. Жизнь постепенно налаживалась: оттаявшие земли дали первый, пока небольшой, урожай, общежития снова заселились, освободив подземелья для складов и лабораторий. Убежище поддерживали в рабочем состоянии, но прятаться было больше не от чего. Жизнь была скудновата, но смерть от голода уже не грозила.

Мультиверсум оказался в основном пуст и безлюден, редкие аборигены чаще всего не представляли опасности, но и пользы от них не было никакой. Дикари на стадии от каменных топоров до примитивного огнестрела.

После бурных дебатов в Совете, разведку новых реперов было решено свести к возможному минимуму — переход, оценка опасности, картографирование структуры смежных резонансов, возвращение. Мигель сильно возмущался таким «нелюбопытством» руководства, но у тех были свои резоны. Несмотря на все возможные предосторожности, потеряли ещё двух операторов. Один утонул — репер оказался на дне глубокого озера. За ним чуть не потонула и спасательная группа, но не растерялись, сумели удержаться возле репера до гашения и вернуться. Скафандры выдержали. Второй просто исчез вместе с напарником — это оказался первый найденный транзитный репер, и куда они подевались на пути от входа к выходу — так и не выяснили. Поиски не дали результата, а агрессивная местная фауна оставляла слишком мало надежды на благоприятный исход.


С пополнением было плохо — больше потенциальных талантов не выявили, несмотря на то, что тесты прошли все поголовно, включая членов Совета. Среди детей отыскалась девочка с прекрасными данными, но она была ещё слишком мала.

В результате операторов разведки осталось трое — совсем молодой Олег-радист, Дмитрий и вздорная баба из технического персонала Института, бывшая уборщица. Глупая, склочная и трусливая до обмороков тётка стала проклятием службы разведки, но её приходилось терпеть. А куда деваться? Выносила её только неунывающая Анна, она и стала её напарницей, хотя признавалась Ольге, что иной раз рука так и тянулась пристрелить дуру. Мигель ходил в паре с Олегом, образовав группу под заочным названием «два балбеса». Очень уж лихая и склонная к риску вышла команда. Ольге, разумеется, достался Дмитрий, с которым она, в конце концов, стала спать. Так было проще.

Сначала боялась забеременеть, потом стала бояться, что бесплодна. Второй вариант подтвердился — Лизавета, глядя в сторону, сказала, что сырая, недоработанная сыворотка, которую она ввела Ольге тогда, вылечила её слишком радикально, оставив необратимые изменения в репродуктивных органах.

Лизавета весь год работала над совершенствованием Вещества, пробуя разные варианты, благо, подопытных животных ей наловили. Утверждала, что нашла средство практического бессмертия. Считала, что его нужно немедленно выдать всем, основав первое сообщество бессмертных, а потом, когда они найдут дорогу домой, сделать его достоянием СССР. Жаль только, что мантисы кончились.

Матвеев внезапно оказался категорически против, считая, что приём материи Мультиверсума безвозвратно изменит человека, превратив его неизвестно во что. И что для выявления побочных последствий неполного года исследований мало. Впрочем, он же утверждал, что мантисы — не проблема. Достаточно при помощи рекурсора присоединить фрагмент, и опять замучаемся ловить.

Палыч колебался — будучи человеком в возрасте, он не отказался бы хорошенько продлить себе жизнь, но при этом побаивался последствий — как индивидуально-медицинских, так и социальных. Что будет с обществом, члены которого бессмертны? Как им управлять? Вопрос откладывался, технологию производства строго засекретили, запасы спрятали. В употреблении остался только ослабленный регенеративный агент, которым спасали при травмах и ранениях. Он давал небольшой омолаживающий эффект, но не шёл ни в какое сравнение с чистым Веществом.


Первый прорыв в поисках совершили Мигель с Олегом — разведчики слишком любопытные, чтобы соблюдать инструкции.

— Там такое, такое… — горячился Олег. — Ничего не понять, но очень мощно!

Он активно жестикулировал, пытаясь передать впечатление чего-то большого и значительного.

— В общем, — скептически сказал Палыч, — вы с Эквимосой опять полезли разведывать местность вместо того, чтобы снять картографию и уйти.

— Товарищ директор! — защищал его Мигель. — Вы просто не представляете себе, что мы нашли. Никак нельзя было это не исследовать!

— А если бы вы погибли там?

— Там нет никакой опасности, всё заброшено…

— А, что с вами говорить…

— Разбавить бы их пару! — сказал ехидно Воронцов. — Олега с Ольгой отправлять, Мигеля — с этой, как там её…

— Нет! — завопил Мигель. — Только не с ней!

— Я против! — сказал одновременно с ним Дмитрий.

Олег только смотрел на всех жалобно. Ольгу он уважал, но побаивался.


— Так что вы там такое нашли? — спросил Матвеев.

— Завод! На нём реперы делали!

— Что-о-о? — сказали одновременно оба учёных.

— Это невозможно, — заявил Матвеев уверенно.

Это был первый выход Матвеева в другой срез с оператором. Переход от теории к практике. До сих пор Палыч запрещал это категорически, считая профессора абсолютно незаменимым сотрудником, рисковать которым недопустимо. Но в этот раз важность находки перевесила соображения безопасности — фотографии, сделанные Мигелем, поразили всех.

Теперь профессор ходил по огромному двухэтажному цеху и внимательно разглядывал диковинное оборудование.

— Нет, товарищ Эквимоса, — сказал он в конце концов, — вы неправы. Это не реперы.

Многоярусный стеллаж, частично заполненный матовыми чёрными цилиндрами, выглядел очень внушительно. Напротив него застыли пыльные манипуляторы неработающего погрузочного оборудования, стеклянная крыша заросла грязью и пропускала мало света.

— Но…

— Точнее, — поправился Матвеев, — это не совсем реперы. Они совершенно идентичны на вид, но не работают.

— Да, — подтвердил Олег, — я их не чувствую. Просто болванки.

— И вы ошиблись с направлением деятельности этого производства. Посмотрите, как организован конвейер — это не склад готовой продукции, это склад сырья. Не их делают, а из них делают…


— Оборудование необходимо демонтировать, — заявил Матвеев твёрдо.

— Ты представляешь, Игорь, масштаб задачи? — спросил Палыч. — Это сотни тонн! Мы просто не сможем!

— Неважно, — отмахнулся тот. — Оно того стоит. Да и не нужно вывозить все. Станины, приводы — это мы соорудим на месте. Они почему-то не использовали электричество, их производство — образец сложнейшей механо-гидравлики, мы решим те же задачи проще. Достаточно снять исполнительные части станков. Это уже не сотни тонн, а единицы.

— И зачем нам это всё? — застонал Палыч.

— Вот зачем, — профессор выложил на стол несколько небольших черных цилиндриков с оправленными в металл торцами. — Эти штуки перевернут мир.


Обнаруженный комплекс производственных зданий оказался затерян в разросшихся джунглях и, несмотря на все усилия разведчиков, никаких других сооружений вокруг обнаружить не удалось.

— Это же абсурд! — удивлялся Мигель. — Что за производство без подъездных путей? Как они подвозили сырье? Куда девали продукцию?

— Есть у меня на этот счет гипотезы… — отвечал задумчиво Матвеев, разглядывая огромную тушу дирижабля в ангаре.

Профессор считал самой ценной находкой немногочисленные документы. В том числе то, что он называл про себя «лоцией», — карту реперных резонансов со скудными комментариями. На ней был отмечен репер завода, и это позволило привязать к ориентирам результаты разведки операторов. Теперь можно было вести поиск не совсем вслепую.

— Кто же это построил? — спрашивал Олег. — Это ж сколько сил вложено! Что за «Русская Коммуна»? Почему они всё бросили?

Ответа на вопросы, к сожалению, в документах не содержалось. Найденные в административном корпусе бумаги были чем-то вроде черновых записей отдела поставок и сбыта. Пустые шкафы намекали, что всю ценную документацию вывезли, а оставшееся бросили, как мусор. Но даже из этого удалось, сопоставляя информацию, выделить реперы, которые были чем-то интересны для бывших владельцев.

— А значит, интересны и нам! — говорил Матвеев на Совете. — Необходимо приоритетно ориентировать наших разведчиков на эти точки.

— И как это поможет нам найти наш родной срез? — спрашивал Лебедев.

— Возможно, мы найдём там какую-то информацию или технологию. В любом случае это перспективнее слепого поиска наугад.


Оптимизм Матвеева ничем не подтвердился. Разведав несколько точек, нашли только пыльные руины давно заброшенных зданий. Срезы были пусты и безлюдны, ничего ценного не обнаруживалось.

— Возможно, когда-то эти точки и были важны, — констатировала Ольга через месяц интенсивной разведки, — но это было очень давно. Кто бы там ни жил, они сгинули так же бесследно, как эта пресловутая «Русская Коммуна».

Обнаруженные на оборудовании и документах завода эмблемы с вензелем «РК» и надписи «Русская Коммуна» обсуждались горячо и азартно. Фантастических теорий выдумали предостаточно.

— Конечно же, это были люди победившего коммунизма, — уверял всех, кто был готов его слушать, Мигель. — Только коммунистический строй, как высшая форма человеческой организации, мог создать такие технологии! Думаю, наши предки, бежавшие от ужасов царизма и религиозного мракобесия, нашли когда-то способ покинуть родной срез. А в новом, лишенном гнёта самодержавия и поповщины, мире, они, разумеется, организовались в коммуну! И то, что мы видим — это плоды свободного коллективного труда на благо народа. Если бы не враждебное окружение, в СССР уже бы и не такое сделали!

Так это было или как-то иначе — никто не знал. Проводить исторические исследования и баловаться археологией было некогда. Разведчики продолжали работать по плану, стараясь не терять надежды. Медленно, без спешки, методично и скучно, соблюдая все предосторожности. Следующей повезло группе Ольги.


— Чёрт, да тут космос! — сказал Дмитрий.

— Если бы совсем космос, я бы тебя не слышала, — возразила Ольга.

Сквозь скафандр потянуло холодом. Биметаллический термометр на приборной сборке уперся в нижний ограничитель, значит, ниже минус шестидесяти.

«Хорошо, что не отказались от скафандров», — подумала она. Такие идеи были — особенно у Мигеля с Олегом. С тех пор как они стали работать по карте «Русской Коммуны», это оказался первый непригодный для жизни фрагмент. Молодёжь ленилась и считала себя бессмертной.

— И гашение почти сорок минут, как назло… — пожаловался спутник, — торчи тут на морозе…

— Так пойдём, посмотрим, что тут есть. Заодно и согреемся.


То, что они нашли, оказалось небольшим подземным заводом полного цикла. Практически целиком автоматизированным — и полностью заброшенным. На складе готовой продукции лежали одинаковые продолговатые серые ящики с маркировкой «ВИнС-10». Высокотехнологичное электронное оборудование совершенно ничем не напоминало царство бронзы, пара и механики, которое они видели на предыдущем заводе. Практически никакой связи. Кроме одного обстоятельства — оружие, которое производилось здесь, работало от тех чёрных цилиндриков, которые производились там. От них же была запитана производственная оснастка, интересные инструменты, похожие на ручные фонарики, но режущие и соединяющие любую материю, а также отопление, освещение, регенерация воздуха, очистка воды… Достаточно было заменить разряженные цилиндры, ставшие лёгкими и белыми, на новые — и загорелся свет, зажужжали вентиляторы, разгоняя тёплый воздух по коридорам.

Обсуждали присоединение этого фрагмента, но Матвеев оказался категорически против. Наоборот, настоял на переносе в пустующие помещения оборудования, демонтированного на первом заводе. И максимальном засекречивании производства. Его поведению многие удивлялись — от кого прячемся-то? Но Лебедев его неожиданно поддержал. Дело в том, что, пока инженеры разбирались, что же собственно такое нашли Ольга с Дмитрием, Мигель с Олегом наткнулись на Альтерион.


* * *


Это была всего лишь очередная «точка поставки» из найденного на заводе списка — и ребята ждали осточертевших пыльных руин давней заброшки. А оказались в красивом, ярко освещённом здании, напоминающем московский ГУМ. Репер был установлен посреди огромного зала, обрамлён невысоким декоративным бордюрчиком, рядом шумел небольшой фонтанчик, играла музыка. Вокруг разговаривали ярко и легко одетые люди, работали магазины и кафе, прогуливались красивые девушки… Два «космонавта» — один с карабином и планшетом, другой — с маузером и приборным модулем на ручке смотрелись здесь вызывающе.

— Двадцать три градуса, радиации нет, отравляющих газов нет, — машинально пробормотал Мигель. Глаза его разбегались — правый смотрел на торчащую перед носом витрину кондитерской, левый — на удивлённую девушку в экстремально короткой юбке и легкомысленной маечке.

— Время гашения — семь минут, — ответил не менее ошарашенный Олег. — Ого, это у них пирожные, как ты думаешь?

Вокруг постепенно собирались люди. Они не выглядели агрессивными, но ребятам было не по себе. Второй год болтаясь по заброшкам, разведчики успели слегка одичать. А уж незнакомых людей не видели уже и не вспомнить, сколько времени.

— Экое у неё… платье? — неуверенно сказал Олег, глядя на решительно идущую к ним молодую темноволосую барышню. В этом сезоне у альтери было в моде мини и открытый верх, так что одежда выглядела чересчур смелой даже для купальника.

Брюнетка встала перед Мигелем и помахала ладошкой перед стеклом шлема.

— САва! — сказал она с интонацией приветствия.

— Э… Привет… — осторожно ответил испанец.

— Привьет? — удивилась девушка. — Привьет?

— Русскайа кам-мун-на? — выговорила она тщательно. — Вы вернулся?

— Есть гашение! — толкнул остолбеневшего Мигеля Олег. — Валим?

И они свалили.


Восторженный рассказ ребят породил закономерное подозрение, что встреченное общество не исповедует социалистические принципы, а возможно и вовсе представляет собой оплот самого махрового капитализма.

— Кучеряво как-то… — сомневался Палыч. — Не по-нашему.

— Разврат-то какой! — сказал заинтересованно Вазген. — Где, говоришь, у неё платье заканчивалось?

— «Больше тканей хороших расцветок для женщин советских и деток!» — процитировала старый плакат Ольга. — Что делать-то будем?

Решение об установлении контактов было принято единогласно.


Альтерион оказался не социалистическим и не капиталистическим. Маркс бы сильно удивился. Классовой борьбы и угнетения не просматривалось, но и товарно-денежные отношения отмирать не собирались. Альтери были готовы торговать.

У них было изобильное качественное продовольствие, посевные материалы и удивительно хорошие медикаменты. Им были нужны «акки» — так они называли чёрные цилиндрические энергоэлементы, найденные на заводе. Они хотели сдавать на обмен разряженные, которых у них накопилось много, они готовы были покрывать разницу бартером или «вашими деньгами».

— Они уверены, что мы та самая «Русская Коммуна», — докладывала Ольга. — Я не стала отрицать. Они торговали с ними, давно, потом контакт был потерян. Но язык помнят, уважают, и даже золотые монеты их чеканки хранят.

— А чем мы не они? — улыбнулся Палыч. — Русские? — Русские. Коммунисты? — Коммунисты. «Русская коммуна» и есть.


Проблема была в том, что найденных на складе заброшенного завода заряженных «акков» оказалось не так уж много, а как их перезаряжать — непонятно. Пытались как электрический аккумулятор, от реактора — бесполезно. Сделать новые, благодаря вывезенному оборудованию, могли, зарядить разряженные — нет.

— Где-то есть зарядные станции, я уверен, — докладывал Совету Матвеев, — Русская Коммуна перемещала товары и сырье не через реперы, а через некое гипотетическое «межпространство» называемое «Дорогой». У них была транспортная сеть с маяками, и вот к ним-то и привязаны зарядные станции. К сожалению, я пока не могу понять принципа этого перемещения, но я работаю над этим. Найденное там навигационное оборудование даёт надежду на успешный поиск, надо только понять принцип…


Разведчики продолжали свою работу, и даже не совсем безуспешно: нашлись и населённые срезы, и богатые вторичными ресурсами заброшки. Но ни дороги домой, ни зарядных станций с маяками — ничего полезного. Населённые срезы имели низкий технический уровень развития, в заброшках потихоньку выгребали металлолом, но таскать его на руках через реперы было занятием утомительным и малоэффективным. Богатый срез даже «подрезали» — выдрав из него фрагмент рекурсором. Потом долго бегали — сначала от мантисов, потом за ними. Матвеев очень гордился — удачная операция подтвердила его теоретические выкладки.

Торговля с альтери, на которую сначала возлагали большие надежды, велась вяло — не потому, что кто-то был против, а потому, что незачем. Ничего особенно нужного у них не было, а акки и самим пригодились. Продовольствие в количестве, необходимом небольшой общине новоявленной «Коммуны», уже в основном производили сами. Выращивали в минисовхозах овощи, завезли коров, свиней и овец, развели птицу. Продовольственная безопасность обеспечивалась, остальное — баловство. Медикаменты требовались ограниченно — благодаря регенеративной сыворотке, большинство болезней излечивалось радикально, и профилактика была на высоте. Лизавета всё-таки продавила использование ослабленного агента в медицинской практике как универсального терапевтического препарата. Совет уже склонялся к разрешению на приём Вещества как средства долголетия. Время шло, никто не молодел, некоторым из членов Совета подпирало.

В целом ситуацию можно было назвать стабильной. Но умные люди знают, что «стабильность» — явление суть преходящее.


— Смотрите! — Ольга выложила на стол новенький, в смазке карабин Симонова и несколько патронных обойм.

— И зачем ты его принесла? — удивился Палыч.

— Клеймо смотрите.

— Звездочка со стрелкой, Медногорского оружейного завода. Пятьдесят четвёртый год выпуска…

— А наши все сорок восьмого, одна партия.

— И где ты такой взяла?

— В Альтерионе продают ящик. С патронами. Маркировка на цинках — шестьдесят второй год.

— В Альтерионе?

— Там действует межсрезовый рынок. Сами альтери используют технологию вроде нашей Установки, но очень ограниченно. Эксплуатируют ресурсы ближних миров. А вот проводники туда таскаются много откуда. И если там появилось оружие СССР…

— Значит, кто-то знает, как туда попасть!


— Андираос Курценор! — резко заявил он. — Полноответственный мзее Альтериона. Не знаю никакого Курценко!

— Ты что, издеваешься?

— Шучу… — покачал головой он. — Здравствуй, Ольга. Давно не виделись.

— Да и расстались как-то не очень…

— Извини, это была не моя инициатива. Мальчик выжил?

— Откачали.

— Хорошо, одним грехом меньше. Впрочем, я думал, что вы все погибли. И не только я… Родина вас списала в убытки.

— Кстати, о Родине…


Андрей, или, как его теперь звали на местный манер, Андираос, вскоре после возвращения «прекратил сотрудничество» с Куратором и его службой. А точнее — сбежал. Удержать проводника трудно — улучил момент, оторвался от приставленного сопровождающего и ушёл в другие миры. Натурализовался в Альтерионе, теперь уважаемый межсрезовый торговец и немножко контрабандист. Или наоборот — немножко торговец…

И — да, он знал, как добраться домой. Но не хотел.


— Во-первых, это небезопасно, — объяснял он. — Меня до сих пор ищут. А во-вторых — зачем это мне? Твои прекрасные глаза не стоят такого риска. Я, Оль, больше скажу — и тебе там делать нечего. Зря вы так стремитесь на Родину, не ждет вас там ничего, кроме неприятностей. Сейчас вы сами себе хозяева, а стоит объявиться — вам сразу ласты завернут до самых жабр. Куратора помнишь?

Ольга поморщилась, но кивнула.

— Большую силу взял. Весь проект «совмещенных территорий» теперь под ним. И он не стал приятнее в общении, поверь.

— Верю. Но есть он, а есть страна.

— Наивная ты, — с сожалением покачал головой Андрей. — Вот я пожил там, пожил тут, поглядел на другие места… А ты так ничего слаще брюквы и не пробовала.

— Все эмигранты хают родину, — обидно усмехнулась Ольга. — Потому что в глубине души знают, что предатели. Что ты хочешь за то, чтобы отвести меня в СССР? Можем выделить пару акков и винтовку. Сам знаешь, цена тут на них хорошая, на безбедную жизнь в Альтерионе тебе хватит.

— И от этого не откажусь при случае, но мне надо другое…

— И что же?

— То, что утащил у вас Куратор, — сказал он, понизив голос и непроизвольно оглянувшись. — Эликсир бессмертия.

— Хочешь жить вечно? — удивилась Ольга.

— Когда своими глазами видишь бесконечный Мультиверсум, становится очень обидно, что жизни не хватит увидеть даже маленькую часть. Но речь не о личной дозе. Я хочу быть эксклюзивным дилером.

— Чем? — не поняла Ольга.

— Я буду продавать Вещество здесь. За очень скромный процент. У меня есть связи в Альтерионе, вы получите технологии, которые вам за акки никогда не дадут. У меня есть связи среди проводников, вы получите право первой ночи на все редкости и уникальную информацию.

— С чего ты взял, что мы вообще собираемся его продавать?

— А куда вы денетесь? Это единственная реальная ценность. Угадай, что первое спросит у тебя Куратор?


***


— Вы обязаны немедленно передать мне все запасы Вещества и технологию производства, — сказал он бесцветным голосом. — Только после этого мы будем обсуждать вашу дальнейшую судьбу.

За прошедшие годы Куратор почти не изменился внешне, только стылая мерзость в глазах набрала, кажется, предельную концентрацию. С ним стало физически тяжело находиться в одной комнате. Лизавета предупреждала Ольгу — препарат, который он унес из лаборатории, не был окончательно доработан и имел несколько побочных эффектов. Включая тяжелую зависимость и некоторые изменения в психике. Матвеев, всё ещё категорически протестующий против приёма Вещества, пугал неопределёнными «эффектами метатопологического порядка», но так и не смог объяснить понятными словами, что это.

Да, не таким виделось Ольге долгожданное возвращение на родину. Андрей не обманул — сложным путём, через несколько кросс-локусов, потратив на дорогу три дня, они оказались в гараже затрапезного подмосковного городка. Он подсказал, как выйти на Куратора, но сам с ним встречаться отказался категорически. Поколебавшись, неохотно оставил способ связи «на всякий случай» — односторонний и исключающий риск ареста. Ольга решила было, что он совсем уже стал параноиком в своем Альтерионе, но теперь уже сомневалась. Фактически, под арестом была уже она сама.

Иллюзии рассеялись быстро — как доходчиво и предельно откровенно объяснил Куратор, вся их ценность для страны состояла только в Веществе. Установка была пройденным этапом, с тех пор были построены другие, давшие как неудачные результаты, так и удачные наработки. Уже возводился большой транспортный комплекс под Красноярском. Мультиверсум был готов отдать свои ресурсы и территории трудовому народу Страны Советов, и крошечный анклав не представляющего никакой ценности фрагмента не вписывался в эти масштабные планы.

Другое дело — Вещество. Андрей оказался на сто процентов прав.

— Я вижу, Ольга, вы всё так же юны, свежи и прекрасны, — Куратор разглядывал её на грани приличия. — Значит, себе вы в Веществе не отказали…

— Опять вы начинаете? — Ольга сама удивилась тому, как сильно бесила её ситуация. За пять лет самостоятельной оперативной работы она привыкла к тому, что с ней считаются.

— Нет, — покачал он головой. — У вас был шанс, вы его отвергли, повторного не будет. Теперь, как Куратор проекта…

— Да пошёл ты.

На блёклом бесстрастном лице его впервые отразились какие-то эмоции.

— Что вы сказали?

— Всё ты расслышал. Мы больше не «проект», — Ольгу переполняла злая решимость, и она не колебалась, принимая на себя ответственность за будущее общины. — Мы — «Русская Коммуна». И Вещество вы получите только в обмен на то, что нужно нам.

— Совершенно неприемлемо. Это измена Родине, вы под трибунал пойдёте.

— Не вам говорить об измене. Вы нас бросили и сбежали как последний трус. Вы можете отправить меня под суд или расстрелять, но тогда Вещество получит кто-то другой. Мультиверсум велик, наша лояльность не безгранична, а заставить вы нас не можете. Останетесь ли вы Куратором, если руководство не получит то, что им нужно?


Как Ольга и предполагала, её заявление — фактически ультиматум — было принято с большим недовольством. Но принято. В стране назревали большие перемены, доступ к Веществу был фактором внутриэлитной борьбы. До конечного потребителя оно доходило сильно разбавленным — не эликсир бессмертия, всего лишь сильное универсальное лекарство, — но и такого было достаточно.

На этом фоне было проще дать новоявленной Коммуне то, что она хочет. Тем более, что нужно ей было не так и много — сельскохозяйственная и строительная техника, детали к ней, немного научного оборудования, много сырья — редкозёмы, полупроводники, топливо для реактора и машин. То, что не найти в других срезах. Не менее важными оказались книги, фильмы и другие продукты родной культуры. Всё это, по мучительно согласованным в тяжелом торге спискам, доставлялось в отдалённые районы страны, где размещалось в наскоро построенных складах у какого-нибудь репера. Небольшой фрагмент захватывался рекурсором, присоединялся к Коммуне — другого способа разово переместить многие тонны товара не было. Не операторам же таскать эшелон бензина канистрами?

Взамен Куратор получал Вещество. Как оно распределялось — Ольгу не волновало. Она много времени проводила в Москве, став, по факту, полномочным представителем Коммуны, но чувство Родины не вернулось. Что-то было хорошо, что-то не очень, что-то активно не нравилось, но главное — это было уже не её. Андрей оказался прав — на фоне безграничного Мультиверсума всё выглядело иначе. В другой перспективе. Коммуна — и все прочие.

## Историограф. «Ситуационный анализ»

— Да вы, блядь, издеваетесь! — УАЗику Сергей обрадовался как родному. Нам — нет.

— Там что, на Дороге указатель поставили? «Приют одинокого долбоёба»? — он стоял подбоченившись, борода веником, глаза сверкают. — «Аттракцион невиданной щедрости! Если у вас лишние дети, тащите их сюда! Добрый дядя Зелёный всех, блядь, прокормит, утешит и жопки помоет!»

— Они не лишние… — заикнулся я.

— Тогда какого ты их опять притащил сюда? Вокруг бесконечный долбаный Мультиверсум! Почему вы подкидываете ваших сироток именно на мой порог?

— Это не сиротка. Это моя дочь.

— Э… извини, не знал, что у тебя есть дети. То есть, ты хочешь сказать, что ты не собираешься её мне подбросить?

— Я сам не знал ещё утром. И всё-таки собираюсь, ты прав.

— О великое сраное Мироздание! — с чувством высказался Сергей. — Извини, ребёнок, я в сердцах. А вот это, с сиськами, что такое?

— Сам не уверен.

— Не уверен, но мне притащил… «Не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку…» И что вы сделали с моей машиной, долбоёбы? Мотор троит, ты что — не слышишь?

— Слышу, — покаянно покивал головой я, — именно поэтому я и решил заехать…

Он развернулся и пошёл к башне.

— Движок заглуши, живодёр! — кинул мне через плечо. — Больно слушать.


Я вспомнил про Зелёного, когда с тревогой понял, что мотор работает как-то не так. Машина на глазах теряла мощность и не ехала на четвёртой передаче. Подумал, что это его УАЗик, и он наверняка знает, что в таких случаях делать. И ещё — он может что-то посоветовать. С Дороги я отчётливо видел маркер даже без планшета, и, наверное, смог бы к нему добраться, но как быть с Эли и Настей? Чёрт его знает, что меня там ждёт. И кто.


— У тебя три жены незнамо где, дочь-подросток и домашнее животное с излучателем в сто психоватт? А я-то думал, что это у меня семейные проблемы.

— Она не животное! — возмутилась Настя.

— Ну да, мобильная версия походно-полевой женщины. Минибарышня для минибара. Легко помещается в чемодан, — хмыкнул он.

— Вы же так не думаете, — сказала моя свежеобретённая дочь с укоризной, — вы добрый на самом деле, я чувствую.

— И эта «чувствует», ну что ты будешь делать? — покачал головой Сергей. — Мать твою, надеюсь, женщину… Откуда такие берутся, а?

— Я не знаю… — тихо сказала Настя. — Не могу вспомнить…

— Да в рот вам пассатижи, что у вас вообще творится?

— Я не знаю, — сказал я честно. — Я в последнее время как-то потерялся в происходящем. Внезапно всё оказалось совсем не таким, каким выглядело.

— Обычное дело, — покивал он. — В жизни всегда всё не так, как выглядит. Мне ли не знать…


Мы сидели в башне за столом у камина и пили чай с вареньем. Эли на стул подложили два толстых тома: «Математические методы статистики» и «Methoden der Korrelation — und Regressiolynsanalyse», и она весело болтала ногами, макая в чай печенье и излучая тихое довольство. Я посмотрел на Зелёного с опаской.

— Ты что, это читаешь?

— Нет, блядь, держу, чтобы на стул подкладывать.

— Он чем-то очень расстроен, — шепнула мне на ухо Настя. — У него какая-то беда случилась.

— Что шепчетесь, блудные попугаи?

— У тебя какие-то проблемы?

— А у кого их нет? — отмахнулся он. — Забей. Чего ты от меня хочешь, беглый коммунар?

— Я собираюсь разыскать…

— …Похищенных злодейскими злодеями суженых-ряженых, ага, — перебил он меня. — Дураку понятно. Умному было бы понятно другое, а дураку — именно это. Ничуть не удивлён. Анекдот про медведя знаешь? Там такой же, как ты, медведя искал. И нашёл. Но кончилось всё плохо.

— В смысле?

Зелёный закатил глаза и шумно вздохнул.

— Ну, вот приехал ты туда такой красивый, на моей, к слову, машине. И дальше-то что? Тебе там их вручат, перевязав ленточкой, и платочком вслед помашут?

— Не знаю…

— Ну да, об этом ты будешь думать, когда найдёшь, верно?

— Как-то так…

— Ну и дурак.


Я пожал плечами — возразить мне было, по сути, нечего. Добраться до маркера, посмотреть, что там, дальше — по обстоятельствам. Я понимаю, что это «посмотреть» может плохо кончиться, но других идей нет.

— И ты хочешь, чтобы я оставил у себя этих двух, — он показал на Настю с Эли, — пока ты там будешь самоубиваться. А поскольку самоубьешься ты, в отличие от остальных твоих достижений, успешно, то я должен буду кормить их остаток дней своих, так?

— И ещё машину починить, — кивнул я, — а то не доеду.

— Вот ты пиздец наглый… Но тупой.

— А ты — вежливый и тактичный.

— Зато честный.

Вот и поговорили.

— И даже не думай, что я устрою акт публичного героизма на брудершафт и поеду с тобой, — сказал он чуть позже, когда мы валялись в шезлонгах, глядя, как плещутся в прибое Настя и Эли. — Мои обязательства перед Человечеством ограничены строго рамками моей семьи. Машина ладно, чёрт с ней, с машиной. Если уж я её тому мутному мудозвону отдал, Андрею, то чего там теперь жалеть. С Настей и этой, как её…

Он недвусмысленно обрисовал руками в воздухе нечто вроде гитарного силуэта.

— Эли.

— Да. С ней. Что-то можно придумать. Сложно и геморно, скажу честно, но это лучше, чем ты их угробишь. Натурализую как-то дома, ещё не знаю как, но придумаю. Здесь их держать нельзя, рыжая твоя сообразит рано или поздно. А ружьё у неё, небось, не последнее было.

— А нельзя их… ну, временно… в Альтерион? Как тех беженцев.

Сергей резко помрачнел.

— Можно… — сказал он нехотя. — Но это билет в один конец. Им, — он показал на купающихся, — будет там неплохо. Но тебе их потом в лучшем случае через забор покажут. В бинокль. Что к альтери попало — то пропало.

— Так у тебя с ними проблемы? — догадался я.

— Или у них со мной. Не бери в голову.

В голосе у него было что-то такое, от чего я вздрогнул. Вспомнил, как меняется этот не злой, в сущности, человек, когда что-то угрожает его семье.

— А там, на Родине — что там сейчас?

— Да, в сущности, то же, что и всегда, — вздохнул он. — Что-то получше, что-то похуже. Сильно больше контроля, капельку меньше бардака, международная обстановка сложная, но когда она была простой? Не праздник, но жить можно.

— А не боишься засветиться?

— Поздно, блядь, бояться… — резко сказал он.

— И как ты теперь?

— Кверху каком. Не твоя забота.

Ну, не моя так не моя.

— Дядя Зелёный, — оказывается, Настя выбралась из воды и теперь стояла рядом, — вы нам поможете?

— Я тебе не дядя, — ответил он мрачно. — Если бы я был тебе дядя, твой самозваный папаша был бы мне брат, а у меня не может быть таких тупых родственников.

— Спасибо вам, — сказала она неожиданно. — Вы хороший.

— У тебя слишком умная дочка, — пожаловался он. — Не в тебя пошла.

— Он не на тебя злится, — сказала Настя мне. — А на себя.

— Иди уже отсюда, девочка-рентген, — отмахнулся от неё Сергей. — Видишь ты много, да понимаешь мало.

— Просто я ещё ребенок. Но я скоро вырасту!

— Это меня и пугает… Всё, кыш, белобрысая! Нам поговорить надо.


Он вылез из шезлонга и пошёл к башне, поманив меня за собой.

— Так, назрел момент выпить, — сказал он, доставая из шкафчика бутылку и две рюмки. — Мне легче делать глупости, когда я умеренно нетрезв. Да и тебе стресс снять не помешает.

Он разлил тёмный напиток, я попробовал — неплохой коньяк.

— Твоя проблема в том, что ты не понимаешь, что происходит вокруг и бегаешь, как курица с отрубленной башкой. Задорно и весело, но бестолково.

Я не стал спорить. В целом он, безусловно, прав.

— Я не буду изображать героя, я не такой крутой, как выгляжу…

— А ты и не выглядишь, — не упустил я случая его поддеть.

— Нет? Какая досада, я так надеялся… В общем, я, конечно, как-то пристрою твоих мелких, если не будет другого выхода. Но я предпочел бы не взваливать себе на шею ещё и их. Я не Мать Тереза.

Я не отвечал, ждал, к чему он клонит.

— Зато я могу тебе помочь разобраться в происходящем. Дать возможность принять осмысленные решения, а не мчаться, зажмурившись, в стену.

— Как?

— Это, можно сказать, мой профессиональный скилл — выстраивать картину из разрозненных данных. Даже если данных недостаточно. Особенно если их недостаточно. У тебя прорва информации, с которой ты не знаешь, что делать. Но это знаю я.

— И что мне нужно сделать?

— Всё-всё мне рассказать.

— С какого момента?

— С того, как ты попал в эту историю.

— Эй, — запротестовал я, — ты, правда, думаешь, что я в деталях вспомню всё, что было за эти годы?

— Я тебе помогу, не сомневайся. Во-первых, я уже знаю, что спрашивать, а во-вторых, у альтери есть совершенно волшебная таблеточка. Вспомнишь даже то, как твоя мамка в роддоме тужилась!

— Шучу, — хмыкнул он, глядя на мою испуганную рожу, — это не вспомнишь. Но реально мозги прочищает и на алкоголь, кстати, хорошо ложится. Альтери, кардан им в жопу, мастера по мозгоёбной фармацевтике.


Сергей выдал мне красную квадратную таблетку, я запил её коньяком, и… ничего особенного не почувствовал. Никакие бездны памяти передо мной не разверзлись. Но, когда он начал спрашивать, оказалось, что всё встаёт перед глазами, как будто вчера было.

— …Выли и заходились лаем собаки. Откуда тогда взялось столько собак в практически пустом посёлке? — рассказывал я.

Сергей задавал вопрос за вопросом, уточняя подробности, на которые мне и в голову не приходило обращать внимания, и я сам удивлялся тому, как многое упускал. Делал какие-то пометки на ноутбуке, с профессиональной быстротой шурша по клавишам. Выспрашивал о переносе города, в который мы тогда встряли с Борухом, чётко раскладывая, кто, где и в какой момент появился, что сказал, во что был одет, что имел в руках, как реагировал. Особенно его интересовала Ольга и всё, что касалось рекурсора. Из его уточняющих вопросов я отчетливо понимал, как много мне врали. Он настойчиво вытрясал из меня всё, что я успел узнать об истории Коммуны. Мне пришлось достать из рюкзака блокнот «Делегату партийной конференции» с заметками к несостоявшейся книге — я его, к счастью, забрал с собой. Сергей бегло пролистал его и отложил в сторону.

— Потом прогляжу. Эту часть истории мне уже давали.

— Да, Андрей же говорил, что ты делал для Коммуны какой-то анализ? — вспомнил я.

— Всё, что говорит Андрей, надо делить на десять в степени N. Где N — это величина его материальной заинтересованности, — отмахнулся Сергей, — но задачка была любопытная.

Вернулись с моря Настя с Эли. Он отправил их на кухню, велев жрать что найдут. Я рассказывал о своём опыте стычек с Комспасом и штурмовок реперов, перечислял срезы, в которых был, детально описывал оружие и поведение противников. Он заинтересовался моими наблюдениями о детях, внимательно всё выслушал, а потом позвал Настю.

— Не бойся, я не буду её мучить, — успокоил он меня, — всего один вопрос. Даже не вопрос, а так…

Настя пришла, вытирая голову полотенцем.

— Что, дядя Зелёный?

— Волк тамбовский тебе дядя! Посмотри, ты когда-нибудь видела такое устройство?

Он развернул к ней экран ноутбука.

— Да, видела, — кивнула Настя растерянно, — но почему-то не могу вспомнить, где… Ой, голова!

— Всё, забудь, беги отсюда.

— Что это? — спросил я.

— Заткнись и вспоминай.


Когда тебе задают правильные вопросы, очень многое проясняется даже без ответов. Мы закончили за полночь, когда Настя с Эли давно уже отправились спать наверх. Сидели булькающие от кофе и слегка поддатые, глядя друг на друга совиными глазами.

— Что-то понял? — спросил я.

— Да. Но это завтра. Мне надо подумать. Спать иди.

И я пошёл. Поднялся на верхний этаж, растолкал на широкой кровати своих приёмышей, улёгся между ними и уснул, слушая тёплое сопение в оба уха.


Утром я застал Сергея на том же месте. Он что-то проматывал на экране ноутбука, периодически делая пометки в бумажном блокноте. То ли не ложился, то ли уже встал. Синхронно зевающие Настя и Эли спустились вниз в поисках завтрака. Я нетерпеливо спросил:

— Ну, что ты там наанализировал?

— Много чего, — ответил он задумчиво. — Некоторая связная картина появилась. Она, разумеется, имеет вероятностный характер, но на её основании уже можно принимать какие-то решения.

— И что же это за картина?

— В части тебя касающейся…

Я возмутился, он проигнорировал.

— У меня нет ни времени, ни желания излагать тебе всю историю с момента сотворения мира. Тем более, что она весьма гипотетическая и фрагментарная. Ты собираешься жён спасать или Мультиверсум в целом?

— Жён, — буркнул я недовольно.

— Тогда давай к делу. Первое, что выглядит настолько очевидным, что даже странно, почему никто из действующих сил не обратил на это внимания…


Да, в его изложении всё оказалось настолько логично и так бросалось в глаза, что я чуть ли ни по лбу себя стучал, что не видел этого раньше. Вот что значит взгляд со стороны.

— Третья сила!

— В смысле?

— Пока вы занимались перетягиванием залупы с Комспасом, кто-то вас красиво и грамотно стравливал. Бесконтактно, в лёгкую обыгрывая в информационном пространстве.

— Да откуда ей взяться, третьей силе? Такой могучей и хитрой, но не оставляющей никаких следов. Как по мне, это из разряда тайного правительства рептилоидов и шапочек из фольги, — засомневался я.

— Никаких следов? Вот вообще? — Зелёный посмотрел на меня так, что я сразу почувствовал себя дырлыно.

— Вот ты ружьё притащил, да? — он ткнул пальцем в угол, где были свалены мои скромные пожитки. Там же стояла прислонённая к стене Ольгина винтовка. — Где оно сделано?

— В Коммуне, — ответил я уверенно. — Это их собственное производство.

— Тогда скажи мне, почему они производят винтовки строго одной модели, но не могут сделать работающие по тому же принципу скорострелки, как у «агрессоров»? И почему у агрессоров только штурмовое оружие, скорострелки, но нет снайперского, как ваши винтовки? Почему у вас обоих нет, например, работающих по тому же принципу пистолетов?

— Почему?

— Потому что и вы, и они имеете небольшой кусок чужой технологии, без возможности её масштабировать. Можете воспроизвести по готовой схеме изделие, но не владеете принципами разработки. Вы — дикари, получившие батарейки, провода, лампочки и схему сборки фонарика, но не знающие, что такое электричество. Поэтому вы можете собрать столько фонариков, на сколько хватит деталей, но не можете сделать электромотор или радиопередатчик.

Я призадумался. Это было похоже на правду и логично ложилось на прочие наблюдения.

— Ваши «агрессоры» имеют те же или какие-то другие фрагменты того же самого дерева технологий, но, очевидно, не владеют им полностью, а значит, не являются их источником.

— Почему ты так думаешь?

— Иначе им не надо было бы действовать хитростью и террором. Это как сомалийские пираты, понимаешь? Да, они на моторках с «калашами», но напасть могут только на мирный танкер. У тех, кто эти моторки и калаши придумал, есть крейсера и самолёты, а пираты автомат просто спиздили. Или, что более вероятно, его им дали. Как тем же сомалийцам. Потому что это пиратство — это кого надо пиратство, а эти танкеры — кого не надо танкеры. Есть у меня приятель, который хорошо в теме по этим вещам…

— Так вот, — продолжил он, — есть где-то ребята, у которых все концы. Вашей Коммуне отсыпали чуть-чуть ништяка, другой Коммуне отсыпали чуть-чуть ништяка, а потом обоим отвесили по подзатыльнику. Теперь смотрят, как вы друг друга лупцуете, и смеются.

— Кажется, понимаю…

— Хрена с два ты понимаешь, — обидно сказал он, — но я тебе объясню простыми словами. Как ты думаешь, кто похитил твоё «три-в-одном» семейное счастье? То есть, прости, «один-в-трёх»?

— Агрессоры! — уверенно сказал я. — Самоназвание «Комитет спасения», «Комспас». Их оружие, их манера, я на них насмотрелся.

— А говоришь — понял…

Он покачал головой и посмотрел на меня с обидным сожалением.

— Они действовали в режиме штурма, ничуть не заботясь о жертвах. Их оружие очень неизбирательного действия, пробивает стены насквозь, но они совершенно не переживали, что могут зацепить тех, кого, по твоей идее, собираются похитить. Да, они вынесли лагерь. Нет, твой гарем не у них. Его то ли во время штурма, то ли перед ним забрал кто-то другой.

— Слушай, — осенило меня, — Настя утверждает, что Эли, в принципе, может говорить. А что, если её как-то расспросить?

— Зачем? — удивился Сергей.

— Ну, она же была там при нападении, что-то видела.

— Я легко воспроизведу её рассказ сам, спорим? — он посмотрел на прислушивающуюся к нам Эли. — «Послышались выстрелы, я испугалась, убежала и спряталась…» Где там она спряталась?

— В бельевой корзине…

— Вот, в ней. «Потом всё затихло, я долго сидела и дрожала, но захотела есть, пить или писать, вылезла, а все вокруг мёртвые». Так?

Эли нервно кивнула, испуская эманации тревоги и дискомфорта.

— Очевидцы бесполезны, — отмахнулся Сергей.

— Но зачем они кому-то понадобились?

— А зачем и кому понадобился ты? Вспомни Севу, вспомни цыгана. Они от тебя чего-то ждали, причём в контексте этих трёх девиц. Данных маловато, но я бы поставил на религию.

— Почему?

— Потому что рациональные мотивации не просматриваются. А где кончается рацио, там начинается всякая мистическая трихомудь. Ну и слова типа «Искупитель» всегда вызывают у меня нервную почесуху. Сразу кажется, что кого-то скоро распнут. Смотри, чтобы не тебя, я твоих питомцев выгуливать не нанимался…

Он резко обернулся:

— Эй, белохвостая, ты чего подслушиваешь взрослые разговоры?

— Ой! — моя приёмная дочь вымелась из башни как белокурая молния.

— Знаешь, что такое «инициативный контакт»?

— Это что-то из бизнес-приёмов?

— Это что-то из приёмов разведки. Когда в твоём ближайшем окружении оказывается как бы случайно человек, которого там вовсе не предполагалось, но который очень естественно и непринуждённо вскоре становится в курсе всех твоих дел. Я ничего не утверждаю. Она премилое дитя. Но ты всё же подумай о том, было ли всё это цепочкой случайностей.

Я подумал. Недолго, секунд пять. Этого вполне достаточно, чтобы почувствовать себя дебилом. Но нет, я отказываюсь в это верить. Не в то, что я дебил, а в то, что Настя — агент Третьей Силы, масонов или рептилоидов. Она просто несчастный ребенок. Отличница с первой парты.

— А что за устройство, которое ты ей показывал?

— Это альтерионская машина ментальной стимуляции. Я на такой язык учил, но её много для чего можно использовать. Альтери — такие, блядь, затейники… Например, можно блокировать часть воспоминаний или произвести «мотивационную коррекцию».

— Звучит как-то стрёмно, — признался я.

— Не то слово, — вздохнул Сергей. — Не то слово…


Зелёный тихо, но затейливо ругаясь, ковырялся под капотом УАЗика, что-то выкручивая, разбирая, протирая и зачищая.

— Вы что, в бак ссали, что ли? — не выдержал он в конце концов. — В карбюраторе говно, свечи засраны, в фильтрах какая-то слизь… Чем вы там машины заправляете, коммунары херовы?

— Не знаю, — сказал я честно. — Краем уха слышал, что какое-то синтетическое топливо, но я не разбираюсь…

— Оно расслоилось, — сплюнул он. — Надо слить, промыть и заправить нормальным бензином. В остальном машина исправна. Придётся мне с канистрами на заправку сгонять. Вот не было забот…

— Извини, что так тебя напряг.

— Забей, повозиться с железками даже приятно. Ностальгия по временам, когда всё было просто. Пригласил бы тебя прокатиться, посмотреть на Родину, но не хочу оставлять твоих питомцев одних. Мало ли кто нагрянет, у меня тут в последнее время проходной двор. Как мёдом намазано.


— Ну вот, блядь, накаркал, — сказал он тихо, глядя мне через плечо.

Я обернулся — по дорожке к нам катилась «Тачанка». За рулём была Марина, рядом — Македонец. Быстро нашли.

— Привет, Сергей, — нейтрально сказала Марина.

— Здорово, Третья, давно не виделись.

— Извини, такая суета, как-то недосуг было навестить.

— Слыхал, а как же, — покивал Зелёный, вытирая грязные руки ветошью. — Война и прочие мероприятия.

— Как там Крис?

— Процветает. Вошла в Совет Молодых, рулит большой политикой, важная такая. Тоже времени нет навестить старого приятеля-мзее.

— Она всегда была перспективной девчушкой. С амбициями.

— Не без того, — согласился он. — Чему обязан приятностью вашего визита?

— Мы тут дезертира ловим, — сказал Македонец. — Угонщика общественного транспорта и похитителя детей.

— С каких пор мой УАЗик стал «общественным»? — удивился Сергей. — Лихо у вас в Коммуне с национализацией собственности… Я его, помню, Андрею дал прокатиться, вот, товарищ ваш вернул. Поломали вы его, конечно, рукожопы, но ничего, приведу в порядок, буду на рыбалку ездить.

— На нём стоят резонаторы…

— Буду далеко на рыбалку ездить, — твёрдо ответил он.

Я молча смотрел, не зная, что делать. Оружие у меня осталось в башне, да и не противник я Македонцу. Ему никто не противник.

— Да чёрт с ним, — не выдержал Македонец. — Про машину распоряжений не было, тем более что она сломана. Не на буксире же её тащить… А ты, — обратился он ко мне, — иди сюда. Коммуна ждёт тебя.

— Трибунал меня там ждёт, — сказал я мрачно. — Ольга обещала. Уж не знаю, за что. Чего-то мне совсем не хочется туда ехать. Передавайте ей привет и мои наилучшие пожелания. Здоровья, счастья, мужика хорошего…

— Хватит клоунады, — сердито сказал стрелок. — Иди лучше сам.

— А то что? Пристрелишь?

— Ногу прострелю. Чтобы не был такой резвый. И детей, которые с тобой были, сюда зови. Нечего им тут шляться, в школу пора.

Забавно, Ольга, видимо, так и не поняла, что со мной была Эли.

— А вы знаете, откуда в Коммуне дети? — спросил я, чтобы потянуть время. Никаких идей не было.

— Я знаю, — сказала Марина.

Македонец только равнодушно плечами пожал.

— И что с того? — продолжила она спокойно. — Ты сам восхищался, какие в Коммуне прекрасные дети, забыл? Да, мы выкупили их у работорговцев, и что? Потом мы привлекли Мака, и работорговля была уничтожена. Почти вся. Мы с ним тогда и познакомились, кстати.

— А что вы им мозги промываете альтерионской машиной, это нормально? — не сдавался я.

— Да, — ничуть не смутилась Марина. — Программа адаптации необходима. У нас не было времени ждать два поколения, пока у рабов родятся свободные люди. Мы сделали их лучше, стёрли детские травмы, скорректировали социальные мотивации… Это проще, эффективнее и менее травматично, чем классическое воспитание через отрицательную стимуляцию.

— Слушай, Артём, — сказал мне Македонец. — Хватит болтать. Я всё понимаю, я тебе, в общем, сочувствую, но нам пора. Я предлагаю не умножать проблемы. Ольга, конечно, на тебя чертовски зла, но не она одна в Совете. Разберутся.

— А у меня есть другое предложение, — неожиданно встрял Зелёный.

— Ну, вот зачем ты лезешь, а? — скривилась недовольно Марина.

— Напомнить хочу кое-что, — упрямо продолжил он. — Как-то раз, Македонец, ты сидел в подвале и ждал, что на тебя атомную бомбу сбросят. А вместо бомбы на тебя свалился я. Привез тебе вот эту машину и вот эту барышню? Помнишь, что ты мне тогда сказал?

— Что буду должен, — мрачно ответил стрелок.

— Некрасиво напоминать, но, раз уж так повернулось, у тебя отличный случай закрыть долг. Отстаньте от Артёма и валите обратно на свою войну.

— С ним было двое детей…

— С тобой тоже было двое детей, — напомнил Сергей.

— Ты уверен? — спросил Македонец. — Слыхал, у тебя есть проблема с альтери. Коммуна имеет на них определённое влияние…

— Соблазнительно, — признался он, — но нет. Я справлюсь.

— Странный ты человек, Сергей, — сказала Марина. — Ты прав, мы с Маком тебе должны. Но за Ольгу мы, сам понимаешь, не в ответе. С Дороги она найдёт этого балбеса где угодно, и у неё есть пустотный костюм. Его счастье, что она сейчас на переговорах.

— Авось остынет, плюнет и махнёт на меня рукой! — сказал я с оптимизмом, которого не испытывал. — В любом случае это будет моя проблема. Спасибо вам.

— Сергею говори «спасибо», — отмахнулась Марина. — Поехали, Мак.

«Тачанка» развернулась, набрала скорость и исчезла. Ушла на Дорогу.


— Слушай, — сказал я Сергею, — неудобно получилось. Если я могу тебе чем-то помочь…

— А, толку от тебя, — сказал он рассеянно, думая о чём-то своём.

Мне стало немного обидно, но возразить было нечего. Толку от меня, и правда, немного, чего уж там.


Оставив меня в башне, он смотался за бензином, заехав на синем микроавтобусе в подобие гаража и вернувшись оттуда же. Потом собрал машину, завёл — мотор тарахтел ровно.

— Не лей в бак всякое говно — и проблем не будет. Не передумал?

— Нет.

— Оба бака полные и канистра в багажнике. Километров на 700, если полный привод не включать.


Ехать одному в неизвестность было страшно, но ничего другого я придумать не мог. Кроме того, если я останусь, то в один прекрасный момент проснусь от того, что Ольга тычет мне в зубы стволом. Не верю, что она про меня забудет, она злопамятная. А пока я двигаюсь — фиг меня найдёшь. Ну, я надеюсь.

Настя расстроилась, но держалась, сжав губы в ниточку. Вот ведь — жила девочка, в школе училась, книжки читала, счастлива была по-своему, наверное. Угораздило её со мной связаться. Надо было сразу сказать: «Выкинь из головы эти глупости! Какой из меня, к чёрту, папаша? Долой буржуазно-семейные пережитки, вперёд к победе Коммунизма!». Ну, обиделась бы. Зато сидела бы сейчас на уроках, выносила мозг очередному лектору. Выросла бы настоящей коммунаркой.

За Эли я не переживал — какой бы сложной ни была её жизнь, эти проблемы не с меня начались. Да и Эли по мне не горевала. Башня ей нравилась, море развлекало. Что ещё нужно существу с судьбой котика? Будет им тут мурлыкать вечерами у камина.

— Знаешь, — сказал Сергей задумчиво. — А ведь я могу тебя избавить от этой Ольги, пожалуй. Если, конечно, дело в ней.

— Как ты себе это представляешь? — заинтересовался я.

— Меня тут… а, неважно. Переоценил я свою незаметность и умение заметать следы. Забыл, что на всякую хитрую жопу что-то да найдётся… Так-то ничего страшного, но коготок малость увяз. Так вот, кое-кто очень интересуется коммунарами и Ольгой персонально. Настоятельно просили поставить в известность, если эта рыжая объявится. Я не стал гордо отказываться. И обстоятельства не располагали, да и нет у меня к вашей Коммуне никаких добрых чувств, извини. Не оставила она хорошего впечатления. Обещал немедля, если что, как только так сразу. Пока повода проявить гражданскую сознательность не было, но, если маякнуть, то из тебя выйдет отличная наживка. Она ж за тобой придёт, верно?

— Боюсь, что да.

— Тут бы её и встретили…

Да, искушение, что и говорить. Не всё ж ей меня подставлять? В эту игру можно сыграть и вдвоём… Но я отказался. Как-то не по мне такое. Не умеешь — не берись. И неприятно, и стрёмно — а ну как она выкрутится? Тогда мне уж точно конец. Пусть идёт, как идёт.

— Ну, как знаешь, — не стал настаивать Сергей. — Я тоже этих шпионских страстей не люблю, честно сказать. Не тронь, оно и не прилипнет. Ну, долгие проводы — лишние слёзы. Вали уже по бабам, как собирался. Коробку дуром не втыкай, не ленись двойной выжим делать. За температурой следи. И не забудь за дочкой вернуться. Отец из тебя как из говна пуля, но она-то тебя, дурака, ждать будет.

Я дал газу, и вскоре вокруг покатился туманный шар межмирового ничего.

## Коммунары. Хроника мирных лет

Десятилетие Коммуны праздновали без особого размаха, но с хорошим настроем. На торжественном заседании Совета Палыч довёл до общего сведения показатели экономического развития — община обеспечивала себя всем необходимым, и, хотя часть ресурсов все ещё закупалась, перспективы просматривались неплохие.

В очередной раз объявившийся Хранитель Юш объяснил, как найти срез с зарядной станцией для акков, и торговый баланс теперь обнадёживал — представительство в Альтерионе стало экспортно-импортной факторией, где шёл постоянный обмен пустых акков на заряженные. Операторы были, правда, недовольны — из романтиков дальней разведки они превратились в коммерческий транспорт. Во вьючных «осликов», циркулирующих по торговым маршрутам. Матвеев пытался разобраться с древней транспортной системой и продемонстрировал несколько многообещающих результатов, но до практического их применения было пока далеко. Научившись использовать найденный в брошенном дирижабле «пустотный костюм», он показал возможность перемещаться по Мультиверсуму без реперов. Но с пониманием принципов и, тем более, с воссозданием маршрутной сети дело не двигалось. По его утверждению, даже та Первая Коммуна, наследство которой они так беззастенчиво присвоили, использовала готовую структуру. В их документах, которые постепенно скапливались у Матвеева, фигурировали некие «Ушедшие». Кто они были, куда ушли — загадка.

Матвеев за эти годы довольно сильно постарел. Это было особенно заметно на фоне остальных членов Совета. Профессор категорически отказался принимать Вещество, и был против применения его остальными, но оставался по этому вопросу единственным диссидентом. Его пламенные речи напоминали Ольге лекции общества трезвости и не находили понимания у людей, распробовавших молодость и здоровье. Тем более, что несмотря на все его страшилки, никаких негативных эффектов до сих пор не проявилось.


Сама Ольга осталась практически единственным разведчиком, свободно работающим в поле. Незадолго до «юбилея» она сменила оператора — Дмитрий слишком вжился в образ мужа. Первое же «я тебе запрещаю» стало и последним. Теперь её оператором была Марина — совсем юная, но очень талантливая девушка из числа воспитанников Анны Абрамовны. Несмотря на возраст, она оказалась умной, храброй и отлично подготовленной. Как и все ученики Анны, отлично стреляла, не боялась трудностей, была полностью предана Коммуне и буквально боготворила Ольгу. А главное — с ней не надо было спать.

С Мариной они регулярно ходили на бывшую Родину.

С Родиной было нехорошо — жёсткость риторики нарастала, чувствовались какие-то подковёрные интриги и непонятная напряжённость. Начались откровенные ограничения по товарным группам и технологиям — отказывались давать оружие, боеприпасы, электронную технику и научное оборудование.

Андрей сообщил, что проводники получили анонимный заказ на проход в Коммуну. Плату за него обещали фантастическую. К счастью, в силу особенностей своего «локального» состояния, Коммуна оставалась недоступна через кросс-локусы.

Росли и ширились контакты с контрабандистами. Коммуна покупала на чёрном рынке то, что не хотели продавать на Родине. Матвеев бредил Ушедшими, и для него скупали всё, что походило на их артефакты. В основном — хлам, но иногда попадалось и что-то интересное. Скупали через Андрея, который стал неофициальным торгпредом Коммуны. Он отселился из Альтериона в замкнутый и странный срез, где, пользуясь полной индифферентностью аборигенов, основал своё небольшое предприятие. Занялся розыском и скупкой редкостей и артефактов, транспортировкой людей и товаров через кросс-локусы и так далее. Проводники прозвали его «Коллекционером». Хороший контакт с Коммуной давал ему значительные преимущества. А ещё Андрей очень интересовался реперами и технологиями переходов. Мигель рассказал Ольге, что он пытался наладить неформальные контакты с его оператором, Олегом, и задавал довольно странные вопросы. На всякий случай она решила «не светить» в Альтерионе Марину.


Именно Андрею принадлежала идея пополнения населения через работорговцев. Ольга подозревала, что хитрый Коллекционер просто хочет заработать на посредничестве.

В Совете мнения тоже разошлись.

Мигель одобрял идею в целом, но предлагал совместить её с борьбой против работорговли — просто отобрав всех рабов и уничтожив всех торговцев.

Ему возражали, что это будет разовая акция, которая даст незначительный результат, но перекроет все дальнейшие перспективы.

Палыч был в принципе за, поскольку демографическая проблема в Коммуне стала основным тормозом развития. Естественный прирост — это слишком медленно, ненадёжно и чревато проблемами близкородственного скрещивания уже через поколение. Но он опасался, что, набрав людей неизвестного происхождения, Коммуна утратит нравственные ориентиры.

— Цыганский табор будет, а не коммунистическое общество! — говорил он.

Ольга была против, потому что любые контакты с работорговцами могли безнадёжно испортить им репутацию в Мультиверсуме.

Дмитрий был за. Просто потому, что Ольга — против.

Вазген был озабочен, куда их селить, чем кормить и чем занять.

Микола Подопригора, по причине остановки реактора и перехода локальной энергетики на акки переброшенный на сельское хозяйство, заверил, что, хотя как коммунист и современный человек он против рабства, но, как исполняющий обязанности плантатора, совершенно не против лишней рабочей силы.


Наверное, ни одно решение не принималось так тяжело, но необходимость восторжествовала — Андрей получил добро на установление контактов с работорговцами. И Ольга ничуть не удивилась тому, как быстро это было проделано. Как будто все только ждали отмашки. Условием было: «Коммуна никак не упоминается при сделке», — но это всё равно, что запихивать пасту обратно в тюбик. Операторы бросили всё и приводили партиями испуганных, забитых, измученных и голодных детей. Женщины Коммуны буквально плакали над ними. Лизавета разрывалась на части, выводя им вшей и пытаясь вылечить от целого букета болезней. Больше двух сотен детей, возраста приблизительно от четырёх до семи лет, в первой партии. Отмыв и подлечив, их раздали по семьям. И это стало катастрофой.


Не знающие языка дикие и странные дети совершенно не хотели вырастать примерными коммунарами. Даже пятилетние оказались психически искалечены. Запуганные до невозможности и при этом патологически жестокие, они любую слабость использовали для давления. Дрались с ровесниками чуть ни насмерть, один мальчик едва не зарезал приёмных родителей. Почти необучаемые, зацикленные на еде, ничего не желающие делать. Никакой благодарности они не испытывали. Боялись только физического наказания, не понимали никакой положительной мотивации. Страшно было думать о том, что будет, когда они вырастут.

— Может, надо было брать младенцев? — спрашивал тогда Мигель.

— И что бы мы с ними делали? Пришлось бы устроить из Коммуны огромные ясли. Или брать их с матерями, а это те же проблемы, только во сто крат хуже, — отвечала ему Анна.

Ольга же думала о другом: если работорговцы начнут собирать по Мультиверсуму младенцев, сколько из них просто погибнет?


Решение предложил тот же Андрей.

— В Альтерионе сейчас реализуется амбициозный проект переформатирования общества, — рассказывал он, — под условным названием «Дело молодых». Альтерион — очень консервативный мир, впавший в длительную стагнацию. Хорошая медицина увеличила продолжительность жизни настолько, что перестали работать социальные лифты.

— В смысле? — удивлялась Ольга.

— В руководстве засело старичьё, молодёжь балду пинает. Развитие прекратилось, в обществе застой, демография падает, мотивация нулевая…

— А с виду у них всё так хорошо.

— У них и хорошо. Сытно, безопасно, можно не работать. Они лет до тридцати в студентах ходят, да и потом — кто картинки срамные малюет, кто стишочки дурные пописывает, а кто этим двум кофе с пирожными подаёт. Вроде все заняты, а толку никакого.

— Нам бы их проблемы, — сказала Ольга сердито.

— В общем, забили тревогу — Альтерион, мол, деградирует, до социального коллапса недалеко. Решили сменить вектор, отдав бразды правления молодым. Использовать энергию в мирных целях.

— Ну… — засомневалась Ольга, — я тут сходу вижу много новых проблем взамен старых.

— И они тоже, поверь. Поэтому обязательное условие — в рамках проекта «Дело молодых» каждый юный альтери должен пройти «мотивационную подготовку».

— И что это?

— Из самой технологии большого секрета не делают — у альтери есть обучающие машины. Можно язык быстро выучить, или, там, математику.

— Я слышала, — подтвердила Ольга.

— Все слышали, — отмахнулся Андрей, — но то, что эти машины могут менять базовые личностные установки, уже мало кто знает. Хотя, в общем, это не тайна. У альтери вообще с секретностью, по нашим понятиям, полный бардак — почти ничего не скрывают. Просто мало кто интересуется. В общем, с детства внедряют некий мотивационный комплекс.

— Какой?

— Понятия не имею, — пожал плечами Андрей, — оно мне надо? Я бы сказал, что они сильно рискуют, но это не моё дело.

— И к чему ты мне это рассказываешь?

— Я могу договориться, чтобы нам продали такую машину.

— Нам?

— Нам, вам… Какая разница! У вас появится возможность разом решить проблему с этими детьми. Будут паиньками, пионерами-всем-примерами, вырастут в нового коммунистического человека будущего. Но в оплату альтери хотят Вещество. Когда живёшь так долго, как-то привыкаешь. Хочется жить и дальше.

Ольге сильно не нравилось то, что Андрей всё глубже влезает в дела Коммуны, завязывая на себя важные стратегические процессы. Да и сама идея «ментальной коррекции» выглядела этически сомнительной. Но Совет ухватился за неё практически единогласно. Даже Анна Абрамовна, в конце концов, сдалась, признав своё педагогическое бессилие перед стаей малолетних дикарей.


* * *


Двадцатилетие Коммуны было… Странным. Слишком всё было ровно. Или так потом казалось? Ольга с трудом припоминала — что же было на юбилейном собрании? О чём говорили? Что планировали? Какие-то были успокоенные, благополучные… Ну, кроме, может быть, Матвеева, который в свои честные шестьдесят с лишним лет выглядел на Совете немым укором. Доклад его тоже был, наверное, единственным неутешительным — технологии перемещения оставались артефактными. То есть, принципиально невоспроизводимыми. Использовать редкое найденное оборудование — да. Сделать своё или хотя бы скопировать имеющееся — нет. Впрочем, тогда это, кажется, никого, кроме самого Матвеева, и не волновало. Реперная сеть полностью обеспечивала небольшую торговую логистику Коммуны, разведка велась вяло, поскольку в ней не видели большого смысла. И так всё нужное уже нашли.

Основное внимание в эти годы уделялось социальной динамике. Решив, как тогда казалось, вопросы материального обеспечения, Коммуна полностью погрузилась в построение нового коммунистического общества. Если и не идеального, то хотя бы максимально к этому приближенного. Ольгу немного тревожило то, что в вопросах воспитания подрастающего поколения Совет всё больше полагался на машину альтери, но и она не могла не признать, что эффективность вышла просто поразительной. Новое «привлечённое» поколение первой волны входило в возраст 16—18 лет, и на него не могли нарадоваться. От практики воспитания в семьях решили отказаться совсем — ни к чему задавать устаревшие социальные шаблоны. Мотивационый комплекс, входящий в «Программу адаптации приёмных детей» (ПАПД) отлично подготовил их к коллективному проживанию, воспитанию и образованию. Дети прекрасно учились, с удовольствием работали на трудовых практиках, отличались удивительной бесконфликтностью и полнейшей безоглядной лояльностью Коммуне. Прекрасные дети. Загляденье. Почти все.

Единичные несистемные сбои относили на индивидуальную резистентность к ментальному вмешательству. Она встречалась редко и, как правило, была связана с врождённой эмпатией, которой обладали некоторые расы Мультиверсума. Что дальше было с такими «бракованными» детьми, Ольга не интересовалась.


Постепенно Коммуна отказалась от партийной лексики и атрибутики. Снятые во время ремонта портреты и профили «классиков» на место так и не вернулись. Коммунары были уверены, что справятся лучше, и пока что справлялись. Во всяком случае, по сравнению с Родиной, где так и не построили обещанный коммунизм. Прямые контакты с материнским срезом стали редки. Если бы не ключевые научные технологии, заместить которые в Мультиверсуме было либо сложно, либо нечем, а также культурные связи в родном языковом пространстве: книги, кино, музыка — отношения можно было бы совсем свернуть. Коммуна окончательно оторвалась от материнского мира, превратившись в серьёзного самостоятельного игрока в обитаемом Мультиверсуме. Так что двадцатилетие стало началом их «Золотого века», продлившегося без малого тридцать лет. Целое поколение.

Нет, не всё было гладко. Со временем отношения с «родительским» миром были окончательно испорчены. Распад СССР стал для Коммуны, конечно, меньшим шоком, чем для самой страны, но новая власть — злая, глупая и жадная — оказалась совершенно недоговороспособна. Они были готовы на любые условия, но только потому, что не собирались их соблюдать. Куратор, благополучно переживший все властные пертурбации, уже не снисходил до Ольги лично. Он выставил посредником крайне неприятного человека по фамилии Карасов, который был военным, а не дипломатом, и всё время пытался «выкручивать руки». Сначала в фигуральном смысле, но потом была попытка захвата заложников, по счастью, ожидаемая и потому неудачная. Разошлись вничью, но отношения на этом прекратились.

Настало время проводников-контрабандистов. Ольга не сомневалась, что многие из них находились под контролем Конторы, а некоторые — работали на Андрея. Возможно, это даже были одни и те же люди. Ольга не верила Андрею и понимала, что он так или иначе поддерживает контакты с Куратором, но вариантов не было — для самих коммунаров Родина стала слишком опасным местом. И не только Родина. Как-то раз в Альтерионе неизвестные наёмники попытались захватить Олега. Почти получилось. Отбили, но с обеих сторон были жертвы. Если бы Куратору удалось пленить и склонить к сотрудничеству оператора — это стало бы катастрофой. Контора повышала ставки, обещая баснословные суммы за рабочий кросс-локус в Коммуну, и теперь только не допускающая построения проходов топология спасала их от рейдерского захвата.

Проблемой оставался профессор Матвеев, который категорически отказывался становиться долгоживущим. По причинам, как он говорил «этического и космологического характера». К семидесяти годам он стал сдавать, заменить его было не кем. Гении такого уровня незаменимы. Пришлось идти на обман — ставшему с годами немного рассеянным старику добавляли Вещество в еду. Улучшившееся здоровье и возросшую работоспособность он относил на счёт «диеты и здорового образа жизни», приводя себя в пример всем остальным. Вот, мол, и без вашего Вещества может человек долго жить и трудиться! Главное — сила воли и моральный дух! Немногие посвящённые посмеивались. Профессор писал труд своей жизни — математическую топологию Мультиверсума — и ничего не замечал.

Коммуна вошла в период равновесия и стабильности. Кадровый голод теперь сохраняли искусственно, сдерживая прирост населения. Совет учёл опыт Альтериона и пытался таким образом не допустить стагнации в обществе. Поддерживал баланс между задачами и средствами их решения так, чтобы каждый коммунар чувствовал себя нужным. И только нехватка операторов мешала развитию — увы, их больше не становилось.

Численность населения с первоначальных двух тысяч увеличилась более чем в десять раз, но и территория приросла несколькими фрагментами, давшими разнообразие ландшафтов, новые ресурсы и, главное, мантисов для Вещества.

Субъект, называющий себя Хранителем (для тебя — Юш, заявлял он Ольге, каждый раз чему-то сильно веселясь, как будто это было понятной только ему, но очень смешной шуткой), объявлялся непредсказуемо и нерегулярно, но всегда удивительно вовремя. Он создавал ментальное давление, которое не переносил никто, кроме Ольги. Его мотивы были неясны, а речи витиеваты, туманны и пересыпаны странными цитатами. Однако скупо выдаваемая им информация всегда оказывалась крайне ценной. Он указывал места, где можно найти ресурсы, информацию и технологии — заботливо припасённые кем-то для кого-то, или просто брошенные и позабытые. Это давало очередной толчок в развитии. Иногда совсем небольшой, но неизменно крайне своевременный.

Ольга не помнила, в какой момент они заметили сокращение числа обитаемых срезов. Сначала перестали приходить проводники-торговцы из одного, потом из другого, третьего… Когда на это обратили внимание, уже более десятка развитых, благополучных, обильно населённых миров оказались пустыми, со следами произошедших там глобальных катастроф. Причины были разными. Где-то разразилась тотальная война, где-то — эпидемия супергриппа, где-то взорвался вулкан, устроив всему срезу полярную ночь, а нескольких случаях так и не смогли понять, что случилось. Число вымерших срезов росло, обитаемый Мультиверсум сжимался, никто не мог понять, что происходит. Коммуна пыталась организовать из проводников нечто вроде сигнальной сети, но это не помогло — выяснилось, что перед коллапсом срез почему-то перестаёт быть доступен. А когда кросс-локусы начинают работать снова — всё уже закончилось. Альтери утверждали, что так бывало и раньше — Мультиверсум становится более «безлюдным». Правда, признавали они, в последние годы процесс ускорился.

Но, в целом, эти тридцать лет вспоминаются как череда побед. Коммуна подтвердила делом «унаследованную» позицию главного регулятора обитаемого Мультиверсума. Её монеты снова стали «золотым стандартом», её приоритет в торговых и политических вопросах не оспаривался, русский язык называли «языком Коммуны» и его знали все, кто связан с проблемами Мультиверсума.


* * *

На рубеже долгожданного полувекового юбилея это благополучие начало сыпаться. Первым тревожным звоночком стала ситуация с приёмными детьми. Нет, с ними самими всё было хорошо. Первое поколение уже обзавелось внуками, стало прочной основой населения и прекрасным трудовым ресурсом. Потребность в работорговцах отпала. Однако, когда программу «приёмных» начали сворачивать, вскрылось неприятное обстоятельство. Оказывается, воровство детей «для Коммуны» превратилось в массовый межсрезовый криминальный бизнес. Появились работорговцы, специализирующиеся исключительно на детях. Они стали буквально бичом обитаемых срезов. Когда Коммуна резко сократила закупки, «лишних» детей начали убивать, и Коммуна получила в Мультиверсуме совершенно людоедскую репутацию. Особенно в Альтерионе, где новая стратегия общественного развития постепенно делала детей гиперценностью.

Через Андрея (опять этот прохиндей оказался в центре событий) нашли наёмника-стрелка. Из-за дефицита операторов, Ольге пришлось выделить своего личного — Марину. Вместе они устроили показательный разгром межсрезовой работорговли, отчасти восстановив доброе имя Коммуны. Доказав свою эффективность, стрелок стал постоянным «внештатным силовиком» Коммуны, специалистом по деликатным операциям. Вытравить работорговлю до конца оказалось невозможно, но беспредельщиков выбили. Постоянно заводились новые, но с ними уже справлялись в рабочем режиме, благо наёмник вскоре нашёл себе проводника среди спасённых детей, и Марина освободилась.


Незадолго до юбилейных торжеств, когда уже начали планировать праздничные мероприятия, Мигель с Олегом наткнулись на очень странный фрагмент. Он чрезвычайно, до множества бытовых деталей, походил на небольшой город из того, ещё доперестроечного, СССР, но были и странные расхождения. Например, таблички с названиями улиц «имени такого-то» украшали никому не известные фамилии, портреты государственных деятелей были незнакомы, а главная площадь была «площадью Мазурина».

Фрагмент оказался достаточно большим для, как сформулировал Матвеев, «естественной нормализации космологии» — то есть, там было солнце. Учёные очень заинтересовались этим феноменом. Впервые за долгое время найденный мир всерьёз исследовали, а не только отметили на карте резонансов. Пришли к удивительному выводу — этот город вырван из нормального населённого мира. В результате он локализовался, оставив «за бортом» фрагмента население, но сохранив материальные ценности. Которые потом были кем-то подчистую вывезены.

— Я не уверен, — говорил Матвеев, — но это похоже на тактику ограбления населённых развитых миров. Если вам нужно выдернуть не крошечный фрагмент, а действительно большую территорию, то это вариант.


Именно в этой странной локали и произошла первая трагедия. Там велись научные исследования группой Матвеева, картирование близлежащих реперов операторами и исторические изыскания — любителями-волонтёрами. Поэтому в городе было довольно много коммунаров — тридцать шесть человек. Включая группу детей, которые разбирали, в рамках трудовой практики, найденную тут небольшую библиотеку.

— Я услышала выстрелы, — рассказывала потом Марина. — Точнее, я даже сразу не поняла, что это выстрелы — как будто раз за разом громко рвали прочную ткань. Потом уже захлопали карабины наших разведчиков и маузер Мигеля. Я кинулась к ним…

— На площадь этого, как его, мазурика, — докладывал Мигель, — выкатились две машины. Зелёные, плоские, на больших колёсах. Мы, натурально, обалдели. Оттуда повыпрыгивали люди в странной форме со странным оружием и начали стрелять.

— Они ничего не сказали, не закричали, не потребовали? — уточнила Ольга.

— Нет, просто открыли огонь. Молча. Моментально. По всем, кого видели.

— Там были дети, — Анна снова, уже в который раз, не сдержала слез. — Мои дети, пять мальчиков и три девочки, восьмой класс, им всего по четырнадцать было! А я без оружия…


К счастью, на месте оказались две группы разведчиков — Марина с напарником и Мигель с Олегом. Они прижали напавших огнём и дали возможность уцелевшим укрыться в здании с репером. Олег, отдав карабин Анне, выводил людей, партию за партией, по откату резонанса, остальные держали единственный вход. Временный напарник Марины, с которым она ходила, когда Ольга занята, погиб почти сразу — пули нападающих легко прошили толстую деревянную дверь. Но кирпичные стены вестибюля выдержали, а Анна и Марина были отличными стрелками. Нападавших было немного, дюжина человек. И, несмотря на неожиданность нападения и огневой перевес, они понесли потери. Когда Олег, наконец, привёл подкрепление, они просто ушли, бросив повреждённую машину и забрав своих убитых. Коммуна потеряла двадцать человек, из них — пятеро детей. Половина выживших была ранена, защитники, удержавшие огневой рубеж, — ранены тяжело. Марину еле откачали, она получила рекордную дозу Вещества. Теперь ей была гарантирована долгая-долгая юность. Но, когда, вернувшись в строй, она попыталась открыть резонанс — у неё ничего не вышло. Планшет больше не отзывался, она не чувствовала реперов — как будто и не было работы оператором.

То, что это первая найденная «побочка» от Вещества, поняли далеко не сразу. Только когда так же лишились способностей ещё два оператора. Выяснилось, что по накоплению определённой дозы, Вещество их блокирует. Не всегда. Например, склочная тётка из первого призыва получила свою вечную молодость одной из первых, и это ей ничуть не мешало. Правда, и толку от неё было немного — работала «осликом» каравана на торговом маршруте Коммуна-Альтерион.

Коммуна снова столкнулась с дефицитом операторов. Выяснилось, что этот талант абсолютно несовместим с ментальной обработкой. «Социализированные» по альтерионской технологии граждане Коммуны были безнадёжны. Пришлось, несмотря на репутационные риски, возобновить закупки «живого товара». Потенциальные операторы — большая редкость, поэтому брали числом, просеивая сотни, чтобы найти единиц. Выявленных приходилось воспитывать по старинке, дисциплиной и поощрениями, что не гарантировало дальнейшей лояльности.

Марину, очень страдавшую от потери таланта и отсутствия «серьёзного дела», удалось внедрить в Совет Молодых Альтериона. Благо, после лечения она выглядела максимум на двадцать.

— Чувствую, что страшно поглупела, — жаловалась она Ольге. — Не думала, что химия тела так сильна. Эмоции, страсти, порывы… Так и тянет на всякие глупости!

Теперь она была «нашим человеком у альтери», и ей отводилась важная роль в планах Ольги. Например, в получении альтерионской портальной установки — продавать их категорически отказывались.


Коммуна стремительно утрачивала приобретённые дорогой ценой позиции. Операторов стало слишком мало. Не все из «старой гвардии» нашли в себе силы отказаться от Вещества, пока оно не блокировало способности. Новых нашли немного, и они ещё были слишком молоды. Сокращались поставки, нарушались сроки. Ольга, за эти годы окончательно взявшая на себя роль начальника внешней разведки, стала замаскированным резидентом на Родине, готовя сложную операцию с далеко идущими последствиями. Поневоле ослабила контроль над внутренними делами, и тут же получила удар в спину — пропал Матвеев.

Профессор покинул Коммуну, забрав с собой трофейный электромобиль, пустотный костюм, коллекцию артефактов Ушедших и, самое главное, результаты своих исследований. Это было не похищение, а его собственный, хотя и неожиданный, выбор. Матвеев оставил заявление об увольнении по собственному желанию, написанное по всем правилам на имя директора ИТИ Лебедева, и отбыл в неизвестном направлении. Как ему это удалось сделать на машине, не используя реперы, никто не понимал. Но все признавали, что профессор обладал уникальными компетенциями.

Его искали, надеясь больше на случай, — не привязанный к реперной сети человек для операторов был неуловим. Пару раз следы его деятельности находили в срезах, связанных с наследием Ушедших. Возможно, он проводил там исследования, но какие и зачем — неизвестно. Завербованный Ольгой в Конторе информатор сообщил, что Матвеев там появлялся, контактировал с Куратором, но потом исчез. Это очень тревожило — неизвестно, какую информацию получила Контора в результате этого визита, и не поставило ли это под удар дальнейшие планы.


Ольга торопилась. Её агенты среди проводников фиксировали множащиеся слухи о жестоких нападениях вооруженных групп на населённые срезы и торговые караваны. Вину за них парадоксальным образом возлагали на Коммуну, хотя никто не мог объяснить, зачем бы ей это понадобилось. Глупость, абсурд — но в это почему-то верили. Даже лояльные Коммуне проводники и посредники стали переглядываться и перешёптываться при виде коммунаров. На прямые вопросы отвечали уклончиво: «Да, конечно, никаких доказательств. Да, вроде вам и незачем. Нет, мы вас в этом не обвиняем, но…». Ольга понимала, что против них ведётся настоящая информационная война, — грамотно спланированная, с продуманными точечными ударами и провокациями, — но не знала, что с этим делать. У неё просто не было ресурсов для противостояния. Слишком мало операторов — нет оперативной логистики. Слишком мало разведчиков — некому вести расследования. Совсем нет силовиков — Коммуна не имела никаких вооружённых формирований. Считалось, что на неё напасть невозможно, а ей — не нужно. Оружия мало, людей, умеющих им пользоваться — ещё меньше. Не без труда продавила на Совете создание народной милиции — ей, конечно, верили, просто не хотели признавать существование реальной опасности. Разместила большой заказ на оружие, но выполнялся он вяло. Проводники предпочитали товары менее тяжелые и опасные. В результате поставки опять организовал Андрей, и Ольга понимала, что на него за эти годы слишком многое стало завязано. При этом она не сомневалась, что он работает более, чем на одну сторону, играя на интересах Коммуны, Конторы, Альтериона и бог весть кого ещё. Устранить его было несложно, сложно было бы без него обойтись. И он этим вовсю пользовался. Впрочем, вскоре она собиралась на этом сыграть сама.


Жестоким ударом стало нападение Комспаса на зарядную станцию — первое открытое столкновение. Самое обидное — Ольга его ждала и даже почти обрадовалась. Атака показывала, что она верно просчитала планы противника, атака подтверждала её правоту перед упорно не желающим признавать опасность Советом, но при этом чуть не обернулась полным разгромом. Несмотря на то, что подходы к башне охранялись, а неподалёку сидел в ожидании «засадный полк» — удержали её буквально чудом, понеся абсолютно недопустимые потери. Почти десятикратное преимущество в численности не помогло — коммунары оказались никудышными бойцами. Пятьдесят лет мирной жизни, снижающая агрессивность мотивационная обработка, отсутствие сколько-нибудь сведущих в военном деле людей — всё это сошлось в одной точке. Башню удержали как Брестскую крепость — на голом героизме. Нападавшие вынесли охрану, почти без потерь перестреляли по-глупому подставившийся засадный отряд. Не захватили башню только благодаря толстым стенам и узкому проходу, в котором защитники полегли почти все — но удержались. Еще бы чуть-чуть — и всё. Но напавшие, видимо, переоценили их возможности — и ушли.

Ольга устроила грандиозный скандал на Совете. Когда она предупреждала о будущем нападении, ей никто не верил! А теперь говорили, что люди погибли из-за неё. У Ольги хватало недоброжелателей. Тем не менее, с большим скрипом и неохотой, Совет признал, что «опасность, возможно, существует». Ольга настаивала на создании настоящих вооружённых формирований, с привлечением специалистов с Родины. Ольга требовала выделить ресурсы на вооружение, а не надеяться на сложные, дорогие и малочисленные индукционные винтовки, которые требовали для работы заряженных акков. Ольга настаивала на изменении мотивационных программ для детей, введя в них паттерны военно-патриотического воспитания. С ней, вроде бы соглашались, и, тем не менее, ничего не делали, заматывая необходимые решения в бесконечных обсуждениях «возможных последствий». За пятьдесят лет благополучия руководство Коммуны напрочь утратило живость реакции. Ольга начинала понимать сбежавшего от них Матвеева.

Несколько столкновений в разных мирах показали, что Комспас, — к тому времени они уже выяснили самоназвание противника, — не отступит. Вскоре был атакован торговый караван Коммуны, доставлявший акки в Альтерион. Оператор успел удрать, остальные погибли, а товар был потерян. Пропали без вести две разведгруппы. Такое случалось и раньше (Мультиверсум непредсказуем), но Ольга была уверена, что они стали жертвами нападений. Коммуна осталась почти без операторов и полностью утратила инициативу.


Тогда Ольга решилась. Давно продуманная, сложная, зависящая от слишком многих факторов, а потому — очень опасная операция никогда бы не получила одобрения Совета. Поэтому Ольга собрала своих: Анну, Мигеля, Марину, заскучавшего на совхозных грядках бывшего атомщика Миколу и даже Дмитрия, отношения с которым, утратив горечь прошедшей романтики, перешли в деловую плоскость.

Ольга предполагала, что Андрей давно ищет способ продать Коммуну Конторе. Чтобы подтолкнуть его, нужно только создать подходящую ситуацию. Она впервые за долгое время вышла на прямой контакт с Куратором. Поразилась тому, как тот изменился — практически не постарев внешне, выгорел внутри. От него исходила какая-то инфернальная жуть. Далеко не суеверной Ольге всерьёз захотелось всадить ему в лоб серебряную пулю, вбить в сердце осиновый кол и закопать в полночь на перекрестке. Впрочем, она была готова договариваться даже с чёртом.

Ольга заявила, что готова обменять большую партию Вещества на фрагмент, если он будет содержать склад с оружием и боеприпасами. Она ставила на то, что Андрей уже доложил Куратору, в каком сложном положении находится Коммуна, и тот не удивится предложению.

Расчёт сработал.

Андрею аккуратно слили информацию о том, что при помощи рекурсора и портальной установки альтери можно атаковать Коммуну напрямую, через насильственное присоединение к ней набитого хорошо вооружённым спецназом фрагмента. В этом было правдой почти всё — кроме спецназа. О том, что, в силу физики процесса, фрагмент перенесётся без людей, Ольга, разумеется, умолчала.


Ольга не сомневалась, что Куратор постарается захватить рекурсор. Она собиралась предоставить ему эту возможность. Одновременно через Марину была организована «гуманитарная миссия» альтери, которая должна была дать Андрею шанс получить портал. Дальше они неизбежно должны были встретиться. Куратор, получив необходимое, запустит процесс переноса, думая, что штурмует Коммуну. В результате Коммуна вернёт себе рекурсор и получит город, полный оружия и техники.

Профит!

Сложные планы редко срабатывают, и Ольга ожидала, что всё пойдет не так. Но не ожидала, что настолько. Она была права в предположении, что вместо обмена их ждёт группа захвата. Но она никак не предполагала, что Куратор привлечёт к операции Андрея. Уже значительно позже она выяснила, что тот всё это время вёл собственную игру. Ольга была уверена, что он хочет продать Коммуну Конторе, а он собирался сдать её Альтериону. Один из операторов Коммуны — красавица-мулатка Эвелина — работала на него. От неё он узнал много лишнего.

За фасадом многолетнего сотрудничества с Коммуной альтери давно планировали аннексию. Им были нужны акки и их зарядка. Им было нужно Вещество и технология его получения. Им было нужно всё, а не те крохи, которые была готова дать Коммуна. Они не раз предлагали увеличить поставки — коммунары отказывались. Традиционно умеренная в потреблении Коммуна не нуждалась в наращивании экспорта. Альтери решили взять сами. Они были терпеливы, и подходящего случая ждали долго.

Дождались.

Почему Андрей выбрал Альтерион, а не Контору? Отчасти из чувства самосохранения — он боялся Куратора. Отчасти, как ни странно, из своеобразной лояльности. Он был уверен, что Коммуна обречена, а поглощение альтери — самый мягкий вариант. Никто не пострадает — коммунары просто вольются в сообщество миров под протекторатом Альтериона.

На перенос активировались мантисы, за рекурсором припёрся Чёрный, группа Коммуны погибла, Андрей с Эвелиной захватили рекурсор и смылись, Куратор получил кучу проблем, проваленную операцию и большие потери. Ольга осталась без рекурсора и с сорванными планами.

Пока в Совете шло разбирательство, время было упущено — события развивались быстро. Марина нашла Андрея, но сразу после этого пропала сама. Связь с ней была потеряна. Удалось выяснить, что портальную установку он всё-таки получил, но что-то пошло не так. Альтери объявили Андираоса в розыск за геноцид и похищение, но отказались сообщить Коммуне подробности. Коммуна, в свою очередь, объявила за его голову награду — хотя Ольга была против. Она понимала, что в результате он просто забьётся в какую-нибудь дыру Мультиверсума и пропадёт из виду окончательно.

Так и вышло.

Однако перед этим Андрей передал установку и рекурсор Куратору. Он не без основания предполагал, что в результате всем очень скоро станет не до него.

И оказался прав.

Куратор хотел реабилитироваться за провал. Контора хотела захватить Коммуну. Ольга хотела вернуть рекурсор. Коммуна готовилась к войне с Комспасом.

И всё только начиналось.

## Историограф. «Дорога к городу»

Ольгину винтовку я оставил Сергею. Во-первых, если Ольга туда всё-таки доберётся, лучше отдать ей хоть что-то. Во-вторых, в машине с винтовкой не развернуться. В-третьих, я ей пользоваться не умею. Так что положил рядом на сиденье пистолет. Он совершенно не создавал ощущения безопасности — я вожу средне, стреляю так себе, а, сочетая оба занятия, уж точно рекордов не поставлю. Интересно, есть такая спортивная дисциплина «стрелять из машины на ходу»? Ну, как танковый биатлон, только без танка? Мне бы не помешал по ней разряд. Хотя бы первый юношеский.

Маркер, оставленный в лифчике моей четвертинки (нельзя назвать жену «половинкой», если у тебя их три), светил мне сквозь туман Дороги тусклой, но вполне различимой звёздочкой. Машина катилась ровно, рыча мотором и дребезжа капотом. Асфальт под зубастыми колёсами сменялся бетонными плитами, брусчаткой, грунтовкой, снова асфальтом и даже, кажется, деревянной мостовой. Никто не нападал, но и цель не приближалась. Через некоторое время я начал всерьёз беспокоиться — как понять, долго ли мне ещё ехать? Правый бак уже показывал четверть, но я забыл засечь километраж и не мог понять, как быстро сжёг это топливо. Да и что мне расстояние? Его здесь не с чем соотнести, так же, как и время. Эти понятия на Дороге не имеют большого смысла. А вот бензин — имеет. Встанет УАЗик посередь ничего — и что делать? Только выходить с Дороги, где придётся, и остаток жизни жить там, куда попал — потому что планшета у меня нет, и навыками проводника я не обзавёлся. Я сейчас завишу от техники сильнее, чем полярный летчик, — его при вынужденной посадке хотя бы искать будут.

Через некоторое время остановился и не без опаски переключил топливную магистраль на левый бак. Мотор не глушил — меня преследовала страшная мысленная картинка, как я потом жму кнопку стартера, а в ответ — тишина. Я не механик, под капот могу только смотреть долгим печальным взглядом. Долил в опустевший бак топливо из канистры, оставшись без резервов. Теперь у меня шестьдесят литров из имевшихся ста, а я ещё никуда не приехал. Дважды мне попадались мрачные чёрные сооружения из объединённых общим куполом четырёх арок. Они обозначали собой перекрёстки. Хоть убей, не могу понять, как может одно ничего пересекаться другим, перпендикулярным первому. Физический смысл этого плана бытия от меня ускользал. Если кто-то в этом что-то и понимал, так это покойный Матвеев. Недаром Ольга так носится с его записями.

Левый бак опустел наполовину, а значит, я преодолел точку невозврата. Сжёг больше половины топлива. Надо ли, чтобы вернуться, преодолеть то же расстояние по Дороге? Точнее, даже не расстояние, а… не знаю. Сделать столько же оборотов колеса? Или это не так работает? Маркер светился так же тускло, и я вообще не мог понять, приблизился ли к нему. Их увезли так далеко? Или это понятие не имеет здесь смысла?

После мучительных колебаний решил искать топливо. Это выглядело опасной авантюрой, но я ехал уже много часов и понятия не имел, сколько придется ехать ещё. Придётся попробовать. Выбрал участок с асфальтом, предположив, что где асфальт — там и бензин, и, сбросив скорость, аккуратно свернул в обозначившийся съезд. Туманный кокон погас, я выпал в реальный мир и выключил питание резонаторов.

Остановился, огляделся. Кажется, утро. Кажется, шоссе. Кажется, по нему давно никто не ездил. От этого наблюдения мне стало немного легче — что бы я делал в благополучном населённом срезе, где бензин надо покупать на заправках? Денег-то у меня нет. Никаких. Грабить АЗС, размахивая пистолетом? Боюсь, для этого я недостаточно страшный.

УАЗик, рокоча мотором на холостых, встал посреди неширокой, по полосе в каждую сторону, дороги с ровным покрытием и жёлтой разметкой. Обзор закрывали небольшие поросшие высокой травой холмы, слой пыли и сухого мусора на асфальте выдавал неблагополучие здешнего среза. Главное, чтобы это произошло не слишком давно — где-то я слышал, что срок годности бензина от полугода до пяти лет. Как там говорил Сергей? «Не лить в бак всякое говно?»

Бензина у меня километров на 300, и если в пределах этой дистанции я не найду, что залить в бак, то мне кранты. Когда поднялся на холм, вид с него меня не обнадежил — дорога поднималась вверх и ныряла вниз, над ней мерцал нагретый воздух, но никаких индустриальных объектов поблизости не просматривалось. Вскоре встретил табличку в виде маленького жестяного щита с надписью «CrosStatRute 14». Меня бы больше порадовал плакат «до ближайшей заправки NN километров», но чего не было, того не было. Я неторопливо ехал, стараясь не нажимать педаль газа больше, чем на треть, — отчего-то мне казалось, что это экономит топливо. Поднявшись на очередной холм, заметил, что впереди на дороге что-то есть. Или кто-то. Со следующего холма разглядел — там, в попутном направлении, ехал одинокий велосипедист. Мотоциклист бы меня порадовал больше — это означало бы, что где-то тут есть бензин. А вот велосипедист мог символизировать совершенно обратное.

Машина, разумеется, едет быстрее, и мы, как в школьной задачке на движение, встретились на вершине очередного холма. Велосипедист остановился, упершись ногой в асфальт, я затормозил и выключил передачу.

— Хало? Куэто? Хаи? Привет? — сказал он мне звонким мальчишеским голосом, и я понял, что путешественник очень юн. Навскидку я бы дал ему лет шестнадцать.

На голове его красовалась широкополая шляпа, на ногах — потёртые кеды. Между этими предметами — только длинные шорты на загорелых жилистых ногах. Остальная одежда валялась кулем в передней багажной корзине, а имущество, наверное, хранилось в багажных сумках, свисающих с двух сторон заднего колеса.

— Привет, — согласился я, — куда едешь?

— Туда, — махнул он рукой вперёд.

— Подбросить?

Он с сомнением посмотрел на велосипед и на машину.

— А влезет?

— Думаю да, багажник пустой.

Мы вдвоём закинули велосипед на откинутый задний борт и всунули внутрь. Назад борт не закрылся, колесо торчало, но ехать это не мешает.

— Не знаешь, до заправки далеко? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он. — Я в этом срезе первый раз. А что, кончается?

— Да, километров на двести пятьдесят осталось. В этом срезе? Ты проводник?

— Я Дэн. Денис то есть. Я никого не провожаю, так что, наверное, нет.

— Я Артём. Жаль, что ты не проводник. Что-то я, похоже, заблудился…

— А куда тебе надо?

— Не знаю точно…

— Тогда откуда знаешь, что заблудился?

— Еду-еду, а никуда не приезжаю…

— Бывает, — согласился Денис. — Наверное, как-то не так едешь.

— А как надо?

— Откуда мне знать, как надо тебе? Тут каждый сам себе путь и сам себе направление.

Я не стал переспрашивать, чувствуя, что беседа уходит в какие-то дебри. Скосил на него глаза, стараясь не разглядывать пристально, чтобы не смутить. Впрочем, пацан, кажется, не из застенчивых. Он откинулся на спинку сиденья, вытянул ноги и снял шляпу, бросив её назад. Оказалось, что он чернявый, давно не стриженный, худой и очень загорелый, лицо украшают забавные, круглые с металлическими боковушками, непроглядно-зеркальные очки. На ремне шортов нож в кожаных ножнах, на руках — два одинаковых чёрных широких браслета.

Некоторое время ехали молча.

— Давно в пути? — спросил он наконец.

— Часов семь, наверное. Я как-то не засёк. А ты?

— Вторую неделю. На машине было бы быстрее, конечно. Зато мне бензин не нужен. Да и спешить, в общем, некуда.

— Не боишься один путешествовать?

— Привык, — ответил он лаконично.

С очередного холма я разглядел некие строения и воспрял духом. Не зря — это оказался придорожный мотель с заправкой и магазином. Закрытый, разумеется. На штендере гнутыми лампами-трубками выложено: «Hotil. Rumse. Gass» На парковке застыли несколько пыльных машин в стиле классических «американцев» из 60-х.

Я подкатился к старообразной колонке с накрученным на неё шлангом — не похоже, что тут есть электричество, чтобы её запустить.

— У тебя что, насоса нет? — спросил удивлённо Дэн.

— Да как-то не запасся…

— Подожди.

Он выскочил из машины и убежал в магазин, ловко отжав ножом язычок замка на стеклянной двери. Пока я разглядывал крышку цистерны, пытаясь сообразить, как добыть из-под неё бензин, он уже вернулся с большим красным насосом, больше похожим на причудливый домкрат. На железной ноге, с ручкой-крутилкой, пистолетом для бака и даже с механическим счётчиком литров.

— Вот сюда его вставь, — показал он на короткий патрубок возле колонки. — Их на случай отключения электричества на таких заправках держат.

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

Он не ответил, убежав обратно. Я вставил пистолет в бак и начал крутить ручку, надеясь, что там нужный бензин и он в порядке. Марка бензина на колонке никак не обозначалась. Gass и всё. Из насоса пошла жидкость с характерным запахом. Вроде бы, похоже.

— Вот, возьми, пригодится, — Дэн притащил ещё две стальных канистры. — Бензин по срезам мало где есть, а ты чего-то совсем мало взял. Там конфеты, всякие печенья и сухая еда, тебе взять?

— Да, спасибо, возьми, — сказал я, крутя тугую ручку. — И воды поищи в бутылках, если есть. Интересно, куда аборигены делись?

— Умерли, — ответил он спокойно. — Эпидемия. Там листовки на стойке лежат.

— А не подхватим мы местной заразы? — забеспокоился я.

— Скорее всего, уже подхватили.

— И что теперь?

— Не мгновенно же она действует. А из среза в срез не переносится. Вышел — и здоров.

— Точно? Я не знал…

— А как ты думаешь? Иначе бы Мультиверсум давно бы вымер. Народ же постоянно туда-сюда шляется.


Пока я качал бензин, Дэн заглянул под днище УАЗа и так заинтересовался увиденным, что заполз туда целиком, одни кеды торчали.

— Осторожнее, может маслом горячим капнуть… — сказал я ему автоматически.

Учительский рефлекс. Обычно подростков это сильно раздражает.

— Экий раритет, — сказал он оттуда.

— Ну да, УАЗ, живая классика.

— Я про резонаторы. Древнючий хлам, где ты такой нашел? У него же расход дикий, наверное.

— Не знаю, — признался я.

Я как-то не думал про то, что у резонаторов собственный источник питания, и он тоже может закончиться. Забыл.

— Историческая конструкция, — он выполз из-под машины. — В музее Коммуны такую видел. Одна из первых, наверное.

Чтобы рассмотреть в тени резонаторы, он снял свои тёмные очки. Меня поразили его глаза — большие и неправдоподобно синие. Не бывает таких.

— А у тебя что за оборудование? — поинтересовался я.

— Да вот же! — он удивлённо продемонстрировал браслеты на руках. — Впрочем, мне и они-то не особо нужны. Просто так спокойнее.

— Надо же… — нейтрально сказал я, закрывая канистры.


Не нужно ему ничего, ишь. Откуда только такие берутся? Бензина у меня теперь было больше, чем в начале поездки, и, если мне и этого не хватит, то, значит, я делаю что-то не так.

— Ты куда сейчас? — спросил Дэн, поглядывая на свой велосипед.

Наверное, ехать в машине ему нравится всё же больше. Понимаю — я тоже предпочитаю педали нажимать, а не крутить.

— Я, если честно, не знаю, — признался я. — У меня есть цель, но я без понятия, как до неё добраться.

— Расскажешь?

Я подумал, что про мои проблемы и так знает пол-Мультиверсума, и рассказал. Не всё, конечно, но про то, что ищу трёх женщин, которые, некоторым образом, мои жёны. Что они пропали, что есть маркер, но вот добраться до него у меня никак не получается. Неопытный я путешественник, что поделать.


— Блондинка, брюнетка и рыжая? Дочери трёх народов? — странным голосом уточнил Дэн.

— Ну да, — я подозрительно на него уставился. — А ты откуда знаешь?

— Фига себе. Зря ты взял этот квест.

— В смысле, «квест»? — не понял я.

— Ну, квест. Пойди туда, не знаю куда…

— Э…

— Ты что, полный нуб? — он уставился на меня пронзительными глазами цвета кобальта. — У тебя левел-то какой?

— Левел?

— Ну, уровень! Скоси глаза влево вниз и всплывет интерфейс. Статы, квесты и так далее…

Я скосил.

— Сильнее! Резче!

Я скосил так, что, кажется, заглянул себе в желудок. Ничего. Когда я с трудом сфокусировал зрение на реальности, то увидел, что Дэн тихо, но неудержимо ржёт. В его синих глазах даже слёзы выступили.

— Поверил! Ты, и правда, поверил! — он аж сел на канистру, ноги от смеха не держали. — Ой, я не могу…

— Подростки эгоистичны и потому безжалостны, — констатировал я грустно.

— Извини, — отмахнулся он, — не смог удержаться. Ты бы видел свою рожу!

Он, передразнивая меня, скосил глаза, сделав лицо тупым и нелепым до невозможности. Не может быть, чтобы я правда так выглядел. Уж язык-то я точно при этом не вываливал. Хотя…

— Блин, нельзя так ржать, икать теперь буду…

— Так тебе и надо. Поделом.

— Нет, правда, прости меня, — сказал уже спокойнее, вытирая слезы, — начитался на каникулах глупых книжек. Не обижайся, я постараюсь тебе помочь. А про «дочери трёх народов» — это просто старая легенда. Я в неё не верю.

— Легенда?

— Неужели не слышал? Возвращение Искупителя, Дитя Трёх и прочая унылая лабудень от церковников. Забей, обычная чушь. Лучше скажи — ты как добирался до своего маркера?

Я объяснил.

— Просто выехал на Дорогу и так по ней всё время и пёр? — поразился он. — Ну, кто ж так делает? Неудивительно, что бензин кончился.

Он объяснил, что с Дороги надо регулярно съезжать, чередуя её со срезами. Так гораздо быстрее, экономичнее и безопаснее.

— Называется «дорожный зигзаг». Выскочил в Междумирье, сориентировался, прокатился чуть-чуть — и обратно в реал. Едешь в нужную сторону, пока не начинаешь терять направление или пока не наткнёшься на что-то опасное — и снова на дорогу. Все так делают. Иначе вообще не доберёшься — у тебя резонаторы раньше стухнут.

— А как я тогда дорогу найду?

— Ща, я покажу!

Он с удовольствием залез в УАЗик, громко хлопнул стальной дверью и сказал:

— Вперёд!

Мы тронулись, выкатились с заправки, и я, сунув руку под панель, щёлкнул переключателем питания резонаторов.

— Ух ты! — восторженно сказал Дэн. — Ничего себе поле у них! Пробирает! Оптимизации ноль, но какая моща прёт!

Я наддал и выкатился на Дорогу.

— Забавно она для тебя выглядит, — огляделся он, — туман такой… Красиво! Ну, где твой маркер?

— А как ты его увидишь, он же мой?

Он повернулся ко мне и многозначительно постучал пальцем по своим очкам.

— Не заморачивайся, пальцем покажи…

Я сконцентрировался на мыслях о… О маркере, да. Вовсе не о том месте, куда я его засунул. Почти сразу увидел где-то в туманном далеке тусклый огонёк. Показал Дэну, он некоторое время водил по сторонам круглыми стёклами, затем уставился вдаль.

— Да, я так и знал, — удовлетворённо сказал он.

— Мне в последнее время кажется, что все вокруг всё знают, и только я брожу дурак-дураком… — пожаловался я.

Дэн не ответил, поберёг остатки моего самолюбия.

— Ладно, хватит, а то ты меня так далеко увезёшь, замучаюсь педали крутить. Сосредоточься на своей цели, запомни, где она и выезжай в реал.

Я послушно притормозил и свернул на обочину, примерно в сторону маркера. Колеса запрыгали по буеракам, в нос ударил запах гари, как будто помойку подожгли.

— Ты всё-таки смотри, куда сворачиваешь-то! — недовольно буркнул Дэн. — Выбирай дорогу…

Мы оказались на разбитой трассе с когда-то твёрдым, а теперь превращённым в крошево покрытием. Как будто её сначала разбомбили, а потом прогнали колонну танков. Возможно, так и было, но под слоем жирного пепла подробности терялись. По сторонам торчали корявыми палками остатки сгоревшего леса, а больше я, как ни старался, ничего разглядеть не смог — здесь наступал вечер, и огромное багровое солнце, валясь за горизонт, засвечивало перспективу.

— Не отвлекайся, — строго сказал мне Дэн. — Насмотришься ещё. Сосредоточься на цели, пойми, куда надо ехать.

Я зажмурился и представил себе — вышитое платье на шнуровке, декольте, си… маркер! Как ни странно, появилось некое смутное ощущение направления.

— Туда? — ткнул я пальцем неуверенно.

— Вот, я же говорил. Легкотня. Езжай примерно в ту сторону. Когда дорога свернёт или потеряешь направление — обратно на Дорогу, и так — пока не попадёшь в нужное место. Всё, пока, пора мне.

— А ты со мной не поедешь?

— Не, меня там сразу напрягут мир спасать, а у меня каникулы. Увидимся ещё, может быть.

— Слушай, извини за неловкий вопрос… Ты кто вообще? Глаза… дорога… вот это всё…

— Корректор, конечно, — удивился пацан, — кто же ещё.

— А корректор — это как что?

— Это как Хранитель, но типа ещё нет. Может быть — потом. Или никогда. Но это весело.

Я помог ему выгрузить велосипед, он сел на него и покатился, поднимая колёсами пепел. Моргнул — и нет его. Так ничего толком и не объяснил. Видать, судьба моя такая.


Проехав пару километров в густеющей темноте, чуть не рухнул в воронку. А может, просто яму — в свете фар не поймёшь. Колея кончилась, искать объезд глупо, да и воняет гадостно. Сдал назад, ушёл на Дорогу, проехал немного по ней, снова свернул, на этот раз выбрав бетонку поровнее. Не угадал — оказался на полосе огромного заброшенного аэропорта. Реально здорового — Шереметьево отдыхает. В здании выбиты все окна, диспетчерская вышка похожа на решето, на полосах валяются горелые фюзеляжи с поникшими крыльями. Но хотя бы ничем не пахнет — давно, видно, дело было. Решил, что взлётка мне тоже сойдёт, воззвал к чувству направления и поехал, куда оно потянуло. Пришлось несколько раз объезжать обломки и переползать грунтовки между полосами, но, в целом, проехал в нужную сторону километров десять. Дальше путь преградила полуразрушенная, но непреодолимая ограда взлётного поля, и я снова ушёл в туман. Может, мне от усталости померещилось, но маркер стал казаться ближе.

Следующей стала длинная прямая улица в пустом, но совершенно целом городе. Она местами была перегорожена лёгкими полосатыми барьерами, но я их отодвигал бампером. Со стен простых серых домов на меня таращились выцветшие красно-чёрные плакаты. На них суровые мускулистые мужчины тыкали гневным пальцем и вопрошали что-то непонятное из трёх слов рубленым шрифтом.

Потом меня обстреляли на горном шоссе дикие абреки в лохматых шапках. Они упорно трусили мне вслед на каких-то ушастых верховых животных и палили из ружей. К счастью, в основном, мимо. Испугался больше за машину, чем за себя, но обошлось — только правая половина лобовика украсилась аккуратной круглой дырочкой, в которой теперь мелодично посвистывал ветер. Растерялся, не сразу сообразил на Дорогу удрать.

Потом осторожно катился по бампер в воде, угадывая бывшую дорогу по торчащим над поверхностью ржавым отбойникам. Пахло болотом, орали лягушки, сквозь отсутствующие окна пикировали не верящие своему счастью комары. Рельеф пошёл вниз, вода захлюпала под педалями, и я ретировался. Погнул бампер и треснулся лбом об руль, влетев в пробку из брошенных автомобилей в тоннеле под горным массивом — машины выглядели совершенно новенькими, даже не запылились, но внутри не было ни живых, ни мёртвых. После этого я понял, что смертельно устал, и в следующем срезе завалился спать, загнав машину в ветхий придорожный сарай. Спал плохо, просыпаясь от каждого шороха и сжимая в руке пистолет, но всё-таки стало легче.


«Цыгане шумной толпою толкают жопой паровоз», — вспомнилось откуда-то из детства. Очередной мир встретил меня гортанными криками, воплями женщин и визгом детей. Эту сорочью свадьбу не мог перекрыть даже надсадный рык дизеля. На обочине пыльного, с выветрившимся трещиноватым асфальтом шоссе засел удивительный агрегат. Здоровенный полугрузовик-полуавтобус, где в пассажирской части натянут некогда алый, а теперь выцветший до розового тент с яркими занавесочками, а в грузовой — бесформенная груда связанных верёвками баулов. Съехав правой стороной с дороги, он увяз в рыхлом песке окружающей полупустыни, и теперь его окружала пёстрая орава, бестолково толкающая увязший дредноут в накренившийся борт.

Я нажал на тормоз и УАЗик немедля оказался в осаде громко и непонятно трещащих тёток в ярких обносках и блестящих цацках. Какие-то чумазые пацаны уже повисли на дверях, норовя залезть внутрь.

— Но-но! — строго сказал я. — Кыш отсюда, мелочь!

Шлёпнул по шаловливой ручонке, тянущейся к пистолету, убрал его с сиденья…

— Эй, не стреляй, гаджо, траин те шяве![32] Ром дрома[33] — народ мирный!

Из-под пёстрого платка — вполне славянское лицо. Я заметил, что, с поправкой на общую лёгкую чумазость, эти цыгане не имели характерной этнической внешности. Все разные, даже какой-то толстый курчавый негр увлечённо толкал пухлыми ручками застрявшую машину. Помогало, правда, не очень — засела она прочно.

— Куда едешь, гаджо дрома?[34] — тётка не отставала.

— А вы с какой целью интересуетесь?

— Ой, не говори так, найкэ, нормально говори! Здоровья тебе и деткам, пусть всё у тебя хорошо будет!

— А ну, руки убрал! — в панике завопил я, увидев, что какой-то шустрый подросток пытается открутить боковое зеркало.

Сзади лязгнуло железо — кто-то откинул задний борт и потащил наружу канистру с таким трудом добытого бензина.

— Прекратите! Куда попёрли! А ну брось, я сказал!

Никто меня не слушал, разумеется. В руке у меня по-прежнему был пистолет, но… в кого стрелять? В детей этих? В тётку говорливую? Я с ужасом понимал, что сейчас моя поездка вот тут и закончится, под бодрое айнэнэканье и звон монист.

Выставил пистолет в окно, выстрелил в воздух. Тётка, перед носом которой хлопнул «макаров», отшатнулась. На секунду установилась тишина. Мужчины, до сих пор толкавшие свой транспорт, бросили его и двинулись в мою сторону.

— От машины отошли все быстро! — закричал я. Надеюсь, что грозно и убедительно.

Никто не отошёл, но канистру оставили в покое. Я бы уехал, но перед капотом стояло с десяток детей и женщин, а под колёсами уже шныряли какие-то младенцы и собаки. С каждой секундой я всё более паниковал.

— Эй, гаджо, не надо стрелять! — к машине шёл пожилой цыган в синей жилетке поверх красной рубахи. Как у них глаза не полопались до сих пор от такой моды? — Сыр ту дживэса? Сыр тэрэ дела?[35]

— Мои дела вас не касаются, — сказал я, уловив знакомое слово, — проехать дайте!

— Са авэла мишто, гаджо дрома![36]

Он улыбался золотыми зубами.

— Сыр тут кхарэн? Зовут тебя как? Я — Гудада, рома баро.

— А я просто мимо еду. И лучше бы вам мне не мешать, — я не очень уверенно продемонстрировал пистолет.

И он, и я понимали, что стрелять я не буду. Если бы мог — уже стрелял бы. Как там меня по-ихнему называли? Дырлы́но? Вот, оно и есть. Полное дырлы́но.

— Тырдёв, мэ тут мангав![37] Давай поговорим, гаджо дрома!

— Чего тебе? — спросил я неласково, поглядывая в верхнее зеркало на канистры в багажнике. Не дай бог сопрут, где я ещё бензин возьму?

— Зачем шумишь? Зачем стрелял?

— Стрелять я ещё и не начинал. Но могу.

— Эй, люди дороги должны помогать друг другу!

— Поэтому вы тащите всё, что гвоздями не прибито? Там стой, не подходи.

Цыган, широко разведя руки, как будто бы собираясь обнять нас с УАЗиком, встал в двух шагах. Я в него не целился, но и пистолет не убирал.

— А, дети балуются, ерунда! У тебя есть дети, гаджо дрома? Соде глати сы ту?[38]

— Не твоё дело. Отойдите, и я поеду.

— Зачем ты так? Не надо! Послушай, у меня есть отличное предложение для тебя! Зачем тебе эта машина?

Так. Начинается. Я злился и паниковал одновременно — и совершенно не представлял, что делать. Почему я не Македонец? Он бы уже уезжал, оставив за собой гору трупов и россыпь гильз. Впрочем, к нему бы и не полезли. К нему никто не лезет.

К пожилому цыгану подошел какой-то совсем уже странный персонаж — худой длинный парень, одетый в невообразимое тряпьё. Нечто вроде снайперского «костюма гилли» из тряпочных ленточек, только каждая ленточка была другого цвета. И тусклых среди них нет. В целом это напоминает взрыв на заводе флуоресцентных фломастеров. Для полноты цветового шока на каждую ленточку привязано блестящее металлическое колечко, так что этот ходячий вырвиглаз ещё и звенит на ходу. В носу у парня пирсинг, в бровях пирсинг, в губе тоже пирсинг, в уши как будто выстрелили из дробовика, зарядив его дешёвой бижутерией. На лысой голове вытатуировано что-то неаппетитное. Шёл он вихляющейся походкой, как будто твист танцевал, и вид имел наглухо упоротый.

Этот альтернативно окрашенный что-то зашептал на ухо цыгану. Тот удивлённо зашевелил бровями, переспросил, уточнил, зашевелили бровями ещё сильнее.

— Эй, гаджо дрома! — сказал он. — Про́сти. Мой глойти сказал, что ты тот, за кого говорил Малкицадак. Не бойся, тебе не будет ущерба от нас! Дава тукэ миро лаф![39] Обещаю!

Цыгане вокруг машины как будто по щелчку пальцев потеряли ко мне интерес, развернулись и пошли по своим делам. Сзади лязгнуло — кто-то закрыл задний борт.

— Про́сти, гаджо! — чумазая зеленоглазая девчонка лет десяти сунула мне в руки смешного толстого кота на присоске, который висел тут на лобовике. Я и не заметил, как он пропал.

— Можно погадать тебе, гаджо дрома? — та же тётка. Вернулась, надо же.

— Нечем ручку позолотить, — зло сказал я. Достал меня этот цирк.

— Если Малки не ошибся, то мои правнуки будут рассказывать своим правнукам, что Тшилаба тебе гадала, — покачала головой цыганка, — дай руку!

Я высунул в окно левую руку, и она ухватилась за неё так, как будто решила навсегда себе оставить. Долго держала, смотря почему-то не на ладонь, а мне в глаза. От её взгляда становилось странно внутри головы, и я занервничал.

— Ну, что скажешь?

— Ничи́ мэ ту́тэр на пхэна́ва. Ничего я тебе не скажу. На холясо́в, не сердись. Не нужно тебе сейчас это. Не хочешь остаться с нами до завтра? Выпить, песни послушать? Устроим праздник! Я положу с тобой свою дочь, она красивая! Симза, яв дари́к!

От пёстрой толпы отделилась девушка и побежала к нам. Действительно, красотка — смуглая, но светловолосая, с огромными изумрудными глазами, с точёной фигуркой танцовщицы. Куколка просто. Но, святые тестикулы Мироздания, ей же лет пятнадцать от силы!

— Э… Спасибо за предложение, конечно, я польщён… Но я лучше поеду. Поеду, да. Время не ждёт и всё такое.

Чёрт, что им всем от меня надо? Нашли, блин, спермодонора.

— Жаль, — сказала цыганка спокойно, — вот, возьми. Покажи любому рома дрома, тебе помогут. Она сунула мне в руку какую-то фигню на верёвочке, что-то вроде монеты с дыркой, я убрал её в карман, завёл мотор и поехал. Сзади послышался многоголосый радостный вопль, но ко мне он отношения уже не имел — сухопутный крейсер цыган наконец-то выбрался на асфальт. Я переключился на третью и щёлкнул переключателем — пора на Дорогу.


С каждым этапом цель становилась ближе, теперь я это ощущал совершенно отчётливо. Длинный мост-эстакада над безумной многоярусной развязкой окончился обрывом в никуда, но после него оказалось, что до маркера можно рукой дотянуться. Потом занесённое песком шоссе через пустыню, где я чуть не вскипятил мотор и не вскипел сам. Раскисшая грунтовка под осенним дождем, которую я еле одолел — неистово буксуя задом и так и не сообразив, как тут включить полный привод. Удивительно чистое шоссе из ниоткуда в никуда — с него я торопливо «спрыгнул», увидев сзади проблесковые маячки полиции. Зимняя дорожка с неглубоким снегом, где я чуть не околел без окон, и вот, наконец, я понял, что на месте.

Тенистая аллея, ограждённая высокими ровными деревьями, крупный красноватый песок вместо покрытия — явно не для движения транспорта. Мне стало неловко за следы зубастых покрышек.

Город, в отличие от тех, что попадались мне по дороге — живой. Хотя людей тут и немного. Прохожие изумлённо смотрели на мой грязный и уставший автомобиль и не менее грязного и уставшего меня, а я медленно катился на второй передаче, не очень понимая, куда я прибыл и что теперь делать. С аллеи выкатился на дорогу, пропустив машину незнакомой марки. Движение околонулевое, да и пешеходов немного. То ли ещё рано, то ли выходной, то ли тут всегда так — не понять. Симпатичный городок — малоэтажный, ухоженный, много зелени. Если судить по меркам родного мира — чистенькая сытая провинция. Дорога привела меня на несоразмерно большую для такого городка площадь — и я остановил машину, оглядываясь.

Круглое пустое пространство, на котором свободно разместился бы стадион, было похоже на нарезанную пиццу-ассорти. Когда берёшь в пиццерии «от каждой по кусочку», и услужливый «пиццерье» составляет тебе одну из многих, складывая в круг ломтик с колбасой, ломтик с курицей, ломтик с морепродуктами… Здесь как будто соединили таким же образом клинья дюжины разных городов. Сектор брусчатки, сектор асфальта, сектор другого асфальта, клин гранитной плитки и клин зелёного газона с цветочками — все они сходились в точку в центре и расходились широкими частями к столь же разным по стилю домам. На площадь смотрели фасады всех сортов: модерновый из тонированного стекла, конструктивистский в духе раннего СССР, провинциальный с очаровательными резными балкончиками в колониальном стиле. Их разбавлял строгий портик сталинского ампира, мозаичный витраж неоготики, вычурные башенки «а-ля барселонский Гауди», утилитарная квадратная стена позднесоветского ЖБК и что-то каменное, скрытое под плетями непроглядного винограда. Глаза разбегались.

В центре площади возвышался чёрный цилиндрический постамент, на котором медленно крутились многочисленные бронзовые шестерёнки и маховички сложного и совершенно непонятного механизма. Приглядевшись, я удивился ещё больше — это был не просто постамент. Это был репер — только раз в пять больше обычного. Поразительно — все виденные мной до сих пор были абсолютно одинаковыми, а этот вон как вымахал. Чем они его тут поливают?

Я заглушил мотор, вылез и пошёл по сужающемуся асфальтовому клину. Знакомое каждому м-оператору ощущение репера нарастало, а вблизи начало просто давить на голову. Вращение механизма завораживало своей бессмысленностью и какой-то эшеровской геометрической невозможностью. Мне казалось, что чёрный шар, зажатый в резной бронзовой обойме, раз за разом проходит сквозь белое кольцо, несмотря на то, что закреплён на сплошной ажурной тяге, которая никак бы ему этого не позволила. Может быть, я просто с неудачного ракурса смотрю? Я не знал, куда мне двигаться дальше, потому что ощущение маркера напрочь забивалось этим миксером мироздания.

— Привет, — я не без труда отвлёкся от созерцания бесконечного движения сложных деталек, — зря ты на морато́риум пялишься, крышу срывает — только в путь.

Рядом стоял худой и какой-то деформированный жизнью парень со странной моторикой движений и рассеянным взглядом.

— И тебе привет, — ответил я.

— Давай отойдём отсюда, — передёрнул он острыми плечами под обвисшей футболкой не по размеру, — у меня от этой штуки зубы вибрируют.

Мы вернулись к машине. Он пнул колесо, одобрительно покивал головой:

— Знатный керогаз. Где-то я его уже видел.

— Всё может быть, — не стал спорить я.

Парень был коротко стрижен, простецки одет, а по манере поведения напоминал гоповатого жителя рабочих окраин. Пиво-семки-русский-рэп. И всё же было в нём нечто, выдающее опытному взгляду человека, отмеченного Мультиверсумом.

— Мда… — сказал он, неделикатно осмотрев меня с ног до головы. — И что они в тебе нашли?

— А что искали?

— Да вот хэзэ. Без обид, но мы и поинтересней видали.

— Кто б спорил, — согласился я на всякий случай, хотя ничего и не понял. — Чего уж интересного.

— Ладно, поехали, чего сиськи мять.

Поехали, так поехали. Завёл мотор, влез за руль, парень уселся рядом.

— Давай вон туда, это наш сектор.

Он указал на арку в выпирающем на площадь внушительном фасаде с колоннами. Над портиком располагался монументальный каменный барельеф со знакомым символом — микроскоп в шестерёнке. Та самая «Первая Коммуна»? Или какая-нибудь два-ноль? Чёрт их поймёт.

Проехали арку и оказались на тенистой узкой улочке между высоких, этажей в пять-шесть, домов. Немного похоже на историческую часть Москвы, только без культурного слоя последних лет ста. Подъезды с почтовыми ящиками, ретрофонари, маленькие магазинчики без вывесок, крошечные кафе — казалось, здесь застрял кусок девятнадцатого века.

— Давай к нам заскочим, — сказал мой проводник. — Ирка мне не простит, если без неё поедем. Любит она всю эту романтику.

— Как скажешь, — я решил на всякий случай ни с чем не спорить и лишних вопросов не задавать. Похоже, скоро и так всё выясню.

— Здесь останови.

Я припарковался у тротуара перед пятиэтажным полуказённым зданием, при виде которого в голове почему-то всплыло определение «доходный дом». Не знаю почему. Я даже не помню, что это словосочетание обозначает — что-то вроде гостиницы?

— Пойдём, я вас представлю.

— Может, и сам представишься? — намекнул я.

— А я не сказал? Сеня я, будем знакомы.

— А я Артём.

— Знаю, они сказали.

— Кто «они»?

— Ну, кто всегда, а кто же ещё? — отмахнулся Сеня.

Он распахнул передо мной тяжёлую деревянную дверь подъезда, за ней открылась широкая лестница с полированными перилами и зелёной ковровой дорожкой на бронзовых прутах-держателях. Солидно, чисто и котиками не пахнет. Мы поднялись на второй этаж, и Сеня показал на широкую двустворчатую дверь с начищенной медной цифрой «четыре».

— Вот тут нас поселили пока, — сказал он, отпирая её массивным ключом с бородкой. — Ничего так, жить можно. Сначала без интернета ломало, особенно Ирку, но потом привыкли. И так не скучно.

Мы вошли в темноватую прихожую, где в высоком деревянном ведре стояли длинные зонты, а на вешалках висела одежда. Потолок метра три с половиной, на стенах полированные панели тоже из дерева и цветные стеклянные бра.

— Иришко, к нам гости! — крикнул Сеня в темноту коридора.

— Не разувайся, так проходи, — сказал он мне, и я испытал большое облечение. После двух дней в ботинках лучше их прилюдно не снимать.

Мы прошли в небольшую гостиную с книжными шкафами в потолок, глубокими креслами, чайным столиком и даже маленьким камином в тёмных изразцах.

— Уютно, — похвалил я, чтобы что-то сказать.

— Да? — рассеянно спросил Сеня. — Ну, наверное. Ирке нравится.

В комнату вошла совсем юная девушка, в байковой ярко-жёлтой пижамной паре с утятами и в чёрных зеркальных очках с боковинками, совершенно лишних при неярком свете затенённых деревьями окон. На ногах её были тапки в виде пушистых кроликов, волосы выкрашены в радикально-чёрный цвет, на правый глаз свисает короткая челка, в носу — пирсинг. Неформалка пижамная. В викторианский чопорный стиль помещения она совершенно не вписывалась.

— Ой, — сказала она, — извините. Я только встала.

Она пристально рассматривала меня, не снимая, впрочем, очков.

— Читаешь за полночь, а потом дрыхнешь полдня, — упрекнул её Сеня.

— Бе-бе-бе, — ответила она, — поучи меня жить.

— Артём, — представился я.

— Я поняла.

Ну, поняла так поняла. Наверное, в этом есть какой-то смысл, даже если я его и не вижу.

— А так и не скажешь, — сообщила она Сене выводы по моему поводу. — Я думала, он моложе будет и это, как бы сказать…

Вот тут прям обидно стало. Ишь ты, недостаточно я хорош, да и староват оказался. Сколько ей? Лет семнадцать-восемнадцать? В этом возрасте и тридцатник глубокой старостью кажется.

— Извиняйте, барышня, — ответил я недовольно, — прынцев не завезли.

— Да мне-то что…

— Вы с Дэном не знакомы случайно? — спросил я, чтобы перевести разговор с обсуждения моих недостатков. — Очки похожи.

— С Дэнькой? — удивилась она. — Учимся вместе. А очки — это чтобы видеть мир простым.

Она сняла их и уставилась на меня невероятно синими глазами.

— А то без них видишь, как всё на самом деле устроено.

— Это плохо?

— Неудобно. Как будто структуры сквозь текстуры просвечивают.

Прозвучало непонятно, но внушительно.


Девушка нацепила очки обратно и направилась к двери, бросив через плечо:

— Хоть бы чаем напоил гостя, лентяй. Я оденусь и поедем.

— Хочешь чаю? — спросил меня Сеня со вздохом. — «Я оденусь» — это надолго…

— Можно, — согласился я, и он вышел из комнаты.

Вернулся с сервировочным столиком на колёсиках, медным полированным чайником, фарфоровым пузатым заварочником и изящными чашками.

— Сахар? Мёд? Варенье?

— И можно без хлеба, — хмыкнул я.

Сеня заржал.

— Всё-таки приятно земляка встретить. Культурный контекст и всё такое. Пей чай. Сейчас Ирку дождёмся — и поедем.

— Сестра? — спросил я, кивнув на дверь.

— Не сестра, — неожиданно резко ответил Сеня. — И не надо на меня так смотреть! Тут совершеннолетие с шестнадцати, между прочим!

Я только плечами пожал. Вот уж не моё дело.


Девушка вернулась действительно нескоро — мы успели молча выпить по две чашки довольно посредственного чая. Варенье, впрочем, было вкусное. Крыжовенное.

Непонятно, на что она потратила битый час времени, — всего лишь переоделась из пижамы в драные джинсы и куцый топик да подвела губы чёрным контуром, сделав черты худого лица ещё более резкими.

— Поехали! — скомандовала она.

И мы поехали. Буквально два квартала. Дальше был скверик, и за ним начиналась одноэтажная застройка: небольшие домики с приусадебной зеленью за прозрачными штакетниками.

— Сюда, кажется… — неуверенно сказал Сеня. — Тут такое всё одинаковое, хрен поймёшь…

— Сюда-сюда, — подтвердила сзади Ира. — Вон же, гортензия у крыльца.

— Хрентензия, — тихо буркнул под нос Сеня, но я как раз заглушил мотор, и вышло громко. Впрочем, барышня только хихикнула.


Мы прошли, открыв незапертую калитку, во двор, где в изобилии росли всякие цветы, среди которых, вполне вероятно, была и та самая гортензия. Или хрентензия. Ирина бесцеремонно двинулась к крыльцу и, коротко стукнув в дверь, вошла, не дожидаясь ответа. Мы с Сеней пошли следом, но в дверях он отступил в сторону и сделал приглашающий жест, пропуская меня вперед.

Большая светлая комната, окна с кружевными занавесками, на деревянном полу плетёные коврики, стол с массивными стульями, диван… И удивлённые глаза.

Три пары — чёрные, зелёные и фиалковые.

— Ты найти нас! — констатировала очевидное горянка. — Я знать!

Я не понял, рада ли она этому факту. Может, они как раз от меня и прятались, в надежде, что я где-нибудь сгину, постылый? Чёрт, неловкая какая ситуация, да ещё при зрителях.

— Это я их спасла! — гордо похвасталась Ирина.

— Ну ладно, мы, — отмахнулась она от Сениного скептического хмыкания. — Вместе. Но я была главной! Это мне поручили, да! И не надо такие рожи корчить! Я, может, будущий Хранитель!

— А я тело-хранитель, — ехидно откомментировал Сеня. — Хранитель твоей худющей задницы.

— Нормальная у меня задница!

Я не слушал их препирательства. Просто смотрел на сидящих рядком на диване девушек, зависнув от переполнявшего меня смущения. До сих пор не задумывался над тем, что будет, когда — и если — я их найду. «Там посмотрим…» — ну вот, посмотрел. Стою теперь, незваный гость, который хуже татарина. Грязный, небритый, в драном камуфляже и ботинках массового поражения. Слишком, как мне сказали, старый и недостаточно авантажный. Не прынц. Зачем я тут?

Они поднялись с дивана так, как это могут делать только очень красивые девушки — сложным плавным движением, от которого чувствуешь себя рассохшимся в пыльном чулане буратином. Кто я им? Да никто вообще. Какой-то стрёмный мужик, которого они видели полтора раза, пьяным, в компании работорговцев. Кто они мне? Аналогично — никто. Чертовски красивые и совершенно посторонние девицы. Случайное знакомство при сомнительных обстоятельствах.

Три девушки встали передо мной, глядя пристально и странно. Наверное, впервые видят такого мудака. Сейчас спросят: «И нафига ты припёрся?» — а мне и ответить нечего.

Я-то думал, что они в беде и их надо спасать. А они не в ней и не надо. Навыдумывал себе, спаситель хренов. Герой — штаны горой. Разосрался с Коммуной, разозлил Ольгу, испортил жизнь хорошей девочке, навалил проблем Зелёному… Прав был Дэн — зря я взял этот квест.

А с другой стороны — ну и прекрасно. Все живы, все целы. Все чувствуют себя хорошо, и только я — глупо. Но мне не привыкать. Это снимает с меня обязательства, которых, как выясняется, у меня и не было. Прокатился, развеялся, пора обратно — собирать просранное. Интересно, у них тут бензин есть?

— Эй, вы будете обниматься уже? — недоумённо сказала сзади Ира. — Чего вы, ну?

— Э… ну… Привет? — сказал я неловко. — Я тут, это…

Девушки молча шагнули вперёд и крепко обняли меня, обхватив с трёх сторон. Я смотрел в глубокие кофейные глаза горянки, с которой мы оказались одного роста. Наклонил голову, мы соприкоснулись лбами, и я увидел, что у неё на груди висит мой маркер — в сплетённой из тонкого кожаного шнурка оправе. К левому плечу прижалась рыжая макушка, к правому — белая. Было неожиданно, но приятно. Во мне нарастало странное щекочущее чувство, как будто внутри побежали пузырики. Спасибо Эли, научился определять эмпатию — кажется, кому-то рядом только что стало хорошо.

— Ну вот. Совсем другое дело. Полное ми-ми-ми, — сказала удовлетворённо Ира. — Эй, Сенька, хватит пялиться! Не завидуй! А ну, пошли, пошли отсюда… Дальше без нас разберутся.

…Кажется, этот квест ещё не закончен.

> Конец пятой книги

# Примечания

1

«Буси» (яп.) — воин, придерживающийся буси-до, кодекса самурая, регламентирующего, какой у него должен быть чайник (нелакированный) и как он должен сдохнуть (легко и безмятежно, вежливо попрощавшись со старшим по званию).

2

АЕК-999 «Барсук» — российский единый пулемет на базе ПКМ под патрон 7,62×54 мм R.

3

2Б25 «Галл» — бесшумный носимый 82-мм миномёт. Весит всего 13 кг, кладет 15 выстрелов в минуту. Надёжно транслирует ваше недовольство другими людьми на расстояние от 100 до 1200 м.

4

Группа быстрого реагирования. Пресловутая «кавалерия», которая должна прийти на помощь на последней секунде.

5

Пистолет-пулемёт. Лучшее оружие для перестрелок в общественных туалетах.

6

Здесь: газотурбинная энергетическая установка.

7

Закрытое территориальное образование.

8

Военно-полевой телефонный аппарат с системой индукторного вызова.

9

Носимая ультракоротковолновая радиостанция Р-108Д.

10

Ab ovo (лат) — «от яйца». Устойчивый фразеологический оборот, обозначающий «с самого начала».

11

Цитата, приписываемая Ленину.

12

Фильтро-вентиляционная установка.

13

Лимит Хейфлика (англ. Hayflick limit) — граница количества делений соматических клеток. Для большинства человеческих клеток лимит Хейфлика составляет 52 деления. А потом все умирают. Да, вы тоже.

14

БЭР — биологический эквивалент рентгена, единица измерения эквивалентной дозы ионизирующего излучения. Способ посчитать расстояние между собой и свинцовым гробом.

15

Ёсано Акико — японская поэтесса (1878—1942).

16

ПМС — прибор малошумной срельбы. Надульный многокамерный глушитель расширительного типа. Если вам смешно, то можете себе представить, как над этим ржут в армии.

17

National Basketball Association — Национальная баскетбольная ассоциация. Место сбора негров, кидающих мячик в колечко.

18

Образ действия (лат.). «Всегда так делаю».

19

Надгробный памятник в месте, которое не содержит останков покойного, своего рода символическая могила. У нас такие любят втыкать на обочинах дорог, украшая погнутыми рулями.

20

От «consummatio» — «довершение». Как правило, имеется в виду первый секс между супругами, но бывают и другие обычаи, закрепляющие брак как окончательно свершившийся. Да, люди вообще странные.

21

МИЗ-8 — один из первых репортажных (с батарейным питанием) магнитофонов в СССР. Батарей хватало только на работу ламп, механизм был заводной, на пружине. А вы думали, айфоны были всегда?

22

Экклезиаст.

23

Те аве́с бахтало́ (цыг.) — будь удачлив.

24

Дырлы́но — дурачок.

25

Бахтало́ мурш — везучий сукин сын, как-то так.

26

Рабочая повседневная форма в армии СССР. Некрасивая, но удобная. Хоть на плац строиться, хоть говно чистить.

27

Полушерстяная повседневная форма, некрасивая и неудобная.

28

Зеркало Гезелла — прозрачное металлизированное стекло, со стороны выглядящее как зеркало. В кино только самые тупые персонажи не догадываются, зачем оно.

29

«Тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жёны, какую кто избрал» (Быт. 6.2) — обычная история для колонизации.

30

ТВС — тепловыделяющая сборка.

31

«Святое причастие! Поцелуйте меня в задницу!» — все-таки ругаться надо по-русски.

32

Траи́н те шяве́ — Да живут твои дети.

33

Ром дрома́ — Люди (цыгане) дороги.

34

Га́джо дрома́ — Человек дороги (не цыган).

35

Сыр ту дживэ́са? Сыр тэрэ́ дела? — Как поживаешь? Как дела?

36

Са авэ́ла мишто. — Всё хорошо.

37

Тырдёв, мэ тут манга́в. — Стой, прошу тебя!

38

Со́де гла́ти сы́ ту? — Сколько у тебя детей?

39

Дава тукэ́ миро́ лаф! — Клянусь тебе!