# БАБУШКА МОРОЗ

Иван Наумов

Иван Наумов


ОБМЕН ЗАЛОЖНИКАМИ

Сборник рассказов и повестей

Специальное издание для читателей Донецкой Народной Республики


БАБУШКА МОРОЗ


Ноябрь, тридцатое


Странные они, эти марсиане, думал Боба. Совсем на нас не похожи. Взять, хотя бы, верзилу Стейтона – больше на каторжника смахивает, чем на дипломата. Нос набок, глаза цепкие, ему бы еще повязку на один глаз! Угрожающе, словно надсмотрщик, расхаживает за спиной у своих трусливых сотрудников московского и подмосковного происхождения. Так ведет себя овчарка, приглядывающая за стадом.

Пока родители суетливо перекладывали всякие бумажки перед лысоватым круглолицым служащим, Боба, скучая, глазел по сторонам. И пришел к выводу, что марсиане – это как раньше американцы и австралийцы – непонятно кто. Те тоже когда-то нацепили джинсы, клетчатые рубахи и широкополые шляпы, и удивляли англичан да голландцев отсутствием манер. Эти такие же.

Весь последний год, когда стало ясно, что придется лететь, Боба смотрел и читал только вестерны, предвкушая приключения в недружелюбном новом мире. И пусть папа рассказывает кому другому про социальную политику и комфортные условия – ему даже мама не очень-то верит. Стены Бобиной спальни давно исчезли под голограммами прерий, диких быков, скачущих индейцев. Большую часть коллекции он нарисовал и отцифровал сам.

В помещении консульского отдела было душно и нервозно. До отлета «Фридома» оставалось меньше двух суток. Те, по чьим запросам еще не вышла виза, маялись в тесном зальчике ожидания, беспрестанно вскидываясь на звонок, приглашающий к окошку получения документов, хотя у каждого был на руках порядковый номер в очереди.

Бабушка замерла в неудобном казенном кресле, опираясь на трость, – слово «клюка» ей категорически не нравилось, – и Боба развлекался тем, что мысленно вплетал ей в волосы красивые орлиные перья, украшал щеки боевым узором, и постепенно бабушка превращалась в Сидящего Быка со старинной литографии.

Неожиданно отец начал спорить с человеком в окошке. Что-то неразборчиво объяснял, горбился, стараясь говорить прямо в узкую щель для документов, а мама только безуспешно дергала его за рукав. Несколько арабов, кучкой сбившиеся в дальнем углу, взирали на эту картину с суеверным ужасом.

Почему они не хотят нас пускать на Марс? – удивлялся Боба. Если на рекрутских плакатах пишут, что «Рай – не на Земле», это еще ничего не значит. Что можно проверять про их семью целых два месяца?

Наконец, отец добился какого-то компромисса – сразу выпрямил плечи, поправил волосы, и быстро ушел вместе с мамой в боковую дверь, куда им указал круглолицый.

– Ба, хочешь водички?

Ольга Сергеевна усмехнулась:

– Предпочла бы винца, но твой папа перед полетом не разрешает.

– Так еще же два дня, – возразил Боба. Мальчик входил в возраст, когда жизненно необходимо противопоставить свое мнение опыту взрослых.

Бабушка ушла от дискуссии, снова замерев, как идол с острова Пасхи. Боба искоса разглядывал ее мутные и ясные одновременно глаза, пытаясь без замера подобрать подходящую палитру.

Вернулись отец и мама. Снова подошли к окну, отец опять согнулся – на этот раз, чтобы поставить еще несколько подписей. А потом, обернувшись, победно вскинул руку с увесистой стопкой разноформатных документов и четырьмя паспортами.


– Уверены? – спросил Стейтон, и Сегур, как всегда, внутренне сжался под тяжелым взглядом марсианина. – Теперь, конечно, спрашивать уже поздно. Вы уверены, что осечки не будет? Не стоит ли дать Паромщику какие-то дополнительные инструкции?

Сегур промокнул лоб большим несвежим платком в синий горошек:

– Мы, конечно, раньше только с одиночками работали, по понятным причинам. Но здесь особый случай, всё проверили десять раз. Абсолютно асоциальная семейка.

Стейтон говорил по-русски как прибалт, лишь с намеком на акцент. По слухам, читал в подлиннике классику. Из спортивного интереса Сегур вворачивал в свою речь неожиданные обороты и следил – очень уж хотелось подловить начальника хоть разок.

Посольство Марсианской Демократии закрылось на прием уже час назад, ушли уборщицы, сменилась охрана, и только в кабинете вице-консула Стейтона продолжалась работа. Длинные цепочки рабочих папок занимали несколько экранов. Десяток досье в бумажном виде лежал под локтем у наемного работника визового отдела Сегура.

– Начнем с бабки. Ольга Мороз. Детдомовская, но в люди выбилась. Даже в институт поступила. В двадцать два года в аварии получила травму. Двенадцать лет в параличе. Вылечили магнитотерапией, снова смогла ходить, с тех пор на инвалидности. Кто-то над юродивой сжалился – в тридцать шесть родила ребеночка.

Стейтон, конечно, уже не раз слышал эту историю, почти знал «назубок» – забавный русизм! – но предпочитал еще и еще раз выслушать подчиненного, обдумать информацию, убедиться, что всё действительно сделано правильно. Сегур порой бывал отвратителен, но всегда – эффективен и трезв в оценках.

– Сын Андрей. Домашнее воспитание и образование. Круг общения крайне ограничен. Прирожденный пекарь. Призер несколько крупных выставок, соучредитель кондитерского объединения. Перед отлетом продал свой пай с аукциона. Собирается развивать в Нью-Франклине хлебопекарную промышленность!

Сегур не удержался от смешка.

– Не отвлекайтесь! – поморщился марсианин. – Давайте к следующему кандидату.

Сегур послушно отложил пухлую папку семьи Мороз в сторону, открыл дело иранцев.

– А вам ни разу не становилось плохо, Михай? – спросил Стейтон. – От того, что меняете людям жизнь по своему усмотрению?

Сегур медленно выпрямился и посмотрел в глаза шефу невинно и безмятежно:

– Не меня-ЕТЕ, а меня-ЕМ, господин Стейтон. Не надо слишком много возлагать на мои неспортивные плечи. Наши подопечные – счастливчики. У них всегда остается выбор: стерпеть и довольствоваться малым, либо защищаться, рискуя всем. При такой свободе выбора только самоубийца выберет второе. Марс – не Земля, как вы меня сами учили.

Пригладил волосы на чуть покрасневшей лысине, уткнулся в досье, и продолжил, как ни в чем не бывало:

– Кто тут первый? Реза Амин. Ну, дело ясное…


Декабрь, тринадцатое


Сколько Боба потом не вспоминал, дни до тринадцатого декабря не отличались один от другого абсолютно ничем. Состояние долгого путешествия отупляло. Никто не привык больше суток находиться в дороге, а здесь – месяц вынужденного безделья.

Родители узурпировали верхние полки просторной четырехместной каюты, и, как Боба не бился, крепко держали позиции. Бабушка с утра до вечера пропадала на прогулочной палубе, найдя себе подружек, если не по возрасту – все-таки немногие старики решались на подобные авантюры, – то по мироощущению.

Отец с мамой ушли в отрыв, курсируя между бассейнами, солярием – будто можно назагораться впрок! – и казино, где разумно играли по маленькой.

На подключение к локальной сети «Фридома» они согласились, не задумываясь, и теперь Боба выходил из каюты только, чтобы поесть.

Межпланетный бублик уверенно падал в сторону Солнца. Боба с интересом следил за каналом корабельных новостей, разглядывал интерактивную карту маршрута корабля, читал популярные статьи о гравах, теории свободных полетов, изучал космопорт Фабиуса, основного спутника Марса, куда направлялся «Фридом». Играл с планами городов, представляя себе, что Нью-Франклин объявил независимость от Силикон-Сити, и, чтобы в новой республике не начался голод, они с отцом контрабандой везут туда полный вездеход муки… Зарегистрировался в пассажирском чате, назвавшись профессором кафедры робототехники, и две недели успешно дурил всем голову, едва успевая черпать «правильные» фразы из корабельной энциклопедии.

Тринадцатого всё пошло по-другому. После завтрака чат взорвался новостями о террористах. Куда можно угнать космический корабль? Боба не понимал. Или они хотели всех держать в заложниках, превратив «Фридом» в межпланетную базу? Но среди тридцати тысяч пассажиров нашлось не слишком много трезво мыслящих, и чат пузырился пафосной бессмыслицей.

А после ужина неожиданно рано пришли и родители, причем не одни. Их было слышно еще из коридора.

– Андрюша, только не волнуйся! – мама вилась вокруг отца как встревоженная птица. – Пожалуйста, не кричи на него. Это же офицер, он не виноват! Он просто выполняет свои обязанности!

– Просто выполняет, потрох?! – гремел отец. – Не виноват?!

Дверь каюты едва успела скользнуть в паз. Первой внутрь юркнула мама, сразу хватаясь за верньеры встроенного в стену сейфа.

– Андрюша, я код забыла!

Отец втиснулся в дверь одновременно с офицером из экипажа, и еще кто-то остался за дверью.

– Вот прекрати мне это! – рявкнул он на мать, отчего та втянула голову в плечи. – Открывай, я сказал!

Мама несколько раз неуверенно попробовала набрать разные комбинации.

– Андрюша, только не кричи! Я, вроде бы, ставила день рождения мамы…

Тут совсем некстати вставил свою реплику офицер:

– Знаете, уважаемые, я вас не просил устраивать мне спектакли. В том, что у вас на карточке кончились деньги, нет ничего предосудительного. И незачем было тащить меня сюда, чтобы…

Договорить он не успел. Поскольку отец, несколько секунд недоверчиво внимавший офицерским речам, взревел:

– Меня, Андрея Мороза, почетного…

И, не договорив, влепил офицеру размашистую оплеуху, от чего тот, зацепившись пяткой за камингс, выпал в коридор. Неспешно поднялся, утирая разбитую губу.

– С того момента, как вы прошли шлюз, вы находитесь на территории Марсианской Демократии и подчиняетесь законам этого государства, – совсем другим тоном заговорил офицер. – Я – карго-лейтенант Кастерс, и нахожусь при исполнении. У вас есть право хранить молчание…


Ольга Сергеевна, положив под язык таблетку, внимательно слушала плачущую навзрыд Анну. Боба забился в угол своей койки, отгородившись ото всех экраном, как щитом.

– Ты говоришь, не смогли расплатиться в баре, – в третий раз переспрашивала Ольга Сергеевна.

– У Андрюши две карточки, и у меня одна. Основной он никогда не пользуется, до самого Марса не собирался ее трогать. А тут просто вытащил не ту по ошибке. Хотел поменять, а бармен уже чиркнул.

– И?

– И говорит: на этой – остаток нулевой. Андрей – как? Что? Начал кричать, я расплатилась со своей, но бармен уже вызвал дежурного, мы пришли сюда…

Бух. Бух. Бух. Не помогала таблетка, только горло морозила. Так нехорошо стало Ольге Сергеевне, впору лечь и помирать.

– Тише, Анечка, успокойся, – слабым голосом сказала она. – Что хотели офицерику-то предъявлять? Зачем сюда пришли?

– Как? Как «зачем»? – Анна всплеснула руками. – Все документы, состояние временного счета, заверенная справка о переводе – всё в сейфе.

Самое наступило время принять сильнодействующее – иначе невозможно будет слушать эту историю. Ольга Сергеевна, белее мела, запила лекарство водой, и сказала:

– Анечка, нужно собраться. Расскажи, голубушка, всё по порядку. Про визы, про документы, про деньги, всё расскажи.

Услышав из уст свекрови «голубушку», Анна снова заревела в голос, и еще какое-то время ушло на то, чтобы привести ее в чувство.

Потом общими усилиями «вспомнили» код. Открыли сейф. Ольга Сергеевна дотошно рассматривала бумажку за бумажкой и слушала невестку. Спрашивала, переспрашивала, уточняла.

Картина яснее не становилась.

– Какая-то ошибка, – убежденно сказала Ольга Сергеевна. – Сбой в системе, вирус, я не знаю! Надо извиниться перед этим офицером, попросить прощения, чтобы Андрюшу отпустили, и срочно разбираться с банком. Деньги переведены, все оригиналы документов у нас на руках. Нет абсолютно никаких поводов для волнения.

– С банком связаться нельзя, – подал голос из угла Боба.

Обе женщины повернулись к нему.

– Мы сейчас очень близко от Солнца, сигнал глушится. От земного Интернета мы отключились вчера, а к марсианскому подключимся только через четыре дня.

Анна молчала.

– Тем более, – пытаясь убедить в первую очередь себя, продолжила Ольга Сергеевна. – Через четыре дня уже на спокойную голову и разберемся. А из Андрея узника делать не позволим! Все летят как люди, а он там один непонятно где…

– Там их трое! – закричал Боба. – Папа и два араба!

– Какие арабы, голубчик? Ты о чем?

Боба сбивчиво рассказал про террористов.

– Всё повторяется, – непонятно сказала бабушка.

Анна приняла успокоительное.

– Надо идти к капитану, Ольга Сергеевна, – настаивала она чуть погодя. – Незачем нам связи ждать, надо по горячим следам разбираться! Показать бумаги, зарегистрировать заявление…

– Да след-то, чай, остыл уже, – задумчиво сказала Ольга Сергеевна. – Мы, Анечка, сначала подумаем, а потом сделаем. Капитан – лицо должностное, его задача – привести корабль на Фобос. Он в ответе за наши жизни, а не карманы. Нужен контакт с банком. И, видимо, с полицией.

– Стражей порядка Марса, Фабиуса и Демократоса, – поправил начитанный внук.

Все замерли в молчании. Потом потихоньку расползлись по разным углам. Анна неожиданно уснула, видимо, подействовало успокоительное.

– Ба, – тихо позвал Боба. – Всё плохо, да?

– Пока не знаю, Борис, – строго ответила Ольга Сергеевна. – Пока не знаю.

Мальчишка еще долго ворочался, прежде чем тоже уснул.

Ольга Сергеевна включила лампочку в изголовье, и снова принялась рассматривать и сверять документы.


* * *


Когда «Фридом» замер в захватах дока, началась обычная сутолока. Силу тяжести урезали до пол-«же» рывком, словно намекали: полет окончен. Ольга Сергеевна поглядывала на выигранные в лотерею дешевые часы с марсианским циферблатом. Аня орала на Бобу, чтобы тот не смел высовывать нос в коридор. Вещи, за месяц расползшиеся по шкафам и полкам, теперь снова выстроились чемоданной пирамидой, напоминая хозяевам об их иммигрантском положении.

Наконец, и на четвертую палубу подали гравиконтейнеры для багажа, а затем начали выпускать пассажиров. По длинным прозрачным рукавам от громады «Фридома» к устью терминала «Фабиус» ползли цепочки людей.

Сколько же звезд, подумала Ольга Сергеевна. Как обделена Земля этим чарующим видом! Багровый блин Марса нависал над горизонтом. Мысли об Андрее ютились где-то на заднем плане. Ольге Сергеевне в какой-то момент показалось, что она увидела его в соседнем тоннеле – сутулую фигуру в сопровождении двух охранников.

Жалко, что мы теперь долго не увидимся, отстраненно подумала она. Не поужинаем вместе под бутылочку бургундского. Андрей бы рассказывал о своих несусветных идеях, Аня смотрела ему в рот, а Боба спорил с отцом, пытаясь найти в его рассуждениях дырку. А я бы сидела в своем кожаном кресле, подобрав ноги, куталась в плед, слушала их крики, и было бы так хорошо и спокойно…

Но нам путь туда, – Марс в ответ скабрезно оскалился долиной Маринера. Нам туда – а Андрею на Деймос. На Ужас, ибо нет у маркетологов права переименовывать небесные тела. На достаточно обустроенном Демократосе – образцовый трудовой лагерь, и Андрей застрянет там на пару лет, это как пить дать. Что впаять, найдут. Оставшихся денег не хватит и на два месяца, и нужно что-то делать, ведь Бобе всего двенадцать, а Аня – абсолютная тряпка, незлая, глупая и мнительная, она не вытянет семью, а я – я никому уже не нужна, старая развалина, во сто раз глупее, раз вообще согласилась на эту авантюру…

На паспортном контроле их долго мурыжили из-за того, что Андрея провели по другому каналу. Пришлось заполнять дополнительные документы, ставить, толком не читая, десятки подписей. Смысл в этом угадывался один – неблагонадежная семья заслуживала повышенного внимания.

Аня находилась в глубоком ступоре. Как заводная игрушка, она реагировала только на прямые команды. Боба жался к матери, став словно на пару лет младше.

Ольга Сергеевна бросила магнитную карточку вида на жительство и уже ненужный паспорт на стойку последнего контроля. Им осталось получить багаж, пройти в соседний зал, оформиться на челнок до Нью-Франклина, и навсегда опуститься в атмосферу своей новой планеты, без гарантий нормальной жизни и без перспектив достойной. Потому что так за них решили какие-то грамотные мерзавцы.

Паспортистка медлила, листая паспорт туда и сюда. Ольга Сергеевна подняла на нее взгляд. Симпатичная девчушка. Открытое лицо, нос в веснушках, ямочка на подбородке. Немного похожа…

– И что, безмозглая дура, – улыбаясь, сказала пограничница, – так и пойдешь дальше, как корова на убой?

Не «похожа», а это и была – Магда. Только молодая-молодая, как пятьдесят лет назад. Ольга Сергеевна открыла рот, чтобы возразить, но вместо этого проснулась.


А сны Анны оккупировал огромный страшный мулат по имени Авангард. Она смеялась над старинным именем, но тот не понимал шуток и бил ее по лицу. Анна плакала и пряталась от него, но Авангард все равно находил ее, тряс за плечи, и говорил, обнажая прямо перед ее носом страшные лошадиные зубы и нездоровые десны:

– Мальчишка должен уважать меня, поняла? И звать меня отцом, а не каким-то вашим словом «дядя». Ты слышишь?

Только бы он не трогал ребенка, думала Анна. Потому что понимала, что сыну погибшего космонавта никогда не назвать папой полуграмотного сутенера. Только разве Андрей погиб? – спрашивала она себя, и просыпалась.


А Боба шел вверх по вырубленным в скале ступеням. Лаз казался бесконечным, но не было ничего важнее, чем добраться до открытого пространства. Там всё будет по-другому, лишь бы только не поскользнуться и не упасть. Те, кто не выдержал, лежали здесь же засохшими мумиями. Боба переступал через скрючившиеся тела, и продолжал путь. Наконец, он вышел на поверхность. Сбросил на землю здоровенный камень – камень?! – который, оказывается, всё это время нес на спине. Глаза постепенно привыкали к свету. Легкие ловили свежий воздух, какой-то пустой и безвкусный, пресный, как на корабле. Корабле… Боба пытался вспомнить, что означает это слово, но снова не получалось.

– Что встал? – из-за спины раздался голос мистера Стейтона.

Теперь уже Боба видел непрерывные цепочки людей, несущих камни к основанию огромной недостроенной пирамиды. Красно-бежевая пустыня простиралась до горизонта. Голые по пояс надсмотрщики щелкали черными бичами, и рабы сразу прибавляли шаг.

– Пшел! – Стейтон пнул Бобу по кобчику, и добавил плетью по спине.

Нужно было не брать этот дурацкий камень, а проснуться. Но пока не вспомнишь, что за штука этот «корабль», приходилось слушаться своего надсмотрщика.

Боба торопливо взвалил камень на спину и поспешил занять место в цепочке.


Декабрь, четырнадцатое


Утро не принесло ни отдыха, ни успокоения. То, что вчера казалось безумным происшествием, оформилось в объективную реальность. В ответ на запрос об Андрее Анне назначили время беседы с дежурным офицером и объяснили, как найти нужный отсек. Боба едва уговорил ее сходить на завтрак, и сам же был потом не рад.

Бабушка еще спала, будить не стали.

Четвертая палуба «Фридома», обиталище среднего класса, жила своей обычной жизнью. Слишком много людей, чтобы заметить в массе отсутствие кого-то одного.

Боба вел маму по бесконечному коридору в сторону сектора ресторанов. Выражение ее лица было таким, что встречные оборачивались и провожали их взглядами.

– Мам, – шептал Боба, – ну, мам! Ну, улыбнись немножко! Ну, смотрят же!

Но Анна вела себя как робот.

А когда они вернулись в каюту, Ольга Сергеевна окинула невестку критическим взглядом и сказала:

– Со всем уважением, Анечка! Еще раз выйдешь из каюты нечесаной – я тебе все патлы повыдеру. Забудешь про макияж – просидишь до Марса в каюте.

– Ольга Сергеевна! – вспыхнула Анна. – Да как вы…

– Девочка! Мне семьдесят четыре года, и я смею всё, что смею. Мы попали в очень нехорошую ситуацию. Наша семья находится на грани исчезновения.

– Не смейте так говорить! Еще и при ребенке! – Анна села на койку Бобы, посадила его рядом и инстинктивно прижала к себе.

– Мам, – сказал мальчик. – Дай бабушке сказать.

Ольга Сергеевна села напротив них и достала из папки банковские выписки.

– Рассказываю то, что вижу. Все ваши комментарии и доводы – потом. Договорились? Борис, к тебе – особая просьба. Потерпи, сейчас будет скучно!

Анна и Боба кивнули.

– Сначала нам затягивают оформление – почти до последнего дня. При запросе на визу открывается депозитный счет на маленькую сумму в рублях – залог «достоверности информации», кажется, так называется. Все наши накопления давно приготовлены к переводу на счет Госбанка Марса. Ждем только визу. Предпоследний день – и мы сидим в посольстве до вечера. Когда вам с Андрюшей говорят, что визы готовы, банковский день уже закончен. Чтобы сделать перевод, нужно связываться с банком с утра, но, поскольку все марсианские операции проверяются минимум день-два, мы элементарно не успеваем получить в посольстве подтверждение о поступлении средств. Без него, как нам говорят, лететь нельзя, потому что между Марсом и странами Земли нет соглашения об электронных переводах.

Ольга Сергеевна перевела дыхание. Боба старался изо всех сил, но понимал далеко не всё из того, что говорила бабушка.

– Андрюша начинает паниковать. Клерк предлагает вам снять деньги с карты прямо в посольстве и оформить подтверждение немедленно. Вы проходите в отдельный кабинет, где, в том числе, есть касса. Андрей платит картой, вы оформляете перевод, получаете на руки бумагу. Уже почти уходите, когда клерк вспоминает, что забыл конвертировать для вас в марсианскую валюту залог, внесенный два месяца назад. Вы подписываете бумагу, и эту небольшую сумму раскидывают на несколько госбанковских карточек – тебе, мне, Андрюше, Бобе – на карманные расходы. В результате мы имеем на руках выписки, всё честь по чести, одну на огромную сумму, и четыре на мелочь.

Ольга Сергеевна положила рядом две посольские распечатки.

– Беда только в том, что на первой, самой важной для нас выписке – маленькая опечатка в номере счета. Смотрите: шестерка и девятка поменялись местами. А посольское подтверждение – просто липа. Поддельный штамп, поддельный бланк, наверняка не существующий номер документа. Машинка для считывания карт – на подставную фирму. И клерк всегда подтвердит, что в кабинете вы занимались исключительно переоформлением залога.

– Ольга Сергеевна! Это же сотрудник посольства! – почти возмущенно вмешалась Анна. – Я… Я не знаю, как можно подумать…

– Правильно, Анечка. И подумать нельзя. На то и расчет. И если бы Андрюша в подпитии не достал из кармана не ту карту, мы узнали бы обо всём только по прилету. Так? Так. Все деньги ушли в оплату неизвестной фирме, номер контракта сделки случайно совпал с номером вашей посольской практики. Я думаю, что со счета той фирмы вся сумма ушла куда-то еще даже раньше, чем мы распаковывали вещи в этой каюте. А предъяви Андрей эту бумажку, – Ольга Сергеевна взмахнула посольским бланком, – он оказался бы в тюрьме не за потасовку, а за мошенничество в особо крупных. Это понятно? А на любой запрос и протест с Марса на Землю можно истратить целую жизнь. Нас развели, Анечка.

Анна стиснула виски пальцами. Хотелось выть, хотелось зажмуриться и проснуться. Старуха сопоставила факты, простые как кубики – и как же страшно! Единственное, что отметила Анна, и за что почувствовала к свекрови резкую, истерическую благодарность, было это «мы» – нас развели.

Боба плакал, стараясь, чтобы мама с бабушкой этого не заметили. Слизывал соленые слезы, поправлял падающий на лоб чуб, и сжимал зубы, чтобы не заскулить.

Ольга Сергеевна педантично сложила бумажки уголок к уголку, спрятала в папку, и снова убрала папку в сейф.

– Первый раз в жизни скажу своему сыну «спасибо» за разгильдяйство! – сказала она сухо. – У нас есть двадцать дней. И можно попробовать что-то сделать.

– Ольга Сергеевна! Что – сделать?! – взвилась Анна. – Кто – нам – поможет?!

– Что сделать? – еще более жестко спросила бабушка. – Для начала – подобрать сопли и привести себя в надлежащий вид. Потом – выслушать меня. Здесь помочь себе сможем только мы сами. А на Земле… Сначала надо до нее дотянуться.


Михай Сегур опаздывал на встречу. На Крымском мосту машины встали намертво. Гравы, проплывающие над опорами моста, тоже еле двигались в обе стороны. Вроде и не час пик…

На заднем сиденье застывшего впереди электрокара сидела девушка. Что-то знакомое кольнуло осколком воспоминания. Сегур даже наклонился в сторону, пытаясь увидеть хотя бы край щеки. Внезапно девушка обернулась сама и жизнерадостно улыбнулась – как в посольстве девять лет назад.

Девочка – талантливая художница. Распродала картины через аукционы средней руки, купила билет. Собиралась поработать над марсианским пейзажем год-другой, а потом вернуться в родную Пермь. Родители умерли, брат не подавал вестей уже несколько лет. Хорошая девочка, самостоятельная и умненькая. Сегур вспоминал ее чаще, чем остальных. Однажды даже хотел навести справки, нет ли ее в числе жителей Демократоса, но вовремя себя одернул.

А за девять лет она совсем не изменилась. Даже похорошела. На душе стало так светло и радостно, только что-то мешало. Сегур почувствовал взгляд откуда-то сбоку.

С заднего сиденья дорогого лимузина через слегка затемненное стекло на Михая смотрел индеец. Пристально и без выражения. В его волосах белели длинные перья. А за рулем лимузина никого не было.

Сегур закричал в голос, дернул дверцу, и выскочил на мостовую. Споткнулся, и больно ударился о пол. Дрожа, нащупал выключатель, плеснул в фужер коньяку, вышел на балкон, и долго курил, глядя в предрассветное небо.


Декабрь, пятнадцатое


– Где мама? – спросил Боба. Корабельные часы показывали полночь.

– Скоро придет.

Бабушка, подключившая к сети свой допотопный агрегат, не отрывалась от него в течение всего вечера. Боба заглянул ей через плечо. Во весь экран было открыто черное окно странного редактора – ни панелей, ни кнопок. Бабушкины сухонькие пальцы достаточно резво молотили по клавишам, но на экране получалась полная абракадабра.

– А что это за программа, ба?

– Не программа, – ответила Ольга Сергеевна. – Командная строка.

Понятней не стало.

– Все программы на свете написаны на разных языках, – сказала бабушка. – А каждое слово любого языка заставляет компьютер выполнять множество мелких операций. Эти операции меняют значения электронных ячеек, либо передвигают плюсики из одной ячейки в другую – больше ничего. Приблизительно так. Теперь это стало почти что утерянным знанием, смешно, правда?

Бобе не стало смешно, но он все равно улыбнулся. Бабушка в одночасье превратилась в строгого командира, и было гораздо спокойнее думать, что командир знает, что делать.

За прошедший день Боба успел по заданию Ольги Сергеевны скопировать к себе план эвакуации корабля, раздобыл списки экипажа, выяснил, кто работает в какую смену. Разумеется, вся эта информация лежала в открытом доступе.

Мама, прошушукавшись с бабушкой почти весь день, исчезла после ужина.

– С помощью командной строки, – продолжала Ольга Сергеевна, – можно общаться с компьютером на самом простом языке. И самом понятном…

Боба уже устал удивляться, как мало он знает о собственной бабушке.

Утром она попросила принести массажер. Эту тяжеленную штуковину едва разрешили взять в ручную кладь, а при досмотре вещей на просветке пограничники и таможенники рассматривали ее всей вахтой. Но бабушка не могла обходиться без этого прибора, так говорила ее медицинская карта, документы на него были оформлены по всем правилам, а срывать пломбы Саратовского завода медицинской техники Ольга Сергеевна марсианам не разрешила. Покрутили так и эдак, похмыкали и пропустили.

Теперь пломбы полетели в стороны, и пластиковый корпус раскрылся лепестками, обнажая электронное нутро прибора. Схемы, схемы, схемы. Что же такое умное должен уметь массажер-диагност, чтобы собираться из сотен крошечных плат, стеклянных шариков, булавочных микрофончиков, прозрачных кристаллов и сверкающих пружин?

Ольга Сергеевна, взяв маникюрные щипчики, выломала из массажера несколько крошечных деталей, не обращая внимания на восхищенное Бобино «Ух ты!».

– Ба, откуда у тебя это?

– От Деда Мороза, – прозвучало в ответ. Вежливый эвфемизм для «от верблюда». Боба с детства знал, что никакого Деда Мороза нет, а Санта-Клаус «оказался не таким уж и святым». Вот, собственно, и вся информация о дедушке Коле «в открытом доступе».

Бобе мгновенно разонравились ковбои. Теперь он хотел играть в шпионов.


Зашипела дверь, и в каюту вошла Анна. Не глядя ни на кого, прошмыгнула в душевой отсек и закрылась. Зажужжала зубная щетка. Ольга Сергеевна прервала свою неспешную лекцию:

– Борис, пойди, погуляй.

– Ба, ночь же!

– Над нами есть селф-бар, выпей стакан сока и возвращайся. Мне нужно поговорить с твоей мамой.

Когда мальчик вышел, Анна села на краешек его койки. Ольга Петровна не пыталась ее торопить.

– Каюта девять-семь-ноль-три, – глухо сказала невестка. – Рик Матч, кельнер и помощник повара. В ночное время разносит напитки по каютам. Попробуйте.

Ольга Сергеевна вставила в свободный порт компьютера небольшую плату – одну из тех, что достала из массажера утром.

– Пакетное сжатие, – пояснила она, хотя Анна ни о чем не спрашивала. – Датчик движения включает запись, данные копятся в буфере, и передаются импульсно по запросу. – Нажала на ввод. – Вот так.

Развернула окно просмотра. Стандартная каюта-одиночка. Постеры полуголых девиц над терминалом. Смех, звон бокалов, голос Анны.

– Можно я выйду? – спросила невестка.

– Не стоит, – сказала Ольга Сергеевна, и включила ускоренную перемотку.

Нашла интересующий ее кадр. Толстые волосатые руки, безвкусная печатка на мясистом пальце, тыкающем в кнопки. Аккуратно выписала в блокнот комбинацию клавиш.

– Подходящий экземпляр, – сказала Ольга Сергеевна. – У этого орангутана должен быть мастер-ключ.

Анна хмыкнула. Стараясь построить фразу не оправдательно, а вызывающе, сказала:

– Схлопотал по физиономии – только распалился. Решил, что это элемент флирта. Ждет совместного ужина.

– Поужинайте, – пожала плечами Ольга Сергеевна. – И сделай так, чтобы его не было в каюте в новогоднюю ночь.

– Зачем? Почему в новогоднюю?

– Много вопросов, Анечка! В этот раз отвечу. Только из служебных кают – полный доступ во внутреннюю сеть. Тридцать первого вечером – потому что раньше нам не успеть.


Думай, сказала себе Ольга Сергеевна. Или сдайся сразу, потому что игра пойдет на поражение.

Она старалась вспомнить лица посольских крыс. Как они двигались, как хмурили брови, назидательно втолковывая свои канцелярские премудрости обычным людям. Нужно понимать, как они думают. Удача, если та схема, что я нарисовала, соответствует действительности. В ней задействовано четверо. Назовем их «клерк», «куратор», «сопровождающий» и «встречающий». Людей в отчаянии нельзя оставлять без присмотра – значит, нас ведут и передают с рук на руки.

Фигура клерка ясна. Куратор – возможно, рэйнджер в галстуке, вышагивавший на заднем плане. Хорошо, если так. Встречающий пока не интересует. А вот та тварь, что находится здесь, на «Фридоме» – очень даже.

Думай, безмозглая, думай!

Зайдем с другого бока. Куда они денут деньги? Часть заберет клерк за труды неправедные, остальное должны поделить марсиане. Вывезти такую сумму сотруднику посольства – нереально. Если не думать, что сюда замешан и посол, и марсианское правительство, и… Лучше так не думать, потому что тогда не стоит и рыпаться. Значит, исходим из того, что всё происходящее – частная инициатива ограниченного круга лиц.

Деньги упали на счет фирмы Икс. Официально и легально. От человека, вылетающего на Марс. Или от людей, если с арабами провернули такой же трюк. Обвинение в терроризме – вообще безотказная вещь. Хорошо, что с Андрюшей не поступили так же – видимо, решили разнообразить методы.

Фирма Икс может их отправить на Марс только в виде товара. Скорее всего, груз – на этом же корабле. Организовать поставку за двое суток, и при этом соблюсти предосторожности – нереально. Да об осторожностях никто, возможно, и не думал. Значит, груз идет скопом, по одной накладной. И Андрюшины деньги – здесь, у нас под ногами. В полной недосягаемости карго-отсеков…

Стоп! Карго-лейтенант Кастерс, «находящийся при исполнении»! Проверим штатное расписание.

Ольга Сергеевна из-под пароля кельнера видела достаточно много нового даже в общекорабельной сети. Основная служебная информация по экипажу висела здесь – во внутреннюю сеть включали, в основном, устройства управления кораблем.

Так. День ареста Андрея. Дежурный офицер палуб с третьей по шестую – какой-то Донован. Где Кастерс? Ага, Кастерс выходной. Отсюда и два офицера, пришедших с Андреем в каюту. Донован – как дежурный, и Кастерс – потому что на стрёме.

Неразборчиво бормоча под нос какую-то детскую песенку, Ольга Сергеевна погрузилась в работу. Данные о погрузке и транспортные документы от имени кельнера запрашивать было нельзя, но сейчас это и не требовалось.

Она очень любила присказки про «жил бы в Сочи» и подстеленную соломку. И была рада, что не изменила этим принципам, отправляясь с детьми на Марс. Женщина в возрасте семидесяти четырех лет уже не может хорошенько ударить или точно выстрелить. Но вполне в состоянии обмануть, подслушать, взломать.

В волшебном чемоданчике бабушки Мороз водились самые разные вещи. Сейчас требовался хороший резидентный вирус. Ностальгически пролистав меню боевых программ, Ольга Сергеевна выбрала «Нежность».

– Арабы, говоришь? – спросила она – и, аминь! – запустила экзешник.

Первой целью были: коды доступа, видеонаблюдение и управление связью.


Декабрь, двадцать второе


Боба продемонстрировал бабушке мультфильм собственного производства. Из ровного поля кубиков выползал один, потихоньку взлетал и уносился вверх. Бабушке понравилось. Сказала, что нужно будет немножко доработать.


Полоумная старуха на парковочной площадке едва не влезла под стабилизаторы. Стейтон чертыхнулся, сдал назад, опустил машину на площадку, и выскочил из кабины.

– Ви что? – закричал он с акцентом от волнения. – Куда же вы, уважаемая! Можете встать?

Женщина согнулась, одной рукой держась за ребра. Стейтон дал ей руку, поддержал, помог выпрямиться.

– Вы уверены, что не ранены? Нужно в госпиталь?

Та лишь отрицательно помахала ладонью.

– Нет-нет, спасибо! Уже нормально.

– Я могу что-нибудь для вас сделать? – добавил Стейтон из вежливости, уже успокоившись.

Седая как снег старушка обезоруживающе улыбнулась:

– Можете угостить чашечкой чая и составить мне компанию.


Чаепитие стало расплатой за оплошность. Через двадцать минут у Стейтона уже пухли уши от историй про подруг, родственников, политических деятелей, артистов и журналистов. Видимо, одинокой старушке не часто удавалось выговориться, и Стейтон стал ее случайной жертвой.

-… а что же ей, бедняжке, делать?! – восклицала мучительница. – От такой жизни – хоть на Марс улетай! Ведь нельзя же стерпеть такой несправедливости…

– Справедливости вообще не существует, – машинально отметил Стейтон.

Старушка, внезапно замолчав, посмотрела на него с прищуром. Холодно, как энтомолог на жука. И сказала:

– Вы считаете? А мне кажется, что нет только всеобщей справедливости, потому что это такая же химера, как коммунизм или демократия. А маленькой, локальной справедливости – отчего же не быть?

Стейтон почувствовал себя не в своей тарелке. Подозвал официантку, чтобы рассчитаться, поднялся и начал одевать пальто, давая понять, что рандеву закончено.

– Вы не ответили, мистер Стейтон, – настаивала старушка. – Или вы против того, чтобы хотя бы в малом иногда брала верх справедливость?

– Да ничего я не против… Простите, не расслышал ваше имя?

– Радецкая, – сказала она, – Магда Радецкая.

– Было очень приятно познакомиться, госпожа Радецкая!

– А раз вы, в принципе, не против, – продолжала неугомонная старуха, – то отнесетесь с пониманием к тому повороту судьбы, который вас ожидает.

Стейтон замер в дверях. Нужно было просто выйти из кофейни, но что-то держало. Обернулся.

– Вы колдунья? – шутливо спросил он.

Магда протянула ему визитную карточку.

– Нет. Но могу сказать и без колдовства, что ваше имущество на «Фридоме» тает на глазах. Захотите исправить ситуацию – обращайтесь.

И первой вышла на улицу мимо ошарашенного Стейтона.


Декабрь, двадцать девятое


Ольга Сергеевна изучала чертежи «Фридома». Как ни крути, получалось, что придется идти через шахту.

Для корабля свободного падения оптимальная форма – тор. Проще – бублик. Гравы перекручивают поле, создавая в центральном колодце аномалию до пятидесяти «же». Сам корабль остается в «разреженной» зоне – с нулевым весом.

Для создания внутреннего вертикального «поля комфорта» в один «же» при сохранении поэтажной архитектуры корабля используют внутренние гравиколодцы. В них закольцовывают искусственное притяжение пассажирских палуб. В колодце – от семи до девяти «же» строго вверх.

Ольгу Сергеевну меньше интересовали расчеты и выкладки. Сейчас она ощущала себя практиком. Не то тело, одрябли мышцы, стали хрупкими кости. Осталась только воля – по-прежнему железная, несгибаемая воля. И то хлеб.

Боба третий день дорисовывал заказанный бабушкой набор объемных картинок. К счастью, не задавал лишних вопросов – Ольга Сергеевна была на взводе, потому что до той даты, что она указала Магде, оставалось лишь два дня, а дать повторное сообщение уже было нельзя. Трафик между Марсом и Землей жестко лимитировался. Пассажирам разрешалось после выхода из «слепой» зоны рядом с Солнцем отправить по одной открыточке своим на Землю. Красочный файл с картинкой «По ту сторону Солнца», плюс несколько строчек текста. Эта услуга включалась в цену билета.

Немудрено, что на составление письма-инструкции для старой подруги ушло больше сотни открыток. Слово там, фраза тут. Где цифра, где буква. Ольга Сергеевна собрала по кораблю все «мертвые души». Статистика почтовой активности показала резкий скачок. Сто процентов пассажиров отправили весточку на Землю.

Дошло ли письмо? Не утратила ли Магда склонности к дешифровке? Нет ответа и не будет – связь односторонняя.


– И что же это за фонд? – Стейтон недовольно отодвинул кофе, и крутил в руках злополучную визитку. – Никогда о таком не слышал!

– Фонд защиты демократического выбора, – терпеливо повторил помощник. – Какая-то формация при нынешнем правительстве. У них же никогда не поймешь, кто у руля, а кто – пшик. Раз с таким названием – легче принять, если хотят встретиться.

Я остался совсем один, подумал Стейтон. И никто со мной встречаться не собирается. С «Фридомом» творится непонятное. Неделю Кастерс не шлет ни строчки, а про повреждения в пневматике грузовых захватов сообщения поступают одно за другим. Утерян контейнер. Утерян контейнер. Утерян контейнер. Ересь, но факт.

Стейтон решился, и вызвал указанный в карточке номер.

– Здравствуйте, мистер Стейтон! Хотите подъехать?

Проклятая старуха.


В том же самом кафе, за тем же самым столиком, Магда участливо смотрела на дипломата, решающего неприятную для него задачу.

– На мой взгляд, это очень выгодное предложение, – сказала старушка. – У вас не отбирают всё подчистую. Продав остатки товара на Марсе, вы останетесь весьма зажиточным человеком. А во всех документах Фонда будете числиться почетным спонсором. Разумеется, без разглашения подробностей.

Стейтон разглядывал свои руки. О чем говорить? Весь заработок с пятнадцати последних операций вложен в товар. Только хитрый Сегур забрал свою долю сразу. Десятки контейнеров. Улетающие один за другим. Деньги в вакуум.

Он поднял голову.

– Вы говорили, спонсорство – это мудрый политический шаг?


Декабрь, тридцать первое


– Мам, а мы разве не вместе будем отмечать?

Анна – в парадном макияже, на высоких каблуках, одетая в переливающееся и струящееся, – замерла у двери, думая, как ответить.

– Борис, у тебя на Новый год совсем другие планы, – вмешалась бабушка, украдкой махнув Анне рукой: иди, мол. – Вы готовы, молодой человек?

– Что, сегодня? – Боба почувствовал, как в желудке скручивается тугой комок.

– Сейчас проверим, всё ли ты запомнил, – сказала Ольга Сергеевна.


Под вспышками журналистов Стейтон впервые чувствовал себя неудобно. Передача столь щедрого дара от марсианской коммерческой структуры земной общественной организации стала новостью дня.

Наряженная в нелепые кружева Радецкая улыбалась в камеры, жала Стейтону руку «от имени и по поручению», несколько раз трогательно выступала.

И только когда пресс-конференция закончилась, отвела дипломата чуть в сторону и сообщила заговорщицким шепотом:

– Неприятно говорить об этом сейчас. Но ваш Касперс?.. Кастерс?.. В общем, ваш подельник, кажется, немного поплыл. Надеюсь, вы придумаете, как действовать в этой ситуации?


Сначала в девять тысяч семьсот третью прошла бабушка. Боба аккуратно блокировал все камеры наблюдения на ее пути, потом так же она довела его. На служебной палубе никого не было – все, кроме несчастливчиков из дежурной смены, уже были в ресторане.

Около получаса ушло на вход во внутреннюю сеть и поиск нужных систем. «Нежность» перетекала с сервера на сервер, оглушая, но не раня системы безопасности, выстраивала заборчик между работающими службами жизнеобеспечения и пультами дежурных офицеров. По сути, корабль оказался в руках двенадцатилетнего мальчика.

Ольга Сергеевна вставила в ухо горошину передатчика, приклеила к губе мушку микрофона, и чмокнула внука в затылок.

– Надеюсь на тебя! – сказала она.

Бобе еще никогда не было так одиноко.


Пришлось избегать лифта. Круглый колодец метров трех шириной. Гнутые чугунные скобы. Нужно к ним прижиматься всем телом. В сантиметрах за спиной – обратная тяга.

На середине пути Ольга Сергеевна окончательно выбилась из сил. Не слушаются пальцы. Не гнутся колени.

– Здравствуй, Дедушка Мороз, злостный алиментщик, – процедила она, перехватывая ступеньку, опуская ногу, стягивая вниз тело. – Ту фигню, что ты принес, не берет оценщик.

В запасе было много стишков и частушек. Но очень мало времени.


Дежурный офицер Кастерс, не веря собственным глазам, смотрел на монитор. Из сплошной мозаики подцепленных к днищу «Фридома» контейнеров один тридцатитонник сначала показал белые бока, потом выплыл целиком, и, чуть заваливаясь на один бок, начал удаляться от корабля.

Почему в Новый год? Почему в его смену?

Десятки «почему» роились в голове Кастерса, пока он брал инструмент, шел к лифту, ехал вниз, пережидал на нижней площадке тошнотворный перепад притяжения, плыл над холмиками грузовых креплений, фиксирующих контейнеры по ту сторону корпуса.

Почему бесчувственная жена этого Мороза до сих пор не добилась, чтобы взяли в рассмотрение подтверждение денежного перевода, а вместо этого упивается виски и гудит с экипажем? Почему, когда Мороз ударил его по лицу, рядом оказался Донован? Ведь из-за этого пришлось отстаивать «честь мундира». Почему капитан в этот раз так уперся и не захотел выпустить арестованного до прибытия на Фабиас, хотя Кастерс уже подал объяснительную?

Последним в этом длинном ряду оказался вопрос, почему на пульте крепления оторвавшегося контейнера лежит большой и блестящий разводной ключ. Кастерс спикировал к нему, и, взяв в руки, почувствовал, что рядом кто-то есть.

Ольга Сергеевна не отличалась особой сентиментальностью, и поэтому без предварительного уведомления обрушила на голову Кастерса тяжелый газовый баллон.


Несколькими палубами выше хлопало шампанское, сыпалось конфетти, и по всему кораблю гасли часы с упертыми вверх стрелками. На их месте появлялись такие же, но с другим временем другого мира.


Безнедельник, десятое


– Кто ты? – спросил Кастерс, когда очнулся. Мир плыл вокруг, потолочные решетки ходили волнами, а демоническая старуха, вдруг возникшая совсем рядом, сначала что-то отлепила от губы, а потом шепнула ему в ухо страшное.

Кастерс дернулся, и вернулось ощущение рук и ног. Связанных рук и ног.

– Нам предстоит длинный разговор, – сказала старуха. – Стейтон рассказал нам только половину, вторая нам нужна от тебя.

Кастерс сопротивлялся недолго. Рассказывать оказалось даже интереснее, чем молчать. Ведь такая уникальная схема заслуживает того, чтобы о ней знали люди. Двадцать рейсов! Двадцать рейсов, почти семьдесят миниопераций, чисто, всегда чисто! Имена? Конечно, он знает имена. Конечно, не все, но можно попробовать вспомнить. С кого бы начать? Наверное, с русской художницы. Пикантно, но он даже танцевал с ней на смене времени… А на Фобосе… Мадам, это же некорректно! На Фабиасе встречают. Конечно. А как же. Да, запишите по буквам.

А может быть, дело в той дряни, которой старуха его колола? Эта мысль походила на холодный душ. Кастерс почувствовал, что ремни подослабли, и осторожно высвободил руки. Старуха сидела метрах в пяти, записывая в блокнот его истории. Даже не глядя на него! Бубнила себе под нос, что у него, как офицера, есть два выхода – вернуться на пост и дождаться суда, либо честно умереть…

Любой карго-офицер чувствует себя в невесомости, как рыба в воде. Старой кляче пора было свернуть шею. Даже не пытаясь заняться ногами, Кастерс резко развернулся и оттолкнулся от напольной решетки в сторону старухи.

За мгновение до того, как разделявший их гравитационный поток вздернул его к верхним палубам, Кастерс увидел в глазах старухи спокойное удовлетворение. А путь до небес занял менее двух секунд.


Безнедельник, одиннадцатое


В пассажирской администрации Анне подтвердили, что Андрея освободят из-под стражи по прибытии на Фабиус.


В беспроигрышной лотерее, проводившейся на празднике смены времени, Ольга Сергеевна выиграла механические марсианские часы с дополнительным тридцатисемиминутным циферблатом, датой, месяцем и фазами спутников. Одиннадцатое-прочерк.


Портрет погибшего при ремонтных работах карго-лейтенанта Кастерса выставили на входе в ресторанную зону и вывесили на титульной странице корабельных новостей.


На имя Андрея Николаевича Мороза, управляющего делами Фонда защиты демократического выбора, из Нью-Франклина поступила приветсвенная радиограмма.


Кельнер из девять тысяч семисот третьей каюты до последнего дня полета присылал Анне букетики цветов из корабельной оранжереи.


Месяцем позже, во время профилактики, марсианские программисты обнаружат во всех системах корабля обломки незнакомого кода, впрочем, видимо, безвредного, поскольку никакого влияния на работу корабельной техники замечено не было.


Чип к чипу, схемку к схемке. Ольга Сергеевна собрала и аккуратно закрыла массажер-контейнер. Выудила откуда-то голограммку Саратовского завода и заклеила замок. Внук следил за ее действиями, не моргая. Аня перед зеркалом медитировала с тушью в руках.

– Бабушка, а кем ты работала? – спросил Боба.

– Ох, мой хороший, кем я только не работала! – задумчиво усмехнулась Ольга Сергеевна. Особенно за те двенадцать «потерявшихся» лет, начавшиеся разведшколой, а закончившиеся пулей в спину на мексиканской границе.

И добавила, видя, что внука краткий ответ явно не удовлетворил:

– С моим-то позвоночником – только надомно. Базы данных, телефонные обзвоны, диспетчером… Разная случайная работа, только чтобы на жизнь хватало.

– М-м, – задумчиво протянул внук. Не верит, обрадовалась Ольга Сергеевна. Приятно, раз уж правду сказать всё равно нельзя.

Аня захлопотала вокруг, пытаясь начать собирать вещи. Боба долго составлял фразу, и, наконец, выдал:

– Наверное, у тебя хорошо получалось.


Собрались сходить на обзорную палубу. Как нормальные, обычные пассажиры.

Анна придерживала Ольгу Сергеевну под локоть, Боба скакал впереди, то исчезая в плотном потоке людей, то возвращаясь назад и поторапливая взрослых.

– Ольга Сергеевна, – спросила Анна. – Вы кто?

На трехэтажном экране во всей красе светился оранжевым их новый дом. До прибытия на Фобос оставались считанные часы. Жалко, Андрюша такой красоты не видит! Ольга Сергеевна устало оперлась на трость и ответила, выискивая взглядом Бобу в толпе:

– Я? Я – бабушка Мороз. Когда-то вырастила тебе мужа. Не самого плохого, кстати. А теперь – храню счастливое детство вон того молодого человека. От всяких там.


Нельзя самолетом. А через границу – лучше не поездом. Сегур электричками выбрался из Москвы, серенький, неприметный служащий в старом пальтишке, вязаной шапке, с ободранной сумкой искусственной кожи.

Деньги уже ждали его там, в далеком далеке, координаты которого он не выдал бы и собственной тени. Все десять лет службы в консульстве Сегур знал, что она закончится так. Что придется мышью выскальзывать из комнаты, где хозяева включили свет. Он сам придумал схему, сам рискнул предложить ее марсианину, – на что же сетовать, когда выстроенный песчаный замок начал рушиться?

Сегур был готов провести несколько суток, трясясь на жестких лавках, засыпая урывками на особенно длинных перегонах, чувствуя исходящий от себя самого запах липкого, стыдного страха. Питер, Выборг, автобусом через границу до Хельсинки, и оттуда «Финн-Эйром» в… Туда, где новый паспорт, новое лицо, новая жизнь. Сытая, спокойная, независимая от скотских инопланетников – жизнь.

Над псковским вокзалом полыхал знакомый рекламный слоган. «Рай – не на Земле». Заглотив купленный в ночном ларьке мятый волглый пирожок, Сегур запрыгнул на подножку плацкартного вагона, сунул открывшей было рот проводнице несуразно крупную купюру, и прошел в полупустой вагон. Спать не хотелось, хотя и стоило бы, чтобы к утру не чувствовать себя сонной мухой. Рядом ворочались, храпели, тихо разговаривали. Присутствие людей в последние дни давало Сегуру зыбкое ощущение надежности. Он воображал себя песчинкой в пустыне, клочком бумаги в мусорной корзине… Прижавшись виском к холодному даже через шерстяную шапку стеклу, Сегур все-таки задремал.

А когда открыл глаза, то Стейтон, безукоризненно расхлябанный, смотрящийся в плацкарте не хуже, чем на посольском приеме, щурящийся на светлеющее небо, мирно сидел напротив. Сегур, не удержавшись, выглянул в коридор. Поезд, покачиваясь, плыл по окраинам Питера. У туалета, спиной к проходу, стоял один из младших сотрудников консульства. С другой стороны, видимо, тоже кто-то ждал.

– Как спалось? – Стейтон подождал ответа с полминуты, чему-то кивнул, будто убедился в ожидаемом результате, и достал из кармана почти пустую упаковку жевательной карамели. – Сто лет в поездах не ездил! Сейчас попьем чайку, еще же вода есть?

По коридору мимо них с хохотом пробежал мальчишка лет пяти, за ним с криками: «Боба! Стой же, Боба!» – торопливо семенила бабушка.

– А пока съешьте конфетку! – сказал Стейтон, ногтем продвигая на противоположную сторону столика надорванный пакетик с двумя одинаковыми леденцами.

Сегур, еще не сломленный, еще пытающийся найти точку опоры, дрожащим пальцем дотронулся до веселой разноцветной упаковки.

– И чем же они рознятся?

– Простите?

О, сладкий миг! Жаль, что в таких обстоятельствах.

– Я говорю, чем они отличаются одна от другой?

В глазах марсианина мелькнуло… нет, не сочувствие – скорее, соболезнование.

– Ничем. – Стейтон вежливо улыбнулся и посмотрел Сегуру прямо в глаза. – Но ведь важно, чтобы всегда был выбор, правда?


ГИП-ГИП


Называть ее по имени у Лекса получалось только в постели. В другой обстановке странное имя Кара просто не ложилось на язык. Не только на работе, но и на пороге его дома, и за сумрачным столом в неровном свете праздничных свечей, и даже в просторном халате на голое тело, выходя из душа, она оставалась неприступной ледяной Дэйзи, снисходительной королевой, отстраненной свидетельницей его вожделения.

Почему не Карина, спрашивал Лекс, погружая растопыренные пальцы в ее огненную шевелюру. Так славно и романтично! Потому что «Карина» значит «миленькая», отвечала она. Какая ж я тебе «миленькая»? Очень даже, зловещим шепотом возражал он, опрокидывая ее на себя, скользя лицом по бархатному телу, жадно притягивая, вжимая ее в себя. Каррр… Не каркай, дурачок! Она пыталась вывернуться, и никогда не получалось. Втыкая ему в спину длинные острые ногти, прижимаясь губами к его лысине, расширявшей лоб почти до затылка, она пробовала на вкус имя «Лёша», но всегда не хватало дыхания, выходило то смешное «Лё», мячиком отскакивающее от стен, то протяжное «Лю», когда он оказывался совсем близко.

Ради этого «Лю-у-у» Лекс готов был разбиться в лепешку. Других очевидных поводов он в их романе углядеть не мог. Вместе и не вместе. Пряча то, о чем хотелось прокричать на весь свет. Игра по ее правилам одновременно будоражила и тяготила.

Хватит на меня пялиться, как в анатомический атлас, говорила Дэйзи, причесываясь перед окном, пока он продирал глаза и разглядывал ее силуэт на фоне светлеющего неба.

У тебя есть сливки? Уточняла она каждый раз, будто не знала, что в его доме навсегда появлялось всё, чего она просила хотя бы однажды.

Выскальзывала из его квартиры бесшумным призраком. Лекс подозревал, что, не живи она по счастливой случайности в том же подъезде, то ничего бы и не было. Они ехали на работу поврозь, и нейтрально вежливо желали друг другу доброго утра, и он весь день робко ухаживал за ней – наполовину всерьез, а наполовину на потеху окружающей публике, не подозревающей, что они уже больше года вместе. Вместе и не вместе.

Счастливчик, мечтательно шептал Пашка, Пакс, четвертый номер в их команде, лучший пилот московского Центра починки. Белобрысый курносый обормот, запавший на Дэйзи раз и навсегда, как и полсотни других половозрелых особей из их смены, он яростно завидовал Лексу из-за его географической близости к объекту. Был бы у меня повод каждый вечер ехать с ней до дома, нашептывал он, уж я бы не мялся как ты! Раз-два-с, и в дамки! Ну, тебе скидка на предпенсионный возраст! И, получив кулаком под ребра, сдавленно хохотал и хлопал Лекса по спине.

Мастер Зонц наблюдал их ребячества со свойственным гипам любопытством. За шесть лет совместной работы Лекс научился различать на безбровом лице шефа базовые эмоции. Не в мимике, а по цветовой гамме.

Нейтральный серый цвет кожи мог за считанные секунды уступить место картофельно-бурому – воодушевлению, радости, восторгу; зеленоватому сочувствию, тёмной напряженности, пепельной ярости. Все гипы проявляли яркие эмоции, охотно хватались за всё новое, старались научиться смотреть на мир глазами человека.

Может быть поэтому они так быстро заговорили по-русски, сведя на нет даже намек на акцент всего лишь за несколько месяцев. Лекс понимал, что, говоря о цивилизации, стоящей на паре ступенек впереди, нужно избавляться от стереотипов, от зауженности собственного сознания, но это было не проще, чем представить себе четвертое измерение или отрицательное время.

Лексу казалось, что его жизнь устоялась, и будущее приняло, наконец, какие-то устойчивые очертания. Он сработался с инопланетными мастерами, гордился тем, что получил место в Центре, каждая вахта вбрасывала в кровь необходимую порцию адреналина, и только Дэйзи, только Кары не хватало в сложившейся схеме. Но Лекс был уверен, что уж эту-то заминку он устранит не сегодня-завтра, и смотрел вперед с оптимизмом и спокойствием.

Какими хрупкими иногда оказываются самые крепкие с виду вещи…

Какой извилистой может быть дорога, прикидывающаяся прямой…


Бывают дни, когда каждое мелкое и незначительное событие становится почкой, ростком будущей длинной истории. Потом уже случайность начинает казаться закономерностью, знаком судьбы, и навсегда оседает в памяти магической пиктограммой. Для Лекса наступал как раз такой день.

На входе в Склиф он показал удостоверение Центра.

– В онкологию? – без особого интереса уточнила дежурная сестра, выдавая ему белый халат и бахилы. – Проходите, мастер.

Формальное обращение неожиданно укололо.

Замер в лифте. Молоденькие медсестрички, не смущаясь его присутствия, щебетали о контрацепции. Старая добрая медицинская непосредственность. Лекс вжался в стенку, стараясь обращать на себя поменьше внимания. Да что ж это я, почти дома, а веду себя, как тать в ночи? Словно перебежчик, а проведенные здесь пять лет и в зачет не идут?

Злясь на себя, глядя в пол, прошел по бесконечно длинному коридору до палаты очередника. Опухоль кишечника в четвертой стадии, метастазы в легкое, желудок, мочевой пузырь. Счет на дни. В палате пахло смертью.

Старик в снежно-белой рубахе медленно повел мутными глазами на звук открывающейся двери.

– Инженер Алёша пожаловали! Уж думал, вы мне приснились…

– Здравствуйте, Максим Викторович! Всё хорошо. Рад сообщить, что сегодня вечером вас забираем. Придет чёлн, и уже ночью ляжете на стенд.

Старик едва пошевелился, улыбнулся горько и презрительно.

– Дождался, стало быть, путевочки… Расписаться, небось, надо?

– Да. – Лекс проводил процедуру уже, наверное, в сотый раз, и опять удивлялся, откуда в смертельно больных почти всегда появляется желание как-то поддеть мастера. Он уже привык пропускать это мимо ушей. – Маленькая лекция – так положено.

– Давай, лектор, ври складнее!

– Максим Викторович, вам предстоит пройти процедуру погружения в принудительную кому. По-другому она называется «хаджат», и обеспечивается нашими инопланетными коллегами. На настоящий момент мы не владеем полной информацией ни о принципах действия используемой для хаджата аппаратуры, ни теоретическим обоснованием способа лечения.

– Гипские прянички, – процедил старик. – Сами видите, терять мне нечего! Валяйте.

– Ваш организм подвергнется воздействию искусственно созданной гипами субатомарной структуры. Она замедлит ваш метаболизм, приостановит все функции, включая сознание, дыхание и кровообращение. А потом на стенде будет проведена процедура, которая разрушит злокачественные образования.

– Что, Алёша, многих уже гипам сбагрил, да? Говоришь как поёшь!

– Многих, Максим Викторович, – ответил Лекс, ущипнув себя за ногу, чтобы не вспылить. – В Таганроге сейчас начинают серийный выпуск стендов, так что скоро очереди сократятся, будем успевать… Не будем опаздывать… – он сбился.

Сотни, тысячи таких стариков просто мрут в тихих палатах на руках беспомощных врачей. И вопрос даже не денег, как было до гипов, когда курс химиотерапии обходился такому пациенту в пенсию за пять лет вперед. Просто не хватает, чудовищно не хватает стендовых камер, софта, толковых и ответственных программистов, обученных гипами мастеров...

– Не переживай, инженер, – голос старика смягчился, – мы, старые, всё назад смотрим больше, вспоминаем, жалеем. Моя Оля – ох, как плохо померла! – а я вот живой. С вашей помощью и еще потелепаюсь. Ёрничаю – так не со зла же.

– Давайте закончим, Максим Викторович! Вот здесь и здесь, где галочка…

Выйдя в коридор, Лекс разминулся с высоким сутулым врачом, профессором, преподававшим в туманном «когда-то» спецкурс по анатомии мозга. Надо же, всё такой же стремительный, рассеянный, руки как грабли – будто и не прошло пятнадцати лет… Лекс вжал голову в плечи, и повернул в противоположную сторону.

– Алексей, подождите! – за спиной послышались торопливые шаги.

Лекс покорно остановился.

– Лёша, вы же всё равно сюда ходите! – сказал профессор, слегка задохнувшись. – Зачем тогда избегаете меня? Могли бы и заглянуть на глоток танина – не съем!

– Да нет, Артур Владиленович, – замялся Лекс, – просто всегда на бегу…

…Чай профессор заваривал в тонкой колбе медицинского стекла.

– Греете воду до ста тридцати, не больше, – с удовольствием объяснял Артур Владиленович свою особую систему, – а то может раньше времени рвануть. Для заваривания требуется заварка и общая тетрадь…

Осторожно поднял над широким горлом колбы, стоящей на газовой горелке, маленькую пачку дешевого чая, в другой руке заготовил толстый черный блокнот.

– Перегретой воде достаточно любой царапинки или пылинки, чтобы началось парообразование. Поэтому важна синхронность. Вот так!

Отработанным движением профессор одновременно опрокинул в колбу пакетик с заваркой и закрыл горловину тетрадкой, как крышкой. В колбе бухнуло, из-под корешка блокнота вырвалась струя пара.

– При таком интенсивном заваривании любые дрова вкус приобретают… Максима Викторовича забираете?

– Да, уже сегодня хаджат.

– Я, голубчик, давно вас собирался к себе заманить! Вроде, коллеги, а обмена информацией – ноль. Как-то антинаучно получается, не находите?

– Артур Владиленович, я же простой мастер, да и подписку никто не…

– Бросьте, Лёша, финтить! Вот как на экзамене мне тогда взялись небылицы рассказывать, так и сейчас – не меняется человек! Вы что думаете, рецепт хаджата выспрашивать буду? Или принципиальную схему ваших стендов?

Лекс усмехнулся.

– Правильно понимаете – не буду! Что толку Леонардо от микросхемы? Но даже если наша микробиология находится на пещерном уровне, это не отменяет прогресса, не так ли?

Профессор, обхватив колбу свернутым полотенцем, разлил по-настоящему черный чай в щербатые кружки.

– Сахар?

Лекс кивнул. Профессор, не останавливая приготовлений – на стол из лабораторного шкафа перемещались сухарики, сахарница, алюминиевые ложки, две пластиковых рюмочки, мензурка с черепом и костями, – продолжал:

– Мне хотелось бы послушать ваши соображения о воздействии хаджата на мозг. Соображения – это же не закрытая информация, правда? А студент вы были толковый! Если б тогда я ваши сказки мог опровергнуть, ушли бы с «неудом». А так – выкрутились! Не растеряли мозги-то – в мастерах?

И посмотрел в глаза. Пристально, строго, но дружелюбно и озабоченно.

– Деградирую постепенно, – улыбнулся Лекс. – Но не очень быстро, пару мыслей связать могу. Только времени сейчас…

– Понимаю-понимаю! Я сейчас и не рассчитывал. Только удочку забрасываю. Ведь свою уникальную методику гипы не про нашу честь разрабатывали. Среди них самих – шесть разных биологических видов! И, думаю, хаджат совместим со всеми.

– Наверняка!

– И всего за четыре года они настраиваются на нашу ДНК. Уверенно, безошибочно – только ковровую дорожку размотать, и чепчики в воздух! Превратили биологию в кибернетику, оцифровали нас, «посчитали», как теленка в сказке.

– Артур Владиленович, а что комплексовать? Гипы и в средствах транспорта, к примеру, большие мастера, так что ж нам теперь – велосипедов не делать?

Профессор пожал плечами и откупорил мензурку. Лекс отрицательно помотал головой.

– Да перестаньте, голубчик! По пятьдесят. Вы ж не за штурвалом? Ну и славно! А пытаться разобраться в том, как нас чинят в вашем Центре, мы не просто должны – обязаны! Собственно, у Еремеева на кафедре уже давно этим и занимаемся…

– Как так? – рюмка приятно легла в руку, забытый запах спирта щекотал ноздри.

– Изучаем ваших пациентов после выписки. Биохимию. Реакции организма. Ну и мозговую деятельность, конечно, в первую очередь. Знаете, сколько материала? А их сны под хаджатом – вообще отдельная тема…

Лексу было интересно. Ностальгическое прикосновение к неизведанному. Наука. Допотопная, примитивная, но своя наука. Шаги в темноте. Ошибки, блуждания, озарения…

Беззвучно чокнулись.

Артур Владиленович задержал рюмку у рта.

– Пообещайте, Алексей, что выкроите время, а? Договорились? Ну, как там у вас говорится, в Центрах починки? Гип-гип!..

Спирт обжег гортань льдом, слёзы затуманили взгляд. Лекс улыбался.


Патрульный чёлн дрейфовал над Новокосино на трехстах метрах. Низкие зимние тучи время от времени сочились снегом. Гигантская светящаяся паутина Москвы разгоняла ранние сумерки.

Пакс щелкал каналами встроенного в приборную доску телевизора. Мастер Зонц разглядывал город. Лекс и Дэйзи, затянутые в спецкостюмы, обвешанные блоками переносной лаборатории, размещались во втором ряду.

Вахта выдалась на удивление спокойная – всего один вылет на пожар в квартире. Высаживаться на двадцатый этаж, правда, пришлось прямо с борта, и Лекс успел посмотреть под ноги, перепрыгивая на подоконник с подножки челна. Наверное, когда красиво и страшно одновременно – это и есть романтика.

– Мастер Зонц, – спросила Дэйзи. – А если бы Россия тогда не дала вам площадку для аварийной посадки, где бы вы сели?

Гип развернул к ней голову на сто восемьдесят градусов. У существ, не обремененных жестким скелетом, есть свои явные преимущества.

– В Канаде, Гренландии, Сахаре… Да где угодно – в пустом квадрате сто на сто. Выбирать-то особенно не приходилось. Мы же падали. Вы первыми откликнулись, дали точные координаты, вот и всё.

– Мы вообще отзывчивые, – весело похвалился Пакс.

На работу в Центр он попал прямо из игрового зала, когда взял кубок мира по какой-то леталке. И с тех пор, как ему доверили чёлн, ничто более парня не интересовало. Даже Дэйзи отходила на второй план, стоило мастеру Паксу сесть за штурвал. Но в своем деле он действительно был лучшим, и Лекс иногда даже немного завидовал.

– И чинили бы каких-нибудь эскимосов или папуасов, – задумчиво протянула Дэйзи.

Зонц долго разглядывал ее немигающими фасетчатыми глазами, похожими на велосипедные катафоты.

– Больше всего в вашей цивилизации, – наконец сформулировал он, – меня удивляет готовность разделяться по какому-нибудь формальному признаку. Одно дело читать об этом в учебнике истории, и совсем другое – видеть своими глазами, жить внутри такого общества… Это очень поучительно для меня, мастер Дэйз.

Гипы принципиально не группировались даже по расам. Среди коллег мастера Зонца были и птицы, и насекомые, и покрытые мехом звери, но все звали себя гипами, отрицая очевидную разницу в происхождении. В московском Центре преобладали губчатые гуманоиды, как Зонц. Сто шестьдесят гипов с разбившегося десять лет назад корабля распределились между двадцатью Центрами починки.

Не сидеть же нам просто так тридцать пять лет, объяснили они, пока за нами прилетят. У вас тут есть, чем заняться. Можем помочь, если не будете мешать. Обошлось без переговоров за длинным столом. Гипы охотно передали российскому правительству несколько технологий, не слишком сложных для человеческого восприятия, и попросили разрешения на биологические исследования.

Под вой и истерику стран, обделенных волшебным пирожком, гипы собрали первый стенд и показали действие хаджата. С того момента всё встало с ног на голову, и теперь хирург от бога Алексей оказался мальчиком на посылках. Высокотехнологичным таким мальчиком, с большим ранцем на груди и четырехбуквенным «рабочим» именем. И в этой роли – гораздо более эффективным в спасении людей, чем если бы остался хирургом. Это и угнетало.

– О, про нас показывают! – Пакс прибавил громкость, и перекинул изображение на большой экран у себя над головой.

Немолодая женщина с неприятными морщинами вокруг рта взмахивала руками, что-то рассказывала терпеливому ведущему. Титр в нижнем углу кадра гласил: «Хаджат – жизнь после смерти?»

– Опять коматозные глюки, – констатировала Дэйзи, теряя интерес к передаче.

А Лекс вспомнил кое-что из рассказанного профессором.

-… Никакого тоннеля! – воскликнула гостья передачи. – Сразу свет, белый, ровный… Решила, что я в облаке…

Мастер Зонц посмотрел на темные тяжелые тучи над челном, и медленно изогнул ротовую щель дугой. Скоро они научатся еще и улыбаться, подумал Лекс.

– И тогда появился Он! – женщина экстатично вытаращилась в кадр.

– Он?

– Ангел! Это ангел пришел ко мне, светлый, добрый, грустный, одинокий… – еще один эффектный залом рук. – Он заговорил со мной, я и спрашиваю, я уже умерла? А он такой: что ты, Зоя Михайловна! Тебе еще жить и жить! Сердце срастется, сосуды прочистятся…

– Он так и говорил – про сосуды, сердце? – поинтересовался недоверчивый ведущий.

– Ну, я это так поняла… – засомневалась женщина. – А главное, он говорит: если хочешь, Зоя Михайловна, я всё время буду с тобой! Вот тут я уже и прокумекала, что Бог мне послал хранителя, чтоб заботиться, значит, обо мне. О’кей, говорю, пожалуйста, мой ангел! И он прошел сквозь меня…

– Исчез?

Женщина опустила глаза, словно прислушиваясь к себе, и сказала, наивно и очень трогательно:

– С тех пор он во мне, и всегда со мной. Где раньше ничего не было, теперь тепло-тепло… И покой…

Изображение исчезло, и тренькнул сигнал тревоги. На экран выпала мелкомасштабная карта с горящим красным кружком.

– Твою мать, это же за Владимиром! – обалдел Пакс, хватаясь за штурвал.

– Патруль, вызываю патруль, – ворвался в кабину нервный голос.

Пакс рванул чёлн вбок, и потемнело в глазах. И Лекс и Дэйзи тоже тренировались держать перегрузку до пяти «же», но каждый раз ощущали себя сметаной в маслобойке.

– Чёлн-три. Вызов принят, – подтвердил мастер Зонц. – Сообщите подробности.

Рваные края облаков заплясали перед лобовым стеклом.

– Наш реанимобиль стоит на мосту, вам нужно на юг, по течению реки метров на сто, мы туда съехать не можем…

– Расчетное время – три минуты… – это Пакс.

Чёлн с хлопком перешел на сверхзвук.

– Автобус, рейсовый, почти тридцать человек. Пробил ограждение, упал в реку. Проплыл сколько-то, теперь встал на дно, вода до крыши. Пассажиров вытаскиваем, но все с термошоком, почти у всех остановилось сердце. Пятеро еще держатся. Ждем вас.

– Подлетаем. Отбой. – Мастер Зонц тут же вызвал другой канал. – Слышал? – Гипы в присутствии людей, и особенно в совместных вахтах, старались говорить по-русски. – Нам всех не забрать.

– Четвертый. Иду к вам, – Лекс узнал сухой и бесстрастный голос мастера Куриэра, одного из двух «богомолов» в московском Центре.

Огненным пятном засверкал под челном Владимир. Пакс уверенно шел по карте, заходя на цель с учетом данной реаниматорами поправки. Снова навалилась перегрузка, ранец резко потяжелел и потянул вперед. Мелькнул мост с разноцветными мигалками реанимобилей и гаишного жигуленка, и почти сразу челн завис над затонувшим автобусом. Крыша «Икаруса» смотрелась диковинным красным плотом на тёмной ленте воды.

К счастью, все пассажиры уже были на берегу. Лежали рядами, прямо в мешанине снега и грязи, а среди них сновали измотанные спасатели. Пакс заложил короткий последний вираж, и чёлн встал, чуть накренясь, максимально близко к потерпевшим.

Дверцы распахнулись одновременно. Мастеру Зонцу не приходилось давать указаний – постоянная практика научила экипаж действовать максимально быстро. Потому что пять минут – это черта, отделяющая живого человека от навсегда мертвого. Потому что после остановки сердца мозг еще пять минут держится, а потом начинает умирать, клетка за клеткой.

Анализатор – пучок тончайших игл. Нужно попасть в шею так, чтобы захватить и артерию, и одну из желез, и хрящевую структуру трахеи. Через семь секунд, после подтверждающего бипа, светящимся маркером мазнуть пациента по лицу. Один из баллонов хаджата – их позволено брать в руки только гипам, – сразу настраивается на биохимию пострадавшего, и начинает светиться тем же цветом, что и полоса на его лице. Хаджат работает и без диагностики, но медленнее и ненадежнее.

Зонц и Пакс подтащили ящик с баллонами прямо к пострадавшим. Лапы-ласты гипа едва удерживали тяжелую коробку. Хаджат полагалось брать из челна поштучно, но здесь было слишком много работы. Лекс и Дэйзи перебегали от одного тела к другому, и синеющие в темноте лица с закрытыми глазами расцветали флюоресцентом.

Мастер Зонц проворно выхватывал из коробки начинавший светиться баллон, срывал блокировку с узкого носика, просовывал в рот очередного пассажира, и голубое сияние хаджата вспыхивало там, внутри. Не газ, не жидкость, не плазма – хаджат, – проникал сквозь слизистую, сквозь ткани, струился по венам, рассасывался по лимфотокам. Перехватывал связь спинного мозга с головным, заполнял их, и через несколько секунд брал под контроль каждую молекулу остановленного устройства, называемого человеком. Если успеть всё сделать правильно, то дальше можно не волноваться – хаджат не позволит тканям разрушиться сколь угодно долго.

Подход к вопросу лечения оказался столь механистичен, что слова «врач» и «лечить» так и не приросли к гипской медицине. Что, впрочем, никак не повлияло на ее эффективность.

Команда Куриэра, сверкнув посадочными огнями, приземлилась борт в борт с челном Зонца. Работа пошла вдвое быстрее. Пакс взялся помочь пилоту второго челна отволочь ящик с хаджатом богомолу, но поскользнулся, и серебристые баллоны выскочили из фиксирующих гнезд, полетели, покатились в разные стороны…

– Не влезем, – сказал мастер Зонц.

Пострадавших оказалось тридцать пять. Когда их сосчитали точно, чёлн Куриэра уже ушел в сторону Центра починки с шеснадцатью телами на борту. Еще девятнадцать лежало у кромки черной воды. Тучи разволокло, и колючие зимние звезды дали немного света.

– А если на наши кресла? – предложил Лекс.

– А мы? – спросила Дэйзи.

– Пока летели, я посмотрел по карте, рядом станция. Доедем до Владимира, а там нам навстречу кого-нибудь снарядят.

Дэйзи посмотрела на гипа.

– Что скажете, мастер Зонц?

– Вам не рекомендовано путешествовать без сопровождения, – напомнил Пакс. – Тут не Москва, мало ли…

– А есть другие варианты? – спросил гип, и Лексу подумалось, что мастер Зонц мог бы быть хорошим человеком. – Тогда давайте грузиться.


Так и не дождавшись от реаниматоров предложения подвезти, они втроем по мокрой обочине шоссе добрели до поселка. Дэйзи выглядела несколько странно, то ли уставшей, то ли напуганной, и порывалась что-то рассказать. Но поглядывала на ковыляющего гипа, с трудом переваливающегося с одной слоноподобной ноги на другую, и замыкалась в себе. Лекс взял у нее сумку – они всегда возили в челне лишнюю смену одежды, легкий перекус и подобные мелочи. На прямой вопрос, что случилось, Дэйзи лишь буркнула «Потом!» и снова уставилась себе под ноги.

Набрели на тёмную платформу с единственным тлеющим огоньком кассы и закопченным расписанием рядом на стене. Из мерзлого тумана, блистая циклопьим глазом, на них надвинулась электричка. Замелькали светящиеся внутренности поезда – редкие пассажиры, деревянные и ободранного дерматина лавки, цветные лоскутки реклам под потолком и между окнами.

Лекс украдкой посмотрел на мастера Зонца. Но что поймешь по лицу гипа? Для него это романтическое путешествие. Дитя звезд, блин.

В электричке было почти пусто. В дальнем конце вагона целовалась парочка, в середине пожилая женщина с неестественно прямой осанкой пристально смотрела в окно. Там медленно уползали в ночь редкие фонари, обмотанные гирляндами ларьки, и цепочки уютных окошек частного сектора.

Гип выбрал место спиной к пассажирам, тяжело сел, и широко расставил бесформенные ноги. Ссутулился, скособочился, размяк. Дэйзи заняла место напротив, Лекс опустился рядом. Никому вокруг не было до них дела. Поезд вышел из поселка, и полотно сразу обступили деревья.

Мастер Зонц прислонился головой к деревянной раме, отчего его скула промялась на пару сантиметров. Большие туманные глаза обшаривали заоконную темноту. Иногда Лексу мерещилось в их глубине подобие зрачков, но лишь ненадолго, словно рыба проходила подо льдом.

– Все-таки, накиньте капюшон, мастер, – попросил Лекс. – Не будем эпатировать публику.

Гип неохотно натянул на лицо просторный капюшон, а ласты сунул в карманы на животе.

– Отчего такие условности, мастер Лекс? – спросил он. – Знаю, здесь не Москва, люди нас только в новостях видели, но вот так прятать себя от них мне кажется унизительным. Мы ваши гости! Пусть и незваные, но мы не даром едим ваш хлеб. Работаем с вами вместе, а не просто сидим и ждем, когда нас заберут домой.

– Зо, голубчик, – Дэйзи единственной в Центре удавалось вне работы называть гипов на «ты», – а вот вы – действительно такие дружные? Рептилии, моллюски, насекомые, млекопитающие… Вы же с разных планет, из разных культур, и неужели всегда ведете себя так одинаково, что вот прямо: «мы, гипы, сидим?…» «Мы, гипы, ждем?..» Вы не можете думать и действовать по одной схеме. Ты решишь сделать так, а твой друг иначе. И у людей так же. Я, к примеру, считаю вас рыцарями и идеалистами, а вон, Лекс – инопланетными разведчиками. Кому-то гипы жизнь спасают, а кому-то ломают.

– Как это? – мастер Зонц даже отлип от окна и повернулся к Дэйзи.

– А ты не интересовался статистикой: сколько врачей сменили профессию с тех пор, как открылись Центры? Сколько медицинских институтов рассыпалось из-за недобора студентов? Нет? Вот возьми меня – попала к вам по конкурсу, сбежав с первого курса. Чему выучилась, забыла давно, но везучая! Работаю в Центре починки. Но повезло-то не всем.

Мастер Зонц гулькнул. Такой звук Лекс сопоставлял со смешком. Поезд остановился у пустынной заснеженной платформы и шикнул дверьми.

– Меня всегда удивляла, – подбирая слова, заговорил гип, – ваша внутренняя противоречивость. Вы хотите лечить – или чтобы все были здоровы? Что для вас важно – жизни одних людей или занятость других?

– Давайте помолчим минутку, – вдруг оборвала его Дэйзи.

В вагон через дальние двери вразвалочку вошел коротко стриженый парень с пакетом пива в руке. Густая черная щетина на его щеках была мастерски выбрита остроконечными узорами. Чтобы вырастить такую, нужна пластика. Пирсинг в ушах, губах, бровях блестел хромом и черненым металлом. Широкая распашная куртка, похожая на кимоно, и безразмерные спортивные штаны бугрились набитыми карманами.

– Там тэнс, – шепнула Дэйзи. – Не смотрите на него.

Мастер Зонц послушно отвернулся к окну. Лекс тихо ругнулся.

– И забыл уже в городе, что повсюду эта шваль.

Действительно лучше не смотреть, чтобы не привлекать лишнего внимания. Лекс напрягся, ощущая, как потенциальная угроза движется в их сторону. С тэнсами одна беда – не угадаешь, чего они захотят в следующую секунду. Может, посадить дерево, а может, размозжить тебе голову. Убрать целый квартал от мусора – или сжечь твою машину. Tension feeds happiness*. <англ. – Напряжение кормит счастье>

– У-у! – протянул парень, затормозив у их лавки, и в упор разглядывая Дэйзи. – Какая конфетка! Девушка, вы транспортом не ошиблись?

Лекс сделал каменное лицо и никак не отреагировал, надеясь, что тэнс пройдет мимо. Так и произошло – парень был в позитивной стадии опьянения. Хмыкнул, и, покачиваясь, побрел дальше.

– Коз-зёл! – негромко процедила Дэйзи.

Тэнс не мог этого слышать, но почему-то обернулся. И увидел гипа.

– Оптыть! – чуть нагнул голову, как бы заглядывая под капюшон, и встретился взглядом с мастером Зонцем. – Гуттаперча!

Обвел взглядом стены, окна, потолок, показушно развел руки:

– Это ж я, наверно, не в тот поезд сел! Извиняйте, господа, не по злобе, а во хмелю!

– Мы на аварию выезжали, – развернулся к тэнсу Лекс. – Автобус упал в реку. Тридцать человек с гипотермией. Скольких могли, загрузили в чёлн. А сами – своим ходом.

Парень часто заморгал.

– А чёй-то ты мне это рассказываешь? Я говорю: гип в электричке, а ты мне про автобус…

– Да то, что мы врачи! – встряла Дэйзи. По ее голосу никак нельзя было догадаться, что она нервничает. Холодная острая бритва. – Вытаскивали из воды, может, твоего брата, а может, тетку. Едем домой. Уставшие. И просто хотим, чтобы нас не трогали.

– Я что, – удивился тэнс, – кого-то уже трогал? А брата у меня нету, цыпа. Да и какие вы, на хер, врачи? Вы – мастера!

И продолжил уже в пустоту:

– Мока, валите сюда! – Черная пирамидка, торчащая из середины его нижней губы, служила не только украшением, но и микрофоном. – Не тормози, говорю, есть тема.

– Чего он хочет? – негромко поинтересовался мастер Зонц.

– Ничего не хочет, – ответил Лекс, сжимая и разжимая в карманах вмиг заледеневшие пальцы. – Конфликта хочет. И зовет на помощь кого-то из своих.

– Давайте пойдем, а? – заерзала Дэйзи.

– А куда, детка? – Лекс снова посмотрел на пританцовывающего у дверей паренька. – До Владимира еще минут двадцать, не по вагонам же нам бегать.

– Конфликт – это война? – недоверчиво спросил гип.

– Нет, – ответила Дэйзи, дрожащей рукой дергая замок сумки.

– Мини, – поправил ее Лекс. – Ограниченный контингент, примитивное вооружение. Как правило, не до смерти, а только до увечий. У вас так не принято?

Мастер Зонц набычился, его голова залоснилась, промятая скула выправилась.

– А мы имеем право защищаться?

– У нас свободная страна, – сказал Лекс. – Все имеют равные права.

– Даже репатрианты? – уточнил гип.

Дэйзи нервно рассмеялась.

– Они вооружены? – мастер Зонц с академическим интересом изучал все аспекты неприятной ситуации, в которую их затягивало.

– Предположительно. Ножи, моньки, могут быть шокеры, – ответил Лекс, методично обхлопывая карманы. За Дэйзи – или из-за ее реплик, не всегда приходящихся к месту, ему приходилось драться больше десятка раз. Потом решил пояснить: – Моньки – веревки из вашего же моноволокна, хоть за пазуху прячь, хоть в подол зашивай. А под напряжением – маленьким, батарейки достаточно – костенеет, получается палка. Или еще что-нибудь. Не знаю местных обычаев.

Тэнс у дверей приободрился. В тамбуре началось какое-то шевеление. Женщина с прямой спиной вдруг засобиралась, подхватила хозяйственные сумки и поспешно перешла в следующий вагон. Парочка тоже исчезла.

Один за другим из тамбура появлялись тэнсы. Расслабленные, самоуверенные и жаждущие активной деятельности. Куртки, на один манер расшитые ти-эф-эйчами, создавали ощущение униформы.

– А, грёбаные гипократы! – почти натурально обрадовался кривоносый детина, выбритый полосками. Он сел на краешек скамьи через проход от Зонца. Недобро щерясь, стал разглядывать Дэйзи и Лекса. – Пристроились под бочком у гуттаперчевых! Всё хотел спросить, холуи, из-за кого это моя сестренка осталась без образования, когда ее медучилище сократили. Девочка хотела честно сверлить зубы, ставить пломбы, помогать людям. Четыре года отпахала, в отличницах, кусок хлеба на всю жизнь, считай, уже в кармане. А тут добрые дяди – нате вам, земляне, укольчик в десну. Ни кариеса, ни работы.

Дэйзи, игнорируя докладчика, поймала взгляд Зонца и слегка взметнула брови – смотрите, мастер: живой пример всему вышесказанному.

– Ребят, давайте не будем делать глупостей, а? – Лексу совсем не нравилось соотношение восемь к трем, особенно с учетом того, что из трех одна – девчонка, а другой – резиновая игрушка.

– А скажите, уважаемые, – сказал мастер Зонц, – разве статус гостя, безусловно имеющийся у меня в любой точке этой планеты, не является для вас неким… нравственным барьером, что ли? Для подобного к нам обращения?

– Отошел от своего челна – потерял статус, дядя! – констатировал рыжеволосый вожак с огненными спиралями на щеках, видимо, Мока собственной персоной. – Или ты тётя?

– Мастер Лекс, – демонстративно громко спросил гип, – я обязан соблюдать правило не нападать первым?

– Никак нет, мастер Зонц! Вы вольны действовать по своему усмотрению. Нанесенных оскорблений уже достаточно, чтобы считать их первопричиной инцидента.

Тэнсы жизнерадостно заржали, неторопливо разматывая прозрачные моньки.

– К тебе, гуттаперча, у нас вопросов нет, – подвел итог вожак. – А вот с этими двумя…

Он не договорил, потому что Зонц, до этого сидевший, вдруг выпрыгнул с места вперед с нечеловеческой силой, и, перелетев спинку сиденья, врезался в основную группу тэнсов. В ту же секунду Лекс коротко, без размаха, ударил полосатого собеседника правой в нос, а крюком слева в челюсть обрушил громоздкое тело в проход между лавками.

От удара сбоку монькой по шее перед глазами поплыли цветные медузы, но Лекс повернулся и дотянулся обидчику ногой в пах. Над головой просвистела черная сумка Дэйзи, где одна косметика тянула килограмма на три, и тэнс улетел в кучу-малу у входных дверей, где отважно сражался мастер Зонц. Лекс прыгнул следом.

Тэнсы дрались молча и сосредоточенно. Хорошо дрались, умело. Но не знали, что делать с аморфным, гнущимся во все стороны гипом. Кулаки и палки вязли в его серых щеках, как в подушках, и Лекс мимолетно вспомнил, что в голове Зонца и мозга-то нет, из важного – только рот, глаза и уши, а все органы равномерно распределены по клапанам-перегородкам между воздушными пузырями, из которых состояло всё тело гипа. Кто-то сравнил такую структуру с Интернетом… Пропущенная зуботычина напомнила Лексу, о чем стоит думать именно сейчас.

Зато Зонц быстро разобрался, как нанести противнику максимальный урон. Ласты, покрытые с внутренней стороны многофункциональными отростками-щупальцами, при замахе растягивались чуть ли не до полутора метров, и каждая попадающая в цель оплеуха сдирала с лиц обидчиков лоскуты кожи.

Один из тэнсов щелкнул выкидухой, и, поднырнув под удар Зонца, погрузил нож по рукоять в его податливый бок. Гип сдавленно свистнул на такой частоте, что у Лекса зарябило в глазах, и поймал нападавшего двумя ластами за голову. Тэнс заорал, пытаясь вывернуться, запахло палёным, и гип отбросил на пол бесчувственное тело с дымящимися волосами.

На мгновение возникла статичная картина: Зонц и Лекс образовали линию обороны поперек вагона, чуть позади в проходе между ними встала Дэйзи, отведя свой боевой снаряд назад для быстрого замаха. Трое тэнсов корчились на полу, четверо в нерешительности замерли попарно напротив гипа и человека. А восьмой тэнс, стоящий далеко позади своих товарищей, деловым и неторопливым жестом выдернул из-за пазухи короткоствольный револьвер, и, почти не целясь, выстрелил перед собой.

Реакция гипа оказалась лучше, и он сдвинулся в проход, загораживая собой застывшую Дэйзи. Пуля вошла ему в грудь, и мастер Зонц крутанулся на месте, пытаясь удержать равновесие. Словно испугавшись случившегося, тэнсы устремились к выходу.

– Зо, ты цел? – спросила странным клекочущим голосом Дэйзи, и, обернувшись, Лекс увидел маленькое растрепанное отверстие в её дутой куртке ровно на уровне сердца.

Тыльной стороной руки Дэйзи недоуменно вытерла струйку крови, сбегающую из угла рта, и рухнула лицом вперед. Поезд начал тормозить перед следующей остановкой.

Гип потускневшими глазами посмотрел на упавшую девушку.

– Я слишком мягкий! – сказал он, словно пытаясь извиниться перед ней, перед Лексом, перед пулей, которую не смог остановить собой. – Центр, вызывает мастер Зонц…

Лекс выволок на платформу потерявшую сознание Дэйзи, а гип лунатично обошел место схватки, прихватив сумки обоих и бесхозную моньку, выкатившуюся в проход. Чёлн упал на платформу искрой с неба, и уже по посадочному виражу Лекс мог сказать, кто за штурвалом.

– Жива?

– Как ты успел так быстро? – выдохнул Лекс.

– Я лучший, – коротко ответил Пакс.

Кровь пропитала одежду Дейзи, и каждый ее хрипящий вздох сопровождался густым хлюпанием.

– Диагностику. Хаджат, – сказал мастер Зонц.

Сухие слова прогнали шок, и происходящее мгновенно улеглось в стандартную схему. Пакс молча смотрел, как пучок игл погружается в перемазанное кровью горло Дэйзи. В руках Зонца заискрился баллон, и голубое марево хаджата хлынуло в тело девушки.

– Домой, – тихо сказал гип.

Полёт прошел в тишине. Пакс, разговаривая сам с собой, нервно поводил головой, Зонц отвернулся к окну. Лекс машинально тёр сбитые костяшки и беззвучно звал. Кара, детка, слышишь? Мы же знаем с тобой лучше всех, что люди просто так не умирают, ты же помнишь это, Кара? Никакая дурацкая пуля не может сломать нас насовсем, пока есть Центр. Девочка моя, спи, спи, спи, пока мы не соберем тебя по частям, не склеим твоё сердце, не соединим ткани, и будет лучше, чем было, мы же теперь можем всё!..

Лекс почувствовал, что его начинает трясти, и засадил себе кулаком в подбородок. Чёлн начал клониться к залитой светом посадочной крыше Центра починки.

Лекс сплел пальцы и сжал их с такой силой, что выступили слёзы. И, вроде бы, уговорил себя, что все волнения уже позади. Кстати, совершенно напрасно, потому что основное потрясение ждало его дома, когда он открыл свой саквояж, и на самом дне обнаружил тусклый металлический цилиндр, чуть потолще обычного баллончика с лаком для волос или пеной для бритья. Хаджат.


Ах, Дэйзи, Дейзи… Теперь понятны все твои странные взгляды. Зачем, ради всего святого, тебе понадобилась эта хрень? Кому ты ее собиралась передать? Почему положила именно в мою, а не свою сумку? Какие новые сюрпризы ты мне готовишь?

Лекс метнулся в спальню, вытряхнул из стопки летних рубах конвертик «на черный день», захватил две смены белья, зимние ботинки, серебристый чайный пакетик, где хранились документы. Остальное, в принципе, и так жило в саквояже.

Выглянул из-за шторы, оглядел двор. Пусто, как всегда в это время. Собаки с соседней стройки копошатся у мусорных баков. Лужи блестят первым ледком. С неба сыпется – снег, не снег – так, демо-версия предстоящих метелей.

Время сказочных случайностей и невероятных совпадений прошло, мастер Лекс. Если у тебя на кухонном столе лежит самый желанный для любой разведки мира предмет, золотой ключик к неимоверно сложной технологии, семечко райского яблока, то это не просто так. Если твою дверь еще не снесли с петель, то сделают это в самое ближайшее время.

И гипы не простят. Это предательство всего того, что делалось последние годы. Глупая, зачем?! Даже злясь на Дэйзи, Лекс всё равно думал о ней, как о маленькой девочке, взбалмошной и доверчивой. Как ее угораздило?! Выздоровеет – прибью!

Зонц пообещал, что Дэйзи положат на стенд уже сегодня, и починят за неделю. До этого времени вся команда в отпуске, и значит…

Лекс запер дверь, оставив в квартире свет, и, перепрыгивая через две ступеньки, устремился вниз.

… и значит, ее начнут допрашивать не раньше, чем через пять дней. Если до этого времени вернуть хаджат, попробовать всё замять…

К ночи изрядно подморозило. Без перчаток ушел, россомаха… Вернуться? Лекс пересек двор в направлении доисторической ярко-красной телефонной будки. Выудив из кармана смятый прямоугольничек самодельной, на принтере распечатанной визитки, набрал номер. Гудок… два…

По стене дома поползли два пятна света. Две одинаковые машины въехали во двор через арку и остановились у подъезда Лекса. Или Дэйзи? Четыре гудка… Пять… Неужели не дома? Из обеих машин вышли люди. Четыре молодца, одинаковых с лица… Щелчок на линии, и сразу – раздраженный голос:

– Кузаковский, душа моя, пока не сдадите гипофиз, о зачете даже не мечтайте! И прекратите эти бессмысленные звонки!

– Артур Владиленович, это Алексей… – торопливо сказал Лекс, боясь, что профессор положит трубку. – Сказочник…

– А, здравствуйте, голубчик! Спасибо за чаепитие, развлекли старика…

– Артур Владиленович, мне нужно увидеть вас прямо сейчас…

Коротко стриженые атлетически развитые молодые люди уже скрылись в подъезде. Наверное, двое поднимаются пешком, даже не сбивая дыхания, а еще два везунчика едут вверх на лифте.

– Прямо сейчас…


Последний раз он жил в подполье, когда сбежал из дома в десятом классе. Днем слонялся по бульварам, пил химический бульон в кавказских шалманах, таскал в смешном дедовом саквояже зубодробительный учебник по невропатологии. Жил у одноклассника, спровадившего предков на дачу под предлогом подготовки к экзаменам. Тогда Лёша добился своего – родители разрешили поступать в «мед».

Чего он хочет добиться теперь, Лекс не знал. Один в огромной полузаброшенной квартире, под взглядами строгих офицеров и волооких декольтированных дам с пыльных картин, он просто ждал. Один, оторванный от дома, от Центра, от Дэйзи. Один – географически и во времени, по ощущениям и по предчувствиям.

Артур Владиленович приходил заполночь, драил под струями горячей воды веснушчатые руки, и понемногу начинал рассказывать, как прошел еще один слишком короткий день. Ученые, как дети, не могли оторваться от инопланетного леденца, и успешно превозмогали желание откусить хотя бы крошечку.

– Вы оказали бесценную услугу человечеству, Лёша, – в последний вечер профессора пробило на патетику. – Того, что мы насобирали за эти дни, хватит лет на десять целому институту. Не знаю, что вас сподвигло на этот шаг, но благодарен вам безмерно! – и протянул Лексу неповрежденный баллон.

Лекс зажал в руках горячую кружку, отхлебывая «турбочай», как прозвал фирменный профессорский напиток. Сгорбился, сжался, потому что было тяжело сказать правду, даже самому себе.

– Дорогой мне человек… – поморщился от банальности собственных слов, – сейчас лежит на стенде. Я боюсь.

Артур Владиленович замер, глядя на бывшего ученика с состраданием.

– Вы, Лёша, хирург. И я скажу без экивоков: всё плохо.

– Это догадки или факты?

– Это логика, дорогой мой. Порассуждаем вместе? Из ниоткуда на земной орбите появляется корабль, якобы терпящий бедствие. На борту – мультирасовый экипаж, собранный, видимо, из разных звездных систем. Все говорят на лилле – общем языке. Что это может означать?

– Империя? Единое государство?

– Благодарные спасенные честно говорят, что через тридцать пять лет за ними прилетит их Эмчеэс. Чтобы скоротать время, предлагают людям свою помощь. Трудоустраиваются, можно сказать. Дарят пару побрякушек, такой галактический стеклярус – двигатели, моноволокна, компенсаторы гравитации…

– Разве это плохо?

– И страну для небывалого эксперимента гипы выбрали не случайным образом. В меру изолированную, в меру зубастую, способную объяснить всем остальным, чтобы не совались не в свое дело. А освоившись, они начали манипуляции с местными жителями. Не помните, Лёша, зачем Декарт ковырялся в трупах?

Лекс вопросительно поднял брови.

– Изучал шишковидную железу. Искал точку соприкосновения миров, где сходятся рес экстенса и рес когитас. Мир тела и мир души. Сейчас это кажется смешным, но только на первый взгляд. Мы же так и не знаем ничего о том, что у нас в голове. И позволяем заезжим гастарбайтерам подключать себя к их аппаратуре. Как вы объясняете очередникам: «Хаджат – принудительная кома»? А хотите другой слоган? «Хаджат – перезагрузка с неопознанной системной дискеты».

Лекс хотел возразить, но Артур Владиленович хлопнул ладонью по столу:

– Гипы добрые, интересные, умные, да! Но у каждого человека, прошедшего хаджат, что-то прописывается в префронтальные зоны коры, Лёша. В сектор мозга, назначения которого мы не знаем! Вся эта болтовня об ангелах и откровениях – примитивно понятая правда. А мы строим и строим стенды по их технологиям, торопимся пропустить через перезагрузку всех, кого успеем. Сами, Лёша, сами! Даёшь хаджат в каждый дом! В каждую семью, на радость родным и близким! Мы гуманисты, нам надо спасать всех!

Профессор судорожно выдохнул воздух, схватился за грудь, и аккуратно сел на подставленный Лексом табурет. Вытряхнул на ладонь старомодное зернышко нитроглицерина, бросил под язык.

– А теперь представьте себе, – уже спокойно продолжил Артур Владиленович, – что через двадцать пять лет прилетают гипские челны размером с луну. И в каждой обработанной хаджатом голове запускается новая программа. Вы уверены, что владеете своим телом? Разумом? Чувствами? Молчите?

Лексу хотелось, чтобы этого разговора не было. Уснуть и проснуться пятнадцать лет назад, на лекции Артура Владиленовича, молодого и энергичного, размахивающего указкой над макетом мозга размером с кафедру. Смотреть, как кружится пыль в столбах солнечного света, читать переданную по рядам записку, и ощущать, что впереди жизнь.

– Молчите… – Профессор снова смотрел ему в глаза. – Потому что знаете, какое слово прозвучит следующим, так? Это вторжение, мастер мой Лёша.


Центр починки отличался от обычной больницы в первую очередь отсутствием мер по поддержанию стерильности. Никаких зеленых или белых халатов, разноцветный водоворот жизнерадостных и целеустремленных сотрудников, атмосфера большого офиса преуспевающей компании. Куда-то спешил, клацая когтями по линолеуму, гип-птероид из транспортного отдела. Лохматые программисты там и сям сидели на подоконниках, запивая пивом привезенную курьером пиццу, и разговаривали на своём узкопрофильном языке.

– Чтоб не перебирать по молекуле, запустим кровь на круг, а в аортах поставим пару фильтров…

– Добавил кислорода до предельного насыщения, теперь соседи возятся с гемоглобином…

– Запустили сращение по месту надлома, шестичасовой цикл…

Лекс шел по коридорам Центра, пытаясь не обращаться к самому себе. Не могут же все вокруг быть слепыми! Но повсюду тишь да гладь. Или пусть всё катится к чертям? Если хотя бы половина сказанного профессором – правда, то ждать недолго… Но как быть мне? Кара, я боюсь! Боюсь вместо тебя увидеть гипа. Девочка, что же мы будем делать?..

В зоне восстановления, где по два-три дня приходили в себя вернувшиеся со стендов пациенты, было тихо и пустынно. Найдя нужную дверь, Лекс на пару секунд замер перед узким полупрозрачным окошком, разглядывая размытый силуэт – рыжее на белом. Вошёл.

– Мастер боевой сумки снова в строю? – спросил он, подходя к изголовью кровати. И продолжил неуклюже и скомканно:

– А также лучшие пилоты галактики…

Паша сидел в углу, не видимом от двери, и зачем-то держал в руке полуавтоматический картечный эжектор, блестящий, керамический, цвета «шампань». Стволом в сторону своей команды.

– Ты вовремя, Лёш, – сказал Паша. – Как раз тебя вспоминали.

Лекс оценил расстояние до пилота. Паша лишь отрицательно покачал головой.

– Сядь-ка рядом с Дэйзи, Лёш. Хоть узнаешь, каково делить ложе с такой красоткой. И не дергайся, ладно?

– Сдурел?! – повысил голос Лекс, осторожно опускаясь на край кровати. – Убери мясорезку, ты кем себя возомнил, парень?

– Наша Дэйзи взяла чужое, – сказал Паша. – И, боюсь, не собирается признаваться, что отдала эту вещь тебе. Помоги разобраться, а, Лёш?

– Где ты керамику раздобыл? – Лекс не собирался разговаривать о хаджате ни с кем, кроме Дэйзи. – С какими уродами спутался, мастер Пакс?

Паша криво усмехнулся, и в сознании Лекса шесть лет работы бок о бок, с общими радостями и печалями, успехами и провалами, вдруг перечеркнулись этой странной ухмылкой.

– На работе взял. В сейфе, – сказал мастер Пакс, сейчас совсем не похожий на привычного двадцатипятилетнего оболтуса, зацикленного на движках и подкрылках. О какой работе он говорит, вопроса не возникло. – Мне жаль, ребята. Было здорово пахать вместе. Но теперь я заберу эту вещь, и наши пути разойдутся.

– У Куриэра под Владимиром пропал баллон хаджата, – тихо заговорила Дэйзи. – Я нашла его у Пакса под сиденьем и перепрятала в надежное место. Чтобы ты, белобрысик, когда мозги на место встанут, мог его вернуть и всё исправить, понял? Не хотела тебя, дурака, сдавать Зонцу. А надо было.

– Лёш, отдай хаджат, – требовательно сказал Паша. – Над нами нависает угроза, которой ты себе просто не можешь представить. Нам нужен баллон.

– Видишь? – Дэйзи покосилась на Лекса. – У пациента бред.

– Ты в каком звании, малой? – спросил Лекс.

– Лёш, не тяни время!

– На что это похоже? – игнорируя Пашу, спросил Лекс Дэйзи. – И как ты?

– Не о чем с ней разговаривать, идиот! – рявкнул пилот. – Забудь её, нет её больше! Ты же сам уже всё понял, поэтому и пришел!!!

– Лё, – прошептала девушка, – выслушай же! Это не то, совсем не то! Нечего бояться!

– Ты впустила в себя ангела? – не придумать более глупой формулировки! Но других у Лекса не нашлось.

– Лёш, совершенно серьезно тебе говорю – я вынужден буду…

– Это… – Дэйзи впервые улыбнулась. – Это кто-то очень древний. Мудрый, добрый, всепонимающий. Его нет во мне, он лишь зацепился за меня, как воздушный змей – чтобы не улететь, не пропасть.

– Пять, – сказал Паша, поднимая Лексу в лицо черное жерло ствола. – Четыре…

– Никто меня не неволил, – жарко зашептала Дэйзи. – Он попросился, он гость. В наших головах есть что-то, нам не нужное, чем мы не умеем пользоваться, а для них это – жизнь, понимаешь?!

– Заткнись, тварь! – заорал Паша. – Лёша, где хаджат?! Гипы как сирены – заболтают нас всех, а пока нет хоть малейшего доказательства… Я не хочу в тебя стрелять, помоги мне!

Лекс зажал уши руками.

– У них нет тел, нет ничего! – кричала Дэйзи. – Они тысячи лет сидят в контейнерах, мечтая как детдомовские дети, чтобы кто-то разрешил оттуда выйти. Им нужен всего лишь гвоздик у нас в мозгу, чтобы не раствориться в пространстве, а остаться живой мыслящей сущностью. Да что нам, жалко, что ли?!

После этого детского вопроса в палате вдруг наступила удивительная тишина. Паша с отрешенным видом продолжал держать Лекса на мушке эжектора. Дэйзи одной рукой размазывала по щекам слёзы, а другой вцепилась Лексу в свитер, словно прося не уходить. Из коридора донеслись звуки приближающихся шагов. Две пары ног, но совершенно разная поступь. Лекс отвернулся в сторону, и изучал крохотную паутинку над плинтусом, с черной точкой хозяина конструкции в самом центре.

– Поймите же, – сквозь всхлипы сказала Дэйзи, – нужно уметь давать. Доверять. Дарить, а не меняться и продавать. И не держать под замком то, что как воздух нужно кому-то чужому, а для тебя бесполезно. – Шаги затихли у самой двери. – Жлобов к звездам не пускают, понятно?

Дверь открылась, и в палату поплыл костер ослепительно-красных роз, за которым виднелась круглая макушка Зонца и хитиновый гребень Куриэра.

– Те же, и гипы, – сказал Лекс, трясясь от беззвучного хохота.

– Мастер Лекс, – спросил Зонц, – я выбрал правильный сорт?

Паша замер в своем углу каменной статуей. Гипы еще не увидели его, и на какое-то мгновение в глазах пилота мелькнуло просто нечеловеческое отчаяние. Рука с эжектором дрогнула, но лишь чуть повернула ствол в сторону вошедших.

– Важен не сорт, а искренность, мастер Зонц, – сказал Лекс не своим голосом. – Дэйзи очень любит цветы.

Мастер Куриэр, заметив Пашу, и разглядев, что тот держит в руках, жестом остановил Зонца.

– А вот и воришка, – сказал богомол. – Вы еще и убийца, Пакс? Не думал вас здесь застать.

Паша сдул каплю пота с кончика носа.

– Я…

Черт, вдруг понял Лекс, а он ведь даже не сможет признаться, что работает на государство!

– Вы, – Куриэр был абсолютно спокоен и холоден, – сначала должны опустить оружие. Потом отдать нам хаджат. Потом уйти. Навсегда.

Зонц, растерянный и ничего не понимающий, всем телом поворачивался то к Дэйзи, то к Паше. Букет в его руках наклонился вбок. На гипа было жалко смотреть.

– Мастер Пакс! – позвал он. – Как же вы… Что же это? Почему?

– Я не уйду без хаджата, – глухо ответил пилот, сфокусировавшись теперь уже на Куриэре.

– Мастер Пакс! – закричал Зонц. – Одумайтесь, пожалуйста! Вы преступаете…

– Пашенька, – Дэйзи протянула перед собой руки, – я умоляю тебя, остановись!

– Когда мастер Пакс, – сказал Куриэр бесстрастно, будто в суде, – понял, что мастер Дэйз в момент похищения хаджата находилась рядом и всё видела, он попытался устранить её, прибегнув к посторонней помощи…

Лекс не видел ни Дэйзи, ни Пашу. Медленно, как в ватном сне, он повернул голову в сторону пилота. Тот, вжав голову в плечи, не отрываясь, смотрел на Дэйзи. Рука, направлявшая эжектор на богомола, чуть поплыла в сторону.

Мастер Куриэр вскинул клешню, и из его запястья с треском вылетели три зеленых шипа длиной с человеческую ладонь. Первый воткнулся Пашке в горло, второй в плечо, третий в сердце.

Лекс прыгнул к пилоту, пытаясь подхватить тяжелеющее тело, усадить на стул, вернуть всё назад.

– Вы что сделали, мать вашу? – спросил он, не оборачиваясь. – Он бы никогда не выстрелил, понимаете вы? Где санитары, что вы сидите?!

Зонц и Куриэр не пошевелились. Дэйзи чуть слышно заскулила.

– Намерение важнее действия, – сказал богомол. – Мне жаль.

Тело Пашки выгнулось судорожной дугой и рухнуло на пол. Все пальцы вывернулись чуть ли не в обратную сторону, и эжектор отлетел далеко под кровать Дэйзи.

– Что вы сидите, мастера? – заорал Лекс. – Где диагносты? Где хаджат?

– Уже не успеть, – сказал Зонц. – Контактный яд. Через две минуты изменения станут необратимы. И даже если бы мы сделали диагностику…

Лекс рванулся к своему саквояжу.

– А без диагностики слабо, чудо-лекари? – зло спросил он. – И мне очень не понравилось ваше «если бы», мастер Зонц.

– Алексей, – вдруг обратился к нему по имени Куриэр. – Нет смысла спасать этого человека.

Лекс хмыкнул. Из-под сменной одежды, полотенца, несессера он, наконец, выудил тяжелый баллончик хаджата и перочинный нож. Вернулся к Пашке и выдернул шипы из ран. Крови почти не было – из темных разрезов повеяло кислым и неживым.

– Десять лет назад я произнес слова, – сказал Лекс, – которые до сих пор для меня кое-что значат.

Разжать лезвием зубы – хотя бы на пару миллиметров…

– Там говорилось: быть всегда готовым… оказать медицинскую помощь… заботливо относиться к больному… – по чуть-чуть щель всё-таки начала расширяться. Лицо Пашки стремительно синело и опухало, глаза закатились вверх, и пилот стал чем-то похож на гипа. – Действовать исключительно в его интересах, слышите, мастера?! – узкий носик баллончика уже почти пролез между резцами. – Независимо! От пола! Расы! Чего там еще? Религии! Убеждений! Принадлежности к чему бы то ни было!..

Голубая светящаяся струя заполнила рот мастера Пакса, завертелась водоворотами за его раздутыми губами, а Лекс победоносно повернулся к гипам и закончил оборванную фразу:

– Клянусь.

И навалилась усталость, апатия, тупое животное безразличие. Пустой баллончик, освободившийся от начинки, которую так жаждал заполучить Пашка – и заполучил же! – даже в большей степени, чем планировал! – покатился к окну, и гипы проводили его одновременным поворотом головы.

– Теперь он ваш, – сказал Лекс, поднимаясь с колен. – Вам будет непросто. Не ошибитесь!

Вскинул на плечо свой допотопный саквояж, на секунду задержал взгляд на окаменевшей Дэйзи, и стремительно зашагал прочь.

Мастер Куриэр издал резкий переливчатый звук, который пилот Пашка, капитан госбезопасности Павел Николаевич Пименов, уже достаточно овладевший лиллом, мог бы перевести, как «Нельзя отпустить!» Но тело лучшего пилота спало – до последней мышцы, клетки, молекулы, – скованное голубым сном хаджата.

Дэйзи, не в силах подняться, вжалась в подушку и замерла. Так и не смогла, билось у нее в висках, так и не смогла объяснить…

Зонц заслонил Куриэру путь к двери. Два гипа, похожие на колючий куст и серый валун, застыли вплотную друг к другу, и заполнили палату свистом и скрежетом.

А Лекс уходил, уходил, уходил. По коридору, по лестнице, мимо регистратуры, через пропускную, на парадное крыльцо, и дальше, дальше – пока совсем не растворился в падающем снеге.


Первое в ту навигацию судно с материка привезло в Палану нежданного гостя. Председатель даже не поверил новоприбывшему, подозревая розыгрыш или чью-то глупую шутку. Вакансия ветеринара в хозяйстве открылась больше пяти лет назад, все запросы в Петропавловск оставались без ответа – «Сами же всё понимаете, да кто сегодня в вашу дыру…» – и появление странного столичного человека казалось делом таинственным, чуть ли не вмешательством высших сил.

– Первый мед, Первая Градская, институт Склифосовского, Центр починки… – председатель перебирал справки, выписки, свидетельства, листал трудовую книжку. – И как это вы, товарищ, надумали зверушек лечить – с таким-то стажем? Удивительно!

– А людьми уже есть, кому заниматься, – ответил гость. – Я лучше к зверушкам.

Был он немолод, кряжист и угловат. Если бы не длинные и холеные пальцы хирурга, вполне сошел бы за дальнобойщика или мента. Что-то удержало председателя от дальнейших расспросов.

Новому ветеринару быстро подобрали дом из брошенных, помогли наладить быт. Освоился Епократ, – как стали звать новичка с легкой руки старухи-лабазницы Лизаветки, – легко и быстро.

Уже через месяц тащили к нему и птицу на прививку, и собак с занозами, и кошек, лисами подранных. Геологи, который год копающиеся за кряжем, приводили коротконогих монголок со сбитыми о камни копытами. То корове надо свищ вырезать, то кабанчику зубы проверить, то еще что – дел хватало.

Местные барышни определенно положили на Епократа глаз – чуяли в лысоватом неразговорчивом мужичке и хватку, и силу, и пьянящий флёр другого мира. Но ветеринар держался нелюдимо, и к женскому полу особого интереса не выказывал.

А в конце навигации, когда сопки начали из багряного переодеваться в белое, последним пароходиком из Магадана прибыло в поселок чудо расчудесное. Отставной боцман Карабайкин, чинивший на пирсе сеть, от удивления даже уронил в воду свою знаменитую индейскую трубочку, что досталась ему еще от деда-китобоя, хаживавшего на Аляску в тридцатых.

Чудо, если смотреть снизу вверх, начиналось десятисантиметровыми шпильками леопардового окраса сапог. Выше шли белесые в обтяг джинсы, одежда для здешних мест сугубо непрактичная, зато всесторонне подчеркивающая нюансы фигуры ее обладательницы. Дутую радужную куртку со спины украшала иностранная надпись «The best is inthere»*, <англ. – Лучшее – внутри> которую образованный Карабайкин не только прочел, но и попытался перевести, в результате чего нырять за трубкой стало окончательно поздно.

А над курткой, словно осеннее солнце, плескалась немыслимым костром огненная шевелюра. Краем глаза углядев этот отблеск в подслеповатое окошко лабаза, Лизаветка обвесила саму себя, отпуская сахар, аж на триста грамм, чего не случалось за все долгие годы ее безупречной работы.

Неземное существо, волоча за собой диковинный чемодан, словно собранный из дюралевых пластин, двигалось по поселку, и жизнь вокруг замирала. Забуксовал трактор, замолкли бабки на всех лавках центральной улицы, а монтер Евтухов, влезши на столб, растерял инструмент, и потом долго искал его в зарослях лебеды. Председательский внучок Митяня, к которому приезжая обратилась с каким-то вопросом, потерял дар речи, и только глупо улыбался.

Но, видимо, на вопрос ответил, потому что существо без колебаний поднялось на крыльцо ветеринарского дома, втянуло за собой космический чемодан, и скрылось внутри.

Минут через пять дверь распахнулась. По пологой траектории, предвещавшей ненастную погоду, чемодан вылетел чуть не на середину улицы, и, крякнув застежками, обнажил перед любопытными аборигенами своё атласное, целлофановое, шелковое нутро.

Но следом так никто и не вышел, и невольные свидетели удивительных событий лишь опасливо поглядывали на черный провал распахнутой двери, не решаясь приблизиться, и тем выдать свой неподдельный интерес к происходящему.

А четверть часа спустя на пороге появился насупленный Епократ. Выйдя на улицу, зыркнул влево-вправо, да так, что старушки вжались в свои заборчики, а то и попрятались за калитки.

Ветеринар сгреб несколько разлетевшихся пакетов, побросал в чемодан, хлопнул крышкой, и понес его в дом. Столетняя Василишна, соседка Епократа, наблюдавшая всю эту сцену с наименьшего расстояния, долго еще талдычила, что хоть ветеринар и хмурил брови, и лоб морщил, а сам-то – улыбался! Да кто ж поверит Василишне, которая еще до перестройки умом тронулась?


Жена ветеринара преподает в местной школе в единственном младшем классе. Она совсем не похожа на учительницу, и ведет себя порой просто вызывающе. Ни телогрейка, ни кирзовые сапоги ровным счетом ничего в ее облике не изменили. Уже дважды заезжие геологи, обнадеженные фривольными повадками огневолосой дивы, расставались со своими фантазиями не без помощи тяжелых ветеринарских кулаков.

Дети в своей учительнице души не чают, а немногочисленный преподавательский состав, состоящий большей частью из незамужних консервативных женщин предпенсионного возраста, за глаза зовет ее Карой Небесной. Она, конечно, об этом знает, но ей до обидного всё равно. А рыжим мальчишкам-близнецам, уже освоившим лазанье через заборы и прицельную стрельбу из рогатки, с этими тетками еще только предстоит познакомиться.

Остается двадцать пять… двадцать два… девятнадцать лет до того, как из невидимых далей вывалятся в стратосферу гипские корабли, и почти просветленное человечество вольется в дружную галактическую семью.

Предположительно.


ГАРЛЕМ – ДЕТРОЙТ


Солнечный Джош


Нет прошлого – только мешанина размытых образов, наслоение аномалий в нейронных цепочках внутри бесценной черепной коробки. Тонкая химия, тонкая физика, хороший бизнес.

И будущего нет. Лишь слабоумные связывают свои фантазии и предчувствия с реальным положением дел на следующем делении бесконечной временной оси. Высокие помыслы, шаткая логика, плохой бизнес.

Скольким-то там миллиардам божьих тварей досталось всего одно настоящее – одно на всех, да и то второсортное, – и кто успел, тот успел. Или ты в обойме, или на помойке. Копаешься в мусоре, и провожаешь взглядом платиновые дирижабли, в закатных лучах скользящие над гладью Эри, Гурона или Сент-Клера в сторону мифического канадского рая.

Джошуа в свои четырнадцать работал больше, чем взрослый. День походил на день – конвейерная штамповка. Шесть-тридцать. Убить будильник. Прийти в себя, проглотить хоть что-то, и успеть разобрать почту. Простые запросы сбросить сестре, а заковыки закачать в наладонник. По дороге в школу созвониться с поставщиками, и, главное, озадачить Рича спецзаказами.

На большой перемене вместо завтрака можно состряпать несколько ответов. Обычно клиенты разбрасывают запросы сразу на несколько адресов, даже не утруждая себя прятать список в «скрытую копию». Если не ответить до полудня, шансы зацапать заказ падают до нуля.

Шаблоны писем отполированы до буквы. Стиль увеличивает шансы. А по сути – вариантов ответа три. «Есть именно то, что вы ищете», «Заказали вчера, потерпите до завтра» и «Можем предложить кое-что еще лучше, чем вы хотели» – это когда уже совсем безвыходная ситуация.

Подпись всегда одинаковая – «До скорой встречи! Солнечный Джош». Слова о встрече на многих клиентов действуют магически.

Наоми, тридцатилетнюю безмозглую сестрицу, накрыл очередной приступ беременности – будто в этом мире кому-то нужен еще один черномазый! Теперь она скорбно сидит в салоне только до прихода Джоша, и ему остается всего ничего – в одиночку часов десять, до глубокой ночи. А по воскресеньям ей, видите ли, надо всем выводком переться в церковь, рвать связки и оттаптывать пятки. Пятый племянник подсядет на госпел еще в утробе. И догадайтесь, кому тем временем дежурить в салоне.

От такого режима можно слететь с катушек, но Джош не в обиде. Эльдорадо – понятие преходящее. Особенно в хай-теке. Поймал волну – плыви. Еще год, три, пять – и корпорации раздербанят частные лавки, а брейнинг из экзотического новшества превратится в полноценную индустрию. И до этого времени надо успеть заработать – если не на всю оставшуюся жизнь, то хотя бы близко к тому.


То утро началось с неожиданности – тихо сдохла младшая вирусоловка. Не системная, а «спамоедка». Пока Джош искал дистрибутив, во «Входящие» навалило всякого.

«Гороскоп на сегодня», прочел он, «Тема дня – правильное решение». В корзину.

«Джош! Спасибо за Таити! А есть сафари, или что-то африканское? Желательно, женское…» Сестре.

«Здравствуйте! У вас есть спортивные ролики?..» Туда же.

«Сколько вы знаете женских имен на «А»…» В мусор.

«Если ты еще раз подсунешь мне «мазо» вместо «садо», тупая скотина…» Упс. В наладонник. Нет, Наоми просто редкая дура! Придется извиняться за ее ошибку – совсем нехорошо получилось.

«Никто не знает, где скачать «Русские идут»? Только в нормальном качестве…» Это еще что за хрень? Придется целиком читать – не поймешь, о чем и речь. А уже совсем пора бежать.

Рюкзак. Бутерброд, наладонник, ствол, ключи, бабки для Рича, ничего не забыл?

Посмотреть в глазок, у дверей чисто, выключить сигнализацию на пять секунд, «Всем пока!», выйти, захлопнуть дверь.

Здравствуй, Детройт!


Мистер Адамс


– Хотела пожелать удачи! – директор, мумиеобразная кореянка пенсионного возраста, эмфатически стиснула его локоть. – Первый урок – как первое свидание! Я уверена, вы им понравитесь!

Коридоры школы еще пустовали. Преподаватели спешили разойтись по кабинетам.

– Надеюсь, – Адамс осторожно высвободился.

– Провожу вас, – по-своему восприняла его движение та. – Волнуюсь, будто сама иду. Конечно, белых учителей у нас давно не было. Кстати, не вздумайте представляться «учителем». У нас с этим строго, здесь не Нью-Йорк. Много адвокатских детей, быстро привлекут за моральное давление.

Ненатурально улыбнулась – мимическая композиция «Ну, мы-то с вами всё понимаем, вот и не стоит лезть на рожон».

– Также поосторожнее с пристальными взглядами. Нет, я сейчас не про домогательства. Южные мальчики – очень мнительные, и скорые в принятии решений. Тем более, вы сразу со старшего класса начинаете. На первое время – минимум диалогов, больше рассказывайте. Будут шуметь – не обращайте внимания. Микрофон вам новый поставили, не фонит, не шуршит. Колесико громкости выведено под стол, сможете прибавить-убавить абсолютно незаметно.

Остановились у дверей его класса.

– Спасибо! – Адамс попытался сразу войти внутрь.

– И загляните ко мне завтра утром! – директор снова схватила его за рукав. – Поделитесь впечатлениями!


Аксиния


Конечно, такой подставы, как смена школы, она от предков никак не ожидала. После того, как отец потерял работу в редакции, ясно было: где предложат место, туда и придется ехать. Детройт – не Аляска, что уж.

Город поразил Аксинию. Их фургончик – гигантский лось с привязанным на крыше бабушкиным креслом-качалкой вместо рогов, – въехал в пустынные кварталы центра. Из-за опущенных ставен, из полутемных арок, отовсюду по чуть-чуть сочились рваные такты рэг-рэпа. Нет людей на улицах – лишь там и тут мелькнет закапюшоненная тень, рыкнет мотоцикл, блеснут отсветы невидимых фар. После кипящего жизнью Нью-Йорка этот город казался призраком.

Хорошо, если в одном здании из пяти угадывалось присутствие жизни. Свежая побелка, незапылившиеся тарелки антенн, подметенные пятачки перед входами. В одном из таких домов жила тетя Софи, мамина сестра, там же нашелся и свободный этаж под заселение. «Группироваться» здесь считалось выгодным, безопасным и престижным.

Почти неделю с мамой и бабушкой распаковывали вещи – отец уже на следующий день погрузился в новую работу, и выныривал лишь дважды в сутки – за утренним кофе и во время ужина, изливая на домочадцев впечатления.

– Как можно ограничивать писательскую свободу? – взмах свернутой в рулон газетой. – Неужели они думают, что, сидя в отсеке как радист подводной лодки, я напишу больше или лучше, чем дома?

Бабушка невозмутимо покачивалась в кресле, попыхивая сувенирной индейской трубочкой. Мама сочувственно кивала – получалось, в такт креслу.

– И как нам прикажете себя называть? – кричал отец в другой раз. – Великий романист может публиковать по восемь томов в год – ему пишем мы вчетвером! Кто – мы? Литературные афроамериканцы! Черная четверка! Ах, тсс! Даже слово «черный» может быть использовано против вас! Белый, знай свою «миранду»!

Отец болезненно относился ко всем этническим вопросам – отработав без сна и отдыха всю Нью-йоркскую Олимпиаду, и вернувшись в редакцию героем – шестьдесят репортажей, восемнадцать интервью – одно эксклюзивное! – он обнаружил за своим рабочим столом симпатичного эфиопа из корректорского отдела. Обвинение в пропаганде расизма, позволившее вскоре уволить отца без выходного пособия, сначала казалось глупой шуткой, потом чудовищной провокацией, потом циничной рокировкой.

– Это все из-за того интервью, – снова и снова повторял отец своей безмолвной аудитории. – Бедняга Смит, он думал, что поделится со мной славой!

Когда встал вопрос о необходимости переезда в Детройт, выбирали между отдельным домиком в относительно тихом пригороде и квартирой рядом с Софи в совсем не спокойном центре. Отец бравировал врожденным интернационализмом:

– Нам не привыкать!

И вот они оказались здесь. Впрочем, им действительно было не привыкать.


День первого похода в школу неумолимо приближался. Срочно требовался «анализ местности».

Кто владеет информацией, владеет миром. Проведя полжизни в сети, Аксиния – ник «Сова» – любила работать с разобщенными данными. Ей нравилось представлять себя бесшумной ночной птицей, планирующей над едва видимыми цепочками огней.

Она давно уже не тратила на интернет карманных денег – в маленьком большом мире можно жить и без них. На второй день в Детройте знакомые украинцы скинули ей в знак уважения коды для безымянного коннекта. К концу первой недели – не для славы, а сугубо в бытовых целях – Сова хакнула местный сервер министерства образования. Аккуратно, вежливо, незаметно.

Теперь у нее появились полные досье на всех учеников школы, преподавателей, административный штат вплоть до уборщиц. Предстояло посмотреть, какой след в сети тянется за будущими одноклассниками, узнать о каждом из них всё возможное, и организовать самооборону без оружия. Маленьким белым девочкам всегда лучше рассчитывать только на себя.

Оставалась еще неделя. И этого времени хватило.


Солнечный Джош


Второе по значимости событие того дня – новенький в «клетке». Преподавательскую часть класса – стол, кафедру и доску – здесь называли так же, как и в других школах, хотя металлические выгородки давно уже были сменены на пуленепробиваемый триплекс.

Адамса в «серьезные перцы» Джош записал не сразу. В первый день они все серьезные. Прошлого преподавателя угостили свинчаткой по затылку, и месяца три вместо истории шли тренировки по бейсболу.

Новый парень явно знал о педагогике маловато. По крайней мере, ни один из его предшественников не пытался предлагать денег в обмен на знания. А Адамс с этого и начал.

– Привет, народ! – такими были его первые слова. Некоторые школьники даже прекратили разговоры, чтобы посмотреть на продвинутого препа. – Меня зовут мистер Адамс, и вам придется так меня называть. Я никого не собираюсь убеждать в том, какой интересный предмет преподаю.

– Так зачем мы здесь сидим? – подал голос Хосе-Койот.

– Вот за этим, – Адамс вынул из внутреннего кармана и плюхнул на стол перед собой толстую пачку десятидолларовых. – Это стимулятор для ваших малотренированных мозгов. Награждаются правильные ответы и – иногда! – правильные вопросы. Первый прозвучал только что. Подойди!

Хосе, помешкав для приличия пару секунд, вразвалочку подошел к щели для сдачи письменных работ, и получил десятку. Класс зашумел.

– Вы сейчас не катаетесь в Швейцарии на горных лыжах. Не смотрите на облака через иллюминатор папиного самолета. Даже не гуляете с фотоаппаратом по Большому Каньону. Потому что все вы в той или иной степени находитесь в заднице. Ваши родители сидят на пособии. Из таких школ не берут в престижные колледжи. В этом городе уже вряд ли будут делать машины. Если бы ваша семья могла уехать, то уже сделала бы это сотню раз. Кто-то возразит?

Класс молчал.

– Так вот. История – это наука о том, как мы все оказались в заднице. И тем, кто сможет до конца разобраться в этом вопросе, светит шанс найти обратную дорогу. Но не толпой и не строем, а поодиночке. Приступим к лекции?


После уроков старшеклассники обычно застревали у школы – покурить-поболтать. У Джоша было около получаса до встречи с Ричем, и он смотрел, как усевшийся на заборчик Энрике подтягивает струны, касается их тонкими пальцами, пробует на ощупь тревожные и звонкие аккорды. Хосе, уже хорошо попыхтев самокруткой, пристально разглядывал солнечные блики на лезвии своей бритвы. Родриго и Мигель, чуть отвернувшись от остальных, переругивались и делили какие-то деньги. Лейла флегматично отталкивала Мустафу, пытающегося поцеловать ее в шею.

Бронированный преподавательский автобус отъехал от крыльца, натужно кашляя слабеньким спиртовым движком, и скрылся за поворотом. Минут пять спустя с парадного крыльца спустился сутулый человек, одетый в стиле «охота на ведьм» – длинный светлый плащ, низко надвинутая на глаза шляпа. В руке – нелепый портфельчик.

– Он больной, что ли? – Койот аж пропустил затяжку.

– Это кто? – Мигель сунул скрученную вязанку мелких купюр в безразмерный карман, и обернулся тоже.

– Наш историк, – сказала Лейла. – Видно, ищет новых историй на свою филейную часть. Или не успел кэш на уроке раздать.

Родриго и Мигель, недоуменно переглянувшись, потянулись за Адамсом. Хосе, чуть подумав, аккуратно потушил папиросу и поспешил следом.


Аксиния


Неожиданностей не было. Ладно скроенный мексиканец – Энрике, клички нет, балуется гитарой и стихами, полицией не привлекался, семейный бизнес – ультразвуковая прачечная около бывшего Уэйнского университета, старший брат отбывает срок за торговлю химией, что там еще? – с размаху уселся на ее парту чуть ли не раньше, чем Аксиния подошла к своему месту в классе.

– Посмотрите, амигос, какая славная белая чика посетила наш гостеприимный уголок! Наверное, девочка-гринго будет рада подружиться с цветными мальчиками. Ке колор тэ густан мас?* [* исп. – какой цвет тебе больше нравится?]

– Эль верде,** – улыбнулась Аксиния. [** исп. – зеленый]

– Ответ неверный, – констатировал Энрике, слегка разворачиваясь к ней. – Как твое имя, безумный ангел? Чем увлекаешься? Много ли мама с папой дают на бутерброды? Говори громче, интересно всем!

Тридцать пар глаз будто красными лазерными точками водили по ее лицу и телу. Оценивающе, изучающе, провоцируя, раздевая, ожидая ее реакции. Можно сделать вид, что ничего не происходит, и через неделю превратиться в белую моль, подобно сидящему рядом носом в парту конопатому очкарику. Можно разъяриться и развести свару, но это, по сути, ничего не даст. Наконец, можно выставить парня в глупом виде, откровенно посмеяться над ним – способностей бы хватило, – но где гарантия, что по дороге домой не получишь бритвой по лицу от случайного прохожего?

Аксиния аккуратно повесила рюкзак на спинку стула. До начала урока оставалось минут пять, стоило поспешить.

– Всё по порядку, – громко сказала она, обращаясь ко всем и ни к кому, как в театральном кружке, – мое имя – Аксиния…

– Что за диковина? – развеселился маленький смешной перуанец с последней парты. Мутный, непредсказуемый, опасный.

– А вы знаете много имен на букву «А»? – теперь уже обводя взглядом класс, Аксиния остановилась на долговязом черном антильского типа парне по имени Джош. Тот поймал ее взгляд, чуть прищурился и встряхнул головой, словно пытаясь избавиться от наваждения. – Имя русское, так что насчет «гринго» Энрике погорячился.

– Я, вроде бы, не говорил тебе, как меня зовут…

– Итак, мое имя Аксиния, а зовут меня «Сова». Можете не представляться, я уже с вами знакома.

Она прошла к перегородке, за которой неторопливо раскладывала ноутбук темнокожая преподавательница математики, и размашисто вывела губной помадой на толстом стекле девятизначный код.

– Кто в курсе, что это такое, могут свериться.

Энрике смотрел на нее, по-прежнему ухмыляясь недобро:

– Так ты еще и не простая пташка, А-Кси-Ни-Я? Где нахваталась премудростей? Там учили только ковыряться в кодах, или чему полезному? Я слышал, хакерши изобретательны в постели – другая логика, другие эмоции…

Теперь Аксиния повернулась лицом к нему, и медленно, сопровождая каждый шаг порцией информации, направилась к мексиканцу.

– Видишь ли, чико, – сказала она, делая первый шаг, – если тебе много рассказывали о хакерах, то ты знаешь, что это не те люди, с кем имеет смысл портить отношения. Чокнутые мстительные существа не от мира сего. Ты цепляешь одного из них, а потом в прачечной сбивается режим стирки, и даже самые крепкие ткани расползаются на отдельные нити. Ты приходишь домой, и находишь в холодильнике закипевшее пиво. А счета за телефон и свет в конце месяца стирают тебя с лица земли.

Теперь она уже стояла в полушаге от Энрике.

– А дружелюбный хакер – такой, которому ты оставляешь шанс следовать своей дорогой. Я родилась и прожила четырнадцать лет в Гарлеме, там любой подтвердит это правило.

Здесь можно было бы добавить о «пользе дружбы» – маленький рекламный ролик о бесплатных билетах на концерты, вскрытых экзаменационных программах, скидочных картах на машинный спирт… Но в Гарлеме ее успели научить не прогибаться.

– И мне не хотелось бы с тобой ссориться. Потому что тогда ты не сыграешь мне «Детройтадо», – широко улыбнувшись, Аксиния забила в эту беседу последний гвоздь. Ни один музыкант не устоит, когда просят исполнить его лучшую песню.

– Оставь ее, Энрике, – вмешался Джош. – Русская из Гарлема – это, по крайней мере, прикольно. – И, уже обращаясь к Аксинии, не издеваясь, а, скорее, возвращая должок, добавил, – Никуда от них не спрячешься. Всюду русские идут.

И ослепительно осклабился в тридцать два зуба.


Рич «Белее Белого»


«Хантер-Люкс» – турбо-водородный двигатель, удлинненная база, сверхлегкая керамическая броня, динамическое затемнение стекол, символ неспокойного успеха и агрессивной надежности, – остановился перед ржавым шлагбаумом на въезде в Совсем Цветную. Эта часть Детройта уже давно жила как бы сама по себе, и здесь Рич держал одну из своих лучших точек.

Из-за обрушенной кирпичной стены завода, ставшей форпостом, появилась черная фигура стража порядка. Последнего белого полицейского здесь видели лет десять назад. Толстым и хищным стволом новенького «АК – двадцать первого» страж показал, что надо открыть окно.

На переднем сиденье «хантера» застыли как богомолы водитель и телохранитель – намибийцы. Даже не шевельнулись, когда страж провел по их лицам лучом фонарика.

– Привет, ребята, – тем не менее, сказал тот. – Привет, Рич! – в заднее окошко, открытое ровно настолько, чтобы стала различима нереальная белизна кожи пассажира. – До сих пор в толк не возьму, как белый смог приручить таких зомби.

Рич усмехнулся:

– Там, где не справится белый, нужен супербелый.

Шутка была старой и известной, но нравилась всем, передавалась как анекдот, и, в целом, положительно работала на имидж хозяина брейн-студий восточного побережья.

Страж поднял шлагбаум, машина бесшумно двинулась вперед, лишь похрустывая стираемой под колесами в порошок кирпичной крошкой.


Совсем Цветная не имела четкой границы – в центре города не было ни блокпостов ни заброшенных баррикад. Салон, куда ехал Рич, стоял как раз на границе «совсем» и «не совсем» цветной зоны.

Безмолвный телохранитель на время превратился в носильщика – тяжеленный металлический кейс оттянул его руку до земли. Лифт-клеть вознес их на самый верх полузаброшенной многоэтажки. Рядом с кнопкой последнего, тридцатого этажа была аккуратно приклеена цветная бирочка-указатель: «Брейнинг-салон “Другое Прошлое”».

Мальчишка ждал у себя – как всегда, жизнерадостный и возбужденный встречей. Ему работа до сих пор казалась романтикой.

Стены салона прятались за бесконечными стеллажами. Флэш-плакаты с рекламой лучших роликов отвлекали взгляд, как виды из окон скорого поезда. Две брейнинг-установки, собранные на основе старых стоматологических кресел, с тяжелыми колпаками трансмиттеров, придавали салону вид парикмахерской. Беременная негритянка, сестра Джоша, по-утиному прошлепала к лифту, невнятно поздоровавшись и попрощавшись одновременно. Рич вел дела только с мальчишкой.

Обычно Белее Белого сам не приезжал – только передавал новые записи с курьером. Но сегодня у них был повод пообщаться лично.

Сначала «махнулись чемоданами». Телохранитель положил на стол и открыл кейс. В пенопластовой противоударной форме ровными рядами лежали бруски темного коньячного стекла, каждый размером с сигаретную пачку – брейн-карты с записанными роликами. Заказ клиентов салона.

Такой же кейс уже стоял в собранном виде и у Джоша. Возврат. Давно не продававшиеся записи, либо наоборот, срочно запрошенные другим салоном Рича.

Брейн-бизнес уникален тем, что каждый ролик существует в единственном экземпляре – как восковые валики дограммофонной эры. Никто еще не научился дублировать аналоговую запись потока памяти. Да будет так, считал Рич. Штучное всегда лучше фабричного.

Чтобы впаять себе в память какой-нибудь раскрученный ролик, клиенты строились в очередь за месяцы. Они щедро оплачивали возможность почувствовать себя в шкуре тех немногих артистов, политиков, звезд рекламы и прочих «людей на виду», кто согласился отказаться от кусочка своих воспоминаний и сделать его достоянием общественности.

Но основную часть оборота любого салона составляли тематические записи совершенно неизвестных людей. За карманные деньги можно завладеть кусочком воспоминаний чужого человека – разве не здорово? Проскакать на лошади, даже если у тебя нет ног, нырнуть к коралловому великолепию полинезийских атоллов, пригубить эспрессо, сидя в тени Колизея… Сделать или почувствовать что-то, недоступное тебе в этой жизни, потому что твоя жизнь просто этого не предполагает. Примерить на себя то, чего боялся, испробовать запретное, узнать недоступное. В полном спектре чувств, ощущений, эмоций, настроений – но не поглощая чужое, а укладывая его в память на отдельную полочку.

Ричу нравился брейнинг. И как работа, и как философия. Он не брезговал роликами и регулярно впаивал себе то, что казалось достойным внимания. В конце концов, он же не наркодилер, собственный товар нужно пробовать.

Пока Джош расставлял поступившие брейн-карты по стеллажам, а телохранитель проверял возврат, Рич стоял у окна, пытаясь в далеком тумане разглядеть, как за темной рыбьей спиной острова Беллайл река превращается в озеро Сент-Клер. В Детройте он чувствовал себя лучше, чем где-либо. Мертвые улицы, выбитые окна и расписанные заборы – основа постиндустриальной эстетики. Красота умирания и перерождения.

– Теперь расскажи о девчонке, – сказал Рич, видя, что Джош закончил. – Ты ей всё грамотно объяснил? Неожиданностей не будет?

Мальчишка не ответил, давая понять неуместность вопроса.

– Контракт читала? Вопросы есть?

– Да, – ответил Джош. – Нет.

– Она здесь?

Джош кивнул в сторону подсобки.

– Только, пока я ее не позвал, Рич... Ты заявку про спорт видел?

У мальчишки был отличный нюх на провокацию – письмо, которое он перекинул перед обедом, выглядело невинно и скучно, запрос как запрос. Только в нем шла речь о Джоне Смите, а с этим именем была связана история странная и незаконченная.

Знаменитый спринтер из Иллинойса – чистокровный ирландец, что делало его дар уникальным в абсолютно «черном» виде спорта, – установил новый рекорд мира на стометровке во время недавней Нью-йоркской олимпиады. Обогнав пятерых своих товарищей по команде, хотя до финального забега показывал только седьмое время.

Сообщение о положительном тесте на допинг прозвучало лишь сутки спустя. Смит, как водится, от всего отказывался, и даже ссылался на подмену пробирок – якобы, стимулятор принял прибежавший вторым Аткинс-«Носорог», тоже показавший лучшее персональное время. Уже лишившись медали и членства в Федерации, Смит продолжал упорствовать. Дал совершенно неполиткорректное интервью в «Нью-Йорк Таймс», где обвинял тренера сборной в желании видеть на пьедестале «американскую черную троицу», и всё в том же духе.

И история эта постепенно забылась бы, поросла мхом и уползла в архивы, если бы не…

Если бы не разбился в лаборатории лоток с пробами крови того злополучного забега. Если бы представитель антидопингового комитета, курировавший легкую атлетику, не был найден месяцем позже на дне Гудзона. И если бы Джон Смит не пустил себе в голову пулю сорок пятого калибра у ворот Белого Дома.

А потом на брейн-рынке одна за другой стали всплывать записи забегов Смита за два-три последних года. А это означало, что сумасшедший бегун до того, как покончить с собой, стер из памяти, перенеся на брейн-карты, все лучшие моменты своей жизни. Все, кроме финального олимпийского забега.

В поисках недостающей записи – если таковая вообще существовала – федералы перетряхнули всех брейнеров. С нулевым результатом. И теперь анонимный автор пришедшей заявки совершенно не внушал Ричу доверия.

– Просто не отвечай. Этому парню нам предложить нечего.

– О’кей, – мальчишка кивнул. – Вести?

Рич сел в расшатанное кресло, достал сигарету, покрутил в пальцах и спрятал обратно в пачку. Джош открыл нараспашку дверь в соседнюю комнату.

– Познакомься, Рич…


– … Это Лейла.

В комнату вошла симпатичная турчаночка, напряженная и заранее напуганная.

– Лейла, это Рич. Лучший продюсер брейн-роликов в Америке – по крайней мере, изо всех, кого я знаю.

Девушка улыбнулась. Рич внимательно следил за ее мимикой, повадками, движениями. Если у объекта плохая пластика, клиенту передастся ощущение неудобства и неуклюжести, и ролик будет обречен. Брейнеры давно объединили данные о своем «имуществе», и оценка ролика каждым клиентом влияла на его последующие продажи и цену.

Рич знал, что внешность альбиноса, как правило, людей поначалу отпугивает. Он научился преодолевать это за счет обаяния и остроумия.

– Привет, Лейла! Садись! Джош сказал, что ты хотела бы попробоваться в сюжетных роликах, – Рич считал себя обязанным лично беседовать с каждым, кому предстояло калечить память. – Ты наверняка слышала, как проходит брейнинг. Расскажи мне.

Лейла чуть нахмурилась, будто в школе на уроке:

– Мне нужно будет просто проехать куда-то. Внимательно все разглядывать, стараться получить удовольствие. Не думать о своих домашних делах. А потом вы сделаете мне брейнинг, и я все забуду.

– Всё правильно, – сказал Рич. – Цепочки в твоем мозгу, где сохранятся воспоминания о путешествии, разрушатся под воздействием брейнинг-установки, а резонансные волны будут записаны на брейн-карту – аналоговый носитель памяти. Ты не просто забудешь то, что делала, – этих событий вообще не останется в твоей голове.

Лейла согласно кивнула.

– И еще. Помни, что одна брейн-карта стоит почти полтысячи. За пустую болванку! Только от тебя зависит, насколько яркой и красивой получится запись. Не меньше ста человек должны захотеть взглянуть на мир твоими глазами, почувствовать его твоим телом, запомнить твоими ощущениями. Это минимум, оправдывающий расходы. Чтобы застраховать себя от рисков, мы обязаны сделать пробник. Ты придумала, каким событием своей жизни готова поделиться?

Девушка снова торопливо закивала. Ничего из этого хорошего не получится. Рич встал, слегка потянулся. Он редко ошибался в своих прогнозах. Но всё равно надо пробовать и пробовать. Хороший объект для брейнинга – это камень в основании пирамиды. Турчанка тоже поднялась. Рич улыбнулся:

– Тогда пойдем.


Солнечный Джош


О странной новенькой – «событии номер один» того дня – Джош Ричу не сказал ни слова. Наверное, должен был – девчонка вполне могла покопаться в их переписке, – но что-то помешало.

Аксиния утвердилась в классе за считанные дни. «В темноте я бы принял тебя за цветную», – как-то сказал ей Энрике, и это было комплиментом. Джош и сам видел, что те мелочи, которые всегда мешали белым перестать бояться черных, а черным – почувствовать себя наравне с белыми, для Аксинии словно бы и не существовали. Она понимала «респект», слушала и знала рэг-рэп, могла поспорить о вудуизме или о стрелковом оружии.

Джош косился на нее украдкой, опасаясь, что его внимание будет замечено. Ему нравилось смотреть, как ее невесомые пальцы танцуют над клавиатурой, как спадает на лицо золотистая прядь, как…

Вскоре Аксиния легко и непринужденно вошла в их небольшую компашку. Зависала вместе со всеми у школы, рылась у Джоша в салоне в поисках интересных и дешевых роликов, стояла на шухере, когда Мустафа раскрашивал в цвета национального флага случайно заехавшую в квартал полицейскую машину.

Но что-то все равно шло не так. И касалось это не только Аксинии.


Прежде всего, в классе стало на трех человек меньше. Ни Хосе-Койота, ни Родриго, ни Мигеля в школе больше не видели, и одни слышали от родственников, что парни, переломанные, лежат в больнице, другие утверждали, что видели всех троих на пароме, перевозящем эмигрантов в Канаду, а третьи ссылались на тюремных дружков, и плели совсем уж небылицы с криминальным уклоном. Джош склонялся к мысли, что если даже родители Койота молчат, это значит, что на всех здорово надавили.

И тем внимательнее присматривался к мистеру Адамсу.

А тот как ни в чем не бывало продолжал уроки истории, и делал это неплохо. Разбазаривал каждый урок по сто долларов, а то и больше. Никому из школьников не пришло в голову поделиться такой новостью с кем-либо из старших.

Впрочем, история Адамса была интересна не этим – он умудрялся каждый раз привязать какие-то древние события к сегодняшнему дню. Если говорили о племенах, заселявших Америку до Колумба, то разбирали их обычаи, традиции и различия. И становилась понятнее возможная причина поножовщины в одной из резерваций на прошлой неделе. Если вспоминали вывоз рабов из Африки, то, опять-таки, разделяли Африку на зоны, и смотрели, что где происходило, и какими народами была заселена Америка. У Адамса обнаружился редкий дар рассказчика. Джош, как и все остальные, вроде бы отчетливо понимал, что все эти знания не пригодятся никогда и никому, но снова и снова, как кролик перед питоном, застывал, слушая преподавателя.

Адамс никогда подолгу не останавливал взгляд на ком-либо из учеников, кроме Аксинии. Ее он изучал пристально, но исподтишка, так же, как Джош. Словно ждал чего-то. Она не замечала этого – или делала вид, что не замечает.

Однажды Джош не выдержал и спросил Аксинию напрямую, что мистеру-чертову-Адамсу от нее нужно. Вместо ответа получил вопрос:

– А почему тебя это беспокоит?

Растерялся только на секунду:

– Потому что… Потому что он похож на маньяка!

– Видел многих? – ее явно забавлял разговор.

– Я-то? – Джош аж задрал подбородок. – Ты забыла, где я работаю?

– Расскажи! – тут же навострила уши Лейла, сама на себя не похожая, с новой прической, в модном колье и серьгах из искусственно заржавленных пластин – видимо, работа с Ричем давала положительный результат.

– Правда, расскажи! – подключились Энрике и Мустафа.

– Маньяки, – со значением начал Джош, – бывают трех типов. Самые простые – помешанные на сексе и физиологии. Впаивают себе бессюжетную лабуду, типа «Натали скачет на ослике» или «Первая ночь Барбары». Вторым подавай экстрим – побольше кровищи, боли и грязи. В основном, бывшие рейнджеры, ветераны – воевать уже не берут, а агрессия осталась. Такие могут ходить зимой в тапках на босу ногу, а пособие спускать на ролики. Недавно загребли одного мафиози, так он до того, как его взяли, чуть не полмозга себе зачистил. Там тебе и тазики с цементом, и стрельба-пальба, и иглы под ногти, и утюги на спину. А на суде говорит – не помню! Ничего, говорит, не помню, клянусь Мадонной!

Все засмеялись. Лейла наморщила нос:

– Неужели кто-то покупает пытки?

Джош цокнул языком:

– Ты удивишься! И о том, как ты, и о том, как тебя. Но самые жуткие маньяки – это третий тип – наподобие нашего мистера Адамса. Ходят, бродят по салону, прицениваются, а что им надо – непонятно!

И, под общий хохот, сделал страшное лицо.


На следующее утро перед уроками Аксиния подозвала Джоша и открыла ему на своем наладоннике коротенький документ.

С угла стандартной учетной карточки на Джоша смотрел сильно помолодевший мистер Адамс.

– И что это значит? – ох, как не хочется слышать правильный ответ!

– Только то, что еще год назад наш славный преп работал на Федеральное Бюро.

Аксиния почти натурально улыбалась. И Джошу очень хотелось ее защитить – от чего, он пока не понимал.


Намечался день рождения Аксинии. Проблема выбора подарка сводилась к вопросу, о чём ролик. Самая дешевая впайка стоила, как хот-дог, а долларов за двадцать можно было купить уже целое путешествие.

Только Аксиния недавно отличилась, подарив Энрике набор серебряных струн, чем окончательно растопила державшийся между ними холодок.

Джош задумчиво бродил между полками, выбирая, и выбирая, и выбирая. Пытаясь найти что-то, что подчеркнуло бы его индивидуальность через кусочек чужой памяти. Пока не получалось.

Заурчал лифт. Когда дверная решетка уползла вверх, зареванная Лейла чуть ли не кубарем влетела в салон, следом появился Мустафа. Джош никогда его еще таким не видел.

– Я тебя здесь сейчас прирежу, ты понял? – от ярости турка перекосило, он оттолкнул Лейлу, пытавшуюся обнять его, и пошел Джошу навстречу. – Я тебе вышибу мозги, придурок! Ты что с ней сделал?

– Что? – недоумевая, спросил Джош.

Промелькнула пара мыслей насчет Лейлы и Рича, или друзей Рича, или сотрудников Рича – но это был бред, Белее Белого никогда бы такого не допустил.

– А то, что она ничего не помнит! Она продала за деньги свою жизнь!

– Погоди, Мустафа, – Джош примирительно выставил руки перед собой. – Ей делали пробник – это маленький кусочек памяти, какое-то одно небольшое событие.

Лейла заревела в голос, снова безуспешно пытаясь приблизиться к Мустафе.

– Одно событие, мозговед хренов?! Да, одно – как мы чуть не свалились с Фишер-Билдинга. Хотели вылезти на крышу по лесам, а там оказались гнилые доски. Да, одно – как мы удирали от копов на мотоцикле Хосе, когда выехали сдуру в белый пригород. Как мы с ней первый раз поцеловались, урод! Тоже – одно событие! Я сначала не понимал, почему она так охотно улыбается и поддакивает, когда я вспоминал о чем-то таком. А потом въехал: она же ничего не помнит! Твои дружки зачистили ей мозги. Мы встречаемся три года, ты понял? А она забыла всё важное, что у нас было…

– Не всё-о-о-о, – заныла Лейла, – я много чего помню. Просто на сюжетке ничего не получалось, а так хотелось делать ролики…

Понемногу Джош успокоил и ее и Мустафу, тогда удалось добиться более связного рассказа.

Белее Белого снял пробник, не покидая Детройта, – вместо третьего ряда сидений в его «хантере» располагалась мини-студия.

– На что это похоже? – спросил Джош, до сих пор не видевший, как делается брейнинг.

– Что ты им отдала? – спросил Мустафа, стараясь, чтобы его голос не звучал угрожающе.

– Когда мне было шесть лет, – Лейла шмыгнула носом и поправила волосы, – мы с родителями попали под дождь, когда возвращались с бабушкиной фермы. Отец как раз утилизировал машину по «бензиновой поправке», и часть компенсации мы тратили на поездки к родственникам. Дождь застал нас в поле. Каждая капля была размером с вишню, и теплая. Родители побежали к автобусной остановке, взяв меня за руки – и я шагала как великан, а прямо перед нами, – она наискось махнула рукой, – встали две радуги.

– Почему же ты это помнишь? – с подозрением спросил Мустафа.

Она посмотрела вызывающе.

– Потому что когда-то писала сочинение «Лучшее лето в моей жизни». Перечитала. Только теперь одни слова и остались. И не заметила, как. Шлемы – те же, что здесь у тебя. Большая консоль, несколько экранов. Закрываешь глаза, ложишься. Он всё спрашивает: что помнишь, что еще в тот год было, и про бабушку, и про папу, и какая была машина, и, наверное, я потом заснула ненадолго. А потом – всё. Тридцатисекундный ролик.

Джошу стало не по себе. Вокруг них в мягком поролоне спали тысячи человеческих жизней – чутким сном, готовым войти в любого, кто заплатит несколько долларов.

Тестеры в Нью-Йорке и Вашингтоне все как один выставили пробному ролику максимум по всем параметрам. Четкость восприятия, детализация, временной и логический план, эмоциональная окраска, баланс чувств и ощущений.

Удивленный Рич, не задумываясь, предложил Лейле ужин с известным киноактером. Тот не решался или не хотел заняться брейнингом сам, но готов был «поучаствовать».

Поездка на восток, шикарный отель, берег океана, вечернее платье, и сам Как-Его-Там. Седые виски, лучезарные морщины, знаменитый чуть картавый говор, и сногсшибательная хрипотца в голосе. Омары и устрицы, фуа-гра, кир из «Дом Периньона», и всякие прочие излишества. Репортер, изводящий гигабайты в ожидании выигрышного кадра для будущей рекламы. Сценарий – выигранная в лотерею встреча с любимым артистом.

И полный провал. Лейле-то казалось, что всё идет хорошо. Ей действительно понравился вечер, она по-честному радовалась жизни, и когда Рич сказал ей, что ролик запорот, просто отказывалась верить. Оказалось, что даже разговаривая со звездой, она то и дело «соскальзывает» – отвлекается, начинает думать о доме, о школе, о том, что, вернувшись, расскажет подругам. И на брейн-карту эти обрывки мыслей легли на первый план, а великолепный ужин, ожидаемый тысячами поклонниц по всем штатам, записался лишь смутным малозначащим фоном.

С полным диском никому не нужных фотографий в виде утешительного приза Лейла вернулась домой. Надо отдать должное Ричу, он предпринял еще одну попытку – приблизительно с тем же результатом.

А Лейле хотелось сниматься. И полученный за пробник скромный гонорар только раззадоривал. Она нашла Рича и пересказала ему еще несколько историй из своей жизни. Тестеры готовы были оторвать материал с руками. И вот.

– Давайте, – не слишком уверенно предложил Джош, – я попрошу Рича привезти все снятые ролики. Ты же можешь посмотреть их обратно…

– Джош, – Мустафа дернул головой, словно получил пощечину, – ты хотя бы себе не ври, а? Даже если ролики лягут удачно, у нее в голове появится что-то про девушку Лейлу. Она никогда не почувствует, что это было с ней самой, правда?

Джош кивнул. А еще запись могла лечь неудачно. Из-за возможных последствий перезапись ролика объекту считалась неоправданным риском.

– Сколько роликов вы сняли с Ричем? – спросил он.

Лейла помедлила, а потом, почти шепотом, призналась: пятьдесят. Мустафа просто онемел – видимо, он еще не обо всем ее расспросил до прихода к Джошу. Пятьдесят, и за все Рич платил день в день после оценки тестеров. И кому какое дело, как она зарабатывает эти деньги. Потому что сейчас открыты квоты, и они уже почти накопили на канадскую визу для всей семьи… Но тут Мустафа сорвался.

– Шлюха!!! – заорал он, вскакивая с кресла и пытаясь ухватить Лейлу за волосы через стол.

Она пискнула мышью и бросилась прочь, к лестнице. На улице стояла ночь, светящиеся снежинки хаотичным роем неслись мимо окон вниз, к бело-бурой земле, бело-черным крышам, бело-серому асфальту.

– Еще и дура, – констатировал Мустафа. На шестидесяти неосвещенных пролетах можно было не только сломать ноги. Турок подошел к той двери, через которую только что выбежала Лейла, и прежде, чем выйти, обернулся к Джошу и сказал, сухо и беззлобно:

– Ты мне жизнь сломал.


– Алло, Рич?

– Привет, Джош! Как сестра – еще ходит на работу?

– Рич, у меня есть тема для ролика.

– Кто-то из знакомых?

– Я сам.

– Хм.

Долгая пауза.

– Продаваемо?

– Рич, я хочу сделать запись за свои деньги. И не выставлять ее на продажу.

– Ты знаешь, сколько стоит один ролик?

– Лучше всех.


Мистер Адамс


Кто из них вырастет? Есть ли хоть одна полезная частица в этой свалке шлака?

Адамс крутил на экране туда-сюда список своего заветного класса. Было еще раннее утро, он заранее проскользнул в класс, чтобы разминуться с нудной кореянкой.

Включил радиоканал. Под разглагольствования безымянного проповедника о гордыне в спорте неторопливо проверил почту, набросал пару писем, и теперь медитировал перед монитором, намечая дальнейшие шаги.

Если растить поколение за поколением на фальшивых идеях, как скоро фальшь станет истиной, или хотя бы правдой? Можно ли ради личной свободы каждого в отдельности душить всех скопом? Подрезать крылья первым для самоутверждения вторых? Холить и лелеять агрессивную посредственность, приучая скот не отбиваться от стада? Кого мы хотим обмануть?

Почему я не историк, подумал Адамс. Не историк в полном смысле слова, не книжный червь, дрожащий над манускриптами и черепками… Тогда я смог бы попробовать найти настоящие ответы, пусть даже только для личного успокоения.

Но такой возможности уже не представится. Другая работа – другая забота.

Щелкнул по клавишам, прождал несколько гудков. На экране, наконец, открылось окно терминала, и на Адамса уставилась широкая курносая физиономия.

– А, ты… – позевывая, сказал человек на экране.

– Привет, Микола! – сказал Адамс. – Нужна твоя квалифицированная помощь.


Когда всё было согласовано, класс уже наполнился. Пустоглазые разгильдяи, выряженные в цвета «Тайгерз», «Лайонз» и «Рэд Вингз». Расфуфыренные молодухи, несущие перед собой перламутровые губы и километровые ресницы, но не подозревающие, что ботичеллеву Венеру им переплюнуть не суждено. Жизнерадостные призраки мертвого города. Да нет, мертвой страны.

Или это я в перманентном неверии и отчаянии превратился в сноба? Ведь каждый чем-то одарен по-своему. Может, прямо здесь, передо мной сидят новые линкольны и маршаллы, апдайки и хемингуэи? Только что же этого не видно? Хоть бы намеком…

«Здравствуй, Сова!» – мысленно поздоровался Адамс, обведя взглядом класс, и привычно остановившись на Аксинии.


Аксиния


Праздник все-таки удался, хотя ничто не предвещало веселья. Лейла избегала встреч с Мустафой. Мустафа не разговаривал с Джошем. У Энрике умер в тюрьме брат. Сама Аксиния чувствовала себя мухой в паутине и пыталась понять, хотя бы в какую сторону дергаться.

Она разыскала Адамса в городе, выяснила его точки входа в сеть, за деньги – тут уже за реальные наличные деньги – купила доступ к его почтовым каналам.

Те письма, что казались ей подозрительны, Сова отслеживала «до дверей адресата», и дальше наводила справки, «кто в тереме живет». Как правило, в тереме жило Бюро.

Но составить мозаику из переписки своего преподавателя Аксиния по-прежнему не могла. Адамс что-то искал, и в ходе поисков уперся в Детройт, конкретную школу, конкретный класс. Впрочем, в его документах, хранящихся в хакнутом архиве, черным по белому было написано, что мистер Адамс – майор в отставке, бывший служащий ФБР. Дата увольнения – менее полугода назад. Ушел человек с госслужбы – ну, и устроился детишкам истории рассказывать. Рождественская сказка, мармелад в шоколаде.

Но всё равно хотелось праздника.

Было воскресенье. Собирались в три в подсобке брейнинг-салона – Джош, как всегда, подменял Наоми. Но первым Аксинию выцепил Мустафа, и, наводя тень на плетень, попросил по дороге пройти мимо его двора.


Это был совсем заброшенный угол когда-то большого сквера. Когда вырубили деревья, освободившееся пространство размежевали несколькими заборами, и один кусок оказался «нигде». Мустафа и Аксиния спрыгнули туда с крыши заброшенного гаража.

– Нравится? – робко спросил турок.

Вся внутренняя стена превратилась в панорамную картину. Подумать было страшно, сколько спрея понадобилось Мустафе для такого бетонного полотна.

Взявшись за руки, как на детских рисунках, вереницей шли люди. Черные, белые, желтые, красные, даже один зеленый. Совсем Цветная в натуральную величину. У всех в головах были приоткинуты небольшие крышечки, но не кроваво-трепанационно, а деликатно, как у чайников или кофейников. Из многих голов росли цветы. Солнечные георгины, жеманные орхидеи, наглые гладиолусы, жизнерадостные тюльпаны. Люди без цветов в головах казались то ли напуганными, то ли потерявшимися, они озирались, смотрели в небо и под ноги, и ни один из них не улыбался. А на короткой стене, за которой начинались гаражи и сараи, бушевал всеми цветами радуги рынок. Две толстых серых тетки зазывали покупателей к корзинам, полным свежесрезанных георгинов, орхидей…

– Это из-за Лейлы? – спросила Аксиния.

– Тебе нравится?

– Ты очень талантливый, Мустафа, – сказала Аксиния.

Он подставил к забору ржавую велосипедную раму, и они полезли наверх.


Лейла, не глядя на Мустафу, чмокнула Аксинию в щеку, пожелала «веселухи целый год» и подарила открытку. Энрике выдал бравурный марш, но потом сполз на румбу. Аксиния приоткрыла открытку – внутри, как водится, лежала рекламка брейн-ролика, прочла название и почувствовала, что краска заливает щеки.

– Что там, что там? – Джош дурачился, выпрыгивал у всех из-за спины, дудел в медный почтовый рожок, неизвестно где найденный, раньше его не было.

Энрике подарил ей вечер фламенко в Гранаде. Мустафа – воспоминания знаменитого хакера, уронившего сеть в тридцати штатах несколько лет назад. Джош подошел последним.

– Это волшебный горн, – сказал он, вкладывая рожок ей в руку. – Станет плохо – дуй, что есть мочи. Я приду.

Он замялся.

– И еще вот это.

Стандартная подарочная карточка с логотипом салона, но пустая.

– Это сюрприз. Я впаяю его тебе самым последним, хорошо? С днем рождения!

Ему, наконец, хватило решимости, и он быстро поцеловал ее в уголок рта.


Заняться впайкой она собиралась со дня на день. Джош явно извелся в ожидании, и Аксинии становилось всё любопытнее, что же он мог ей подарить.

Но было не до того. В почте Адамса, поток которой стал понемногу нарастать, она нашла фотографию своего дома. То ли безо всяких комментариев, то ли с рекламной припиской «Хорошие соседи – надежное жильё», не суть важно. Аксиния не верила в совпадения.

Что им от нас нужно? Кто такой этот Адамс? За кем он охотится – за мной или отцом? Аксиния изводила себя, но не видела и намека на отгадку. За собой она знала несколько не самых правильных поступков, аукнувшихся в сети. Но это не уровень федералов! Отец? Литературный батрак, опальный журналист, сломанный и сломленный за одну короткую неделю. Кому он сейчас нужен? Какие основы национальной безопасности может всколыхнуть, чтобы вокруг закипели шпионские страсти?

Думала так, а потом обижалась на собственные мысли. Папа, папа!.. Как было здорово во время Олимпиады развернуть свежую, хрустящую газету на нужном развороте – и посмотреть в твои смешливые глаза. Аксиния скучала по Гарлему, по суете, по грязному заливу, а больше всего по той жизни, когда еще казалось, что они на коне, когда не было стыдно сказать, где и кем работает твой отец…

Думала так, и снова обижалась сама на себя.


– Ты дурак! – закричала Аксиния, и перепуганный Джош просто отскочил в сторону. – Ты совсем придурок! Как ты… как ты смел подарить мне такое!

Джош в панике метался по салону, будто у него была возможность на самом деле убежать. Аксиния свирепо меряла шагами проход между стеллажами. У нее после впайки еще чуть дрожали пальцы, а может быть, это было от возмущения.

– Экси, – позвал он откуда-то из-за полок. – Я не думал, что тебе будет неприятно…

Аксиния сняла ботинок и кинула на звук. Похоже, попала.

– Я просто не знал… Я просто…

– Хватит мямлить! – отрезала она. – Как это удалить?

Джош с ботинком в руках вышел из-за угла. Протянул.

– Экси… А ты хотела бы – удалить?

К такому вопросу Аксиния просто не была готова. Она судорожно нацепила ботинок, подошла к лифту, вместо «До свидания!» еще раз обозвала Джоша придурком, добавила, что в салон больше ни ногой, и поехала вниз.

Перед глазами плыла бесконечная решетка, заросшие мхом и плесенью перекрытия, реликтовые выступы арматуры. Аксиния не видела ничего этого, и понемножку начала улыбаться.

Сначала ощутилось тело. Молодое, черное и совершенно, абсолютно не женское. Мозоли на ладонях. Сбитые костяшки пальцев. Давно не стриженые ногти на ногах. Много всего еще.

Энрике тихонько наигрывает грустное-грустное вступление к своему «Детройтадо». Вот-вот он прошепчет по-испански слова, давно уже ставшие девизом города – «Здесь жизни нет».

Лейла склонилась над кем-то, сидящим у монитора. Что-то тихонько нашептывает, начинает хихикать, тыкает пальцем в экран. Потом выпрямляется, и становится видна… Она? Я? Аксиния. Экси.

Торопливо вбивает что-то с клавиатуры, тоже смеется, оборачивается и говорит…

Неважно, что, потому что яркая и чистая эмоция, приязнь, вдруг затапливает вселенную от края до края, и…

Конец ролика.


У отца есть вещь. Эту вещь хочет ФБР. Если эта вещь попадет в ФБР, отцу будет хуже, чем сейчас. ФБР заберет эту вещь, если не сделать этого раньше самой. Четыре постулата Аксинии.

Почта Адамса наполнена конкретикой. Поэтажный план дома. Фотографии отца. Схема проезда на его новую работу. Фотографии мамы и бабушки, сделанные из заброшенного дома напротив. Школьное расписание Аксинии.

А на уроках Адамс улыбается, раздает наличность, и пытается выяснить, что бы было, если б южане подтянули на свою сторону японцев.

Убеждать отца в чем-то – значит, погрязнуть в философских спорах о чистоте помыслов и праве на поступок. Нехорошо следить за родными и близкими, но ответ нужен срочно.

В украденной почте – описание вещи. Брейн-карта. Ни слова, ни полслова о том, что за ролик внутри – но Аксинию это и не интересует.

«Па! А ты не видел тут такую штуку прозрачную?»

«Какую – штуку?»

«Да, во время уборки откуда-то достали, а убрать забыли. Валялась, вроде, тут в прихожей, а сейчас нету. Тетя Софи сказала, что это брейн-карта, только, по-моему, это ерунда!»

«Твоя тетя, да простит меня мама за такие слова, не отличит брейн-карту от куска хозяйственного мыла!»

Конечно, папочка! Спокойных сновидений! Если тебе захочется ночью что-нибудь где-нибудь поискать… В общем, в инфракрасном диапазоне я не пропущу ничего интересного. Или я не Сова?


Джош делает вид, что обескуражен. На самом деле – сделал бы кувырок через голову, это по глазам видно. Но надо блюсти респект. В Гарлеме всё то же самое.

– Экси?

– Не думала, что появлюсь здесь так скоро… Короче, Джош, я трублю в рожок. Только я его дома забыла. Условно – считается?


Джош повертел брейн-карту в руках.

– Тут ни клейма, ни штрих-кода. Это, вообще, чьё?

– Семейная реликвия. Устраивает?

– Шутки шутишь. Ты хочешь, чтобы я впаял тебе в голову неизвестный ролик на неопознанном носителе? Ты знаешь, скольких увезли в психушку из-за некачественных карт? Или про эксперименты с редактированием роликов? Как ведет себя человек, которому перетерли половину полезного объема мозга – из-за ошибки записи?

Джош завелся не на шутку.

– У тебя есть что-нибудь попить?

– Сейчас посмотрю.

Джош скрылся в подсобке и чем-то загремел в холодильнике.

Аксиния быстро включила брейнинг-установку, загнала карту в слот, сунула голову в трансмиттер, легла, и, пока не успела передумать, нажала кнопку записи.

И скользнула в привычную темноту.


Солнечный Джош


– Не подходите к ней, мистер Адамс, – сказал Джош.

Преподаватель, смиренная овечка, замер на полшага.

– Здравствуй, Джош! – Адамс был нейтрально, по-школьному вежлив. – Решил взглянуть на твою картотеку. Говорят, ты преуспеваешь?

– Крутимся. Много работы, но это ведь хорошо, правда?

Джош понемногу смещался, стараясь занять позицию между Адамсом и брейн-установкой, где замерло тело Аксинии.

– Да, – кивнул преподаватель, – конечно. А я шел мимо, дай, думаю, загляну. Ведь лишних клиентов не бывает, так у вас в коммерции говорится?

Он шагнул в сторону и задумчиво провел пальцем по корешкам коробочек с брейн-картами.

– С ума сойти. Целое состояние.

– Застраховано, – зачем-то сказал Джош, улыбнувшись через силу. – Хотели бы что-то конкретное?

– Конкретное. – Адамс повернулся и теперь в упор смотрел на Джоша. – Я уже давно сбрасывал тебе заявку, но ответа не получил. А тут узнал, что тот ролик, который я так долго искал, как раз поступил в прокат.

– Вы про порно в невесомости? – продолжал валять дурака Джош, стараясь выиграть время. Он уже отжал тревожную кнопку.

И стало тревожно, потому что нельзя предсказать, как на приход федерала отреагирует Рич, получающий сейчас картинку и звук с шести скрытых камер. Проще было бы разобраться с отморозками в масках и с дробовиками, чем с этим прилизанным дядечкой.

– Не грубите, молодой человек! Мне нужен брейн-ролик Джона Смита, его финальный забег на нашей замечательной Олимпиаде. Я вижу, что карта пока занята, но это ничего. Я не тороплюсь.

– Да, мистер Адамс, присаживайтесь! – Джош ткнул пальцем в дальний угол, где стоял гостевой диван. Получилось не очень прилично и весьма вызывающе. – Пока запись не закончена, карту из трансмиттера вынимать нельзя, сами знаете. Очень у нас удобный диванчик…

– Я сказал, что не тороплюсь. Но я спешу. Постою рядом с брейн-креслом, с твоего позволения.

Джош предупреждающе выставил руку, и Адамс уперся в нее грудью.

– Не понимаю твоего нервного состояния, – сказал он. – Это же я, мистер Адамс. Твой учитель истории. Я возьму карту и уйду. Мне ничего от тебя не нужно.

– Эта брейн-карта – не ваша собственность, – произнес Джош, чувствуя, как сохнет гортань. – А представляясь учителем, вы унижаете мое человеческое достоинство, и такая терминология для сотрудника образования…

Адамс без замаха ударил его левой под ребра, и правой – над ушедшими вниз руками, в основание горла. Джош осел на пол.

– Еще раз повторяю, мальчик, мне ничего от тебя не нужно! – отчеканил Адамс, нагибаясь над ним и щупая пульс под скулой. Выпрямился и двинулся к брейн-установке, но Джош с размаху влепил ему носком ботинка по голеностопу.

Адамс рыкнул, припав на левую ногу, и отвесил Джошу еще три или четыре сочных оплеухи. Потом, подняв его за воротник, как тюк с бельем, отшвырнул к кассовой стойке.

– Не рыпаться, предупреждаю!

Когда Адамс отвернулся от Джоша, он увидел, что Аксиния, еще не отошедшая от впайки, со смурными глазами, пытается встать с кресла. И зажатая в ее дрожащей руке темная стекляшка разбрасывает слабые блики по стенам и потолку.


– Хорошо, что ты принесла брейн-карту, – дружелюбно сказал Адамс.

И шагнул вперед.

Далее произошли два события – но столь синхронно, что слились в одно.

Тяжелый брусок выскользнул из пальцев Аксинии и с хрустальным звуком превратился в миллион брызг.

Джош, упавший рядом со своим школьным рюкзаком, и нащупавший на его дне холодную ребристую рукоять, поднял руку, и прямо сквозь ткань выстрелил в темный силуэт на фоне закатного неба.

Адамса бросило вперед и вбок, он ударился лицом о край кресла, с которого поднималась Аксиния, и завалился на пол. Его воротник мгновенно набух красным.

В эту минуту ожил лифт.


Рич «Белее Белого»


– Скоро узнаем, – сказал Рич, глядя на сидящих рядом Джоша и его девчонку, притихших, как нашкодившие котята. – Если бы он пришел сюда от имени Бюро, нам вряд ли бы дали даже войти в здание.

– Это Совсем Цветная, – робко возразил Джош.

– Значит, нас вязали бы ниггеры и пуэрториканцы, если эта мысль доставляет тебе удовольствие. Я склоняюсь к тому, что он работает на себя. По старым завязкам, блат тут и там. Значит, на кону большой куш.

В воздухе пахло щелочью. Пришедшие с Ричем намибийцы замывали от крови пол и мебель и бинтовали бесчувственного Адамса. Молча, сосредоточенно, быстро.

– И поэтому я должен задать тебе один резонный вопрос, мой юный партнер, – альбинос достал из внутреннего кармана красивую дорогую сигариллу и бензиновую зажигалку. – Что же такое, о чем я не знаю, рассчитывал здесь найти этот дырявый господин?

– Здесь не курят, – механически уведомил Джош.

Белее Белого довольно хмыкнул. Один из его помощников приподнял Адамса и взгромоздил себе на плечо. Раненый тихо застонал.

– Не перестаю удивляться, как разнообразно действуют на людей стрессовые ситуации, – сказал Рич на публику, чиркая блестящим колесиком и выпуская первое сизое облачко. – Вплоть до полной потери реальности!.. Джош, я жду ответа.

Мальчишка молча показал рукой на засыпанный осколками пол.

– Карта Аксинии.

– Приторговываешь левым товаром, Джош?

Неожиданно заговорила девчонка.

– Оставьте Джоша, мистер Рич. Этот ролик я украла у своего отца. Кусочек запретных знаний, только и всего.

Белее Белого посмотрел на нее, как на ненормальную.

– Потом договорим, Джош. В сухом остатке – непонятный человек с дыркой в плече и слегка просроченными фэбээровскими документами. Я его увожу и помогаю ему забыть дорогу в Совсем Цветную. А ты больше не используешь мое оборудование не по назначению, договорились?

– Рич… Ты…

– Хочешь спросить меня, собираюсь ли я стереть ему воспоминание об этом со всех точек зрения неудачном дне? Безусловно. Правда, он в отключке, а работая не в диалоге, я наверняка попорчу что-то еще. Но я не убийца, Джош. Лучше ходить с легкой амнезией, чем лежать под землей. У твоего друга уже сегодня начнется новая жизнь. Иногда полезнее забыть, чем помнить. Я беру на себя этот маленький грех, чтобы на тебе не повис больший. Вопросы есть?

Рич развернулся, и, не прощаясь, зашел в лифт. Стремительный и высокий. На фоне своей охраны – белее белого.


Аксиния


Они остались одни.

Осторожно ступая по осколкам, Джош дошел до лифта, заблокировал дверь, и вернулся к Аксинии. Она кончиками пальцев дотронулась до его разбитой скулы.

– Цел?

Джош задумчиво посмотрел под ноги. Стекло стеклом. Наверное, только в микроскоп можно разглядеть, из чего же сделана брейн-карта.

– Что там, хотя бы, было?

Аксиния прислушалась к себе, улавливая чужое воспоминание. Чувствуя чужие мышцы. Окутываясь гулом трибун. Замирая в колодках.

Дождь, к счастью, закончился, и солнце стремительно сушит дорожку. Влажный воздух пахнет забегом. Терпкая адреналиновая волна чужого пота, пластмассовый душок покрытия, кислый дымок первого выстрела. Кубинец соскочил в фальшстарт. Теперь все будут бояться повтора.

Слева, плечом к плечу, покачивается Аткинс, нюхая воздух горбатым носом. Он бежит на золото. В него вкладываются деньги, его имидж уже пошел в раскрутку. Аткинс чувствует взгляд, скалит зубы.

«Время белых прошло, – слова тренера. – Ты с последнего парохода, Смит, – говорит прямо при всех, в раздевалке перед выходом на дорожку. – Никто не ждет подвигов, парень! Сделай корейца и кубинца. За остальных наших я спокоен – а вот тебе надо постараться».

– Ему было просто некому отдать это, – Аксиния старается, чтобы губы не задрожали, прижимает их к зубам. – Допинг – это как СПИД, только намекни, и ты один. Его бросили все, отвернулись и забыли в миг. А папа поверил каждому его слову.

Сотка – это быстро только со стороны. На середине пути дорожка становится бесконечной.

Кислород полыхает в легких, разрывая их изнутри. С каждым шагом железные штыри втыкаются в пятки до колен. Взмахом руки можно оторвать себя от земли и улететь в космос.

Аткинс висит черным призраком на периферии зрения. И это хорошо, потому что они идут вровень.

«Надо подкрепиться, Джон, – врач команды подкарауливает в уголке и протягивает пилюлю. – Тебе уже не двадцать пять, а эта штука поддержит сердце, чуть снизит кислотность, и безо всякого следа – проверяли в той самой лаборатории. Давай, давай, ковбой!»

– Эту запись надо было вывозить в Канаду. Или в Китай, или в Мексику – куда-то, где вещи можно называть своими именами. Здесь же… Здесь же одно враньё!

Воздух – патока, воздух – лёд, воздух – ртуть. Остается три шага, и нужно вдавить себя в невидимую стену, разорвать мироздание, сломить ход событий. Плевать на антропологические исследования, плевать на гнилые теории. Просто сделать предпоследний и последний шаг чуть быстрее и дальше, чем остальные.

Отбить руку дающую. Блестящая капсула летит к потолку. «Ах ты, тварь неблагодарная!» – врач кривится, а тренер смотрит оловянными глазами…

Остается просто долететь последние сантиметры. Рядом Аткинс падает грудью вперед на выдохе. Уже чувствует, что его обошли, обогнали, сделали. Остается позади и исчезает.

Ноги по инерции несут тело вперед. Не осталось воздуха, не осталось притяжения, пульс стучит в зубах, плечах, щиколотках, хочется перестать быть. И надо повернуться к табло и посмотреть результат.

Носорог стоит на четвереньках, уперевшись лбом в свою несчастливую дорожку. Какие-то люди бегут навстречу. Нереальные, запредельные цифры разгораются красным на самом большом экране.

«Сдохнешь на дорожке!» – хорошее пророчество перед забегом.

«Смииииииииит!!!» – кричит стадион единым тысячеэхим голосом.

Белый, знай свое место?! Не в этот раз, политкорректные ублюдки, не в этот раз!..

Джош гладит ее по плечам, по волосам, медленно прислоняет к себе. «Здесь жизни нет!» – утверждает размашистое граффити на заваленном заборе автопарка. Здесь нет будущего, а скоро совсем не станет прошлого. Замерли, прижавшись друг к другу, две смятенные фигурки, черная и белая.

Аксиния перебирает пальцами кудряшки на затылке Джоша, смотрит через его плечо на мертвенные воды Сент-Клера, и никак не решится, плакать ей… или плакать.


* * *


Как вы понимаете, запись абсолютно нелегальна. Ни гарантий, ни претензий. Чисто по знакомству могу впаять. Оба брэйн-ролика всего по сорок секунд, одно объятие, но подоплека, чувственный ряд – башню сносит. Новое искусство, амиго!

Парень – восемь долларов, девчонка – пятнадцать. За пару – двадцатка, по рукам?


ГОРГОН


- Не сметь умирать! – я лупил Кролика по щекам, всем весом вминал его грудину, пытаясь запустить остановившееся сердце.

Летучие мыши резвились над моей головой в злобном танце. Лицо Кролика посерело. За шелухой его никчемной оболочки была видна распахнутая клетка, зверьков в ней не было. Кролик умер.

Слюнтяй, трус, пустышка! Выбрал самый простой путь, ушел на каникулы. Где-то на другом краю света заорал новорожденный – вместо материнского прикосновения он почувствовал, как ласковые пушистые комочки словно в домик влезают в его мозг.

А мы почти добрались до Бэта…

Кролик работал тихо и незаметно. Невидимые ушастые зверьки с мягкими лапками и острыми зубками паслись на поляне желаний моего вечного врага. Бэту расхотелось есть и пить, танцевать и быть на публике. Даже выпускать свою летучую гвардию, пополняя за счет окружающих запас сил.

Пока Кролик грыз волю Бэта, я был рядом. Шаава и Шейех, две огромные змеи, выползли из моей макушки и раскачивались на кончиках хвостов. Наверное, я в такие минуты походил на надувного зайца. Шаава, властительница прошлого, откусывала Бэту воспоминания о его последних смертях. Пусть живет сегодняшним днем. Шейех, пожиратель будущего, пережимал нить судьбы Бэта каждый раз, когда он мог бы заметить нас с Кроликом и ударить в ответ.

Какое же щуплое в этот раз Бэту досталось тело! Невзрачный потрепанный дядька выехал из города на маршрутке. Погружен в мысли, он не смотрел в окно, как сомнамбула вышел на конечной и направился через дачные участки к песчаному карьеру. Длинный желтый холм дугой уходил вдаль от человеческого жилья. Одинокая фигурка медленно брела по склону.

Мы отпустили таксиста, и бросились следом. Нашей жертве стало просто некуда деться. Слева, справа и спереди холм обрывался величественными откосами, позади дорогу перекрыли мы. Бэт должен был обернуться, но ему не хотелось оборачиваться. Идти, стоять, думать, делать что угодно – не хотелось. Одинокая летучая мышка выпорхнула из его головы, заложила короткую петлю и спряталась обратно.

И тут Кролик споткнулся – упал набок и прокатился вниз по склону. Когда он вскарабкался обратно, небо было черным от перепончатых крыльев. Бэт стоял к нам лицом – я видел его сразу тремя парами глаз.

Летучие мыши собрались в два узких клина, развернулись в небе черной клешней, и устремились к нам. Когда стая оказалась совсем рядом, Шейех решил за меня, и метнулся вперед секунд на пять. Я стоял всё на том же месте, а хватающий ртом воздух Кролик корчился рядом на песке. Мышиный клин распался, и черный веер разворачивался далеко за моей спиной.

Шаава вцепилась зубами в память Бэта о сейчас – бесполезное дело, лишь бы сбить его с толку хотя бы на пару минут.

- Не смей умирать! – заорал я на Кролика, переворачивая его на спину.

Но было поздно. Каждая летучая мышь взяла у него капельку сил, а мышей прилетело много. Это и являлось проклятием Бэта – они плодились в его голове бессчетно, и он становился слишком опасен и для людей и для нас. Мы с Кроликом справились бы, но теперь я остался один.

Бэт не собирался повторять атаку. Дождавшись возвращения мышей, он издевательски помахал мне рукой. Тысячи крошечных лапок вцепились в его одежду. Бэт оторвался от земли и поплыл под шелест кожаных крыльев прочь. Я остался стоять над трупом Кролика.

Такого не бывает. Это противоречит всему, что я знаю о нас. Физический контакт с бестелесным зверьем невозможен. Но Бэт упорно перемещался по воздуху в клекочущем облаке и плевать хотел на все теоретические выкладки.

Я решился на последнее средство. Шаава едва дотянулась до нитей прошлого. Нашла нужную, отодвинула ее носом в сторону от остальных. И ужалила.

В тот день пятилетний мальчик узнал, что он – Бэт. Мы обычно говорим «очнулся» - звероносцами рождаются, а не становятся. Раньше или позже любой из нас начинает ощущать присутствие чужой жизни. Чем крупнее зверь, тем раньше он появляется. Медведя можно почувствовать в два года, рысь или пса – в три, кошек-кроликов в четыре. Змей – в десять. Ос – в двадцать пять.

Слишком долго рассказывать, как я узнал день нового явления Бэта. Но когда Шаава выпустила яд, то летящий на тысяче крыльев человек на мгновение забыл, кто он. Или вспомнил – как посмотреть. Этого хватило.

Труп Кролика я засыпал песком. Потом подошел к краю обрыва и бросил взгляд на искореженное тело на дне карьера. Где-то в мире родился еще один звероносец. Через пять лет он выпустит из головы первого летучего мышонка. Поймет, что его зовут Бэт. Вспомнит обрывки прошлых жизней. Лет через двадцать в его стае соберется пара тысяч особей. Его соседям придется привыкнуть к пониженному давлению, авитаминозу, малокровию. А когда люди начнут умирать, мы с Кроликом придем и убьем Бэта. Так уж повелось.


Посудомойки, официанты, поварята разбежались из кухни, словно за ними гнались пираньи. Я спустился по скользким ступеням. От сиреневых бутонов включенных конфорок дрожал воздух. Стальные столы жирно блестели.

Повар сидел в дальнем углу, усталый, сгорбившийся, настороженный.

- Здравствуй, Горгон, - сказал он, щуря и без того узкие глаза. – Уж думал, пора детские сады объезжать.

- Как мальчишка? – спросил я.

Повар развел руками:

- Тебя не было три года, Горгон.

- Что-то случилось?

- Да нет, ничего. Просто мальчик вырос.

В дверь заглянул удивленный охранник. Перед его носом проплыла большая зеркальная рыба, охранник не обратил на меня внимания и пошел дальше.

- Не обижайся! Я не потерял ни дня.

Повар недоверчиво хмыкнул:

- И приехал ровно в первый день после полнолуния? Думаешь, мне доставляло удовольствие лишний раз нянчить твоего Маугли?

Не хотелось оправдываться. В этот раз Бэт бегал от нас как никогда долго. Но почти год из трех я метался между обычными делами и Ей. Встречаешь человека, с которым хочешь провести жизнь, и забываешь о долге. А Она спрашивает: «Ты вернешься?», и улыбается доверчиво, и складывает руки на уже таком заметном животе…

- Услуга за услугу, Повар. Как обещано. Чего ты хочешь?

- Сначала забери мальчишку.

Из головы Повара выплыл косяк мелких серебряных рыбок. Крошечные плотвички быстрой стайкой скользнули мимо меня. Провожая взглядом их движение, я увидел тяжелую дверь с металлическим засовом. Я мог поклясться, что секунду назад здесь была только унылая кафельная плитка.

Повар распахнул дверь и впустил меня внутрь. Крошечная плохо освещенная каморка была засыпана обглоданными коровьими костями как пещера дракона. На топчане у дальней стенки скорчился голый подросток. Клочья серо-бурой шерсти застряли у него в волосах, прилипли к груди, валялись повсюду вокруг.

Маугли долго разглядывал меня против света. А когда узнал, то прыжком бросился вперед:

- Дядя Горгон!

Пока Маугли одевался, Повар цепко держал меня за локоть и жарко шептал в ухо:

- Ты самый старший из нас. Горгон, не для себя прошу, для всех. Ты не справишься – значит, никому это уже не под силу. Плохие времена грядут.

- Да о чем ты, в конце концов? – я подтолкнул мальчишку к выходу, серебристые рыбы плыли перед нами, скрывая от посторонних глаз.

- Горгон, ты обещал услугу. Я прошу тебя: убей Тролля.

- Что случилось, Повар? Ты из меня кого сделать хочешь? Ну-ка, поехали с нами!

Я думал, он сошлется на работу – последние посетители еще ковырялись в салатах и претендовали на десерт, но Повар безропотно кивнул. Мы вышли через служебный вход ресторана к моей машине. Маугли испуганно зыркнул на почти полную луну.

Я давно приметил место для его обучения. Недалеко от города, в стороне от дач, деревень, свалок, воинских частей и заброшенных фабрик. Высокий круглый холм, как торчащая из земли коленка.

- Дядя Горгон, - Маугли явно волновался, - а таких, как вы, много?

- Несколько сотен. А таких, каким был ты, никто и не считал.

- Был?

- Скоро узнаем.

Повар беспокойно зашевелился на заднем сиденье:

- Горгон, Тролль не наш. У него внутри неживое.

- Подожди, пожалуйста, полчаса! – я начинал сердиться. – Ты же видишь, чем я занят… - И, уже обращаясь к Маугли, - разница между звероносцами и оборотнями в том, что мы управляем бестелесным зверьем, не теряя себя. Ты уже укротил своего волка, не бойся, он больше не заберет твое тело.

- Но когда луна…

- Это закон: люди питаются солнцем, оборотни – луной, звероносцы – светом звезд. Как только ты почувствуешь звезды, волк потеряет власть над тобой. Пойдем!

Машина зашелестела бампером о высокую траву. Мы поднялись на вершину холма. Повар все мялся, но держал рот на замке.

Я позвал, и змеи медленно поднялись над моей головой. Маугли замер, вглядываясь в созвездия, словно пытаясь прочесть свою судьбу.

Я показал ему Вегу.

- Смотри только на нее. А теперь закрой глаза. Ты видишь ее?

Секунду он молчал, потом неуверенно кивнул.

Шаава аккуратно перекусывала нити воспоминаний Маугли. Чудовищная клыкастая тварь больше не разрывала собой его мышцы, не захватывала зрение и слух, не просила свежего мяса и горячей крови.

- А ты знаешь мое предназначение? – спросил мальчик.

- Не отвлекайся. Сам поймешь. Ты еще видишь звезду?

- Да.

- А слышишь своего волка?

Тишина.

- Да.

- Дай ему выйти.

Шейех подтолкнул мальчишку к правильному пути, не давая неверию или слабости взять верх.

- А теперь открой глаза.

Маугли с недоверием уставился на огромного полупрозрачного седого волка. Волк тоже посмотрел на мальчика и отвернулся.

Маугли взглянул на меня:

- Дядя Горгон! Ой, какой ты смешной!

Повар, не удержавшись от хвастовства, выпустил стайку цветных тропических рыбок. Маугли взвыл от восторга.

- Ну вот, - сказал я, - теперь познакомься с волком и дай ему имя. А мы пока потолкуем о своем.

Повар был тут как тут:

- Тролль – чужой, Горгон!

- И поэтому его надо убивать? Дружище, я сейчас в очень миролюбивом настроении. У меня вот-вот родится ребенок, может быть, уже этой ночью. От обычной женщины. Я люблю ее, и хочу подольше пожить спокойно. Что с того, что у Тролля в голове не зверь, а камни?

- Он… Он строит… Да что я говорю…

Повар схватился руками за голову и вдруг почти закричал:

- Посмотри на небо, безглазый ты дурак!

В три пары глаз я обратился к звездам. Шаава упивалась их светом, приносящим нам прошлое мира. Я привычно разбирал созвездия. Шейех беспокойно водил головой туда и сюда, и наконец, завладел моим вниманием.

- Что это? – мой голос сразу сел.

Четыре ночи спустя в черном-пречерном небе без единой звезды скалилась одинокая луна. Три ночи спустя лишь горстка звезд глядела на Землю через круглое окошко диаметром в три луны. Остальное лежало в темноте.

- Это, - сказал Повар, - если тебя не покоробит терминология, стена вокруг солнечной системы. Твоя и моя гибель. Новый мировой порядок. Когда мы все умрем, останутся только люди, оборотни и Тролль - когда он достроит стену. А случится это завтра. Когда последние лучи звезд достигнут Земли, будет уже поздно.

- Что же ты…

- Ты пропал на три года, Горгон. Когда ты охотишься, тебя чертовски сложно найти.

Где-то далеко-далеко Она кричала, вцепившись в руку акушерке. Мой сын должен был появиться на свет. А я – уйти, оставив этот мир непонятному существу с нечеловеческими замыслами.

- Как мы его найдем за сутки? В его голове все стены Земли.

Повар беспомощно опустил руки.

- Горгон, ты в этот раз дожил до двухсот лет. Мне нечего тебе посоветовать.

- А это не такой лысый дед, у которого из головы летят камни? – спросил Маугли.

Мы замерли.

- Я его вижу. Он на юге. У него настоящий замок на скале. Этот дед совсем сумасшедший.

- А кого еще видит твой волк? – осторожно спросил Повар.

- Дядю Горгона со змеями. Вас с рыбами. Маленькую девочку – она только что выпустила слона и играет с ним. Старую женщину с хорьками. Очень много, кого.

- Вот, Маугли, ты и узнал, что умеет твой волк, - сказал я. - Ты объяснишь мне, где именно живет Тролль?

- Вы хотите его убить, да? – у мальчика дрожали губы.

- Понимаешь, Маугли, это… Самооборона. Хотя убивать нехорошо.

- Я всё для вас сделаю, дядя Горгон! – сказал мальчик. И его волк исчез.

Где-то далеко уже с облегчением в последний раз застонала Она. Страшно зашипел Шейех. Закричал я. Как может кричать человек, у которого отнимают всё.

Седой волк с окровавленной пастью возник перед нами и прыгнул Маугли в голову.

- Всё, - сказал мальчик.

Повар молча плакал, глядя на меня.


За потрескавшимся бетонным забором, над четырехэтажным зданием роддома, кружили гигантские скаты. Большая белая акула лениво шевелила хвостом перед шлагбаумом на въезде, где в будке беспробудно спал молоденький чоповец.

Родильный дом ненадолго выпал из жизни города – нам помешали бы лишние глаза. Внутри в холле слышался лишь легкий треск радужных стрекозиных крылышек. Спала регистратура и гардероб, спали роженицы и врачи. На колченогой банкетке развалясь сидела молодая девушка в ярко-желтом мотоциклетном гоночном комбинезоне. Черные волосы почти закрывали лицо, но мне не нужно было видеть ее, чтобы узнать.

- Здравствуй, Либель!

- Привет, старая перечница. Как ты? – Либель шевельнулась, и дюжина стрекоз выпорхнула из ее волос, унося в коридоры вязкое марево сна.

- Красивое тело, мои комплименты, - ответил я. Мы собрались, чтобы совершить страшное, но я не собирался терять лица.

Из-за колонны появился Кузнец, нервно потирая громадные ручищи. Около него по полу прыгала саранча.

- Я уже веду медсестру, Горгон. Ты готов?

Я молча кивнул.

В парадную дверь вошли Повар и Арахна. За окнами по-прежнему плавали рыбы.

Арахна здорово состарилась. Черные паучки смотрелись заколками в седых волосах. Где-то в городе ревели машины, запертые в непролазных пробках. Где-то из канализационного колодца хлестал кипяток, заливая тротуары и проезжую часть. Роддом не принимал посетителей.

Дебелая санитарка с застывшим лицом шла по центральному коридору. Держала в руках толстый сверток, перевязанный голубой ленточкой. Мой ребенок не успел родиться, но она этого не знала, и торжественно протягивала мне укутанное тельце. По плечам и макушке санитарки сосредоточенно ползали крупные песчаного цвета кузнечики.

- Поздравляю, папаша!

Да уж. Я разглядывал крошечное человеческое лицо. Зная, что его уже нельзя считать человеческим. Чувствуя присутствие силы, перед которой любой звероносец казался безвольной пылью.

Одурманенная санитарка медленно села рядом с Либель. Несколько стрекоз закружились над ними. Саранча ускакала к Кузнецу.

- Ты готов? – спросил Повар.

Я положил ребенка на пеленальный столик и развернул. Малыш улыбался, или мне только показалось? Нужно было произнести всего два слова, но мне не хватало воздуха.

- Здравствуй, Тролль, - из-за моей спины сказал Повар.

Сначала ничего не произошло, и на какую-то секунду я успел поверить, что ошибся.

Новорожденный не может сознательно управлять зверем. Или камнем. Здание дрогнуло. Треснула в полу бетонная стяжка. С потолка посыпалась штукатурка. На лужайке перед роддомом из земли полезли камни. И вдруг все стихло.

На белом одеяльце в окружении вышивок и рюшечек лежало несколько горстей крупной гальки, каменных обломков и песка. По одному, молча, звероносцы подходили к столу и разбирали по чуть-чуть. Кусочки, на которые распался мой сын, будут закопаны в землю, утоплены в колодцах, растолчены в пыль, и никогда не соберутся вместе.

Стрекозы, пауки, саранча, рыбы прятались в головы своих владельцев. Звероносцы уходили по одному, не прощаясь, подавленные и молчаливые.

- Вот! – неизвестно откуда возник Маугли, и сунул мне в руки большую пластмассовую куклу. – Вы просили, дядя Горгон.

Я положил куклу на одеяло, она что-то вякнула. Я закутал ее и обвязал голубой ленточкой.


Пока роддом очнется от морока, пока Она соберет вещи, выйдет из палаты, попрощается с медсестрами, добежит до лестницы, я успею написать еще несколько строк.

Шаава и Шейех величаво покачиваются в боевой стойке. Им предстоит сделать самое важное в их непонятной жизни. Сделать для моего любимого человека.

Она вот-вот выйдет на лестницу. Я буду стоять внизу, у самых ступеней, держа в руках нашего ребенка. Она пойдет, а потом побежит вниз, сияющая, гордая, любящая. Я не смогу объяснить ей ничего.

Поэтому Шаава бросится на ее прошлое всей своей мощью. Такое можно осуществить лишь однажды, и это тот случай. Змея вонзится в Ее воспоминания так, что от прошлого останется только несколько ступенек. Шейех сделает так, что Она не добежит до конца лестницы.

А потом Шаава и Шейех вопьются друг другу в хвосты – пепельное прошлое и радужное будущее. Моя любимая, как мошка в янтаре, навсегда останется бегущей вниз по бесконечной лестнице в предвкушении счастья. Я не могу изменить движение мира – но вырву из него крошечный кусочек.

Шаава и Шейех уже не смогут оторваться от поглощения друг друга. Меня закружит в огненном водовороте, моя память, разбухшая, гноящаяся, взопревшая за двести бессмысленных лет, наконец хотя бы ненадолго распадется на части.

Змеи получат долгожданную возможность сменить кожу. Последним, что я увижу, будут светящиеся брызги, когда золотые чешуйки Шейеха разлетятся по небосклону, занимая место потерянных звезд. И я, наконец-то, отдохну.


Но прежде, чем это произойдет, я должен доверить тебе одно важное дело. Что ты крутишься, я тебе, ТЕБЕ говорю. Тебе казалось, что я пишу это всё просто так? Спасибо, я знаю куда более интересные способы убить время! Простое письмо или дневник тебе бы читать не захотелось – а теперь я уверен, что ты дойдешь до конца.

Глядя глазами Шейеха в твое будущее, я еще раз убеждаюсь, что могу на тебя положиться. Слушай внимательно!

Через четыре года с небольшим тебя занесет в чужой город по какому-то делу. Начало мая будет жарким и солнечным. Ты пойдешь наискосок через широкий двор, не по асфальтовой дорожке, а по пыльной вытоптанной в прошлогодней траве тропинке.

Так ты попадешь на детскую площадку со сломанными качелями, перекошенной каруселью и грязной песочницей. Там ты увидишь мальчика в панамке. Сидя на корточках спиной к тебе, он будет рисовать на песке корявого человечка с длинными-длинными ушами, как у мультяшного зайца.

Так вот. Подойди к этому мальчику и скажи громко и отчетливо:

- Здравствуй, Горгон!


ЕСЛИ ЧТО-ТО СЛУЧИТСЯ


Дрюху и Карена нашли на Варшавке, за двести метров до развязки МКАДа, в прямой видимости гаишного поста. Поутру машину занесло снегом. Патрульный смел со стекла пушистое белое крошево, и долго заглядывал в тёмную прореху, как в давно немытый аквариум.

Потом отошел в сторонку. Вынув ладонь из теплой рукавицы, щелкнул рацией. Пока не появилась скорая, а за ней и одноглазые, он топтался в паре шагов от заднего бампера, хватаясь губами за фильтр дешевой сигареты.

Дрюха откинулся на спинку кресла, запрокинув голову. Карен на заднем сиденье полулежал, упершись лбом в подлокотник двери.

По крайней мере, так я себе всё это представил, пока слушал сбивчивый рассказ Тигры. Дурацкая привычка – дорисовывать картинку. Или события. Или характер человека. Потом больнее.

Согревая пальцы, она сплела их на своей кружке. Пересказывала мне необязательные подробности дознания, ритуальной волокиты, похорон, поминок – совершенно спокойно, будто речь шла вовсе не о гибели ее брата и мужа, двух самых близких ей людей. Не считая меня.

Только по поверхности чая разбегались мелкие круги, выдавая дрожь Тигриных рук. Она добралась до главного:

– Мне угрожают.

Я не стал ничего спрашивать, только посмотрел чуть внимательнее.

– К нам влезли в квартиру, но ничего не взяли. У Дрюшки – то же самое. Приходил безопасник с их работы, из «Технопарка» – он уверен, что брат мне что-то передал.

– Чем они занимались? – я ни разу в жизни не видел напуганную Тигру, но всё когда-то случается впервые.

Тысячеваттная лампочка, вкрученная по ее просьбе, достаточно сносно освещала кухню. Когда-то хватило бы и пятисотки. «Субъективный фактор» – эпитафия на могиле классической физики. Рядом с кем-то свет разгорается, рядом с кем-то меркнет. Под чайником плясал огонь, холодильник содрогнулся в конвульсии и тихо загудел.

– Что-то с биолампами. Там такой режим секретности, что они даже дома прослушки боялись. Дрюша быстро поднялся, получил тему, лабораторию, а Карен… Короче, он застрял. Там и сям на подхвате. Подготовить культуру, постоять у центрифуги, заполнить журнал. О диссере даже заикаться не давали: хочешь – работай, не хочешь – уходи. Таких денег больше никто платить не стал бы.

Сонная осенняя муха выползла из-за солонки и отправилась пешком через весь стол.

– И?

– Они думают, что Дрюша что-то вынес из своей лабы. И хотят получить это назад. Только это бред – там же сканеры, закрытая сеть, три уровня досмотра… Вот.

Понять, когда Тигра врёт, мне тоже удавалось почти всегда. Я подлил ей чаю.

– Давай, рассказывай уже.

– Так я же…

– Или уходи.

– Савва!

Я выдвинул табуретку на середину кухни, сел к Тигре лицом, оперся локтями о колени. На таком расстоянии я чувствовал, как пахнет ее кожа. Старался смотреть ей в глаза, а не на живот. «Кто там?» – спросил я, едва она вошла в квартиру. – «Кто-То-Там Каренович», – ответила она. А что я рассчитывал услышать?

– Слушаю внимательно, Тамар.

Тигра обиженно прикусила губу – не любила свое имя, и я об этом прекрасно знал.

– В общем, Карена пытались купить.

Я кивнул.

– Он получил деньги. Много. Без обязательств, просто за беседу. Он ничего толком не объяснял. Говорил только про перспективы и новую работу. Подбил Дрюшку.

Я спрятал лицо в ладонях:

– Идиоты…

– Не надо так, – тихо попросила Тигра.

– Прости. Ты сказала, получил деньги. От кого?

Она вдруг заплакала и убежала в ванную. Мои ощущения от появления Тигры менялись быстрее, чем картинки в калейдоскопе. Изумление – отчуждение – горе – жалость – отчуждение – тревога. Большая тревога.

Вволю нахлюпавшись, и бросив полотенце по привычке на стиральную машину вместо того, чтобы повесить на крючок, она вернулась к столу.

– А это что? – спросил я, показывая на большую сумку, спящим зверем замершую в темном коридоре.

– Поживу у тебя, – сказала Тигра.

Нет, это не прозвучало как вопрос. Четкое и ясное утверждение. Констатация факта. Тигра, копирайт.

– Поставлю тебе раскладушку в кабинете, – я поднялся и прошел мимо нее, стараясь не коснуться округлости живота. – Ты надолго?

Тигра не ответила, но почти наверняка неопределенно пожала плечами.

В кабинете она с интересом разглядывала кюветы, бачки, полки с реактивами, два разлапистых увеличителя с переделанными макушками. «Па-па-пам пам-пам», – начала тихонечко напевать, отбивать губами ритм. Пам-пам, Тигру мучает любопытство.

– А чем ты теперь занимаешься?

– Я ночной фотограф.

– Ты?! – Тигра усмехнулась. – Я многое пропустила!

– Почему нет? У меня была пятерка по химии!

– Как много нам открытий чудных…

– Так кто заплатил Карену за беседу?

В ответ я услышал худшее, что можно было предположить:

– «Кандела».


Тигра ушла спать, а я всё сидел за столом.

Две визитки лежали передо мной. На первой блестело составленное из микросхем деревце «Технопарка», на второй дрожало стилизованное пламя свечи. «Кандела». Вечные конкуренты, противники, враги. Я их не звал – вольфрамовые бароны сами пришли за мной.

Что же произошло?

Мы вместе закончили лучшую в Москве биологическую школу, учились в одном потоке в универе. Наш путь был предопределен. Казалось бы. Только такие отщепенцы как я, да Зингер, да Механик, отказались от блестящего будущего в пользу непонятно чего. Остальных разобрали как горячие пирожки.

А я никогда не рвался ни в фармацевтические концерны, ни к вольфрамовым баронам. Интуитивно, что ли? В любой преуспевающей компании среди мудрых гениев в белых халатах нет-нет, да и мелькнет совсем другой типаж, волчий оскал, глаза-буравчики, и такому не составит труда объяснить тебе, что ты виноват всегда, по определению. Дрюхе и Карену продырявили головы. И отмашку дал кто-то из тех, с кем они хохмили в курилке, шутливо чокались на новогодней тусне, соприкасались локтями в лифте. Мир большого бизнеса. «Ничего личного».

Моя работа тоже не считалась простой. Я давно привык к повышенному вниманию со стороны всяких ОБЭПов и УБОПов – таковы правила игры. Рынок ночной фотографии развивался так же быстро, как темнел мир. И так же быстро криминализировался, как росли цены на вольфрам, фосфор и магний. Добыча и продажа этих веществ недавно перешла под госконтроль, и нелегальный бизнес расцвел в одночасье. Ведь освещение и фотография всегда шли рука об руку. В отсутствии света требовались новые решения. Полуподпольные мастерские наладили производство плёнки со светочувствительностью больше трех тысяч единиц. Цифровая техника, ненадолго потеснившая аналоговую оптику, ушла в небытие – если не считать «дневных» любительских моделей.

А спрос на съемку в темное время суток никуда не делся. И клиентов мало интересовало, где и как мастер берет материалы, по какой технологии обрабатывает изображение – их волновал только результат. За соответствующую цену.

Стараясь не скрипеть паркетом, я прокрался мимо полуприкрытой двери кабинета, наощупь расстелил кровать, скинул с себя всё и нырнул в постельную прохладу. Почему-то вспомнился Дрюха: «Или ты, безмозглая голова, сделаешь из моей сестры царицу Савскую, или…» Тогда он не придумал, что – «или», расхохотался и хлопнул меня по плечу.

На кухне в часах громко цокали копытца времени. Я поймал себя на том, что пытаюсь услышать дыхание Тигры.

То, что она здесь, снова здесь, в соседней комнате, в десяти шагах от меня, не давало уснуть. Слишком долго я строил ограду, отделял себя стеной, работал над тем, чтобы даже случайная мысль не вернула меня к ней.

Три года – это и много и мало. Всё быльем поросло? Вряд ли…

Я незаметно провалился в сон, и даже, кажется, успел выспаться. Но волосы щекотали губы, лезли в нос, а когда я попробовал сдуть их, то забрались в рот. Я открыл глаза и долго таращился в бесконечно далекий потолок, возвращаясь в себя, ощупывая реальность, восстанавливая, кто я и где я.

Тигра пристроила голову у меня на груди, макушкой к моему подбородку. Левую руку и коленку по-хозяйски разместила на мне. Тугой литой живот упирался в мое бедро. Судя по дыханию, Тигра безмятежно спала. А по моему сердцу можно было изучать регтайм. Да что же это?!

Я осторожно высвободился, сначала из-под ноги, потом из-под руки, и, наконец, осторожно переложил Тигрину голову на соседнюю подушку. Отодвинулся на самый край, стараясь понять, чего во мне сейчас больше – бешенства или вожделения. Неужели она решила, что можно вот так? Айн-цвай, прыг-прыг, три года в трэш? Унижение, и обиду, и боль – следом?

Тигра хмыкнула во сне, шлепнула ладонью по пустому пространству между нами.

– Сауш, я так соскучилась по твоему плечу! – сказала в никуда, полушепотом, тем голосом, который я больше всего любил.

Мне очень захотелось ее ударить.

Пять лет назад, когда мы только разглядели друг друга, словно сняв с глаз фильтры, забыв, что мы «настоящие дружбаны», не замечая Дрюхиных нахмуренных бровей, с удивлением обнаруживая перед собой свою судьбу, как казалось тогда… Так вот, Тигра однажды спросила, как меня зовут дома, самые близкие. Саушка, смущенно признался я. Тогда можно, я буду иногда звать тебя так? Можно?

Потом имя затерлось, поюзалось: «Саушка, не забудь ключи!», «Саушка, я сегодня поздно!», «Дурак ты, Саушка!». Да, дурак. Даже когда Тигра съезжала от меня – очень буднично, по-деловому, безо всяких эксцессов, – то приложилась сжатыми губами к моей скуле, и подытожила: «Ты так Саушкой и останешься, а я меняюсь, мне воздуха нужно, чего-то нового, взрослого, сумасшедшего… Другого, понимаешь?» – вынуждая меня кивать и поддакивать, кивать и поддакивать. Кажется, даже утешать – теперь я уже не помнил.

То, что в тот же день Тигра отправится к Карену, мне бы не привиделось и в страшном сне. Я потерял разом любимую и двух лучших друзей.

Теперь сквозь домашнюю тьму я вглядывался в контуры ее тела. Я так и не понял, просыпалась она или нет.


Еще часа два я ворочался, перебирая день за днём нашу жизнь с Тигрой, вороша всё самое неприятное и злое. Потом встал, вышел на кухню. Не зажигая света, сварил кофе. Какой тут – спать! Смотрел в окно, пока облака не начали бледнеть на востоке. Черные ломаные контуры крыш, и ни огонька – как в безлюдных горах. Лишь вдалеке едва заметно зеленел островерхий минарет, а за ним белым пятном выделялась колокольня. Ночи всё темней.

В последние недели работы заметно прибавилось. После того, как я сам рассчитал и смастерил вспышку, что по нынешним временам считается задачей нетривиальной, заказы посыпались один за другим. Появление Тигры смешало все планы на день.

Я перебрался в кабинет, включил компьютер, придвинул ближе к себе старенький монохромный монитор. Пять лет назад Дрюха еще удивлялся, почему я его не выкину. А теперь я всерьез подумывал купить брайлевский экран и научиться читать кончиками пальцев. В наши странные дни это казалось логичным решением. Дни всё темней.

К девяти утра я разобрал почту и сел считать предстоящие расходы. Отвлек звонок в дверь. Сонный курьер заставил меня расписаться в получении и сунул в руки небольшой плотный конверт.

Внутри обнаружилось письмо и плоский карандашик флэш-карты. Я развернул листок. Дрогнули руки.

«ЕСЛИ ЧТО-ТО СЛУЧИТСЯ…» – бросился в глаза Дрюхин торопливый почерк. Все буквы заглавные, и не одна к одной, а как рассыпанный горох.

«Если что-то случится», – писал он, – «то наше открытие просто больше некому доверить. Извини, Сав, что втягиваю тебя в это.

Последние годы я вел исследования бактерий-люминофоров для биоламп. Похоже, сейчас нас прикрывают. Лаборатория опечатана, компьютерные данные стерты. За мной второй день таскается тип из нашей службы безопасности.

Я знаю, что ты давно не касался специальности, но расчеты – посмотри флэшку! – будут понятны даже старшекласснику. Мы сделали новый источник, Сав!!! Совсем новый – не по форме, а по принципу. Наша новая бактерия просто сияет за счет сжигаемого кислорода. Я собирался назвать это «фотогорением».

Ты бы видел, как работает лампа! На решетку наносится слой культуры, вентилятор обеспечивает подачу свежего воздуха. Ни вакуумных колб, ни высоковольтных разрядов. Новый свет уже у нас в кармане.

А мои боссы – в ужасе. Они считают, что технология настолько проста и дешева, что мы не сможем ее сохранить в своей собственности. Когда я увидел, что «Технопарк» не в восторге, то решился на определенные шаги. Но боюсь попасть под серьезный пресс, поэтому – подержи эту флэшку у себя какое-то время. Когда всё устаканится, я заберу ее…»

«Пресс» – это слабо сказано, Дрюха. Я воткнул флэшку в разъем компьютера и быстро просмотрел файлы. Здесь действительно было всё – от протоколов генетической обработки материала до схемы сборки конечного изделия. При наличии минимальных навыков в микробиологии и химии биолампу можно было изготовить с нуля за пару недель.

Попади такая штука в общий доступ, самый жесткий и кровавый рынок – рынок света – развалился бы на куски.

Если, Дрюха, всё это не вымысел. Хотя за вымысел обычно не убивают. Ты думал, что нашел сундук с сокровищами, и не обратил внимания, что твой клад тикает… А теперь эта бомба у меня в руках. И продолжает тикать.

Мне стало очень неуютно. Я едва заставил себя дочитать письмо.

«Когда всё устаканится, я заберу ее. Наверное, перестраховываюсь, но так мне спокойнее – и за себя, и за Карена, и за Тигру. Особенно за нее – ты же знаешь, как она любит везде совать нос. А так я хотя бы уверен, что она останется в стороне от этой истории.

Будь здоров! Надеюсь, что до скорого!

Андрей».

С учетом обстоятельств последняя фраза звучала весьма специфически. Я добрёл до дверей спальни. Тигра во сне раскинула руки-крылья. Волосы закрыли лицо фатой. Голая нога легла поверх одеяла. Дрюха, разве ты не знал, что твоя сестра не из тех, кто остается в стороне?

«Если что-то случится… Если что-то случится…» – повторял я раз за разом. Получался странный шипящий звук, как из-под патефонной иглы.

Я подумал, что нужно смотреть фактам в глаза. Ты мертв, Савва. Мертв с того момента, как почтальон курьерской службы позвонил в твою дверь. Бывают тайны, несовместимые с жизнью. Чумной кубок, черная метка, «трахома-передай-другому» – уже у тебя в руках.

Как крыса грызет орешек – крутит, вертит, ищет трещинку, скол, прореху в блестящей броне, – так и я попытался решить вставшую передо мной задачу.

Для начала – скопировал все файлы с флэшки в свой архив в сети. Потом минут пять формулировал для Тигры простые правила жизни на сегодняшний день. Не выходи из дома. Никуда не звони, ни с мобильника, ни с домашнего. Не заходи в сеть под своим именем.

Голова шла кругом. Вчера вечером я считал себя одиноким мужчиной «без отягчающих обстоятельств». Теперь на мне повисла Тигра, да еще и со своим запроектированным ребенком, а «отягчающее обстоятельство» мне просто доставили почтой.


Старшая сестра Аркаши Зингера держала клуб на Таганке. Мой однокашник, соответственно, не устремился в большую биологию. Сегодня я должен был сделать у них снимки первой в Москве черной дискотеки.

Тигра до моего ухода не проснулась, и так было даже лучше – на личные заморочки сейчас не было времени.

Ночью подморозило, но, судя по бледному небу, новых снегопадов не предвиделось.

Таксист всю дорогу перебирал радиостанции. Америка нудно угрожала Северной Корее санкциями. В Израиле и Турции опять что-то взорвалось. На Дальнем Востоке произошли каскадные отключения электроэнергии. Дума приняла в первом чтении законопроект о государственном регулировании цен на все типы ламп накаливания. Поздновато, но приятно. В Костромской области ожидалось прободение облачного покрова, страдающим сердечными и сосудистыми заболеваниями рекомендовали оставаться дома. Кассовые сборы нового блокбастера «Эверест» в первые выходные проката составили пятнадцать миллионов долларов…

Зингер встретил меня в дверях «Вечной тьмы». Трава и бухло достаточно серьезно изменили его внешний вид. К паспортным двадцати семи можно было смело докинуть десятку.

– Классно, что ты занялся хорошим делом, – сказал он. – Хоть повод увидеться появился.

По темным коридорам провел меня в небольшую комнатку, увешанную плакатами рок-див.

– Что будем снимать? – спросил я.

– Торопишься, – обиженно сказал он. – Рассказал бы хоть, кто где, а то я никого из наших уже год не видел. Кофе? Ройбуш? Матэ?

– Что-нибудь.

Я просто обязан был сказать ему про Карена и Дрюху, но не сделал этого. Повспоминали однокурсников и одноклассников. Потом он спросил про Тигру.

– Разбежались, – ответил я. – Да ладно, давно уже, проехали.

За тройным стеклопакетом бесшумно проплывали машины. Первый же глоток кофе напомнил мне, что я забыл позавтракать.

– Ты представляешь себе, что такое черная дискотека? – Зингер перешел к делу.

– В общих чертах. Читал. Лондон, Бремен, Чикаго. Минимум света, максимум цвета.

– Теперь добавь Москву. Сейчас спустимся вниз, посмотришь. На той неделе открылись, фурор и аншлаг! Хотим закрепить успех, нужны качественные снимки. Справишься?

Я достал из рюкзака портфолио с лучшими работами.

Зингер просмотрел его, одобрительно кивая.

– Порядок. Справишься. Только одна тонкость – снимаем для ночного журнала.

– Это название?

– Отстаешь от жизни, Сав! Слышал про издательство «Ночная книга»? Нет?

Вытянул с полки обычный детектив в мягкой обложке.

Я потрогал пальцем черный корешок, перелистал страницы. Флюоресцирующие буквы при дневном свете терялись на идеальном антрацитовом глянце.

– Как-то это противоестественно, – чуть поморщившись, сказал я. – Та же хрень, что и черные макароны. Поглощение негатива.

– Рост тиражей – триста процентов в год, – пожал плечами Зингер. – Нормальный бизнес, эмоции побоку. Люди просекли фишку, что света в ближайшее время не прибавится, отреагировали. Лучше читать цветное по черному, чем бегать за «светиками» или надеяться на «субъективный фактор».

– Веди, – сказал я.

Лифт унес нас в глубокий подвал. Сейчас, днём, в зале было пусто. Широкий овальный танцпол, по краям на возвышении два яруса столиков и диванчиков. От десятков тысячеватток, освещавших черные стены, тёк душный, перегретый воздух.

– Дим! – крикнул Зингер через зал парню за диджейским пультом. – Включи рабочий режим, хочу похвастаться перед фотографом. И девчонок позови, пусть попрыгают.

Дима кивнул и убежал через служебный вход.

– Весь танцпол – это динамик. Музыка бьет под коленки. Офисное здание, ночью жаловаться некому, – ощерился Зингер. – У нас лучшие басы в столице.

Свет погас везде одновременно. Первые секунды глаз еще мог ухватить меркнущие зигзаги нитей накаливания, а потом пришла темнота. Невероятная, подземная, абсолютная.

– Ну как? – весело спросил Зингер. – Плющит?

Я не успел ответить, потому что пол под ногами дрогнул. Снова и снова. Это даже не было звуком – просто легкие ритмичные удары. Наверное, так ощущаются легкие землетрясения.

Внезапно я стал различать очертания зала. Синие полосы обрисовывали каждую ступеньку, грани колонн, углы, косяки, балки. Будто я попал в координатную сетку. Края столиков, ножки стульев светились пронзительно-зеленым. Цвет задал окружающему пространству четкие рамки. Я поднял руки к глазам. Белые нашивки на рукавах тоже ярко блестели. Зингер оказался виден весь, кроме лица – его костюм был разрисован желтым и розовым под скелета. Зингер без головы.

На танцпол выбежали две красотки из подтанцовки. На лицах – светящиеся маски, а трико расписаны длинными продольными полосами.

Мир вокруг меня состоял из цветных нитей, плывущих, качающихся, дрожащих, бьющихся в такт с подземными барабанами. Тьма и ритм.

Мне оставалось придумать, как это можно сфотографировать. И кое-что поважнее.


Вход в метро смотрел на меня разинутой пастью. Люди огибали меня, спешили во мрак. Я последовал за ними.

С недавних пор ступени эскалатора тоже стали подкрашивать флюоресцентом. Тлеющие столбики ламп только мешали – света они почти не давали. Голубые перила, а между ними – оранжевые полоски ступенек – как рельсы и шпалы, уходящие вниз. Темные силуэты людей. Цветные нашивки на плечах, спинах, локтях. Неразличимые лица.

На платформе стоял наряд одноглазых. Они проводили меня внимательными взглядами сквозь приборы ночного видения. Интересно, как я выгляжу в инфракрасном диапазоне?

В вагонном сумраке покачивался лес темных голов. Я проехал до «Китай-города».

На выходе подошел к таксофонам.

– Господина Смирягу, пожалуйста!

В трубке заиграла та же мелодия, что сопровождает все рекламные ролики «Технопарка».

– Слушаю. – Голос был не грубым, скорее матёрым.

– Господин Смиряга? – спросил я, закрыв шарфом трубку. – Андрей Тягаев попросил меня встретиться с вами и передать один предмет. Вы свободны сегодня?

– Подъезжайте, – сказал собеседник.

– Не-е, мы так не договаривались! – капризно ответил я. – Андрей совсем, что ли, очумел? Не можете сами приехать, так пришлите кого-нибудь.

– Где встретимся? – спросил Смиряга, начальник отдела безопасности центра, где работали Дрюха и Карен.

– Сегодня в одиннадцать, в клубе «Вечная тьма» на Таганке. Я забронирую столик на ваше имя.

Не дожидаясь ответа, я нажал на рычаг. И сразу набрал второй номер. Там не играла музыка. Трубку сняли с невнятным «алло».

– Карен Саарян кое-что для вас приготовил, – сказал я. – Вы еще заинтересованы?

– Да, – сухо ответил ничем не примечательный голос. – С кем имею честь?

– После одиннадцати вечера из клуба «Вечная тьма» выйдет человек по фамилии Смиряга. Можете попросить у него то, что вы ищете.

– Вы меня с кем-то путаете, – поскучнел собеседник.

– Значит, файл «Фотогорение» возвращается домой.

Несколько секунд в трубке был слышен только шорох статики.

– Что хотите за информацию?

– Если всё получится, тогда и обсудим, – сказал я.

– Разумно.

Я повесил трубку и быстро ушел от автомата, то и дело оглядываясь. Паранойе только дай волю!


Турбюро, где работал Миха Никольский, занимало целый этаж в офисном здании на Покровке. К Механику я приезжал по два-три раза в месяц. Здесь ничего не изменилось – в меру бестолковые, но предупредительные девчонки-менеджеры опять попытались отправить меня за рубеж. Или у меня внешность такая незапоминающаяся?

Механик вышел из недр офиса и увел меня с собой. Он отпустил длинные волосы, и вид имел слегка потусторонний. В расстегнутом вороте побрякивали висящие на тонкой цепочке крестик, полумесяц, звезда Давида и какая-то тантрическая штучка.

– Потрясающая новость! – сразу решил поделиться он. – Только, чур, не смеяться! Ты слышал, что старообрядцы вообще отказались от искусственного освещения?

– Это от какого – от искусственного? – не понял я. – От ламп дневного света, что ли?

– От любого рукотворного, – наставительно сказал Механик. – Свет – от Бога, и не нам за Божьи дела браться! Они молятся, и у них светло!

Я постарался не смеяться, потому что пообещал.

Тут его позвали к телефону.

Молчаливый сын Механика, которого тот частенько забирал с продленки к себе на работу, сидел за столом у окна и никак не реагировал на нашу болтовню. Вытянув губы трубочкой, он склонился над альбомом, куда перерисовывал с календаря турецкий отель. Городушки из кубиков выглядели вполне законченными, и мальчишка уже взялся за небо. Выбрал из большого набора коротенький серый карандаш, оставил в углу свободный кружок солнца, и начал не слишком умело заштриховывать всё вокруг.

– Давай, покажу, как…

Механёнок охотно отдал карандаш мне.

– Смотри, закрашиваем равномерно всё небо…

– А солнце? – возмутился мальчишка.

– Не спеши! – я закончил и взял ластик. – А теперь – вот так, только слегка, не нажимая…

В относительно ровном сером небе появилась круглая светлая проплешина.

– Ух ты!!! – детскому восторгу не было предела. – Как настоящее!

Вернулся Механик, озабоченно глядя на часы.

– Извини, – сказал я. – Давай… и я побегу.

– А подождать можешь? – спросил он, думая о чем-то своем. – Или лучше – пойдем со мной. А то уже без одной минуты!

Он завел меня в пустой кабинет, задернул шторы, не включив света, и достал из шкафа молельный коврик. Что-то новое.

– Сейчас ты увидишь простой, но веский довод, – заявил Механик.

– В пользу чего? – спросил я, но он не ответил.

Механик расслабил узел галстука, расстегнул пиджак, и опустился на колени, повернувшись лицом к окну.

– Дева Мария, несущая нам благость и успокоение! Иисус, сын ее, принявший наши грехи! Аллах, великий и всемогущий! Изида и Один, Ра и Кетцалькоатль! Не оставьте нас во тьме, детей ваших грешных!

Я понял, что для закупки реактивов и фотобумаги мне пора подбирать другого дилера.

Механик не прерывал своей страстной молитвы. Он плотно прошелся по греческому и северному пантеону, надолго застрял в Индии, поблуждал в Латинской Америке, и всё это представление выглядело бы не только смешным, но и противным, если бы Механик не начал светиться. С каждым новым словом, с каждым искренним обращением темная комната становилась чуточку светлее. Он просил за себя и близких, за друзей и врагов, за страну и мир. Яхве и Иштар, Перун и Инти внимали его призыву. Свет струился из его рук, лепестками разлетался по комнате, отбрасывая случайные блики, меняя цвет от розового и золотого до голубого и фиолетового.

Я жил, не задумываясь, почему любые храмы чуть светлее остальных зданий. Почему заряженные амулеты – «светики», которые в киосках можно было взять на сдачу с пива, – могли на несколько минут осветить небольшое пространство вокруг себя. Почему во всех крупных фирмах обязательно присутствовал мелкий служка какой угодно конфессии, проводя время в молитвах и поддерживая «субъективный фактор». Всё это мне казалось естественным, я не помнил другого.

И наверное, не так важно было, к кому обращался Механик, коли его искренность притягивала свет.

Когда он замолчал, комната приняла обычный вид. Механик поднялся, свернул коврик и открыл дверь в коридор. Мы вернулись к его рабочему месту. Первое, что бросилось в глаза, это сияющие экраны мониторов. Я любил яркие цвета, которых так не хватало в обычной жизни под вечно серым небом.

Никто из коллег Механика не выказывал удивления – видимо, к подобным экзерсисам все уже привыкли.

– Держи!

Он достал из стола непрозрачный пакет. Внутри зашуршали мешочки дорогущего проявителя.

– Слушай, Мих! – после увиденного мой вопрос казался неуместным, но я не мог не задать его. – Ходят слухи, скоро появятся новые биолампы, с постоянной светимостью и долговечные. Какой-то принцип, обратный фотосинтезу. Что скажешь, это реально?

Он посмотрел на меня как на больного. Я ждал очередной отповеди, но Механик был крайне конкретен:

– Савва, ты меня удивляешь! Если такая штука возможна, то твои лампы будут выжигать кислород, разменивая его на люминофорное свечение материала…

Я думал, что он разовьет мысль, но на это Механика уже не хватило:

– И свет – это другое! Светло вокруг, когда у тебя светло внутри!

Одухотворенный вид не помешал ему взять с меня надбавку за срочность.


Уже смеркалось. Я взбежал по ступеням дома, в котором провел своё детство.

Бабушка обрадовалась, засуетилась:

– Совсем забегался, совсем замотался! Как знала, что зайдешь – только суп выключила! Мой руки, и на кухню!

Усадила меня к столу и загремела тарелками на сушке.

– А что вы делали со светом, ба? – спросил я. – Вот когда были молодые – куда девали такую прорву света?

– Да разве ж была – прорва-то? – удивилась она, замерла с половником над кастрюлей. – Откуда бы взяться-то чему – жили небогато, сорок ватт вкрутишь – уже буржуйкой обзывают. Ты же, наверно, и не помнишь – электричество было сто десять вольт, а лампы – вон, с поварешку размером.

– А как же вывески, гирлянды, реклама, иллюминация?

Бабушка усмехнулась чему-то своему, давно забытому.

– На праздник, Саушка, на праздник. Ты тогдашнюю жизнь с нынешней не равняй. Много огней – значит, праздник. А обычно – хорошо, когда один фонарь из трех горит, через двор – наощупь, в подъезде вечно лампочка разбита. Ишь ты, реклама! Какая до войны реклама была? Плакаты больше…

Она поставила передо мной тарелку, до краёв полную ароматного борща, со шпалами свёклы, сметанным айсбергом, ряской укропа.

– Дед-то твой всё говорил, после войны это началось – облака, облака… Как союзники по Хиросиме шандарахнули, что-то и сдвинулось, поменялось. А я так думаю, что это после затемнения. Бомбили же страшно в сорок первом, и бригады ходили по улицам специальные, проверяли, чтоб из окошка – ни огонька. Попрятали мы весь свет, а потом шторы раздернули – а собрать уже не смогли.

– Что ж он, картошка, что ли? – от круглого черного хлеба я отрезал длинную как рыба горбушку, потянулся за масленкой.

Бабушка поджала губы – то ли продолжая давний спор с дедушкой, то ли сердясь на меня за недоверие.

– Картошка, не картошка, а только настоящий свет только в нас самих, в каждой твари. Вот батюшка наш – так намедни на проповеди разошелся, такими словами нам себя открыл, мы с подружками всё плачем, плачем, слушаем, а потом я гляжу – просветлелось в храме-то! Много ль света с тыщи свечек? А каждая риза, каждый оклад засиял, заискрился, красиво…

– Я посижу у тебя пару часов? – сказал я. – Мне на Маяковку к десяти, а пока почитаю.

Бабушка была довольна – обычно я успевал только пробегом-пролетом перехватить что-нибудь съедобное, рассказать ей пару анекдотов, чмокнуть в щеку, и умчаться дальше.

А сегодня я как в детстве уселся в промятое перекошенное кресло, удобнее которого по-прежнему не знал в целом мире, вытащил из рюкзака учебник по фотохимии, и привычно повернул разворотом страницы к лампочке. Свет из-под зеленого абажура очерчивал на полу уютную дугу, за границей которой стоял неподвижный сумрак, пропитанный запахом обжитого места, выпечки, пыли, чего-то неуловимого.

Книга в моих руках бросила на пол чёрную птицу тени. Было так светло – от одной-то лампочки. Я украдкой привстал и, щурясь, заглянул в абажур сверху. Посмотрел на цифры, написанные на макушке стеклянной колбы. Сто ватт – с ума сойти! Дома при таком свете и книжку не найдешь.

Бабушка неслышно поставила на край стола чай в моем персональном подстаканнике, тарелку с куском пирога, сахарницу и вазочку с карамельками. Сама села напротив, в полумгле. Я же, уставившись в учебник, думал о предстоящем. Не выдать себя ни одной из сторон, стравить их между собой, и дать понять, что у меня ничего нет. Вот единственный путь, который может вытащить нас из капкана… Кого – нас? Дурак ты, Саушка. Опять за своё…


Огромный город погрузился в ночь. Фонари, бессильные разогнать мрак, слабым пунктиром прочерчивали линии улиц. По едва подсвеченному асфальту, снова затянутому ледяной коркой, осторожно двигались дорогие ночные машины.

Тому, кто хочет ездить ночью, нужны хорошие фары, из тех, что не зажжешь от обычного аккумулятора. Потому что многие физические соотношения, полвека назад считавшиеся незыблемыми, сегодня становятся эфемерными и относительными. Константы плывут и теряют смысл. И чтобы подсветить асфальт перед носом машины, понадобится чуть больше энергии, чем год назад. Темнеет.

Человечество научилось всему – перелетело через океаны, закопалось в земные глубины, выпрыгнуло в космос… И только одна главная задача оказалась нерешенной. По странной прихоти своей психологии люди тянутся к свету и сторонятся тьмы. Но баланс давно уже сдвинулся. Прометей, похоже, попросил вернуть подарок, объяснив, что брал огонь напрокат. Солнце спряталось за толстым одеялом из облачной ваты. Какое оно, помнят только старики, летчики и альпинисты.

Впрочем, встречались в городе и освещенные места.

Вот колонна черных джипов с затемненными стеклами – такое может себе позволить только патриарх. Сияние разливается в обе стороны почти на квартал, а блеск фар даже слепит глаза.

А вот двое, взявшись за руки, бредут по широкой набережной, и крошечное облачко света будто укутывает их, не давая утонуть в темноте…

Прежде чем зайти в клуб, я обошел окрестности. Постарался запомнить дворы и проходы, разобрался, каким еще путем можно быстро исчезнуть.

На входе меня встретил Аркадий.

– Со мной, – бросил охраннику Зингер, проводя меня в обход рамки. Тот проводил строгим взглядом мой рюкзачок, но не шелохнулся.

Целый час до появления Смиряги я честно работал – выбирал удачные места для съемки, продумывал концепцию серии снимков. Для съемок танца нужна короткая выдержка, но как ей воспользоваться в абсолютной темноте?

Хотя и не было там особой темноты. Цветная бурлящая смесь из растрепанных прядей и поднятых рук залила танцевальную площадку, и только по краям зала, у стен, сохранялась чернота, давшая название всему мероприятию.

Барабаны и бас-гитары уводили пол из-под ног.

Я пробрался в туалет, быстро снял куртку с белыми отражателями, штаны с флюоресцентными лампасами, одноразовую картонную маску, превращающую мое лицо в бабочку. Убрал всё это в рюкзак.

Вернувшись в зал, я превратился в невидимку, в сгусток мрака. За столиком, забронированном мной для Смиряги, уже кто-то сидел. Опрысканная флюоресцентом одежда очерчивала крупногабаритную фигуру. Стараясь держаться стен и не попасть при этом кому-нибудь под ноги, я прокрался человеку за спину, просунул руку ему через плечо и положил флэшку на стол:

– Вам велели передать.

Я тут же шагнул назад, но споткнулся о ступеньки и на секунду замешкался. Жесткие пальцы стиснули мое запястье.

Рука у безопасника была как неживая. Из такой хватки можно вырваться, только перегрызя себе лапу, что та лисичка.

– Поди-поди сюда, пацан! – радостно сказал Смиряга, одним рывком роняя меня на соседний стул. – Ишь ты, курьер-невидимка! Посиди, расскажи, кто тебе и что велел…

Танцпол дрогнул от первых аккордов новой песни. Цветные силуэты пришли в движение, дергаясь в рваном ритме танца.

– Я же говорил вам, – приходилось кричать, чтобы хоть что-то было слышно. – Пришло письмо от Тягаева, там он просил…

Смиряга резко поднялся, вздернув и меня за собой. Второй рукой он перехватился за мой воротник.

– Отличная история, сейчас расскажешь еще разочек. Сядем где-нибудь в тишине да при свете, и ты еще раз подробно всё вспомнишь.

Когда я попробовал дернуться в сторону, он лишь хохотнул и сильнее завернул мне руку за спину.

– Шустрые невидимки пошли! К лифту, пацан!

Я ткнулся головой в плечо идущей навстречу девушке. Она испуганно взвизгнула, так меня и не увидев.

Створки лифта были открыты, и Смиряга втолкнул меня внутрь, вмял лицом в холодную металлическую стенку. Зашуршали тросы. Свободной рукой я едва смог дотянуться до накладного кармана на штанах, оттопыренного автономной вспышкой. Нащупал выключатель. Тонкий еле слышный свист зарядки утонул в шуме шахты. Поднял вспышку на уровень своей щеки и повернул ее себе за спину.

Когда лифт, дрогнув, остановился, я зажмурился, как только мог, и нажал на пуск.

За полчаса в абсолютной темноте зрение человека усиливается в десять раз. Это значит, что рецепторы, отвечающие за верхнюю, фиолетовую часть спектра, становятся максимально чувствительны.

Даже с закрытыми глазами я на мгновение ослеп. А Смиряга заорал, ослабляя хватку. Я вывернулся, и наугад, по звуку, изо всех сил ударил его зажатой в левой руке вспышкой.

Двери распахнулись, я рванулся вперед. Едва не опрокинув столпившихся в дверях тинейджеров, вылетел на обледеневший тротуар. Так и не выпуская из руки вспышки, я бросился к заранее намеченной подворотне. Правда, блуждая днем вокруг клуба, я никак не думал, что придется не отступать, а бежать.

Смиряга не дал мне и трех секунд форы. Его тяжелые шаги молотом вколачивались в мерзлый асфальт, крошили первый ледок, и приближались, приближались. Ведь килограммов на тридцать массивней меня, откуда же в нём столько прыти? Не было времени оглянуться – в темных дворах я едва успевал узнавать нужные арки и повороты, огибать или перепрыгивать лужи и выбоины…

Не знаю, где именно я сбился с пути. Выскочив в освещенный мерцающими фонарями переулок почти под колеса проезжающей машины, я инстинктивно метнулся в проем ближайшего двора, и уперся в высокую решетку. Уже понимая всю тщетность подобной попытки, нырнул за мусорные баки.

Смиряга не заставил себя ждать. Его громоздкая туша загородила проход. Из приоткрытого рта вырывались облачка пара.

– Пробежка окончена, щенок! Иди сюда сам, или…

Монолог Смиряги-триумфатора оборвался внезапно, а потом я услышал звук падающего тела.

Через щель за баками мне почти ничего не было видно – мелькнуло несколько силуэтов, стену мазнул луч фонарика.

– Смотри карманы… Переверни на спину…

Я осторожно выглянул из своего укрытия. Над упавшим лицом вперед Смирягой копошились трое. Как шакалы над павшим львом.

– Пусто… Здесь тоже…

Когда один из них сунул руку Смиряге во внутренний карман, безопасник пришел в себя. Коротко, без размаха он ударил нагнувшегося над ним человека в скулу, выдернул из-за пазухи флэшку и раскусил ее. Второй удар резиновой дубинкой опрокинул его затылком на асфальт.

– Падла… – один из нападавших аккуратно собрал обломки флэшки в полиэтиленовый пакетик.

Рядом заурчал мотор, и через минуту я остался в одиночестве – не считая потерявшего сознание Смиряги. Осторожно обогнув его тело, я бросился прочь, и не останавливался, пока не выбежал на Садовое кольцо.


Тигра снова спала. Видимо, события последних дней вымотали ее по полной, а у меня она почувствовала себя в безопасности. Пахло жареной картошкой и мясом. В ванной лениво крутила барабаном стиральная машина.

Тигра уже обосновалась в спальне – на тумбочку вернулись тюбики и баночки, в распахнутом шкафу висели незнакомые вещи. Почему она всё решает сама?

Я знал, рано или поздно нас ждет серьезный разговор. Но уже чувствовал, что моя решимость тает. Нельзя прощать так быстро. Да вообще прощать нельзя!..

Тигра повернулась на бок и причмокнула губами. Мое сердце заколотилось – все сто двадцать в минуту.

Я ушел в темный кабинет, включил компьютер. Мы знаем столько оттенков черного! Живая темнота, глянец стен, бархат мебели, вороново крыло штор окружали меня как верные друзья.

Хоть бы всё получилось… Я же не опер и не разведчик, я не могу просчитать все последствия своих поступков. Так хочется надеяться, что от нас отстанут, просто отстанут. Никто не знает, как изменила бы мир Дрюхина лампа – может быть, стала бы решением всех наших бед, а может быть, лишь усугубила бы ситуацию. И лет через пятьдесят нам перестало бы хватать не только света, но и воздуха. Я же не специалист, и давно забыл то, чему меня учили.

Монитор засветился ярко и контрастно. Пораженный догадкой, я щелкнул выключателем. Комнату залило нестерпимое сияние. «Сорок ватт вкрутишь – уже буржуйкой обзывают», – вспомнил я бабушкин рассказ. Торопливо задернул шторы.

Да, я люблю Тигру. И хочу, чтобы она осталась здесь. И понимаю, что когда ей опять захочется «нового и сумасшедшего», то я снова ничего не смогу сделать. Пусть!

В прихожей протяжно зазвенел звонок. Я бросил взгляд на часы – половина второго ночи. Скрипнула кровать, и на пороге появилась Тигра. Она спросонья щурилась на свет.

«За-за-зу-за!!!» – надрывался звонок.

– Что это, Саушка? – спросила она.

Я не ответил. Едва попадая в клавиши, влез в почту и создал новое сообщение. Если нам сейчас обрубят телефонную линию, тогда всё, мелькнула мысль. Не долго думая, я выбрал рассылку всем адресатам. Здесь были и школьные, и институтские друзья – каждый из них разберется в Дрюхиных записях не хуже меня. Тигра встала за спиной, и положив руки мне на плечи, молча смотрела, что я делаю.

Звонок скрежетал снова и снова, как циркулярная пила.

Вытянув из архива файлы, я прицепил их к письму. Указательный палец завис над клавишей ввода. Одно движение, и мир никогда уже не будет таким, как сейчас. Кто я такой, чтобы решать за всех – в попытке спасти собственную шкуру? Может быть, «субъективный фактор» – это шанс разглядеть, наконец, то главное, ради чего мы существуем?

Тигра перегнулась через меня, и моим пальцем нажала ввод. Я закрыл глаза.

– Дрюшка сделал бы так же, – прошептала она у меня над ухом. – Я уверена.

Я прижал ее голову к своей щеке.

«Сообщение отправлено».

– Звонят, – сказала Тигра.

В железной двери тамбура глазка не было. Глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, я оттянул тугую защелку. Из темноты лифтовой площадки ко мне шагнул смутно знакомый небритый мужик в потертой косухе из кожзама и обтрепанных трениках.

– Да сколько ж можно?! – возопил он. – Что у тебя со звонком? Мы ж только ремонт закончили! В ванной – потоп! На кухне – НиаХара!

Я, наконец, узнал своего соседа снизу. Он размахивал руками, показывая, как низвергаются воды с новых подвесных потолков, и тёр пальцы перед моим носом, перечисляя цены на стройматериалы.

– Я ж и на улицу сбегал, по окнам гляжу – тут гулянка на полную, светом хоть площадь мости. А дверь, значит, тяжело открыть! У тебя вообще совесть есть?

– Совесть? – машинально переспросил я.

И совершенно по-Тигриному пожал плечами.


МУМБАЧЬЯ ПЛОЩАДКА


Александер, Безопасность и Территории, не может удержаться, и всё-таки смотрит через открывшийся люк в зенит. Глупость. Если долбанут с орбиты, всё равно ничего не увидишь. Да и меры приняты, ему ли не знать? Ближнее и дальнее обнаружение, три бота прикрытия, сетка из пятидесяти спутников – планета для пикничка накрыта и готова к употреблению. Отдыхающим никто не помешает. Александер облизывает пухлые фиолетовые губы, царственным жестом дает помощникам отмашку, и начинается разгрузка.


Софья Игоревна, Финансы и Собственность, подставляет плечи и шею острым струям воды. Истома уходит, остается смыть глупую улыбку, чтобы Ром не вообразил себе незнамо что. Хотя, – она чуть выглядывает из-за занавески и несколько секунд разглядывает через полуприкрытую дверь щиколотку, пятку, ступню, смешные растопыренные пальцы, – хотя имеет право. Улыбка опять гнёт уголки губ, и приходится засунуть лицо под воду.


Эдуард Валерьянович, Образ и Перспективы, жадно разглядывает в иллюминатор водную гладь, светлые проплешины мелей, золотистые каемки пляжей. Бесценен каждый миг наблюдения – уже слишком много видано, испробовано, изучено и разобрано по косточкам в поисках ускользающей красоты. Без постоянного ощущения присутствия которой нельзя будет делать свое дело. Мозг жадно впитывает непривычные цветовые сочетания и узоры рельефа незнакомой планеты. Только с рельефом туго – плоскость до горизонта, трехцветная размазня из травы, песка и воды.


Марат Карлович, Маратище, «Сын-Основатель», рассматривает в зеркале морщинки у глаз. Лучики разбегаются к вискам, как дельты великих рек. Никакой пластики, даже ЭдВа согласился, что так будет лучше. Пора стареть – начинаются недетские игры. Нужно выглядеть на свои сорок пять. Губы проговаривают вечернюю речь. За спиной сыто порыкивают псинки.


Роман Андреевич, Информация и Связь, блаженно потягивается, раскинувшись на кровати морской звездой. Ноги ватные, сердце колотится, но пульс постепенно приходит в норму. Хочется вздремнуть, но Софа может обидеться, так что не стоит. Она что-то мурлычет в ванной, сквозь шум воды мелодии не разобрать. Ром всё-таки прикрывает глаза, и из ниоткуда сразу выползают столбцы цифр, схемы, цепочки слов кода. Странное ощущение свободного времени, когда работать не обязательно, а напротив, запрещено… И подозрительная тишина вокруг, нет обычной дрожи обшивки. Уж не прозевали ли они посадку? Ром смеется.


* * *


Пахнет песком, травой и чем-то паленым.

Бессмертные тетки из бухгалтерии центрального офиса гуськом спускаются по трапу, заранее начиная охать и ахать.

«Девочки, посмотрите какой пляж!»

«Чур, я первая потрогаю воду!»

«Люся, надо было сразу купальники надеть!»

И всему они рады, потому что отчеты закрыты, балансы сданы, и впереди – подумать только! – полноценный месяц безделья и веселья. И ни копейки личных расходов.

«Жемчужина Карла», скромно именующаяся яхтой, а на самом деле – тысячеместный лайнер, флагманский корабль «Трансресурса», передвижной луна-парк и боевая единица класса семь, начинает раскладываться, превращаясь в город-дом. Термообшивка уползает внутрь, освобождая место ярким секциям жилого сектора, ангарам и целевым блокам, дюзы исчезают в основании быстро растущей башни.

Праздничное настроение заставляет говорить чуть громче, чем нужно. Все одеты в легкомысленно-яркое. Там и сям хлопает шампанское, пластиковые стаканчики ударяются с обязательным шутливым «Дзынь!», члены экипажа в парадной форме следят, чтобы разбредшиеся пассажиры не вставали под стрелой, и взрывы смеха часто заглушают даже скрежет расползающихся конструкций.

«Ой, собачка!» – «Ой, обезьянка!» – одновременно вскрикивают две офисные дамы, и многие устремляются к ним, потому что на этой планете, в отличие от той, где прошлый раз проходила корпоративка, есть настоящая жизнь, а не только горы и снег, хотя там тоже было весело, и надо посмотреть, что же это за жизнь, раз уж всем кололи прививку, и дайте, дайте я ее поглажу, как она называется?

Покрытое шерстью существо доверчиво тянет длинную шею к толстым унизанным перстнями пальцам, дает погладить загривок, тыкается коротким носом в ладонь и издает очаровательные – правда, девочки? – курлыкающие звуки.

Да сколько их здесь! – словно по-новому взглянув на окружающую корабль с трех сторон равнину, все вдруг видят, что зверей десятки, нет, сотни, они лежат и сидят и бродят вокруг, почти не реагируя на людей. И вот откуда этот противный запах – несколько бедняжек попало под дюзы, вот глупышки! Софья Игоревна, Софья Игоревна! Их как-нибудь зовут? Они млекопитающие? Они не кусаются?

– Мумбаки, – лаконично отвечает Железная Софа. – Нет. Нет.

Трансформация корабля в город завершается пафосным поднятием флага на башне, и снова крики радости, и снова пенится, и возбужденный гомон, и легкомысленная суета прибытия. Чуть в стороне топчутся, сбившись в неуверенную стайку, смущенные шахтеры и сортировщики, электрики, механики, наравне со своими директорами попавшие в сказку за ударный труд или выслугу лет.

Сразу три мумбаки прыгают вслед за улыбающейся Верой, имитируя ее движения, и Ром смотрит на несостоявшуюся подругу по-другому, сравнивая – и удивляясь себе. Вопреки логике и его собственным вкусам, безупречно-беспечная и свежая, будто не было трех суток в дороге, девочка-археолог ровным счетом ничего не может противопоставить зрелой чувственности Финансов и Собственности. Вера еще иногда звонит, и как же сказать ей… Ведь оправдываться не в чем, а всё равно кошки на душе…

Стюарды с неимоверной скоростью расставляют столы прямо в густой траве, стремительно сервируется банкет, и вот уже все полупьяные и умиротворенные, и вечереет, и основное блюдо сменилось десертами, и посмотрите, какие здесь звезды, и Эдуард Валерьянович, мне как-то неудобно за ваш стол, ну что вы, лапушка, здесь все на равных, и в креманках горит мороженое, и глупая мумбака, убери уже свою голову, ты помнешь мне платье, и Роман Андреевич, да, Софья Игоревна, не передадите тирамису? И чуть соприкасаются пальцы, над озером расцветает десятицветный салют, и какая же нам везуха подвалила с тобой, дружище, ведь на все шахты пояса – только два приглашения, и тише, тише, Марат Карлович собирается говорить, и вдруг слышно только, как позевывают и гулькают толстолапые мумбаки, и ветер шевелит траву, и Сын-Основатель неспешно идет от своего столика к микрофону.

– Друзья! Коллеги! Соратники! – усилители разносят проникновенный голос прочь, туда, в темноту, за пределы занятого людьми кусочка пространства. Звезды горят ярче, чем на Земле, целыми гроздьями, и парусиновые тенты чуть хлопают складками, и немеет рука, сжимающая хрустальную ножку бокала, и кто бы мог подумать, что придется увидеть живьем этого великого человека… – По старой доброй традиции, придуманной еще моим отцом… – да, Карла Алексеевича все помнят, особенно старики, поэтому утвердительно кивают ветераны службы охраны, контролеры качества, отставные пилоты… Гибель отца была ударом для всех, но Маратище оказался достойным преемником… – раз в два года мы собираемся, чтобы отвлечься от тягот и забот, чтобы восстановить силы, и с новым напором продолжить наш не самый простой, – одобрительные смешки, несколько одиночных хлопков, – труд. Во благо Родины. Во имя роста и процветания «Трансресурса».

И те, кто здесь не впервые, знают, что сейчас им напомнят о достижениях разведчиков, о новых планетах и астероидах, застолбленных под российскую юрисдикцию, о достигнутых показателях – вразбивку по редким металлам, радиоактивным изотопам, органике… О погибших в явных и тайных стычках с конкурентами… Но это недолго, не отчет же, а тост, и все с удовольствием участвуют в ритуале.

– И поэтому я с особенным удовольствием… – Маратище выверенным жестом вскидывает руки, – говорю вам… – все замирают… – Этот мир – ваш!

И снова салют, и настоящий хрустальный звон, и на счастье! на счастье! и едва заметная нотка сожаления – часики-то уже тикают, месяц пошел!


Скутеры, водные лыжи, гоночные катера, парапланы – если вы любите экстрим. Футбол, волейбол, городки или кегли – если уже не те мышцы, и животик растет, а спорта всё-таки хочется. Мягкий теплый песок, бесконечные лагуны, и такие – ах, какие! – массажисты, и маникюрши, и диетологи… И уютные кресла в теньке под тентами, и преферанс, и бридж, и лото… И мотоциклы, и вездеходы, только бестолковые мумбаки даже не пытаются отойти с дороги, и нет, мне нервов не хватает, уже двух сбил, хватит!.. Кондиционированная прохлада кают, то есть, номеров, и крахмальные скатерти, и вышколенные официанты, пытающиеся напичкать вас всеми напитками мира, и откуда они взяли живых устриц, а омаров, а лобстеров?

А вчера нос к носу столкнулся, представляете, с самим Ромом, это молодой, да, который американцам уронил протоколы два года назад! Эр – Ноль – Эм, великий хакер, его так все и зовут по нику! Талантливый мальчишка, всего двадцать шесть, и видишь, как поднялся!..

А в качалку заглянул этот, негр… Ну, здоровенный, по безопасности… Зубы – мел, глазами сверкает, красив как бог… или как черт?.. В общем, двухпудовую гирю, играючи, отжал сто раз – можешь себе представить?!

А девчонки из аналитического чуть Маратовым псам на обед не достались! Ха-ха, им-то не смешно было! Марсианская сторожевая, которая как теленок лохматый – ее Хендриксом зовут, та еще добрая. А вот шарк-буль, Шлиман, – просто убийца. Первые дни мумбак штук по двадцать притаскивал, как не надоело? Они ж глупые, не убегают даже!

А Железная Софа одна в этот раз, заметили? Ее муж у нас в прошлом году рудники инспектировал, неплохой мужик, душевный… Только такая фифа – всегда сама по себе будет. Говорят, кто триллион наличкой увидит один раз в жизни, тот уже человек пропащий…

И не говори, недели – как не было…


Шесть кресел – одно твоё. Чувство гордости, уверенности в себе, равновеликости распирает Рома, щекочет самолюбие, отвлекает от пейзажей, уводит в грёзы. За спинками кресел, десятью километрами ниже, бесконечные заливы, отмели, луга складываются в загадочную фрактальную картинку, по которой впору проводить психологические тесты – в хаотичном рисунке можно рассмотреть что угодно.

Еще недавно мог ли он представить себя рядом с Маратищем и Большими Ребятами? Одним из них? Кресло напротив пустует. Паша Ким, Техника и Разработки, пренебрег своим правом на отдых, как и два года назад, когда Ром оказался здесь впервые.

Верхняя палуба директорского катера словно висит в воздухе, лишь беззвучно поворачивается под ним разноцветная планета.

– Суть в следующем, – Марат Карлович не любит прелюдий. – Через два месяца мы атакуем «Кросс-Волд».

Реакция разная. У Александера в глазах разгораются недобрые радостные огоньки. В последнем конфликте он потерял обоих замов. Софья чуть вытягивает губы – продумывает, какие кроссволдовские кусочки ей хотелось бы иметь в своей епархии. ЭдВа мечтательно оглядывается через плечо на плывущие вдали облака, уже начиная фантазировать, как поддержать миролюбивый имидж «Трансресурса». Ром ловит себя на том, что вовсю рисует цепочки известных информационных систем конкурентов, пытаясь угадать, где их придется рвать. Мы совсем не умеем отдыхать – как взведенные ружья.

– Будет наживка? – логичный вопрос от Безопасности. Баланс корпораций столь устойчив, что возможен только гамбит.

Маратище довольно усмехается:

– Моя смерть.

ЭдВа аж подпрыгивает:

– Обеими руками «за»! Надолго?

– Недели на две.

В самый раз, прикидывает Ром, чтобы «Кросс-Волд» и «Вайпур Эксплорер» потянулись наперегонки к повторно обезглавленной империи великого Карла. Чтобы сменили планы патрулирования зон влияния. Наворотили экспромтов, настроили шатких юридических схем, растормошили биржи…

– И на время моего отсутствия кому-то из вас предстоит реально взять всё в свои руки, – сообщает Маратище. – Включая контрудар.

Ром сдерживает секундную дрожь. В разные концы галактики тянутся ненасытные щупальца матушки-Земли. «Кому-то из вас» – возможно, и ему – придется одно из этих щупалец обрубить.

И тут же вспоминает, как падали один за другим каналы связи, гасли мониторы святая святых – логистического центра, а на локаторах вспыхивали недосягаемые цели кроссволдовских дестроеров – мерзавцы даже не потрудились врубить камуфляж. Как рассыпалась смертоносным радужным облаком драгоценная баржа-редкоземелка, наглухо блокируя портал к Земле. Как хлынула по защищенным линиям нуль-связи изящная взвешенная деза, нанося ущерб вдесятеро больший, чем от наскоков ударного флота.

Тогда золотой мальчик Эр-Оу-Эм по каналу «SOS» влез в координационную сеть кроссволдовцев, отключил им распознавание «свой-чужой», и, пока обезумевшие боевые корабли крошили друг друга, сообщил на их базу об успешном завершении операции. На единственном уцелевшем дестроере, взятом на абордаж, с ответным визитом отправился лично Александер… Ото всей той истории получил дивиденды только «Вайпур» – остальные лишь зализывали раны. Ну, и еще – лично Ром. Роман Андреевич.

– Хочешь сказать, что еще не знаешь, кому доверишь процесс? – спрашивает ЭдВа. В салоне катера накапливается статичная, напряженная дружелюбность. Каждый считает себя лучшим из равных. Все ждут решения шефа. Из-за того, что стены прозрачны, кажется, что гроза нависла над целым миром.

– У каждого из вас есть плюсы и минусы для исполнения этой роли, – Маратище крайне обходителен, жди заморочек. – Думаю провести тестирование. Чтобы выбрать окончательно.

– Отпуск закончился? – интересуется Железная Софа.

Далеко впереди на затуманенной поверхности планеты проступают десятки гигантских квадратов, будто нарисованных зубной пастой на зеркале.

У Эдуарда Валерьяновича брови ползут на лоб – наконец-то, и его удалось удивить.

– Ты увлекся граффити? – спрашивает он. – Или это Великая Маратова стена?

– Закончился, – отвечает Маратище Софе. – И продолжается.


Колышутся от прикосновений ветра пышные белые плюмажи. Под полуденным солнцем сияет медь доспехов и сталь клинков. Мумбаки то и дело опускаются на передние лапы, тявкая и поскуливая. Но ни одна не выпускает эфеса, не бросает щит. Левый отряд одет в синее, правый в красное.

Четырех лысых типов, что стоят среди мумбак по разные стороны огороженного белым надувным забором поля, Ром уже видел мельком в центральном офисе, когда Марат Карлович увлекся шарк-булями. Хендрикс и Шлиман на коротком поводке тянутся зубами к мумбакам, но те не реагируют – почесываются, зевают, переминаются с лапы на лапу.

– Шапито! – констатирует ЭдВа.

– Я поняла, на что они похожи, – шепчет Рому Софа. – Смотри!

Ставит руку пальцами на столик, средний вытягивает как голову, и перебирает остальными, изображая ходьбу. Ром смеется.

– Принимаются ставки, – Марат Карлович весь в белом, величествен и красив. Ноздри чуть дрожат – он игрок.

– Синие, – хором говорят Софа и Александер.

Дрессировщик дует в жестяную трубу, вымучивая долгий негармоничный рев, и мумбаки преображаются. С обеих сторон поля возникает строй. Щит к щиту, синий и красные отряды устремляются друг к другу.

Толстозадые звери не выглядят потешно – это вам не медведи на велосипедах и не мартышки в платьицах. Оружие подогнано под захват их четырехпалых лап, странной формы шлемы закрывают низкие широкие лбы и вытянутые загривки.

– А что такое «Дэ»? – спрашивает Ром, разглядывая выпуклые буквы на нагрудных пластинах.

Один из лысых протяжно свистит, и красный строй ломается, превращается в клин, и первые мумбаки врубаются в синюю шеренгу, бог ты мой, говорит ЭдВа, бледнея, звон и скрежет, и молчание зверей, держи строй, рычит Александер, будто кто-то сможет его понять, и свистки, и крики надсмотрщиков, высоко-ясно блистают широкие клинки, клинки, клинки в красном…

– «Дэ» – значит «Дарвин», – отвечает Марат, не отводя взгляда от мумбачьей возни.

Падают тела, а с обеих сторон голов по сто, и почему они совсем не кричат, так же не бывает, чтобы теряя лапу или чувствуя, как острое входит под ребра, не закричать, Софа так же хищно, как Маратище, щурится, всматриваясь, запоминая подробности, это уже не отдых, отдых кончился, когда они сели в катер, если тебе это показывают, то так надо, и черт бы побрал этих синих, они совсем разбились на группы, стоят и молча ждут, когда им посносят их безмозглые бошки, вместо того чтобы перегруппироваться, да они даже не моргают, принимая удар… Куклы, дурацкие шерстяные куклы!..

Дребезжащий рожок оттягивает почти не уменьшившихся числом красных на исходную позицию, и перед белыми летними столиками пытаются ползти или сесть, или хотя бы пошевелиться синие, которые теперь почти без синего, всё вокруг бурое, фиолетовое, черное, и случайно уцелевшая мумбака с любопытством поднимает за ухо голову другой мумбаки, и как это мы не замечали, какие у них длинные уши, с рысьими кисточками, и что-то тупое во взгляде, а Маратище любит шутки, любит играть с именами, а почему Шлимана так зовут, не знает даже Ким, а раз его здесь нет, то он не в числе претендентов, и другая мумбака пытается когтями забраться под собственные доспехи, откуда струей хлещет кровь, а потом словно передумывает, ложится на бок, и тянет шею, чтобы видеть странных одетых в тряпки двуногих, у нее тоже были красивые тряпки и блестящий полукруг на груди, как полузакрытый глаз, и она закрывает глаза, Софья, хочешь лимонаду, спрашивает Марат, уже деловым голосом, так можно спросить о годовом отчете или о какой-нибудь реструктуризации, нет, чуть позже, она встает и идет в поле, обходя пятна и тела на траве, рассматривая поверженных зверей, Ром, Ром, ты смотришь на нее и не можешь оторваться, она красива, да, Ром?

– Очень в стиле твоего папы, – говорит Марату ЭдВа. – Но малоэстетично.


Старшего дрессировщика смешно зовут Мухтаром, будто и над ним подшутил остроумный Марат Карлович.

– Для штрельбы по тшелям, – шепеляво объясняет он, – мы их приутшиваем к трафаретам. Это не шшобаки, утшатся быштро. Жа три дня натшинают попадать в тшель.

Его лицо явно было разодрано на части, а собрать назад получилось не очень. Мухтар выводит пращников, и веселые мумбаки, не обращая внимания на разбросанные тела, приседая то влево, то вправо, раскручивают ремни, выпускают тяжелые железные гирьки в трафареты в форме мумбаки со щитом и мечом. Некоторые даже попадают.

– Баланс воинов для ближнего и дальнего боя когда-то решал исход битв, – Марат стоит, покачивается на носках, руки в карманах, сама уверенность, – и у каждого из вас будет вдвое больше солдат, чем в моих отрядах. А у меня уже есть фора в две недели. Через двадцать дней ваши армии атакуют мою. Это и есть тест.

– А сколько солдат будет у каждого? – спрашивает Александер.

– Марат, а ты уверен, что всё это нужно? – ЭдВа единственный, кто на правах крестного может говорить свободно.

– Эдуард Валерьянович, – чуть дрогнули желваки, и снова Маратище абсолютно спокоен, – это не нужно. Это необходимо. Тому, кто встанет на мое место, придется самостоятельно принимать решения. Связанные в том числе со смертью людей. Не каких-то мумбак, а людей, с семьями, увлечениями, мечтами. И их тоже будет жалко. В «Трансресурсе» восемьсот тысяч человек. И я отвечаю за каждого из них. Я доходчиво объясняю?

– Скольких мумбак мы должны натренировать за эти двадцать дней? – Александера всегда волнуют прежде всего практические вопросы.

– В первые дни у каждого будет помощник, – кивает Марат на блистающих лысинами загонщиков. – Дальше – сами. Звери повторяют всё, что увидят, очень склонны к массовым играм. Не разбегаются, не понимают разницы между свободой и неволей, ничего не боятся, абсолютно не агрессивны.

– Видно, им было здесь без нас скучно, – Железная Софа обезоруживающе улыбается, – застоялись…

– Сколько… – снова начинает Александер.

– Зануда, – усмехается Маратище. – У меня будет шесть тысяч солдат. У вас – по три на каждого. Вопросы есть?


Да, это проще, чем могло показаться сначала. Мало того, это выполнимо. Потому что Маратище не дает невыполнимых заданий.

Четыре дня, и звери уже тянут на себя из громадной кучи белые с серебром одежды, пытаются засунуть головы в шлемы, часами маршируют, пристраиваясь одной группой к другой, размахивая мягкими блестящими палками, которые пока что заменяют мечи.

Ром испытывает странное чувство – он бог. Стоит показать зверям что-то на большом голографическом экране, как они начинают повторять то, что увидят. Мало того, они слушаются, и почти не делают повторных ошибок. Легко запоминают сигналы рожка. Бесконечный забор, огораживающий квадратный километр территории, служит естественной преградой для мумбак, они не пытаются убежать, и Ром испытывает странное чувство – он чёрт. Пусть безмозглых, лишенных самых простых инстинктов, но всё-таки живых тварей он готовит к глупой показушной смерти. Но Маратище ничего не делает просто так. И обычно он прав.

Надувной дворец возвышается на три этажа над гигантским загоном. Ведь кто-то загнал сюда тысячи мумбак, с запасом приготовил и доспехов и оружия! Построил игрушечный дом со всеми мыслимыми удобствами. Когда же Марат замыслил операцию с «Кросс-Волдом»? И как лучше выстроить войско… В памяти – только Фермопилы и Тразименское озеро, ну, еще Канны…

– Роман Андреевич, есть предложение!

Каждому из них выделен маленький прогулочный катер, ведь ночью мумбаки спят и толку от них никакого. ЭдВа управляет катером, старомодно приподнимая локти и крепко держась за штурвал.

– Интересное местечко – горы!

– Здесь нет гор, – возражает Ром.

– Я тоже так думал. Позвонили девчонки из археологического, клянутся, что там у них прямо скальные породы – плато метров тридцати в высоту и настоящий пещерный комплекс…

– Из археологии? – подозрительно переспрашивает Ром.

– Да, – кивает ЭдВа. – Милые девчушки. Хоть в чем-то польза от наших спонсорских программ.

Разумеется, там Вера. Глаза горят, чуть заикается, старается на Рома не смотреть, ЭдВа роет землю копытом, строит глазки Вериной подруге, хотя он просто веселый старикан, без подтекстов, и любит приключения, а тут настоящая пещера, да, у них есть и фонари и каски, не надо про Минотавра, но шнур мы всё-таки на входе привяжем, давайте, милочка, я вас подержу, нет уж, Эдуард Валерьянович, лучше мы вас, и как дела, Эр-Оу, кажется, что тихо, а своды играют эхом, и надо уже сказать ей, что всё, что ничего не будет, и не морочить ей голову, луч света выхватывает кудрявый локон, и бархат щеки, и почему же я так остыл к ней, Вера, ты не изменилась, значит, изменился я?..

– Смотрите, – говорит Верина подруга, – и ставит луч фонаря на максимальную ширину.

В снопе света – высокие косые стены, покрытые темными линиями. Все задирают головы, четыре круга пляшут по смешным и страшным картинкам: вот хвостатый зверь держит мумбаку в зубах, вот стая гонит огромного ежа, вот перед мумбакой с восемью лапами маленькие мумбачата нанизывают на веревку полевых мышей…

– Возраст? – выдавливает из себя Ром, осипнув в момент.

– Это не подделка? – неуверенно спрашивает ЭдВа.

– Триста тысяч, – говорит Вера. – Уже сделали радиологию. Здесь еще вот это…

Она ведет их дальше и дает каждому в руку по несколько глиняных табличек. Кривые-косые значки не повторяются ни на одной, и какая разница, как это называть, хоть буквами хоть иероглифами, и Вера грустно улыбается:

– На память… Я же всё понимаю.

Хотя на самом деле непонятно, кому и о чем она говорит…

– И что? – спрашивает Марат Карлович, взирая с балкона своего надувного донжона на поле предстоящего сражения.

Красные мумбаки бегут, замирают, перестраиваются, феерический гибельный танец. Все четверо дрессировщиков теперь уже здесь.

– Вы самые умные. Самые гуманные. Перво-, мать вашу, -открыватели, да? – Маратище зол, и не думает этого скрывать. Ром и ЭдВа ссутулились перед ним как провинившиеся школьники. – Здесь всё проще, чем у нас, понимаете? От солнечных лучей поднимается трава. Мыши ее грызут. Мумбаки ловят мышей. Все сыты и довольны. Это устойчивый мир, позавидуйте мохнатым зверушкам! Они победили! Если забрать каждую вторую мумбаку, через пару лет их всё равно окажется столько же. Им нечего делить и нечего бояться.

– Марат Карлович, – ЭдВа говорит тихо, но всё же говорит, – там все признаки цивилизации, наскальная живопись, творчество, письменность… – Ром кладет перед Маратищем глиняный прямоугольник.

– Не может быть! – саркастически восклицает тот, не глядя. – Наверное, где-то ближе к полюсу нашли? Летали куда-нибудь?

ЭдВа неуверенно кивает.

– А под ногами у себя копнуть не пробовали? – орет Маратище. – Этим добром здесь всё усеяно, от горизонта до горизонта. А толку?! Познакомьтесь с победившей цивилизацией мумбак! Вы знаете, что они андрогины? Высшие существа, да! Любые две – или два, как хотите – друг другу могут передать свой генный материал. И обе-оба родят через два месяца. У них нет семей, нет прайдов, нет брачного дележа самок. А еще нет наводнений, пожаров, землетрясений, они просто не знают, отчего можно умереть, кроме старости. Завидуйте, земляне, грызите локти, загляните в рай одним глазком!

Ром переминается с ноги на ногу, никак не может подобрать слова для мысли, что только оформляется у него в голове. ЭдВа вытирает пот со лба. Красная волна мумбак устремляется из-под стен дворца вперед.

– Очень не люблю, когда меня подозревают в некомпетентности, – говорит Марат Карлович уже спокойнее, и на мгновение превращается в нервного талантливого подростка, стремящегося выйти из тени своего великого отца. – Открыли Америку, понимаете ли…

И добавляет еще тише:

– В конце концов, я никого не держу.

Откуда-то издалека навстречу бегущим мумбакам прилетает шквал снарядов. Тяжелые гирьки не пробивают поднятых щитов, но несколько зазевавшихся зверей падает на землю с проломленными черепами и грудными клетками.

– Карл поступил бы так же, – задумчиво говорит ЭдВа. – Но я – пас.

Маратище смотрит на крестного прозрачно, насквозь, думая о чем-то другом.

– Значит у вас, – говорит он Рому, – задача усложняется.


Огни потушены, и надо идти низко, поменьше шуметь, хотя и так, наверное, все знают, здесь же каждый метр с орбиты виден, а раз знает Александер, то уж шеф-то точно, а значит, никто не против, шепчет она, и целует в дверях, и распахивает его рубашку, здесь всё шатается, так даже забавно, правда, а почему ты говоришь шепотом, иди сюда, посмотри, какие красивые звезды, я был у Александера, зачем сейчас об этом, глупенький, и да, минус ЭдВа – нас осталось трое, но про всё будем думать утром, какие сладкие губы, мы не можем, смех как звон бокалов, очень даже можем, мы всё можем, дотронься, тебе нравится?..

Исчезают двенадцать лет разницы в возрасте, растворяется внешний мир, лишь пульс, дыхание, яростная тяга, нам нельзя их убивать, Софа, ну что за дурак, зачем сейчас об этом, жадные руки, горячее к горячему, и мир плывет, потому что в этом нет справедливости, испарина, щекотно, тишшше, еще, и звезды подглядывают в окно всеми своими драгоценностями – шахтами, открытыми месторождениями, тяжелой пылью облачных скоплений, самородками и дикими сплавами кометных хвостов, уходящими баржами, кормовыми сигналами патрульных крейсеров, делящих галактику между тремя великими охотниками, и ты так красива в этом свете, Железная Софа, и я знаю, что тебе льстит, когда ты слышишь свое прозвище, и ты сейчас совсем не слышишь меня…


На рассвете он стоит у ворот своего загона, седые от росы травы приникли к земле, по прорезиненной ткани ограды то и дело скользят крупные капли.

Сонная мумбака неторопливо ковыляет к Рому, приседает на передние, крутит головой, подпрыгивает. Ах ты, чучелка! За забором – ее счастливые сородичи, у них красивые белые одежды, блестящие пластины на груди и голове, и с ними играют каждый день. Эта мумбака тоже хочет играть.

Ром ищет палку, но на плоской неизобретательной планете нет ничего, кроме травы и дерна. И костей, кстати. Мумбака тычется лбом под колено и приветливо скалит мелкозубую пасть. Ром достает из отвисшего кармана глиняную табличку, вертит ей перед носом у зверя, и с размаху бросает в сторону показавшегося солнца.

Мумбака высокими прыжками радостно уносится прочь, курлыканьем будя других, спящих поблизости.

– Так нечестно, – находятся, наконец, слова. – Они не умеют защищаться.

Когда довольная мумбака возвращается к белым воротам, двуногого там уже нет. Зверь выпускает из зубов глиняный квадратик, стоит, выжидая, несколько секунд, и убегает прочь. Откуда-то подходит другая мумбака и кладет рядом еще одну табличку.

Решение зреет, болезненно, медленно... Нет мужества взглянуть в глаза своему отражению. Для чего было всё – до? Стоило ли усилий то, что уже совершено? И где, в конце концов, кончаются твои иллюзии, а начинаешься настоящий ты? И какой ты там, под шелухой занятого положения, мегатонной ответственности, хранимых тайн и жестко просчитанного имиджа? Ром выглядывает из окна своего бутафорского дворца. Там, у ворот, гора табличек растет, и скоро станет выше надувного забора, а мумбаки всё идут и идут.


* * *


Александер, Безопасность и Территории, вертит в длинных цепких пальцах ослепительно белый карандаш. Маратище не дурак, и лобовая атака заранее обречена на неуспех. Нужен план. Неожиданный, острый, результативный. И пусть пращники пока еще не держат строй, а залп больше похож на пьяный салют, пусть будущие мечники то и дело сносят головы сами себе – время есть. Мумбаки учатся куда быстрее людей… И кому как не ему, кадровому офицеру, выпускнику Академии Генштаба, – как давно это было, а, Черный Перец?.. – построить бестолковых тварей в боевые порядки и доказать шефу, кто в этой фирме решает вопросы?


Софья Игоревна, Финансы и Собственность, брезгливо отталкивает ногой умирающую мумбаку с раскроенным черепом. Как богиня войны, давно и безвозвратно повзрослевшая детдомовская девочка возвышается над полчищами зверей, вооруженных пока только колотушками. Слабость – единственное, чего она не выносит. Ни в ком и ни в чём. Бесхребетный муж, хотя сам об этом и не догадывается, навсегда застрял в геологоразведке на дальних рубежах. Но как же ее подвел Ром! Со своими стенаниями и причитаниями, пацифистской философией и заглядыванием в глаза… Что он там хотел увидеть? Ее чуть не стошнило от этих правильных слезодавильных речей. Почти влюбиться в гения-слюнтяя… Брр! Говорят, что побеждает сильнейший… Что же ты, Софа, несгибаемая и властная, снова чувствуешь себя проигравшей?


Эдуард Валерьянович, Образ и Перспективы, отбрасывает в сторону еще одну табличку и устало откидывается в шезлонге. Мумбаки, поняв, что игра закончилась, постепенно начинают разбредаться. Ни намека, ни искорки… А чего ты, Эдичка, хотел? Контактов третьего рода? Братания и меморандумов? Вот так: артефакты есть, а разума нет. Был ли – вопрос вопросов, только не пустит Маратище сюда никаких ученых, очень уж мальчик не любит делиться игрушками. ЭдВа несколько минут сидит неподвижно, а потом, усмехнувшись – это им понравится! – лезет в мешок, и достает большой упругий красивый розовый мяч. Бродящие вокруг мумбаки замирают, и смотрят на человека с любопытством.


Марат Карлович, хозяин и мозг «Трансресурса», сейчас по-настоящему отдыхает. Как любому сверхзанятому человеку, чтобы расслабиться, ему не нужно безделье – лишь другое, непривычное занятие. И он идет перед строем радостно курлыкающих мумбак, треплет им загривки, поправляет сползшие доспехи, подтягивает ремни. Шесть тысяч голов. Это легион. Маратище не чувстует себя цезарем, но медные орлы на щитах и пышные гривы шлемов шевелят в душе какую-то струнку, и шипучее веселье распирает дыхание, как бывает всегда перед большой битвой. Пусть понарошку, но ближайшей битвой из всех грядущих.


Роман Андреевич, Информация и Связь, замирает в неудобной позе над блестящей белизной пластика для трафаретов. В отражении – безоблачное небо, чужое солнце, и больше ничего. Он несколько раз примеривается, и наконец, всхлипнув, берет маркер. Из-под дрожащей руки на листе постепенно появляется контур человека.


ОБМЕН ЗАЛОЖНИКАМИ


Это не развлекательное чтение.

Необходимое уведомление


– Кажется, Семьдесят семь – тринадцать, – я провел пальцем по монитору. – Условно земная территория. Дозаправка, отстрел транзитников, и летим дальше. Есть часа два на размять ноги.

Амандо Нунчик, смешной и нескладный попутчик, с неподдельным интересом повернулся ко мне:

– Отстрел? Это как понимать?

Антикварные очки в костяной оправе, взъерошенный чуб, губы бантиком. Всю дорогу от Пятого Байреса он приставал ко мне с бессмысленной и беззаботной болтовней.

– Любая транзитная станция шлюзует только большие паромы. Посудину вроде нашей никто стыковать не будет. По экономическим соображениям. Аварийная шлюпка вмещает десять человек и три тонны багажа. Мы отстреливаем свою – с транзитными пассажирами, а база шлет нам пустую. То же самое с топливными саркофагами. Круговорот тары в пространстве. Экономим на маневре, капитан получает свой бонус.

Нунчик уважительно щелкнул языком. Помолчал, готовя тему для следующей атаки.

За иллюминатором расстилалось бескрайнее астероидное поле. Если смотреть долго, можно заметить, как тот или иной камень постепенно поворачивает к солнцу блестящие сколы, или цепляет соседа, передавая ему свое движение. Чарующая картина, если не задумываться о происхождении этой рукотворной красоты.

– Странно, странно. Я перед поездкой листал старые путеводители, смотрел гиперкарты, и как-то мне запомнилось, что перед последним циклом прыжков к Суо мы пройдем Винную Долину.

– Никогда не слышал, – закрылся я.

Кто же ты такой, безобидный друг? Зачем так в лоб меня пробиваешь? Хочешь услышать правдивую историю Винной Долины – или убедиться, что перед тобой тот, кого ты ищешь? Какие устройства размещены в твоей оправе? Зачем ты летишь на Суо?

Паранойя, в общем-то, но это стандартный диагноз для людей моей профессии. Если можно говорить о стандартах для столь малого круга лиц.


Экран поделен на четыре части, в каждой – своя картинка. На трех – вооруженные люди бродят вразвалочку по пандусу в полутора метрах от поверхности воды. Когда камеры поворачиваются к воде, виден далекий чужой берег залива. Когда возвращаются назад – то снова ходят туда-сюда абсолютно невоенные мужики, зачем-то запасшиеся станерами и тяжелыми карабинами.

Четвертая показывает внутренности базы. Большое широкое помещение переполнено людьми. Женщины и дети вповалку спят на полу. В дальнем углу кто-то раздает пищевые рационы.

Звука нет, но лица людей, попадающие в кадр, наполнены ожиданием беды. А может быть, я додумываю для них эмоции, зная, что сейчас увижу.

База стоит на сваях и соединена с берегом только мостками. Теперь здесь так больше не строят.

На левой верхней картинке пандус с отдельно стоящим охранником почти уплывает из кадра, когда там что-то мелькает. А мы наблюдаем серую воду, отделенную от белесого неба неясной полоской суши у горизонта. Камера идет назад. Охранник с распоротым горлом медленно переваливается через поручень.

В другом кадре видно, как из воды взлетает вверх огромная зеркальная туша. Обтекаемые формы, разверстая треугольная пасть, длинные ласты-руки. В правой зажат длинный кривой нож. Еще в полете тварь наотмашь чиркает второго охранника под коленки. Бедолага успевает выстрелить в упор. От высоковольтного разряда тварь судорожно скручивается в воздухе и падает назад в воду.

Но еще три – уже на мостках. Безупречные рептилии, длиннотелые и длиннолапые. Тяжелые плоские хвосты – как гигантские мечи. Одна перекусывает шею коленопреклоненному охраннику, другие стремительными прыжками бегут по мосткам на стреляющих в упор защитников базы. Камеры снова отворачиваются к воде.

Теперь уже видны призрачные силуэты, скользящие неглубоко под поверхностью. Их много.

Снова на экране залитый кровью пандус. Живых охранников не наблюдается. На правой нижней картинке три женщины плечом к плечу замерли напротив расположенной под камерой двери, сжимая карабины. Не шевелясь.

Вокруг упавших в воду тел мельтешат карнали, хищные полосатые рыбы. Пандус кишит тварями. Женщины на четвертой картинке начинают стрелять…

Комендант остановил кадр. Внутри базы все еще живы. Пусть останется так.

– Позже мы начали пользоваться эхолотами, – сказал Георгий Петрович.

Еще на Земле я прочел до последней буквы все материалы о конфликте, статистику, аналитику, прогнозы. Пересмотрел хронику. Но таких записей там не было.

Мы выпили не чокаясь. Комендант словно сошел с рекламного проспекта программы колонизации – уверенный и открытый немолодой мужчина, чеканный профиль, тяжелый подбородок, морщинки вокруг глаз. Отец родной, батя. Если бы я собирался осваивать новые миры, то доверился бы именно такому лидеру.

– Потом мы поняли, что шнехи почти невосприимчивы к электрошоку, очухиваются быстро, зато старая добрая тротиловая шашка глушит их как обычных карасей. Они стали гораздо осторожней. Но из-за своих традиций так и не стали использовать огнестрельное оружие. Только благодаря этому удалось восстановить баланс.

– Баланс?

– Нанести им соразмерный урон. Решение, Антон Андреич, было чисто интуитивное, но оказалось верным. Мы собрали весь летающий хлам, способный держаться в воздухе, и предприняли рейд к их месту посадки. Если бы мы не уничтожили две трети их центральной базы, никаких бы переговоров и не состоялось.

– Хотел бы я видеть ту вылазку…

Георгий Петрович посмотрел пристально и задумчиво.

– Мы нашли выход не сразу, Антон Андреич. Большой Земле было не до нас. Вы рубились с таймаками и кем там еще?.. А здесь – изоляция. И необходимость срочных решений. Ни устойчивой связи, ни проверенных быстрых коридоров к ближайшим заселенным мирам. Это всё появилось позже.

Комендант потянулся за бутылкой. Я расположился на широченном кожаном диване, выглядящем дико и несуразно здесь, в кабинете первого лица планетарной администрации Суо. Здесь, в настоящей дали. Диван этот принадлежал какой-то рок-звезде, готовившейся к очередному круизу по ближним мирам. Георгий Петрович попросту упер кожаного монстра с околоземного склада за два часа до старта экспедиции, о чем не преминул рассказать мне в подробностях в первые же минуты знакомства. Пока внимательно вычитывал предъявленные мной документы и сверял голографические коды с какой-то своей инструкцией, стараясь, чтобы я этого не заметил.

Средних лет секретарша Марта приоткрыла дверь, бросила взгляд на стол, и, видимо, удовлетворившись увиденным, исчезла.

– Шнехи – такие же колонисты, как и мы, – продолжил Георгий Петрович. – Так же уверены, что застолбили планету по всем правилам. Что с того, что ни их, ни нашего флаг-спутника на орбите не наблюдается? Их прилетело приблизительно столько же, сколько нас. Двести тысяч поселенцев для такой планеты – пустяк. И, остановив войну, все задумались о гарантиях мира.

– И кто же предложил обмен заложниками?

– Уж не смеетесь ли вы, Антон Андреевич? В истории Земли и не такие казусы происходили. Ведь каждый колонист – потенциальный родоначальник. Психология, знаете ли. Все тяготы долгого полета в неизвестность, все неизбежные риски – ради детей.

Я на секунду представил себя мальчишкой, и что мой отец за руку ведет меня по мосту, а навстречу нам ползут две твари, крупная и помельче. На середине моста отец останавливается, а мне надо идти дальше.

Мы выпили.

– Единственной проблемой стало договориться по срокам и возрасту. Работала совместная комиссия. Срок установили в четыре года.

Я, разумеется, знал об условиях обмена всё. Мне было важно услышать это от коменданта.

– А вот биологический возраст у нас со шнехами разный, поэтому их заложники – семилетки, а наши – двенадцати лет.

Я не удержался и переспросил:

– Двенадцати лет?

Вот так лишнее слово, неправильная интонация, необдуманный жест или ошибка в мимике могут привести к взрыву.

– Да, уважаемый гость! – заорал комендант, вздымаясь из-за стола. – С двенадцати, потому что в этом возрасте человек уже может выдержать собственный страх. И в шестнадцать вернуться к родителям взрослым и вменяемым. Потому что лучше быть тихим и напуганным, чем мертвым и безразличным. Потому что любому родителю еще есть дело до двенадцатилетнего чада. И он не разрядит станер в железную ящерку, которая поселилась в опустевшей детской.

Стоп, стоп, стоп! Что я делаю? От этого человека зависит, удастся ли мне…

– И не вздумайте рассказывать мне о нашей жестокости, о конституциях и свободах – я всё знаю и сам! Пока ваши боссы чесали лбы и обсуждали, кто виноват в неправильной планетарной разметке, я потерял двадцать тысяч человек из вверенных мне ста! Объясните им, почему вы не ввели войска – или хотя бы не дали разрешения на полномасштабные действия!

– Георгий Петрович!..

– Потому что шнехи – хищники! Генетически, понимаете вы?! Каждый шнех – воин. Каждая шнеха – воительница. Против метрового шнешонка, появись он в этой комнате, мы, два взрослых мужика, не выстояли бы и пяти минут…

Повисла тяжелая пауза.

– Георгий Петрович… – Я тоже встал. Отошел к окну, оказавшись к нему спиной. – Я знаю о шнехах всё, что вы со дня колонизации передавали на Землю. И я здесь не для того, чтобы оспаривать ваши действия. Если вам это не безразлично, решение об обмене заложниками кажется мне великолепным. Вы остановили бойню и перешли к сосуществованию. Но прошло уже пять лет, и нужно двигаться дальше. Разве не так? – Я повернулся и посмотрел ему в лицо.

Комендант, как ни в чем не бывало, усмехнулся.

– Вы извините меня, Антон Андреич. Накопилось, знаете ли. Поделиться хочется. А тут такая возможность – ксенолог из центра, да еще со спецмиссией. Как же удержаться, да пар не выпустить?

– Я не совсем ксенолог. – Как бы теперь комендант не расшаркивался, нужно было срочно восстанавливать контакт, который я едва не разрушил. – Я специалист по конфликтологии, и занимаюсь больше своими, чем чужими.

– Что ж только одного прислали? Тут и десятку работы хватило бы. Живем как на пороховой бочке.

– А сами как думаете? – я подошел к столику и без спроса пополнил обе стопки.

– А я не думаю, – сказал комендант. – Я знаю. Учился все-таки в том же заведении. Сто тысяч населения – пустяк. Это раз. Право на владение территориями ни одна сторона доказать не может. Это два. Цивилизация шнехов не владеет оружием тотального уровня. Это три. Правильно?

Он смотрел на меня выжидающе и доброжелательно. Он искал во мне союзника, как и я в нем. Нам было решительно нечего делить.

Я ничего не ответил. Мы просто чокнулись, выпили без закуски, и приступили к обсуждению ситуации.


Средних размеров материк лежал в северных водах. Климатом и рельефом походил на Финляндию. Фьорды, заливы, озера, болота, реки, ручьи, протоки. Мы собирались осваивать сушу, шнехи – и сушу и воду.

Сто тысяч колонистов первой, и пока последней, волны расселились просторно. Кто-то занялся сельским хозяйством, кто-то остался жить в центрах – до городов эти населенные пункты пока не дотягивали – налаживая автоматические заводы, разворачивая инфраструктуру цивилизации. Некоторые поселенцы попросту плюнули на первоначальные планы, особенно после короткой и кровопролитной войны, и превратились в полудиких охотников и рыболовов.

Меня всегда удивляла конечная цель всего этого. Не для отдельного человека, а в целом для человечества. Шаг вширь – два шага назад по лестнице прогресса. Из мира в мир мы приносили Дикий Запад.

Кстати, к западу от поселка, считавшегося столицей, по заболоченной равнине тянулись невысокие холмы. Местные звали их Бугорками. Дальше лежал залив, длинным широким языком вдающийся в сушу с юга. На его другой стороне хозяйничали шнехи.

Я видел много шнешат. Грациозные ящерки казались отлитыми из живого металла. Они жили в семьях, вместе с временными родителями ходили на праздники, которых комендант изобрел великое множество. Иногда можно было встретить шнешонка с хозяйственной сумкой в зубах, спешащего к пекарне или в аптеку.

А где-то далеко за заливом в чужих гнездах спали и наши дети, учились чужой жизни, впитывали чужой язык.

Мы словно шли по лезвию. Что, если случайно одна из этих юных ящерок свернет шею? Что, если кто-то из обезумевших поселенцев, потерявших всех своих в стычках со шнехами, не удержится и откроет свой личный счет в своей личной войне? То, что почти пять лет прошло без подобных инцидентов, казалось мне чудом.

Комендатура занимала двухэтажный особнячок, классический образчик ностальгической архитектуры. Георгий Петрович выделил мне для работы крохотную угловую каморку, но для работы мне было достаточно стола, стула, компьютера и станции связи. Я вгрызся в информационное пространство Суо.

Из-под патриархального уклада новорожденного аграрного государства проступали острые контуры внутренних противоречий, растущих угроз, скрытого недовольства. Полномочия позволяли мне пренебрегать многими условностями, и я потрошил орбитальный сервер без зазрения совести. Пресса, форумы, группы, личная переписка, перечни импортируемых товаров, демографические отчеты, персональные досье – всё шло в дело.

Чем детальнее я изучал местную жизнь, тем более глухим казался построенный договором тупик. Перемирие, зиждящееся на заложниках, раньше или позже должно рухнуть, похоронив под собой жертв нового столкновения.

Ни одного взрослого шнеха на этой стороне залива я не видел. Ни один взрослый человек не собирался на другую сторону.


Первый постулат конфликтолога – не надейся на помощь. Никто из окружающих тебя людей не обладает нужными навыками и знаниями для принятия решения. Даже для его поиска. Ты собираешь информацию, ты анализируешь ее, ты проводишь действия, направленные на разрешение конфликта, ты несешь ответственность за то, что сделал. И за то, что из этого получилось, тоже.

Обстановку в столичном поселке, как и в остальных приграничных со шнехами районах, спокойной назвать было нельзя. Эхолоты береговой охраны почти каждую ночь регистрировали подозрительные движения рядом с нашим берегом.

Шнешата, жившие среди людей, то и дело становились объектом насмешек и издевательства, особенно в школе. Глядя на частокол зубов в пасти этих подростков, я пытался не вспоминать увиденное в кабинете коменданта.

Георгий Петрович добыл мне обновленные учебники и словари шнехского. Они разительно отличались от скудных пособий, попавших в земные военные архивы, и давно изученных мной от корки до корки. Я включился в обычный режим – двести слов в день наизусть. Наутро из двухсот в памяти оседало около ста, но через пару месяцев я уже мог шипеть что-то вразумительное. Надеялся найти себе учителя среди шнешат, но почему-то не получалось.

Тем временем понемногу возвращались с той стороны залива шестнадцатилетние спасители человечества. Пушечное мясо подросткового возраста. Не задерживаясь надолго в поселке, не особо разговаривая с местными, они обычно ночевали, а на утро отправлялись на восток, по домам.

А им навстречу тянулись несчастные семьи. Вариантов отсрочки не существовало. Родители стремились проводить детей до залива, до катера, до того берега – чему, впрочем, препятствовали сотрудники комендатуры. Георгий Петрович постоянно находился в разъездах. Он управлял своим миром железной рукой. Было чему поучиться у этого человека.

От него и пришла новость.

– Антон Андреич, – услышал я сквозь треск помех.

Официально так, будто и не сполз он уже давно на «Антошу» по праву старшего по возрасту.

– Антон Андреич, не затруднит тебя подскочить ко мне? Да, прямо сейчас. Хочу тебя с одним молодым человеком познакомить. Жду.


Парень был занятный – лопоухий, смущенный и самоуверенный. Именно так. Робость уравновешивалась решительностью, неудобство – необходимостью.

Георгий Петрович будто карналя на блесну вытягивал – осторожно и ласково:

– Не обессудь, голубчик, расскажи гостю еще раз все, что мне излагал. Антон Андреич у нас как раз в этой отрасли спец, ксенолог, без него нам твой вопрос не решить.

Я присел на краешек комендантского трофейного дивана. Пропорхнувшая мимо Марта наколдовала чаю и конфет на журнальном столике. Парень придвинулся, хлебнул кипятка, обжегся, и отодвинулся снова.

– Я хочу жениться, – вдруг выпалил он.

Я уже хотел вступить в беседу, но комендант предупреждающе поднял палец.

– Меня зовут Ростислав, – сказал парень. – Родители в степи, на комбинате, а я тут обосновался. После плена. Охочусь, рыбачу. У меня заимка за Бугорками, прямо на берегу залива.

Мы с комендантом выжидающе молчали. Ростислав вздохнул и продолжил – словно на ступеньку поднялся:

– Я давно уже встречаюсь… Почти два года. Мы там познакомились, пока я в плену жил. Теперь я вернулся, а она… Я поэтому к родителям и не поехал. У меня заимка прямо на берегу.

Я забыл, как дышать.

– Молодой человек хочет сказать, – помог парню комендант, – что собирается жениться на шнехе. Они хотят жить вместе на нашей стороне залива.

Ростислав поморщился. Мне тоже не нравилось слово «шнеха», грубое и неопрятное.

– Своих детей у нас, как вы понимаете, не будет… – он совсем замялся, выбирая и вымеряя правильные слова – будто шестом тыкал в болото под ногами. – А после войны и у нас, и у них полно сирот осталось. Вот мы и подумали…

Моя природная бесцеремонность напомнила о своем существовании.

– А как же вы… – видя, как вспыхнули малиновым уши юноши еще до того, как прозвучал вопрос, я все-таки успел свернуть в сторону, – думаете решить лингвистическую проблему?

– Так нет же никакой проблемы, – удивился и расслабился он. – Отец с детьми говорит на одном языке, мать на другом. Между собой они – как получится. Шнехам тяжело губные звуки даются, так что лучше с детства тренироваться.

– Интересно, крайне интересно, – подытожил Георгий Петрович. – Ты, голубчик, иди, ясно нам всё.

Ростислав вскочил, сразу оказавшись выше коменданта на полторы головы.

– Я тогда… ждать буду? – пытаясь поймать то мой, то комендантский взгляд, юноша бочком, бочком вышел из кабинета.

– Ну, что скажешь? – по лицу Георгия Петровича я не смог прочесть ровным счетом ничего.

– Скажу? Сначала я должен это видеть.


Но снова встретиться с Ростиславом нам пришлось не скоро. Такая вокруг него заварилась каша, так тряхануло этот маленький провинциальный мирок, что отзвуки докатились до метрополии.

Когда стало казаться, что разрешения или отказа не придет никогда, я счел нужным взять ответственность на себя. Границу собственных полномочий я представлял смутно, и посоветовался только с комендантом.

– Ну, Антоша, у тебя карт-бланш. Если считаешь, что здесь революции не будет, то махни флажком.

И я махнул.


Они сидели рядом, напряженные как крепостные крестьяне перед фотоаппаратом, еще не верящие в происходящее, одурманенные неизвестностью.

– Георгий Петрович, Антон Андреевич, познакомьтесь, – сказал Ростислав, – это Шуль.

В небольшом пластиковом домике, построенном на старый манер на сваях над водой, по потолку плавали солнечные разводы. Мы стояли на пороге, за нашими спинами шумел лес.

– Здрасстуйте, – сказала Шуль, – очень рриятно ознакониться.

Мы привыкли искать красоту в хищниках. Восхищаться прыжком тигра, полетом орла, бегом волка. И сейчас я не смог удержаться от разглядывания огромной ящерицы. Продолговатая голова, расходящиеся вниз и вбок нижние челюсти сейчас сомкнуты, зубы почти не видны. Глаза большие и раскосые, радужка цвета перламутра, крошечные черточки зрачков. Аккуратные ноздри – как две тильды. Насечка жабр на шее. Мускулистые передние конечности, длинные и изящные, заканчивающиеся далеко не рудиментарными когтями. Плечи покатые как у пушкинских красавиц.

Разумеется, Шуль не пыталась взгромоздиться на стул. Сидел Ростислав, а его жена полукольцом расположилась вокруг. Кончик ее тритоньего хвоста, похожий на столовый нож, лениво скользил по полу. Левой лапой она опиралась на плечо законного мужа, а правую положила ему на колено. «А ведь в ней килограммов двести», – подумалось мне. Но ящерица владела своим телом в совершенстве – было видно, что ее прикосновения невесомы.

Краем глаза я скользнул по коменданту. Георгий Петрович замер. Смотрел с прищуром, оценивающе. Нет ли у него братьев на острове Пасхи? Что-то задело меня в его взгляде. Но в тот момент я не мог анализировать входящую информацию.

Стол был накрыт на четверых. Для нас – хлеб, салаты, вполне земной стол. Для Шуль – большая тарелка сырой рыбы.

Георгий Петрович быстро притянул к себе основное внимание. Шутил, философствовал, рассказывал что-то из жизни. Думаю, Шуль была ему благодарна.

Потом Ростислав предложил нам отдохнуть и накрыл чай на веранде. Они с женой собрались прогуляться, а мы с комендантом развалились в шезлонгах, наслаждаясь бездельем.

Георгий Петрович задумчиво разглядывал противоположный берег.

– Сложно, Антоша, ох, как сложно с этим приютом…

– Шнехи боятся?

– Самое смешное, что не шнехи, а наши. Те-то давно подтвердили, что двух шнешат пятилетних передадут Шуль под ее ответственность.

– Вы не говорили раньше…

– А что болтать раньше времени? Наши, наши уперлись. Придурки из конфессии Сверхнового Завета воду мутят. Мол, противоестественный союз. Не дадим калечить души детей. Скоро до анафемы дойдут.

– Я бы на их месте упирал на практические вопросы. Пятилетние шнешата – еще совсем дети. Нелогичное поведение. Много риска.

Георгий Петрович широко улыбнулся:

– Нравится мне, Антоша, как ты сам себя прикладываешь. В нашем плане всюду дырки, но они конфликтологу не помеха!

Мы еще поговорили о том, о сём. Потом комендант задремал, а я, чтобы не последовать его примеру, решил пройтись. От домика в разные стороны расходились едва намеченные тропинки, и я выбрал ту, что змеилась вдоль берега.

Сначала я услышал Ростислава, а потом уже увидел обоих на поваленном дереве у кромки воды.

– Огненный фронт заката взрезан утеса глыбой, – чеканил он особенным, глубоким голосом.

За гранью яви можно было услышать ритм тамтамов. Шуль обернулась вокруг Ростислава стальной полосой, и придерживала его за шею тысячей зубов-игл. Нежно-нежно.

– Солнце идет на запад, словно на нерест рыба, – продолжал охотник.

Черт, да он же читает ей стихи! Грузит девушку! Я замер, глядя сквозь заросли на сплетенные фигуры. Потом тихо, стараясь не хрустнуть веткой, отступил назад и поспешно вернулся к дому.

Я увидел что-то такое, с чем мой разум пока был не в состоянии справиться. Представил, что моего загривка касаются бритвенно-острые кончики зубов. Мурашки не заставили себя ждать.


Мальчишек звали Макс и Шесс, девчонок – Тамара и Лийл.

К недельной годовщине открытия приюта, а правильнее сказать – появления смешанной семьи, я заказал с орбиты снаряжение для подводного плавания. Теперь они могли плавать и гоняться за рыбами вшестером, все вместе.

Шуль научилась готовить подобие суши, и, когда я приходил к ним в гости, мы ели одни и те же блюда.

Ростислав почти перестал охотиться. Я пробил им полное обеспечение, и всё свободное время взрослых уделялось детям. Их дом с утра до ночи был наполнен шумом и смехом.

Со шнешатами я часто пытался говорить на их языке, а они кричали на весь залив, едва завидя меня выходящим из леса: «Нана! Тата! Дядя Тон триехал!» Шуль приготовила для меня отдельную комнату, и я смог оставаться с ними всегда, когда была возможность.

В этом чужом и случайном мире я вдруг нашел кусочек чего-то своего, дорогого сердцу, крошечный огонек в бесконечной ночи.

Поэтому когда Георгий Петрович неожиданно обругал меня, на многие вопросы мне было нечего ответить.

– Эта ситуация, Антон Андреич, сама, как яблочко с ветки, упала тебе в руки. Не моего ума дело – влезать в твою работу, только я-то вижу, что ты халтуришь. И я не был бы честным человеком, если бы не сказал тебе об этом. Ты недорабатываешь, понятно?

– А что недорабатываю, Георгий Петрович? – вяло защищался я. – Мы создали прецедент, об этом трубят от Бугорков до Дальнего Востока, и думаю, что на том берегу всё то же самое.

– То же самое, голубчик, то же самое. Те же скрытые процессы. Как в крови вырабатываются антитела, так и в социуме для борьбы со всем чужеродным предусмотрены свои механизмы. Почему, в конце концов, я тебя этому учу? Куда смотрели твои преподаватели?!

– Георгий Петрович, вам, может, и кажется, что я застрял в нашем детском саду и забываю выглядывать во внешний мир. Смею вас уверить, я делаю свою работу. И многие вещи, которыми я занят, выходят за рамки вашей компетенции.

– О, закипятился, забунтовал, петушок!

– Извините.

– Я, Антоша, не говорю, что ты что-то там не делаешь или со дня на день перекладываешь. Я, голубчик, совсем о другом! Ты врастаешь в этот проект. Ты допустил, что личное замыливает тебе взгляд. Ты отбрыкиваешься от перспектив, вместо того чтобы изучать их тщательно и продуманно.

– Георгий Петрович, я как раз хотел сказать: все-таки нужен пост охраны. Оцепить периметр невозможно, сплошное болото, но хотя бы сторожку и пару человек на пост – распорядитесь, пожалуйста. Я перлюстрировал почту новозаветчиков, среди них достаточно неуравновешенных элементов. Они терпят присутствие шнехских заложников, но от факта добровольного единения людей и шнехов в одну семью у кого-то могут действительно отказать тормоза.

Комендант укоризненно вздохнул и стряхнул с рукава пылинку.

– Дорогой ты мой конфликтолог, – задумчиво сказал он. – Тебя ведь обучали психологии индивидуума и психологии толпы. Скажи мне, Антоша, а у нашего простого человека – какие векторы основные?

Несмотря на неуклюжесть поставленного вопроса, я понял, о чем хотел сказать комендант. О любви и ненависти. О цели и антицели. О том, к чему человек стремится, и чего бежит. И если положительный вектор при всех раскладах ясен и предсказуем – жить спокойно и в достатке, окружать себя дорогими тебе людьми, «чтобы не было войны» и «чтобы всё было хорошо», то с отрицательным…

Этот вектор – и есть моя работа. Взять стрелку за кончик и направить ее в такую сторону, чтобы избежать неуправляемого катаклизма. Или разломать эту стрелку на куски, и одно большое «ненавижу» превратится в дюжину безобидных «не нравится». Главное, чтобы тысячи маленьких отрицательных векторов отдельных людей не слились в злобную черную молнию, разрушающую всё на своем пути.

И сейчас мне стало тревожно. Потому что вопрос коменданта прозвучал очень странно.

– Георгий Петрович! Слава и Шуль неизбежно притянут на себя недоброжелательные взгляды. Я прошу вас дать им хотя бы формальную охрану. Прямо с сегодняшнего дня. Вы предлагаете что-то другое?

– Что ты, голубчик! Я ничего не предлагаю. И предлагать не могу. Не моя компетенция, как ты изволил заметить. – Кольнул, и сразу сменил тему. – Завтра к нам прилетают шнехи. Не хочу загадывать, но намечаются торговые переговоры. Об этом сейчас и потолкуем, что ты видишь со своей позиции. А про Ромео с Русалкой потом договорим.


– Знаете, Антон… Так интересно жить!

Мы с Ростиславом сидели на мостках, свесив в воду босые ноги. Шесс улегся рядом, положив тяжелую голову мне, дяде Тону, на колени, и подставив брюхо утреннему солнцу. Макс с Тамарой на берегу играли в мяч. Под нами в воде время от времени проскальзывала тень резвящейся Лийл. Шуль уплыла за свежей рыбой.

– Тот страх, который чувствуешь в первый день в гнезде шнехов – он так и не исчезает. Все четыре года ты окружен теми, кого бессознательно боишься. И в какой-то момент понимаешь, что ты – отдельно, а твой страх – отдельно. Тогда начинается жизнь.

Ростислав улыбался. Он явно вспоминал значительно больше и ярче, чем рассказывал. Его истории завораживали. Наверное, слишком напоминали сказки.

– Спасибо родителям, я получил вполне приличное образование. Это было не так-то просто на корабле. Отклонялось от «линии». А теперь мне открылся совершенно новый мир. У них изумительная литература, сумасшедшая философия, ритуалы и кодексы. Я думаю, что обмен заложниками тоже придумали они, а не мы. Очень похоже на средневековую Японию. А среди наших – самураев маловато.

С берега Макс позвал Шесса по-шнехски, тот рывком перевернулся на все четыре лапы, ткнул меня носом под ребра, отчеканил: «Тока! Я скоро дернусь!» – и улькнул в воду.

– И я уверен, что шнешата, вернувшиеся от нас, отсюда, тоже несут с собой частичку нашего мировоззрения. Когда исчезнет элемент принуждения, мы смешаемся в единое целое.

– Эх, Слава, – я неторопливо поднялся и подставил лицо ветру, – всё так и будет когда-нибудь. Только путь окажется дольше и труднее, чем выглядит из начальной точки.

Мы простились – я собирался выйти загодя, чтобы по дороге не скакать с кочки на кочку, а «выгулять» мысли перед переговорами. Кажется, я сказал ему беречь себя.

Отойдя от заимки километра на два, я обратил внимание на сломанную ветку, упавшую поперек тропы. Вчера я шел уже по темноте, мог не заметить. Но я не помнил, чтобы что-то ломал.

Подходя к управе, как последнее время величал свою вотчину Георгий Петрович, короткой дорогой, с заднего крыльца, я обратил внимание, что сотрудники комендатуры носятся как угорелые. Видимо, мельтешат перед прилетом шнехов.

Посреди приемной Марта поправляла Георгию Петровичу галстук. Я впервые видел его при полном параде, в форме колон-капитана, с орденскими планками за многочисленные освоения и покорения. Глядя, как двигаются пальцы секретарши, я удивился своей невнимательности в подобных вопросах. То, что она любит коменданта, говорили ее руки. Одинокая женщина в возрасте. На планете, которая уже не успеет стать родной. Грустно всё это.

Георгий Петрович был странно бледен. Он безучастно принимал скрытые ласки Марты, зашифрованные в необязательных касаниях. Впервые отвел взгляд, пожимая мне руку. Его ладонь была влажной.

В кабинете запищал вызов. Комендант дернулся, как от удара. На пороге кабинета он остановился, и сказал, обращаясь ко мне:

– Они не прилетят.

У него дрожали пальцы, когда он неопределенно показал в сторону окна:

– Антоша, спустись вниз, там… Посмотри, чтобы…

И скрылся за дверью. Ничего не понимая, я направился к лестнице.


Посреди площади раскорячилась ржавая развалюха на воздушной подушке. Шустрый тип со здоровенным распятием поверх клетчатой рубашки раздавал налево и направо автоматическое оружие. Желающих вокруг толпилось достаточно.

– Право каждого – защитить свой дом! – какой знакомый голос! – Никто не обещал вам здесь рая, но и вы не клялись драться с крокодилами голыми руками! Бесплатные станеры – это всё, чем снабдило вас фарисейское государство. Оно дало вам право красиво умереть. А я говорю вам: ваша обязанность – красиво выжить. И пережить чешуйчатых тварей!

Рассовав в жадные руки очередной ящик короткоствольных автоматов, Амандо Нунчик разогнул спину, осмотрелся – и натолкнулся на мой взгляд. Он всё понял правильно. Вытер руки о штаны, спрыгнул на землю, буркнув стоящим в очереди «Минутку!» – и пошел – не ко мне, а чуть в сторону, отводя меня от своей колымаги. Умная маленькая бойцовая рыбка.

Я тоже отошел от толпы и дал ему приблизиться. Я молчал.

– Здравствуйте, господин писмэйкер! – поздоровался Нунчик, вскинув подбородок и блеснув толстыми стеклами. – Доигрались до войнушки?

Отвечать я не счел нужным.

– Доигрались, и теперь даже сказать ничего не можете. Как вам пришло в голову, что народ стерпит брак между человеком и крокодилом?! Позволит этим извращенцам воспитывать детей? Это даже не скотоложество. Здесь дело не в похоти, с похотью всё проще и понятнее. Это что-то за рамками человеческого естества. Ваше имя, сердобольная сваха, станет нарицательным. Вы пугало, ясно вам?

В этот раз Нунчик не показался мне нескладным или смешным. В маленьком человечке проявилась реальная сила. Блеск глаз, отрывистость жестов, продуманные позы. Я поймал себя на том, что не столько слушаю его бред, сколько изучаю построение фраз. Если комендант в отдельных ситуациях напоминал Муссолини, то сейчас передо мной стоял нарождающийся фюрер.

– Видели мы плоды вашей работы, хреновы миротворцы! Думаете, достаточно стереть в навигаторах названия, написать номера, и ваши преступные ошибки забудутся сами собой? Семьдесят семь – тринадцать, говорите? Сколько наших планет стерлось в пыль, когда вы про…али мирный договор с таймаками? Шестьдесят миллионов душ Винной Долины, сорок на Романьоле, по десятку на каждой планете в поясе Хенца. Вы еще не наигрались? Добавьте ноль-одну на Суо!

Что я мог сейчас сказать или объяснить человеку, далеко шагнувшему за порог вменяемости? Жалко оправдываться за совершенную коллегами ошибку, стоившую человечеству трети освоенных территорий? Или с придыханием и мечтательной улыбкой поведать ему, что такое настоящая любовь? Не книжная, а живая, отвергающая любые границы? Да много ли я и сам об этом знаю, случайный гость на чужом празднике? Или ударить его коротко и точно, закрыв проблему этого мессии раз и навсегда? Чтобы расчетливое зло не вылезло на царство по чужой боли, страхам и затаенным обидам? Мне хотелось назвать Нунчика мразью, но рацио привычно взяло верх над эго.

– Амандо, дружок, – я взял его за локоть. – Ты здорово разбираешься в моей работе. И поэтому понимаешь, что в рамки моих полномочий входят многие вещи, которые показались бы тебе как живому существу весьма неприятными. Ты уверен в своей правоте. Но она не защитит тебя от меня, веришь?

Он дернулся, но я держал его цепко.

– И эти милые люди, благодарные тебе за спасительные дары, со значением выпьют чарку за твой упокой. Но они пока что не готовы нажать на курок во славу твоего имени. Дорожка, на которой мы сейчас стоим, ведет к посадочной площадке. Челнок на орбиту уходит через три часа. Курьерский к Пятому Байресу – послезавтра. Всё время мира в твоем распоряжении.

Я вынул у него из-за пояса тупорылый револьвер, заряженный разрывными, и сунул себе в карман. Нунчик обмяк, как тряпичная кукла. С тяжелым ревом на площадь с двух сторон выползли фургоны комендатуры. Люди начали расходиться, торопливо пряча смертельное добро под одежду. Несостоявшийся мессия побрел по указанной мной дорожке.

– Капрал, – окликнул я старшего, уже пломбирующего нунчиковскую машину, – а что случилось? Какие новости?

– Плохие новости, Антон Андреевич, – помощник коменданта двинулся мне навстречу. – Час назад трое напали на приют. Сверхновые, фанатики. Шнеху вырубили станером, и она успела оторвать голову только одному. А мы подоспели поздновато.

– А что с детьми? Что Ростислав? – я перестал анализировать собственные интонации, забыл о лице, жестах, подборе фраз. Черная помпа в моей груди погнала в мозг килотонны адреналина.

– Охотника они застрелили в лицо. И зарезали двух головастиков. Мы задержали преступников, детей увезли в госпиталь. У мальчика сотрясение, девчонка в шоке. Сейчас Георгий Петрович разговаривает с тем берегом. Только вряд ли что получится. Шнеха, наверно, уже к своим уплыла. Скоро жди гостей.

На деревянных ногах я прошел к машине Нунчика, упал за руль, ткнул в клавишу подкачки. Капрал не протестовал.

Жестянка приподнялась над землей. Заложив по площади широкий вираж, я бросил ее в сторону Бугорков.

Нунчик, еще не ушедший далеко, проводил меня взглядом и размашисто осенил небрежным крестным знамением.


Я боялся. И знал, что не смогу не войти. На каждом шаге по скрипучим мосткам я боролся с желанием развернуться и бежать прочь.

Вопреки предсказаниям, жена Ростислава не уплыла.

Шуль безмолвно громила дом. Для рептилии в два с половиной метра длиной не может стать препятствием легкий строительный пластик. В стенах пучились вмятины и зияли дыры. Войдя внутрь, я сначала увидел лишь мертвые предметы – сорванные ставни, опрокинутую мебель, глубокие свежие борозды на полу и потолке. Потом появилась Шуль.

Пробежав по стене, она бросилась об пол, смахнула со стола посуду, извернулась клубком, на мгновение впившись зубами в собственный живот. Потом за одну бесконечную секунду преодолела комнату и замерла напротив меня, глаза в глаза. Ее дыхание оказалось легким и пряным.

– Вы такие все, – прошелестела она почти без акцента. – Бесчувственные, расчетливые, целеустремленные. У вас нет времени замереть, чтобы почувствовать ток воды, тепло солнца, радость жизни. Вы опутываете себя долгом и необходимостями. Вы такие же, как мы.

Загипнотизированный ее перламутровыми глазами, я не видел, я на самом деле не видел, что когтями левой – руки? ласты? лапы? – она сантиметр за сантиметром раздирает свою зеркальную шкуру.

Из рваной раны на животе сочилась прозрачная масляная жидкость – лимфа? сок? кровь? – и голос Шули сорвался в хрип:

– Но есть исключения, хомо! И только из-за этих исключений у вас и у нас остается хоть какой-то шанс. Ты знаешь, что «шуль» означает на нашем языке?

– Слава, – перевел я. Но пересохшее горло не издало ни звука, я лишь пошевелил губами.

– Единым именем следуют, – прошептала она по-шнехски, если только я правильно разобрал слова.

Сверкающее тело изогнулось дугой, пушинкой отлетел в сторону двухтумбовый стол, и Шуль пробила внешнюю стену. Раздался тяжелый всплеск.

Когда я выбежал на причал, Шуль успела отплыть от берега метров на тридцать. Она перевернулась на спину, а вода вокруг нее кипела полосатыми спинками карналей.

Я должен был кричать и звать на помощь, но голос оставил меня в эту минуту, и я лишь немо – как настоящая рыба – кривил рот, выталкивая из себя воздух.

Там, где Шуль прокусила и разорвала свою непробиваемую шкуру, карнали быстро обнаружили брешь. Ей должно было быть очень больно, но Шуль не издавала ни звука. Ее тело медленно ускользало под воду.

То, что всегда казалось живой сталью, сначала стало походить на грязную рыбью чешую, а потом – на безжизненный свинец. Карнали накрыли Шуль с головой, а когда отхлынули, в стылой воде озера можно было разглядеть только кривобокие облака, выползающие из-за берега шнехов. Собирался дождь.


– Тошенька, миленький, что же будет? – такими словами меня приветствовала перепуганная Марта.

Я пожал плечами и без стука вошел в кабинет.

– А я тебя уже потерял, – насупив брови, сказал комендант. – Был там?

Не дождавшись ответа, продолжил:

– Варварство, средневековье! Убить детей! Ты должен знать, Антон. Я постоянно на связи с вождем их экспедиции. Контакт, понимаешь?! Наметился контакт уже совсем другого уровня.

– О чем вы говорите, Георгий Петрович? – устало спросил я.

– О том, Антоша, что шесть тысяч наших детей сейчас сидят у них в гнездах. И столько же шнешат забились по углам у нас. Шнехи требуют выдачи убийц. А я почти дожал их на совместный открытый процесс. Частично это твоя работа, между прочим. Будешь должен, спец.

– Георгий Петрович…

– Марта!.. – крикнул комендант через закрытую дверь. – Будь добра, принеси нам с Антоном Андреичем свежей выпечки к чаю!

И снова заговорил со мной:

– Твою роль не забудем, конфликтолог ты наш. Что с того, что где-то сбился, где-то отвлекся? Все мои подвижки – благодаря контакту с тобой, Антоша. Наш план оказался блицкригом. Мы с тобой миновали бутылочное горлышко, хотя народ пока этого не понимает.

Неожиданное безумное прозрение разорвало мне мозг. Сердце словно споткнулось, а забилось снова уже в другом, математически выверенном ритме. Навыки деловой клоунады, которую в меня вколачивали почти семь лет, позволили сохранить внешнее спокойствие.

– Я уже в строю, Георгий Петрович. Жалко их всех, конечно…

– Славу-то? И этих мальков? Еще бы! И Русалка его, бедная девочка, это будет для нее таким ударом… Но эти три смерти не будут напрасны, Антошенька! Я двадцать тысяч положил зря – а этих не зря. Не будет нас, не будет их – будем мы. С общими гуманными законами. С единой торговлей. Всё у нас будет хорошо!

Слепящая безжалостная истина засверкала гранями логических связок и объединяющихся фактов. Я начал строить фразы бережно, словно ставил последнюю пару джокеров на вершину карточного домика:

– Вы меня отлично подстраховали, спасибо. При всех моих умениях, всё равно поражен: как вам удалось подгадать момент нападения? Чтобы это совпало с переговорами?

В эту секунду я должен был получить в морду и кубарем скатиться с лестницы. К сожалению, этого не произошло.

– Мысли шире, Антоша! Я подгадал переговоры под нападение, – комендант с удовольствием потянулся, хрустнув суставами. – Заодно и эти маньяки-церковники у нас вот где теперь! – Он сжал кулак, плакатно-правильный кулак колон-капитана, отца нации, бати.

– Георгий Петрович, как-то это на провокацию смахивает.

– Обидеть хочешь, Антоша? Я здесь власть. Мне никого провоцировать не надо. Люди просто интересуются моим мнением. По разным вопросам. Без протокола.

Я окончательно потерял себя. Прежний «я», брат-близнец коменданта, агонизировал. А нового «я» пока не предвиделось.

– Знаете, Георгий Петрович, а они ведь на самом деле любили друг друга.

– Антон, брось мне это дело. Нас с тобой не самоистязанию учили. Малая жертва за большое дело. Правильно? И как можно любить ящерицу? Ты же взрослый человек!

Я вспомнил, как однажды застал Шуль одну на веранде. Она не слышала моих шагов, и продолжала мучительно разрабатывать артикуляцию. Стягивая изо всех сил углы безгубого рта, она тихо-тихо повторяла: «Люллю… Лювлю… Люблю…»

Прежний «я» умер.

– Георгий Петрович, а помните, позавчера вы спрашивали о векторах?

– Ну?

Я сделал шаг вперед.

– Отрицательный вектор нельзя убрать, его можно и нужно поворачивать или делить. Нацеливать на новый объект, так?

– Что ты, Антоша, мне взялся теорию рассказывать?

– А ведь есть еще одно решение, Георгий Петрович. Простое. Нет объекта – нет ненависти, так, комендант?

А он так ни черта и не понял, и еще попытался по-отечески втолковать мне, что на нашей сволочной работе только настоящим мужчинам удается сжать свою совесть в кулак и сделать «как надо».


Я вышел на крыльцо и огляделся. Солнце блеклым блином катилось на запад. Над Бугорками стлался заблудившийся пласт тумана. Изо всех дорог, расходящихся от управы, путь к болотам казался самым правильным для человека в поисках одиночества.

Я думал о том, что имел в виду Михайло Ломоносов, когда говорил, что ничто не берется из ниоткуда и не девается в никуда. Не пытался ли он в своих допотопных фразах открыть, излить простую и очевидную истину: чувства, копящиеся в душах людей, не могут упорхнуть в одночасье, рассыпаться пеплом, растаять во вчерашнем дне. Им, как любому другому материальному объекту, нужен выход, действие, выплеск.

По перегревшемуся монолиту улицы Охотников я прошел мимо пекарни. На заднем дворе детвора весело играла в экспансию. Маленький серебристый шнех, зависнув на карнизе вниз головой, страшно клацал челюстями и шевелил хвостом, пока не начинал трескуче хохотать вместе со всеми.

Свернув на хоженую-перехоженную тропинку к заимке Ростислава, я выщелкнул в канаву отстрелянные гильзы, а потом бросил и револьвер.

Где-то далеко позади из окон управы исторгся запоздалый и бессильный женский крик. Я не должен был думать о кричащем человеке, раз не учел его интересов до этого.

Те, чья судьба на короткое время переплелась с моей, те, кто вошли в мою жизнь, уже остались в ней навсегда. Об остальных предстояло думать кому-нибудь еще.

И меня совсем не волновало, через сколько минут или часов малознакомые люди бросят мне в спину приказ остановиться, и заставят «медленно и без глупостей» поднять руки.


СТЕКЛО, БЕТОН, СЛОНОВАЯ КОСТЬ


История первая. Горы.


Сначала Отар со своими джигитами осмотрел периметр – дело непростое, за валунами да по расселинам северного склона можно хоть батальон спрятать. Четверо помощников, по-козлиному перескакивая с уступа на уступ, разошлись веером вверх.

Каждый, добравшись до своей точки, дал знак «Чисто!», и Отар включил рацию:

– Вардзия-один, дорога свободна.

Через несколько минут вереница джипов пыльной змеей выползла из-за поворота. Ржавые ворота пансионата вызвали у Хохлова странные ассоциации. «Пионерская зорька». Чай со слоном. «Оставь надежду всяк…». Сквозь трехсантиметровое стекло Вадим Евгеньевич рассматривал тонированные горы. В окружающем мире бушевал май. Высокогорные травы соревновались в неправдоподобности соцветий. Внутри «лэндкрузера» стоял осенний холод.

Когда кортеж остановился, из головной машины первым вылез Леша Бардяев, глава отдела безопасности. Отар и директор пансионата поспешили ему навстречу. Рукопожатия, торопливые подобострастные кивки вместо хлеб-соли.

Хохлову дверь открыл водитель. Перегретый послеполуденный воздух ударил в лицо, заставил зажмуриться на секунду. Хохлов вдохнул его полной грудью и выбрался наружу.

Дорога, по которой они приехали, доводила до пансионата и обрывалась. Противоположная сторона ущелья – сплошная отвесная скала. В одном месте ее испещряли черные точки и полоски – кельи и коридоры пещерного монастыря Вардзия. Несколько сот лет назад землетрясение обрушило южный склон, вскрыв скальный город как муравейник.

Запахи цветущих трав дурманили голову. Чем станет для меня это богом забытое месхетинское ущелье в шести километрах от турецкой границы, думал Хохлов. Местом почетной ссылки? Надежным прибежищем? Последним пристанищем?

– Вадим Евгеньевич, гамарджоба, здравствуйте! – директор пансионата шел к нему, протягивая обе руки. – Большая честь для нас, не часто в Тбилиси про наш медвежий угол вспоминают. С дороги предлагаю немножко перекусить, в столовой всё накрыто. Обедать будем позже, когда отдохнете, а сейчас – немного сыра, вина, шашлык из ягненка свежайший…

В полутемном зале добротной советской столовой было пусто, лишь за угловым столиком у окна обедали женщина и мальчик лет двенадцати. Отар взорвался длинной тирадой в адрес директора. Говорил по-грузински, но общий смысл улавливался и так: по договоренности здесь не предполагаются другие посетители, когда приходит московская делегация.

Директор умело оправдывался по-русски, рассчитывая на снисхождение гостей. Мол, эта семья уже пятый год приезжает, а мальчику врачами рекомендовано избегать скопления людей – что-то с нервами. Поэтому они с матерью всегда питаются отдельно, чуть позже основного потока.

Водители и охранники с энтузиазмом принялись рассаживаться за отведенный им стол. Хохлов посмотрел на развалы снеди, приготовленной для «перекуса», на крахмальные скатерти и столовое серебро, и, повинуясь внезапному порыву, подошел к соседям. Женщина уже поела, а мальчик без особого рвения гонял по сальной общепитовской тарелке холодную котлету и пересохшую гречку.

– Извините, если помешал, – сказал Хохлов. – У нас там на подходе горячий шашлык, может быть составите нам компанию?


Гульнара Абаевна, то ли казашка, то ли узбечка – Хохлов не очень разбирался – олицетворяла зрелую азиатскую красоту. Иссиня-черные волосы, тонкий нос, полные губы, высокие скулы, гордая осанка, незаметная полуусмешка. На приглашение она ответила отказом, но Чингиз – так звали мальчишку – отреагировал на слово «шашлык» как настоящий мужчина, и теперь, обжигаясь, сдергивал зубами с шампура куски еще дымящегося мяса, с любопыством оглядывая собравшихся за столом серьезных людей.

– Ваш сын – настоящий Чингисхан, – сказал Отар Гульнаре Абаевне, подливая ей «Ашахени», – светлые волосы и голубые глаза. Владыка половины мира.

– У Чингисхана не было папы-немца, – улыбнулась та. – А в остальном всё верно.

В какой-то момент Хохлов с удивлением заметил, что и он сам, и Лешка, и Отар расфуфыривают хвосты, стараясь привлечь внимание неюной уже восточной дивы. Каждый старался выглядеть чуть интеллигентнее и умнее, чем мог.

Чингиз, запив тархуном последний кусочек, дернул мать за рукав:

– Ма, дай палочки.

Гульнара Абаевна достала из сумочки деревянный пенал, и Чингиз отсел за дальний стол.

– Какая-то игра? – полюбопытствовал Хохлов.

– Да. «Микадо», только он никак не запомнит. Вадим Евгеньевич, я хотела вас предупредить… Пока вы будете отдыхать, Чингиз может попросить у вас что-нибудь…

– Я весь внимание, Гульнара Абаевна.

– Книгу, газету, журнал. Любой источник информации. Пожалуйста, не давайте. Ему нельзя.

– Чингиз болен? Он совсем не производит…

– Невроз – очень странный и абсолютно неизученный. Из всего что видит, слышит, читает, Чингиз пытается делать какие-то общие выводы, связывать одно с другим. У него бывают галлюцинации, ему мерещится будущее.

– А что советуют врачи?

– Хорошие – минимум внешних раздражителей, минимум общения. Плохие – рекомендуют психотропные средства. Я бы предпочла услышать мнение очень хороших, надеюсь в следующем году отвезти Чика в Стамбул или Москву. Ведь ему нужно учиться, а противопоказаны даже учебники.

– Вы сказали – Чика?

– Так его звал отец.

Хохлов посмотрел на мальчишку, рассыпающего длинные деревянные шпажки.

– Из нейтрального остаются только абстрактные игры, – продолжала Гульнара Абаевна. – Го, шашки, микадо. Карты и шахматы – уже нет, слишком явная реакция на картинки и фигурки. С недавних пор я даже домино спрятала. Про машинки и солдатиков просто молчу.

– Никогда о таком не слышал, – задумчиво сказал Бардяев. – Как же его учить безо всяких книжек с картинками?

– Я стараюсь, – Гульнара Абаевна отставила бокал. – Как по минному полю: результат любого шага заранее неизвестен…

– Ма!

Чингиз позвал ее, не поворачивая головы. Это о многом говорит, подумал Хохлов.

– Извините, – Гульнара Абаевна встрепенулась, – нам пора…


А ситуация в Москве складывалась не лучшим образом.

В отсутствие Хохлова его экономическая империя зашаталась. Трещины наметились в самых неожиданных местах. У основного из четырех банков, откуда инвестировались средства в долгосрочку, отозвали лицензию. На одной из северных шахт произошла крупная авария, к счастью, без жертв, но дело все равно возбудили, и можно было ожидать серьезной встряски. Два сухогруза оказались задержаны в восточной Африке пока безо всяких объяснений.

И главное, на трубопроводе, самой дорогой игрушке Хохлова, купленной в пополаме с американцами, снова рвануло. Все телеканалы вопили о террористах, но Хохлов понимал, кто за этим стоит на самом деле. И даже в грузинском захолустье не чувствовал себя в безопасности.

Звонок из Москвы делался по айпи-телефонии через немецкого провайдера. Встречный звонок в условленное время уходил из Вардзии по сети «Иридиум» через спутник. А где-то в Португалии или на Мальте никому лично не знакомый человек соединял две телефонных линии, оформленных на разные имена и адреса. Коммутатор на дому. Барышня, Смольный!

– Я тебя слушаю, Семен, – Хохлов с тяжелой трубкой вышагивал по каменистой тропе. За пределами видимости люди Отара берегли его одиночество.

Шатугин не замедлил вылить на Хохлова очередную порцию проблем и неприятностей. Сорванные сделки, проекты на грани закрытия, непонятное правительственное шевеление «вокруг трубы». Вадим Евгеньевич чувствовал, что этот негативный вал вот-вот сметет его. Он просто не вытянет ситуацию, и тогда хаос расколет на неуправляемые части ту невидимую сложную машину, на конструирование которой он потратил последние двадцать лет.

За разговором Хохлов добрался до небольшой беседки. Чингиз, встав на лавку на колени, с сосредоточенным видом вытаскивал из рассыпанного на столике вороха палочек одну из-под самого низа.

– Нет, Семен, это неприемлемо. Сам думай: у нашего друга и так большинство в совете. Он торопится, а мы нет. Еще два процента уйдет к нему – и всё. Нам скрутят шеи. Надо ждать хотя бы до осени… Да, черт возьми, я готов здесь зимовать, если придется! Тяни время, путай следы, меняй отмазки – ты сам знаешь, что делать. Да, завтра в то же время. Отбой.

Хохлов резко вдавил клавишу, и подняв взгляд, натолкнулся на взгляд Чингиза. Холодные голубые глаза на смуглом лице под шапкой белокурых волос.

– Привет, ковбой! – Хохлов вскинул руку в приветствии. – А где мама?

– Пошла к источнику за водой. Прямо с графином из номера, представляете?

– Еще бы! Слушай, а как мне тебя называть? Чингизом, или можно Чиком?

– Тогда я должен буду звать вас дядей, – чрезвычайно серьезно ответил мальчик, – Чик – это домашнее имя, не для чужих.

– По рукам. Научишь играть?

Почти час Вадим Евгеньевич и Чингиз тянули разноцветные палочки, смеясь, споря, кто задел остальные, а кто нет, сосредоточенно считая очки, и снова споря. Выиграть у мальчишки не удавалось.

– Дядя Вадя, а у вас много народу работает? – спросил Чик.

Хохлов хотел ответить в лоб: «Сто пятьдесят тысяч», но смутился и ответил проще:

– Много.

Но мало кто из них вспомнит обо мне через пару лет, если меня здесь все-таки достанут. Хохлов всегда чувствовал приближение опасности как зверь, только бежать дальше было некуда – и оставалось полагаться на грузинскую верность армейского друга Отара и профессионализм однокашника Лешки. Да будет так.

– А они вас любят? – спросил Чик.

Как кого они могут меня любить? Как руку дающую? Как икону? Как царя-батюшку?

– Немногие, – ответил Вадим Евгеньевич.

– А вы их?

Уже интереснее. Необъятную массу, безымянных людей у станков, в штреках, за кульманами или на палубах, немногословных водителей и язвительных секретарш, банковских операционистов с нулями в глазах и буровиков с промасленными ладонями. Я же и не знаю их толком – лишь представителей, верхушку, зеленые кончики чайных побегов, тех, кто ближе ко мне, чем к ним…

– Наверное, да.

– Когда вы полюбите каждую палочку в этой куче, – мальчик разворошил пальцем цветные шпажки, – тогда сможете выиграть.

Минное поле, вспомнил Хохлов слова Гульнары Абаевны. У каждого свое.


А на рассвете произошло землетрясение. Собственно, тряхнуло совсем слегка и всего один раз, но огромная глыба, нависавшая над входом пещерного монастыря, распавшись миллионом камней, поползла вниз. По ущелью прокатился гул, который, услышав однажды, не перепутать уже ни с чем, инфразвуковая песня нутра земли.

Поспешно одевшиеся или закутанные в одеяла отдыхающие собирались перед входом в главное здание небольшими группками и молча смотрели на завесу пыли, скрывшую южные склоны.

Чуть в стороне ото всех Чик безудержно рыдал на коленях у Гульнары Абаевны. Даже в свете серого неба можно было разглядеть, как мальчик бледен.

– Напугался? – Хохлов инстинктивно искал их в толпе, и, найдя, сразу почувствовал себя спокойнее.

Женщина отрицательно покачала головой.

– Он говорит «Цейсс»! – Чик вскинул на Вадима Евгеньевича горячечный взгляд. – А я не понимаю! Сам из дерева, ростом до неба, и нос как у Буратино. Стоит по колено в воде черной, и говорит: «Цейсс придет и всё исправит». А потом уже по пояс. По шею. Он деревянный, он всплыть должен, а тонет! Я боюсь его, ма!

Гульнара Абаевна попыталась прижать Чика к себе, но он снова вырвался:

– Дядя Вадя! Вы скажите, я дёрну! Хоть желтую, хоть фиолетовую! Только избавьтесь! Только отдайте! Ламар! Ламар! Ламар! – и обвис на руках у матери.

Засуетились, забегали, на обвал уже и не смотрели…


– Моя вина, Вадим, – Отар с мрачным видом громыхнул о стол чем-то железным, завернутым в брезент.

– Ты, вааще, о чем?

Вадим Евгеньевич пребывал в состоянии серьезного намеренного опьянения. Когда Чика устроили в медблоке и вкололи успокоительное, когда Гульнара Абаевна перестала плакать, а взялась обустраивать комнатку, Хохлов счел допустимым начать необычное утро необычным образом – с двухсот пятидесяти без закуски. Чего, разумеется, оказалось недостаточно, и пришлось дважды повторять. Для уверенности в успехе далее использовалось красное сухое вино и привезенная одним из отаровских стрелков домашняя чача.

Потом Вадим Евгеньевич медитировал на балконе, наблюдая начало нового дня, и размышляя, что ж это ему не жилось в старых. За чем он гнался, к чему стремил свои помыслы. Потом, устав от собственного пафоса, ненадолго вздремнул.

И теперь, мало что понимая, смотрел на понурого Отара и пыльный сверток.

– Он там, видно, с вечера засел. Приехал с группой и отстал. Надо было тебя на виллу, четыре пулемета по углам, и на каждый шорох – без предупреждения.

– Ты о чем, старик? – голова отказывалась слушаться, впрочем, руки-ноги – тоже.

– Вот об этом, – Отар вытряхнул из брезента продолговатую черную железку. Хохлов не без труда распознал в этой неприятной штуке снайперскую винтовку с погнутым дулом и сплющенной оптикой. – Часа через три-четыре ты бы вышел на балкон и словил бы пулю. Мои ребята с инфракраской всю ночь смотрели, да не досмотрели. Он так лежал, что кроме ствола наружу ничего и не торчало.

Хохлов постепенно трезвел.

– Опознали?

– Куда там! Фарш. Если только по ДНК.

Вот так. Хоть желтую, хоть фиолетовую, дядя Вадя. Пока я играл в палочки, какой-то сукин сын с неприметным рюкзачком осматривал трапезную и монашеские кельи, одобрительно кивал на все реплики болтливого экскурсовода, а сам примеривался, как расстелить коврик, куда упереться ногами, как вычислить, откуда смотрят дозорные. А потом в темноте не спеша собирал длинноствольный агрегат, прищелкивал одну деталь к другой, загонял в ствол предназначенную мне пулю.

Хохлов брезгливо придвинул к себе винтовку, потянув за брезент. Внутри искореженного прицела болталась стеклянная крошка. Рядом с окуляром легко читались латинские буквы: «Karl Zeiss».

Бардяев всунулся в дверь, протягивая черную иридиумовскую трубку:

– Москва!

Хохлов жестом попросил всех выйти.

– Да, Семен!

Зам был радостно возбужден, как пес, принесший брошенную палку:

– Удалось, Вадим Евгеньевич! Председателя забюллетенили. Вице отправили в Тунис по горящей. Министерские потеряли оригинал экспертизы, теперь расшаркиваются, типа, ищут, но нашему другу тут ближайшее время ловить нечего…

– Молодца, старик. Только теперь послушай. Слушаешь? Подумай хорошенько и ответь вдумчиво: ты знаешь, что такое «ламар»?

На том конце наступила неловкая пауза.

– Ну, – неуверенно ответил Шатугин, – конечно. «Ламар инкорпорейтед», Британские Виргинские острова. Наша главная поганка до следующего года. Вадим Евгеньевич, вы уверены, что линия не прослушивается?

– Не в этом дело, Семен. Операции по «трубе» через нее идут?

– Вадим Евгеньевич, вы же меня сами учили…

– Семен!

– Все до единой.

Хохлов встряхнул головой. Хмель прошел, но осталась дрожь внутри. Что я делаю? Как могу так безответственно швырять на кон… Вадим Евгеньевич хотел опереться о стол, но обжегся о ледяную сталь затвора.

Какими словами объяснить послушному, но упрямому Шатугину… И что объяснить? Да, это с моей легкой руки наш «лучший друг» господин Пеньков навсегда превратился в Пиноккио. Из-за фамилии, из-за несоразмерно длинного носа, засовываемого в любой мало-мальски интересный проект, из-за развеселой сибирской монополии, выстроенной на могилках лесхозов и леспромхозов. Да, нервнобольной мальчик в припадке открыл мне окошечко – не знаю, куда. И если передо мной выбор, окошечко или пуля в сердце, наверное, я выберу первое.

– Теперь, Семен, слушай и не перебивай…


История энная. Горки.


Вадим не дурил, не паниковал, а четко знал, что делает – к такому выводу Леша Бардаев пришел лишь месяцы спустя. На то Хохлов и босс, чтобы принимать парадоксальные решения.

В худший переплет, чем тогда в Вардзии, они еще не попадали. Решение о продаже «трубы» концерну Пиноккио все расценили как слабость. А на самом деле одним неочевидным ходом Хохлов закрыл сразу несколько проблем. Во-первых, полученные от продажи трубопровода деньги помогли выиграть тендер по Плесецку и Байконуру. Во-вторых, избавившись от совместного проекта с америкосами, Хохлов подтвердил свою политическую лояльность текущей администрации, и вскоре был обласкан соответственно.

И, наконец, в-третьих, Пиноккио, захапав вожделенную «трубу», набрал персональную «критическую массу» и без какой-либо помощи Хохлова плавно переместился в Лефортово. Под жужжание мельтешащих вокруг правозащитников.

А Вадим Евгеньевич разве что не на белом коне вернулся в первопрестольную, и вновь зажил в меру спокойной олигархической жизнью.

Только зачем ему понадобилось разыскивать этого припадочного мальчишку?


Гульнара Абаевна куталась в шаль. Подмосковный лес шумел кронами, сыпал сухой хвоей, скрежетал треснувшими стволами.

– Я так благодарна, Алексей Викторович! И Вадиму Евгеньевичу, и вам. Для Чингиза так важен покой, и чтобы природа, и чтобы никого вокруг. Мы словно в сказке. Я уверена, что здесь он будет поправляться.

Ничего не бывает за просто так, дражайшая. По крайней мере, у Хохлова. Бардяев был уверен, что за переселением мальчишки под Москву стоит точный расчет, и бесился от того, что не понимал, какой. Мотаешься сюда в Горки как на работу, персонально следишь за содержимым чертова холодильника, гоняешь чаи с маман, а Чингисхан вместо «спасибо» удостаивает только вопросом: «Когда приедет дядя Вадя?»

Бардяев радушно улыбнулся:

– Не стоит… – нет, на «Гулечку» опять язык не повернулся, – не стоит, Гульнара Абаевна! Шеф у нас необычный. Сентиментальный, можно сказать. Я думаю, ему приятно, что вы здесь. И к Чингизу он очень привязался. Я тоже думаю, что все пойдет на лад.

Церемонно поцеловал Гульнаре Абаевне руку и спустился с крыльца к машине.

– Вам – не скучать! Чингизу – готовиться в ханы!

Эта дурашливая фраза стала шаблоном, формой их взаимоотношений на следующие три года.


Чингиз не спеша раскладывал по коробочкам белые и черные камни го. Он заметно вытянулся, стал уверенней в себе, по утрам крутился на турнике, подтягивался по сорок раз, бегал стометровку за тринадцать секунд.

«Как по минному полю», вспомнил Хохлов слова Гульнары Абаевны. Каждое нововведение – шаг с завязанными глазами. Приходящий учитель? Пробуем. Нормально? Расширим перечень предметов. Газету? Ни в коем случае! Книгу? Может быть… Вальтер Скотт? Прошло. Буссенар? Порядок. Точно порядок? Попробуем сыграть в шахматы? Почему-то страшно. Где грань?

Хохлов чувствовал себя должником. Чик спас ему жизнь, Вадиму Евгеньевичу это было абсолютно очевидно. И он не собирался дать мальчишке скатиться в уютное гнездышко умственной отсталости. Шевелил его как мог. Заставлял пробовать и пробовать ранее запрещенные вещи. Музыка? Вряд ли! Если только что-то из классики… Кино? Абсолютно нереально! А может, взять такой старый фильм, что уже и актеры все поумирали… Искать! Стараться! Стремиться! Хохлов, по природе одинокий человек, втянулся в ирреальную битву с несуществующим противником.

А еще он чувствовал себя рабовладельцем. На закрытой вилле, в железной клетке держал он свою жар-птицу. Без рукавиц не тронь, обожжешься! Чик, Чик, Чик, повороши разноцветные палочки! Дай, дай хоть намеком, хоть мычанием верный знак! Я не ошибусь, я догадливый! Поиграем, малыш? Я тебе загадку-вопрос, ты мне загадку-ответ…

Каждый раз, провоцируя Чингиза разговорами, Вадим Евгеньевич больше всего боялся, что перегнет палку. Но, вроде бы, пока удавалось обойтись без эксцессов. Он слишком хорошо помнил, как тащил на руках сквозь сгрудившуюся толпу безжизненное тельце, как моталась на шее-веревочке тяжелая голова, как билось в висках «Ламар!» черным гонгом. Хохлов знал, что никогда не смог бы нарочно сделать мальчику плохо.

Щелк! – закрылась белая коробочка. Щелк! – черная.

– Дядя Вадя, а зачем вам быть президентом?

Вадим Евгеньевич замер, будто ему к затылку приставили ствол. Только сегодня утром он окончательно понял, что даст согласие выдвигаться. Только около полудня на очень закрытом совещании те, от кого зависели подобные вещи, поддержали его решение. Всего час назад сформировался костяк его предвыборного штаба. А потом он приехал сюда. Чтобы получить от пятнадцатилетнего подростка, полностью отрезанного от внешнего мира, очередной вопрос в лоб. Никогда не расслабляйся, Хохлов!

– Знаешь, Чик, появилась возможность сыграть во что-то новое.

– Вы обычно играете всерьез, – грустно сказал мальчик.

– Всерьез было вначале. Когда стоял вопрос выживания. Когда всех, с кем работал, знал в лицо и по имени. Не то, что теперь.

– С кем же вы будете играть?

– С чужими. Своих я почти всех обыграл. Да и надоело. А страна – это такая большая штука… Те, кто сегодня работают со мной, живут достойно – они трудятся и зарабатывают. Могут строить планы на завтрашний день. И, раз я справился с этим, можно попробовать следующий уровень.

Чингиз посмотрел Хохлову в глаза. Пристально, аж холодно стало.

– Я помогу, – сказал мальчик. Не констатировал, но и не спросил, что-то между. Давая понять, что у Вадима Евгеньевича всегда есть выбор. Есть – выбор?

– Спасибо, Чик, но боюсь, что эта задачка тебе пока не под силу.

Мальчик чуть заметно улыбнулся, на мгновение превратившись в Гульнару Абаевну – те же недоуменно приподнятые брови, те же иронически загнутые уголки губ:

– Дядя Вадь, вы мне дайте чуть больше свободы. Хоть капельку.


«Хоть капельку». – «Капельку – дам». Чуть назад. «…свободы. Хоть капельку». – «Капельку – дам».

Бардяев выключил диктофон и бессильно распластался в кресле. Вадим, конспиратор хренов! Маг-алхимик! Олигарх-гадалка! Нострадамчика себе завел, совсем уже ум за разум!.. Хотя… Большое жирное «хотя».

Бардяев трясущейся рукой вытащил из портфеля блокнот и распахнул календарь. Последний год он отмечал нечастые визиты Хохлова на дачу, и теперь лихорадочно сопоставлял эти даты с другими событиями. И матерился, и хватался за голову, не в силах вынести собственной глупости.

Потом достал из встроенного в камин сейфа несколько дисков и, разбив их кочергой в мелкие осколки, смел в огонь. Подслушивать нехорошо. И теперь уже больше не нужно. Теперь у него есть разгадка.

Вычистив все записи в диктофоне, Бардаев чуть успокоился, плесканул себе виски и снова сел перед очагом. Подумать только…

Январь. Рязанская область. Сугробы по окна машин. Четыре черных динозаврика, вытянувшись в цепочку, ползут по бесконечной дороге к химкомбинату. Остановились у заброшенной остановки. «Семен, пересядь-ка в мою машину!» – «Вадим Евгеньевич!» – «Давай-давай, мне с Лешей надо потолковать приватно». – Непонятный, затравленный взгляд Шанугина. Снова снег и снег. Вроде сказал, что поговорить хочет, а молчит. Смотрит, смотрит вперед. Настороженно, пристально. Ожидая. И все равно вздрагивает и зажмуривается, когда срабатывает фугас под второй – его – машиной. Нырок в кювет, цокот пуль по бортам, но Бардяев своих соколов не зря гонял, отбились без потерь. Кроме тех, кто во втором джипе.

А потом – несанкционированный обыск в квартире Шанугина. Хохлов сам опрокидывает на пол ящики, ворошит бумаги, словно ищет что-то конкретное. «Ах, Сема-Сема-Сема…» – И ведь нашли же. И восстановили по шагам всю цепочку. Счета, куда от Пиноккио деньги шли. По какому каналу уходила информация. Много всего другого, чего Бардаеву бы ввек не раскопать. Грузинское дело стало достоянием истории…

Март. Заехали на минутку в Башню – посмотреть, как идет ремонт. Вдруг Хохлов замер, и смотрит за окно: самолет на посадку уходит. «Леш, а у нас «Шереметьевские» акции остались еще? Продай их к черту!» – Зачем? Почему? Бес его знает! Продал, конечно, приказы шефа не обсуждаются. Не прошло и недели – алжирский «Боинг» распахивает взлетную, жертвы, компенсации… Только это головная боль уже для новых акционеров…

Апрель…

Июнь…

Август…

Сентябрь. «Что всё не женишься, Вадим Евгеньич?» – «Да вот – принцессу жду, а вокруг одни принцесски». – «Не староват еще – для принцессы-то?» – «Да я, Леш, максималист. Если без любви, тогда зачем? Для галочки?» – Сам за рулем, сопровождение дуется, но не перечит. Весело летят по Кутузовскому. Ночь, холода ранние. Свернули на Дорогомиловскую. «Так бобылем и останешься со своим максимализмом!» – «Да что ты?» – Удивленно так, и с ехидцей в глаза смотрит. А потом по тормозам, Бардяев щекой о стойку, Хохлов чертыхается, тормоза визжат, и – тюк! хлоп! хлоп! – одна пострадавшая малолитражка и две белоснежных подушки. Из машины, в которую врезались, выскакивает девчонка – хотя какая девчонка, лет тридцати, наверное. Бардяев еще не знает, что ее зовут Серафимой. А Хохлов сидит в обнимку с опадающим белым тюком, молча смотрит на будущую жену и улыбается во весь рот…

Подумать только… Бардяев опрокинул виски одним глотком, отставил стакан и, уже спокойнее…


Конечно, Хохлов прорвался во второй тур. Вспрыгнул на подножку уходящего поезда. Лишней долей процента пролез на вторую – и последнюю – ступеньку пьедестала. И то – полдела сделано.


И не история это вовсе была. Так, интерлюдия.


История последняя. Город.


– Вот, посмотрите! – Вадим Евгеньевич первым вышел из лифта. – Сто десятый этаж, полностью в нашем распоряжении. Слоновой кости мне на башню для мальчика не хватило, зато стекла и бетона – в избытке.

Гульнара Абаевна слегка улыбнулась.

– Смотрите, – продолжал Хохлов, – мы на полпути к облакам. Мой офис – этажом ниже. Чик всегда будет под присмотром.

Женщина нерешительно шагнула к панорамному окну. Отсюда, почти с вершины делового центра Москвы, город не казался ни каменными джунглями, ни суетливым муравейником. Скорее, створкой доисторической раковины, открытой любопытному глазу.

– Я не уверена…

– Гульнара Абаевна, вы же сами хотели показать Чингиза врачам. Настоящим, серьезным. Это занятые люди, здесь даже не вопрос денег – просто они не могут наблюдать пациента в Горках. Если наши профессора ежедневно будут стоять в загородных пробках, мы скоро недосчитаемся академиков, правда? Курс займет всего две недели…

– Он никогда не оставался без меня.

– Помилуйте, Чику уже шестнадцать! Переходный возраст позади, симптоматика в норме. Мы же так и не знаем, что с ним произошло четыре года назад! – Хохлов умел быть настойчивым. Только сейчас он не мог понять, имеет ли на это право.

– Почему мне нельзя пожить здесь с ним?

– Его хотят понаблюдать в изолированном пространстве. Без влияния не только посторонних, но и родных. Как в любой больнице, предусмотрены посещения – по часу в день. Всего две недели.

– Как у вас на всё хватает времени, Вадим Евгеньевич! Через две недели – выборы, а вы возитесь с нами! – Гульнара Абаевна хотела добавить еще что-то, но передумала. – Спасибо вам!

Не за что, с тоской подумал Хохлов. Врачи, конечно, будут. Лучшие. Но хватит ли мне сил воздержаться от искушения, и не перегрузить Чика тем, что он сам просит? Господи, убереги!..


И Чик переехал в Башню.

И Хохлов улетел на севера.

А перед этим они снова сыграли в «Микадо». Чингиз рассыпал палочки и предложил Вадиму Евгеньевичу первый ход. Хохлов вытащил подряд три дешевых, на четвертой дрогнула рука.

– Я хочу посмотреть новости, – сказал Чик, ловко вытягивая двадцатиочковую. – Мне мало газет, дядя Вадя. Мне мало десяти минут интернета в день. – Десятку, десятку, пятерку, сбился. – Посмотрите на меня – что может случиться? В двенадцать лет организм растет быстрее сердца, отсюда у многих детей и обмороки, и всякая другая ерунда. Не только у меня одного, понимаете?

– Понимаю, – Хохлов извлек из груды шпажек двадцатку и две пятерки, – что ни по какой причине не сделаю того, что может быть для тебя опасным. Знаешь, что в школе после болезни освобождают от физкультуры? Так же и с тобой – только у тебя физкультура другая.

– Вы думаете? – Чик вскочил и с места сделал заднее сальто. – Я здоров! Я научился отделять себя от того, что вижу.

Странная фраза зацепила Хохлова. Он никогда не расспрашивал мальчика, что или как он делает, элементарно боялся. По правилам минного поля.

– А что ты чувствуешь, когда?.. – решился Вадим Евгеньевич.

Чик прошелся по комнате колесом:

– Раньше! Я! Пугался! Потому что! Слишком! Мало! Знал!

Встал, подошел к столу, и легкими и точными движениями вытянул три палочки по пятнадцать очков. Потом тронул верх кучи, передавая ход Хохлову.

– А теперь мне становится легче узнать главное среди второстепенного. Может быть, через несколько лет я смогу вам писать инструкции в текстовом файле! – Чик радостно захохотал.

Вадиму Евгеньевичу стало неуютно. Он потянул на себя шпажку, и вызвал настоящий обвал. Чик издал победный вопль.

– Когда придет мама, я похвастаюсь ей, что разгромил кандидата в президенты!

– А ты сам понимаешь, что видишь?

Мальчик вдруг замер, глядя на оставшиеся в игре палочки.

– Мне и не надо понимать, – сказал он, не поднимая глаз. – Вы, взрослые, слишком связываете задачу, действие и результат. А это никому не нужно. Поэтому я ничего не понимаю. А просто вижу. И делаю…

Внезапно он схватил верхнюю шпажку и подбросил ее вверх с криком:

– Вихрь!


Низкие тучи нависли над Москвой фиолетовыми бурдюками. На севере вспыхивали молнии, демонстрируя, что в современном климате грозы бывают и в марте.

– А дядя Вадя скоро приедет?

Чик за своим любимым столиком выкладывал из палочек зигзаги и спирали. В углу с плазменной панели тихо бубнил диктор Би-Би-Си.

Бардяев едва сдержал рвущуюся наружу неприязнь.

– Должен прилететь через три дня. Но вряд ли сразу приедет. Ты же знаешь, в воскресенье у него важное событие.

– Сегодня только понедельник. И потом, его шансы все равно исчезающе малы.

Бардяев напрягся. За последние месяцы он так привык к благоволящей шефу планиде, что начал всерьез рассчитывать на этого маленького мерзавца.

– Почему ты так думаешь?

– Телевизора насмотрелся, – нагло ответил мальчишка. Чингиз взаимно не любил Бардяева и в последнее время особенно этого не скрывал.

– Слушай меня, Чингисхан! – Алексей навис над столом, опираясь на сжатые кулаки. – Я предполагаю, что ты обо мне думаешь и как ко мне относишься. Но Вадиму Евгеньевичу я хочу добра как и ты. Я знаю его почти сорок лет. И он давно рассказал мне, в какие игры вы играете.

– Он не мог… – Чингиз инстинктивно отодвинулся от стола. – Зачем?

– Затем, что я – его друг. И ты – его друг. И если ты знаешь, что еще можно сделать для его победы, и молчишь, то это не самый дружеский поступок.

Чингиз едва не заплакал от несправедливости обвинений.

– Вы думаете, у вас тут Хоттабыч завелся? Джинн Трах-Тибидох? Волшебник Изумрудного города? Я иногда, изредка, случайно вижу… Да что вам говорить, вы такой же, как моя мама! «Выпей таблеточку и успокойся!» Спуститесь этажом ниже, вырубите свет, чтобы погасли все экраны, чтобы нельзя было прочесть ни строчки, и спросите своих аналитиков: «Верной дорогой идем?» Много они расскажут? Я хочу подсказать дяде Ваде, что делать, а он связал мне руки! «Нельзя, мальчик, будет головка бо-бо!» Алексей Викторович, помогите, а не издевайтесь!

Бардяев опешил. Но мальчишка впервые за четыре годы говорил дело, а не занимался чревовещанием.

– Так что тебе нужно, юное дарование?

На Бардяева взглянули прозрачные как вода глаза:

– Информация.


За четыре дня до выборов небывалый магнитный вихрь вывел из строя около трех десятков спутников. Пошатнулись незыблемые основы общества: телефон, телевидение и предсказание погоды.

Вся восточная часть России на несколько дней осталась без Хрюши и Степашки – главные государственные каналы уже несколько лет транслировались только через космос. Забили тревогу аэропорты Дальнего Севера – приходилось переходить на работу по старинке.

Хохлов, как и многие тысячи путешественников, застрял там, где его застал вихрь. Залы ожидания аэропортов походили на лагеря беженцев. Беспросветная пурга мела от Архангельска до Чукотки.

Но были у этой форс-мажорной ситуации и положительные стороны. Будучи кандидатом номер два, Вадим Евгеньевич в регионах опирался в основном на местные телерадиокомпании, его оппонент – на ОРТ и РТР. Избирательный штаб Хохлова не преминул воспользоваться появившимся преимуществом, и влил в ненавязчивый пиар своего кандидата последние оставшиеся деньги.

Из Домодедово Хохлов проехал прямо на свой избирательный участок. Без пяти восемь под вспышки камер опустил в урну бюллетень, бросил репортерам несколько скупых слов, и поспешил в Башню. Улицы были завалены сугробами, никакие проблесковые маячки и ревуны не спасали от пробок. Точнее, от одной большой пробки.

Самое высокое здание квартала Москва-Сити утыкалось шпилем в небеса. Сотни окон горели там и тут, и только почти на самом верху сияло вкруговую яркое колечко сто девятого и сто десятого этажа.

У входа тоже было не продохнуть от репортеров. Чуть в стороне мигала красно-синим реанимационная машина.

Повинуясь интуиции, Вадим Евгеньевич сразу поднялся на сто десятый. Двери лифта еще не открылись, а он уже услышал резкие голоса. «Камфора!» – «Разряд!» – «Еще разряд!»

Он вбежал в главный зал. Врачи и санитары сгрудились в углу, только один здоровяк в белом колпаке устремился Хохлову наперерез. Но Вадим Евгеньевич смотрел в другую сторону. С дрожью и ужасом он переводил взгляд с одного на другой телевизионный экран. Как на концертах, панели были собраны в стык. Шесть в высоту и десять в длину. И на каждом шла своя передача. Мелькали изображения, лица, логотипы, бегущие строки.

– Что это? – заорал Хохлов. – Что это такое, я вас всех спрашиваю!

Крепкие руки охватили его поперек туловища.

– Выйдите! – рявкнул санитар, уверенно отпихивая Вадима Евгеньевича назад к лифту. – Сюда нельзя посторонним. Сейчас нельзя.


На сто девятом этаже царил хаос. Столы лишь угадывались под стопками листовок, коробками из-под пиццы, сваленной верхней одеждой. Все дружно игнорировали запрет на курение, и сизые дымовые завитушки то тут, то там всплывали к потолку. Только что поступила новая подборка информации. Аналитики в азарте лупили по клавишам. И без них Вадим Евгеньевич уже мог сказать, что всё состоялось.

Дальний Восток, Сибирь, Урал, Поволжье, Кавказ, Нечерноземье – везде кандидат Хохлов шел почти с двадцатипроцентным отрывом от конкурента. Досчитывались Москва и Питер, здесь тоже всё проистекало как надо. При таком преимуществе более точные подсчеты, на которые уйдет еще пара дней, картины принципиально не изменят.

Кто-то принес серпантин и хлопушки. Золотые ленты перечеркнули пространство, серебряный снег заискрился на клавиатурах, распечатках, в пепельницах и полупустых стаканчиках. В соседней комнате хлопнуло шампанское. Общее напряжение сменялось предвкушением праздника.

– Уже не догнать! – повторяла Серафима, тыкая и тыкая острым кулачком в кожаную спинку стоящего перед ней кресла. – Не догнать, не…

Вадим Евгеньевич, пока его не заметили, снова вызвал лифт. Закрыть глаза. Вдох. Выдох. От нового взрыва смеха его отгородили сомкнувшиеся стальные двери.

Реаниматоры на сто десятом работу уже закончили. Санитары суетливо паковали электрошок, врач у окна машинально царапал небритую щеку, что-то неразборчиво говоря в телефонную трубку. На шестидесяти экранах бесновались музыканты, дикторы разевали безмолвные рты, репортеры отчаянно жестикулировали, пингвины прыгали в ледяное море, форвард в красной майке корчился на траве, хватаясь за щиколотку. Мылились шампуни, лились соки, разглаживались морщины, отстирывались пятна, и красивый шеститурбинный джамбо таял в безоблачном небе.

Вадим Евгеньевич подошел к закрытому белым телу. Коснулся, отдернул руку. Потом, так и не решившись убрать простыню, протянул вперед обе ладони и прижал их к щекам Чингиза. Сквозь ткань проступили скулы, брови, нос, подбородок.

– Чик! – тихо позвал Хохлов. – Как же так?

Бардяев, как обычно, появился бесшумно. Вадим Евгеньевич увидел лишь мутное отражение, нависающее над огненной паутиной города. Обернулся. В глазах помощника читалось что-то не то, что-то серьезно неправильное.

– Вадим Евгеньевич, – отстраненным голосом ничего-не-решающего-в-этой-фирме-младшего-сотрудника сказал Леша, Лешка Бардяев, одноклассник, сосед, правая рука и единственный настоящий друг. – Там внизу… Эта женщина. Гульнара Абаевна. Ни пропуска, ни документов, охрана остановила. Приглашать?


СИНЯЯ КОМНАТА


У нее так дрожали руки, что Нэю хотелось скрыть их от посторонних глаз. Он украдкой осмотрелся. Окружающему миру не было до них никакого дела. Столовое серебро негромко звякало о фарфор, неслышно сновали официанты, журчало разливаемое вино. Никто из соседей не повернул головы и не прервал беседы.

Маджента беззвучно плакала. Их постоянный столик стоял у панорамного окна с видом на бухту и порт. Внизу, под скалой – если прижаться к стеклу лбом, то можно было увидеть и отсюда – разгружались торговые корабли. Несколько парусов цветными пятнами украшали водную гладь. Длинная отмель выходила из бухты, показывая голубой язык синему океану. На дальнем мысу помигивал маяк. На другой стороне бухты город красными и черными крышами вползал на холм, поблескивая тысячами окон. Обычно от этой картины у Нэя захватывало дух, но сейчас все казалось тусклым, серым и плоским.

– Если у тебя нет аппетита, пойдем домой, – просительно сказал он. – Вернемся попозже, выпьем чаю, попробуем новый десерт – Эмиль обещал что-то сногсшибательное…

– Ты будто не понимаешь, – отвернувшись от зала к окну, она промокнула платком глаза, – или не хочешь понимать. Дело не в аппетите. Я не просто хочу есть, я зверски голодна. И меня убивает, что приходится есть вот это!..

Нэй посмотрел в ее тарелку. Безупречный кусок говядины – филе под зеленым перцем, – исходил соком, источал будоражащий аромат, идеально поджаренные баклажаны и цукини полукругом обрамляли главное блюдо. Нэй сегодня предпочел рыбу, и заканчивал свежайшее фритто мисто. «Эмилиан Хауз» считался одним из лучших мест в городе. Мадж к мясу даже не притронулась. Болезнь возвращалась снова.

– Ты же знаешь, – негромко и настойчиво сказал он, – все равно нужно немного поесть. Хотя бы немного. Ладно?

Мадж, не поднимая глаз, взяла нож и вилку. Она механически запихивала в рот кусок за куском, глотала через силу, и тяжело молчала.

Эмилио, заметно поседевший за последние два года, возник у стола, и бросил на Мадженту встревоженный взгляд.

– Графиня, повар пережарил мясо? Я распоряжусь…

Мадж посмотрела на него безмятежно, лазурно, и сдержанно улыбнулась:

– Что вы, Эмиль! Нигде в округе так не приготовят филетто алла пеппе верде. Просто мне немного нездоровится, а сэр Солбери сегодня не в духе, и от его историй у меня пропадает охота к еде.

Подлив ей вина, метрдотель хотел оставить их.

– Осталось ждать недолго, мой мальчик? – обратился к нему Нэй.

– Да, граф, – Эмилио сразу повеселел. – «Санта-Диана» должна отшвартоваться к утру – а значит, уже к выходным я накормлю вас канокки под острым соусом, брандзино-в-соли, а вместо эспрессо буду предлагать моретту.

– Нэй, мы уже договаривались, что совершенно ни к чему прилюдно называть мальчиком нашего величественного Эмиля!

– Что вы, графиня, это честь…

– Когда мы с Маджентой и твоим отцом, – Нэй слегка откинулся в кресле, пускаясь в воспоминания, – только собирались застраивать эту скалу…

– Нэй, оставь это до столетнего юбилея!

– Ну нет, три года скрывать от мальчика такую историю…

– Нэй!..

Подобие спокойствия было восстановлено. Впрочем, от десерта Мадж все равно отказалась.


Доктор Кинли, то поправляя пенсне, то теребя подтяжки, ходил перед Нэем из угла в угол своего кабинета – от старомодного скелета у шторы до подставки для зонтов у входной двери. Изумительный наборный паркет был изрядно стерт по маршруту его движения.

– Поймите, сэр, недуг вашей супруги выходит за рамки терминологии «здоров – болен». С точки зрения классической психологии, она много ближе к нормальному состоянию, чем вы или я, или кто угодно. Другое дело, что теперь мы вынуждены пользоваться другими мерками.

– Теперь?

– Последние двести лет, сэр… – где-то запиликал сигнал вызова, и Кинли отошел к окну, прикрывая ладонью ухо, чтобы лучше слышать, и начал тихий разговор.

Его офис располагался на другом конце города. Отсюда, с противоположной стороны бухты, был хорошо виден порт, игрушечный на фоне массивной серой скалы с искоркой «Эмилиан Хауз» на вершине. Несколько кранов деловито растаскивали контейнеры с большого сухогруза. Наверное, пришло кулинарное оборудование для Эмилио, подумал Нэй. У мальчика будут горячие деньки – установка, тестирование, калибровка проектора, ввод рецептур… А точнее, ночи – с утра до вечера ресторан оккупирован посетителями.

– Извините, граф, – Кинли вернулся к столу и сел напротив Нэя. – Итак. Здоровье госпожи Солбери с учетом принятых за последние месяцы мер не вызывает опасений. Плановые коррекции понадобятся не ранее, чем через полтора-два года. Но изменения мозговых тканей вокруг импланта необратимы.

– Неоперабельны?

– Ну почему же! Операбельно все. Но не здесь. А без импланта графиня вряд ли перенесет путешествие в метрополию.

Нэй, стараясь оставаться спокойным, повернулся к окну.

А Кинли бесстрастно продолжал:

– Поэтому необходим психолог, прежде всего психолог. В таком возрасте лишиться контакта с имплантом – это страшный шок. Вас ждут тяжелые времена.


Набережная белого мрамора, тянувшаяся от порта почти до самого маяка, была их излюбленным местом прогулок. Неспешную красивую пару в том запредельном возрасте, когда счет лет становится чистой абстракцией – что это может означать: двести лет на двоих? – знали в лицо. С ними неизменно уважительно здоровались продавцы сувениров и прохладительных напитков, шарманщик и чистильщики обуви, хозяин лодочного проката и музыкант, вечерами собирающий толпу перед своими странными инструментами.

Не требовалось вступать с ними в разговор – и по осанке можно было догадаться, что этим старикам приходилось бывать на приемах у королевы. Граф и графиня Солбери доживали свой век спокойно и независимо, не пытаясь заглянуть в завтрашний день, и не очень обременяясь заботами сегодняшнего.

По устоявшемуся обычаю они всегда проходили к причалам, и разглядывали корабли. Отсюда навсегда ушла Беатрис, в новые земли, которые так далеко… Но это случилось больше полужизни назад, и горечь сменилась печалью. Отсюда стал все чаще уходить Ричард, исчезая на месяцы, потом на годы. И это было хуже, потому что каждый день он мог появиться на пороге – грузный и краснолицый, так не похожий на Нэя, – вываливая на стол ненужные подарки, начиная что-то сбивчиво рассказывать, обнимая родителей по очереди, кружась по комнате, наполняя ее собой… А мог не появиться.

– Ты молчишь про Кинли, – констатировала Мадж. – Напрашиваются неутешительные выводы.

У них не было привычки что-то утаивать друг от друга, и, осторожно подбирая слова, Нэй начал рассказывать. Маджента держала его под руку. По мере того, как он излагал факты, соображения, какие-то ненужные ободряющие фразы, ее ладонь, обычно невесомо касающаяся его рукава, все тяжелела и тяжелела.

Он боялся ее реакции, но реакция – как это случалось почти всегда последние восемьдесят лет, оказалась неожиданной. Маджента остановилась, и, кивнув на первую попавшуюся забегаловку, спросила:

– Зайдем? Я очень хочу бутерброд.

– Здесь? Но искусственное мясо и зерновые…

Мадж повернулась к нему и погладила его кончиками пальцев от виска к подбородку.

– Милый! Теперь нам нужно будет договариваться с Эмилем, чтобы он тайком закупал для меня клонированную пищу. А повара придется подкупать отдельно – хотя ему будет трудно поступиться принципами! – и, решительно задрав подбородок, она первой вошла в кафе.

Несмотря на явную дешевизну интерьера, внутри было довольно приятно. Невысокие темного дерева столики, масляные факелы на каменных стенах, сводчатый потолок, витраж с конными рыцарями – когда Мадж еще работала в архитектурном бюро, она такие называла «камелотчиной», тележное колесо вместо люстры…

Нэй смотрел, с каким остервенением жена поглощает жуткого вида булку с котлетой, и, наконец, решился на вопрос:

– Скажи, а что ты видишь?

Она оторвалась от бутерброда и отставила тяжелую кружку с подозрительным элем.

– А ты уверен, что тебе это не повредит?

– Мадж, я всю жизнь занимался поставками новых кулинарных образов из метрополии. Я знаю лучше, чем кто-либо, что весь мир – фикция, созданная для нашего удобства и спокойствия. Мы завязли в декорациях викторианской эпохи – почему бы и нет, тогда было меньше причин стыдиться за британский флаг… А сейчас мне важно оставаться с тобой, и хотя бы чуть-чуть заглянуть за занавес, чтобы не получилось, что мы говорим на разных языках. Что ты видишь?

Городские часы пробили четверть.

– Я вижу типовое строение – мы лепили такие сотнями. Стены из необработанного полибетона. Вся проводка и вентиляция в открытую висит под потолком. Дешевые пластиковые столы и стулья. Но абсолютно реальная котлета у меня в руке и эль у меня в кружке. Я доставлю тебе кучу проблем – я правда больше не смогу есть прессованную биомассу, даже если она умеет прикидываться лобстером или трюфелями.

Нэй усмехнулся:

– Бедный Эмиль…


Для них обоих наступило тяжелое время. Запала Мадж хватило ненадолго. Она еще какое-то время пыталась храбриться, шутить над собственными проблемами, игнорировать произошедшие с ней изменения. Но все чаще ей приходилось скрывать то слезы, то брезгливость. Перехватывая ее взгляд, Нэй спрашивал, что она видит. Маджента отвечала не всегда.

– Такое впечатление, – сказала она однажды на прогулке, – что меня посадили в тюрьму, или отправили в ссылку. Наши родители попали сюда детьми, и я выросла домашней девочкой, очень привязанной к городу. Даже работа в бюро, где мы пятьдесят лет препарировали реальность, казалась обыденным делом – мы старались во благо всех, и себя в том числе. Скрывая плохое, и рисуя хорошее, которого не было на самом деле, мы украшали город, делая всех счастливее… Почему же теперь, Нэй, я не могу воспользоваться результатами собственного труда?!

Надеясь хоть как-то отвлечь ее, Нэй протащил ее на дальний пирс, где швартовались немногочисленные пассажирские корабли.

– Смотри, видишь, в самом конце!..

Мадж недоверчиво прищурилась:

– А это точно гетское судно?

На фоне холеных океанских яхт, претенциозных теплоходов и парусников, застывшее у дальнего причала судно напоминало корабль-призрак. Темные борта казались сделанными из настоящего дерева. Не просто плохо, а вручную пригнанные друг к другу доски были изъедены временем и источены морской водой. Потрепанная, местами сгнившая парусина навевала мысли о натуральных тканях. Не шхуна, не галеон, не когг – Нэй не смог бы определить класс судна. Что-то среднее по размерам и формам, круглобокое, двухмачтовое и очень старое. Просто судно. Имя отсутствовало как на носу, так и на корме.

Они подошли ближе. Часть борта корабля была откинута вместо трапа на манер подвесного моста – Нэй только однажды видел подобную конструкцию.

– Это такой же корабль, как был в бухте? Когда мы ездили на Пол-Водопада? – спросила Маджента так, будто речь шла о прошлой неделе или месяце.

– Помнишь, мы подплыли к нему, и я забрался наверх по якорной цепи, а тебе вот так же открыл трап?

– Молодой, глупый и самонадеянный мальчишка Солбери, – подтвердила Мадж. – Если бы на том летучем голландце оказалась хоть одна живая душа…

– Зайдем? – спросил он.

Маджента должна была урезонить мужа, тактично объяснив ему, что одно дело – в восемнадцать лет из баловства и хвастовства перед девушкой забраться на борт непонятного одинокого корабля, неизвестно зачем бросившего якорь в одной из диких бухточек Меловых фьордов, и совсем другое – почтенной супружеской паре прямо с городского причала подняться без приглашения на борт пассажирского транспорта чужеземной державы.

– Только постучимся, – безапелляционно сказала она, подхватила Нэя под локоть, и потащила к трапу.


Вязкая тишина, не считая глухого стука волн о борт снаружи, и сырой сладковатый запах. От звука их шагов затлели маленькие стенные светильники, освещая уходящий в обе стороны неширокий коридор. Несколько дощатых дверей, лестница в трюм, лестница на верхнюю палубу.

– Кто-нибудь? – громко и по-хозяйски позвал Нэй. Звук утонул в глубине корабля. – Наверное, надо подняться наверх.

– Это точно гетское судно, – сказала Маджента. – Я помню даже запах. Странно.

По пути к лестнице им попалась приоткрытая дверь. Нэй постучал. Мадж открыла ее шире. Каюта мало походила на жилую. Два больших рундука с плоскими крышками никак не походили на койки, но на одном из них лежал шерстяной плед в крупную красно-зеленую клетку. Никаких других следов присутствия человека в пределах каюты не наблюдалось.

Они хотели пойти дальше, как вдруг Мадж потянула Нэя к столику у иллюминатора.

– Ты только посмотри…

Она взяла в руки маленький горшочек. Из черной жирной земли торчал небольшой зеленый кустик. Они оба как зачарованные смотрели на живое растение.

В последующие дни и недели у супругов Солбери наиболее популярной темой для спора оказался вопрос, сколь долго они медитировали над ростком салата. Потому что, когда они, наконец, поднялись на верхнюю палубу, расстояние до берега стремительно увеличивалось. Гетское судно преодолело уже половину бухты, и направлялось в открытое море.

Нэй был удивлен до такой степени, что просто стоял и смотрел на проплывающий за бортом город.

– Сэр Солбери, вам не кажется, что мы попали в двусмысленное и дурацкое положение? – поинтересовалась Мадж.

– Видимо, этот автомат ходит по расписанию, – вяло прореагировал Нэй. – Но это так странно.

– Как обычно, на променад ты вышел с пустыми карманами?

– Ну, за морскую прогулку я спишу деньги со счета…

– Я не об этом. Ты можешь кого-нибудь вызвать?

– «Алло, флибустьер Солбери приветствует вас с борта захваченного корабля»?

– Если мы решили прокатиться, то подумай сразу, что будешь говорить в конце маршрута.

Нэй задумчиво посмотрел на приближающийся маяк.

– Ну, на космический корабль нас без денег все равно не посадят…

Мадж посмотрела на мужа с любопытством:

– Граф примеривается к межзвездным перелетам?

Поскрипывали лебедки, поднимая громадный бесцветный парус. Судно вышло на открытую воду и медленно повернулось форштевнем к солнцу. Нэй и Маджента молча смотрели на океан.


Они обошли последовательно все помещения, проведя ревизию попавшего в их временное пользование имущества. Исходя из расчета, что путь до космопорта занимает около суток, основным неприятным фактом стала необходимость провести ночь на деревянных рундуках – ничего сходного с нормальным спальным местом так и не обнаружилось.

– Почему так долго, Нэй? Это же нелогично – удлинять на двое суток и без того долгое путешествие.

– Ну, здесь вопрос не только и не столько времени. Начальная реальная «морская» фаза путешествия создает предпосылки правильного психологического настроя. Все равно межзвездный корабль декорируется под такой же парусник или круизный лайнер. Замена визуальных и вестибулярных ощущений – первооснова путешествия. На плоту космопорта ты пересаживаешься с одного корабля на другой – и всё.

– И всё. Месяц в пути, гуляя по палубе, танцуя по вечерам, встречая нарисованные закаты и смоделированные рассветы, флиртуя со стюардами… Знаешь, я бы не отказалась от подобной поездки.

– Исключая стюардов, я тоже.

– Если уж зашла речь о стюардах – ты не голоден?

В одной из кают, сразу названной камбузом, они нашли биоблок, выдающий до шестнадцати килограммов живой массы в сутки, что многократно превышало их потребности, и стандартный набор кухонных принадлежностей. Кроме того, маленькие горшочки с натуральным и вполне съедобным салатом, были запрятаны по всему судну в самые странные места, и Маджента сочла возможным использовать несколько листочков в пищу.

В другой каюте Нэй нашел два пыльных шезлонга и вынес их наверх. Пустая бочка стала обеденным столом. Мадж сервировала обед, как смогла. Розовато-сизая губчатая биомасса не шокировала Нэя – все-таки он проработал всю жизнь над тем, чтобы она казалась людям чем то более аппетитным, и пробовал ее раньше неоднократно. Листья салата были восприняты как деликатес именно из-за своей реальности, так-то – трава травой.


Проворочавшись до утра, по-стариковски охая, они выбрались на палубу. Солнце светило сквозь густой туман. Сияющее молоко окутывало судно. Несмотря на безветрие, они уверенно скользили вперед.

До полудня туман так и не рассеялся. Почему-то Нэй почувствовал, что не очень доверяет своим часам. Маджента на камбузе изучала опреснитель и тихонько пела по-португальски.

Нэй поднялся на капитанский мостик. Как и ожидалось, для управления судном имелся штурвал. Красивый, аутентичный штурвал. Хочешь – крути его влево, хочешь – вправо, ничего, включая курс корабля, от этого не менялось. Не было ни компаса, ни астролябии, ни секстанта, ни прочих приборов, названия которых остались в памяти из детских книжек.

– Я не могу понять, – за вторым уже обедом сказал Нэй жене, – что здесь реально, а что нам лишь кажется. Гардеробная комната, которой не было вчера, заполненная одеждой нашего размера. Всякие мелочи, появляющиеся, пока ты отворачиваешься в другую сторону – что это?

– Это гетское судно, – сказала Маджента, – что ты знаешь о гетах?


Ни в тот день, ни на следующий космопорта не было. Светящийся туман по-прежнему не рассеивался. Вопрос о гетах стал действительно актуален. Нэй не находил себе места из-за Мадженты. Если предположить хотя бы на мгновение, что каким-то неведомым образом деревянная развалюха могла захватить их сознание до такой степени, что они не заметили пересадки на настоящий корабль, то Мадж находилась в смертельной опасности. Достаточно было вновь отключиться импланту – а Нэй был уверен, что в настоящий момент металлические контакты на какое-то время снова нашли в мозгу свои нейронные связи, – и она умрет. Осознав невесомость или многократные перегрузки, даже находясь в стандартном полуанабиозе, Маджента вряд ли смогла бы противостоять стрессу.

Как не смогли тысячи и тысячи первопоселенцев на сотни лет раньше. Межзвездное пространство покорилось физически, но не психологически. Прыжки калечили людей, одних – сразу, других – спустя годы.

Кроме того, в новых, красивых и ласковых, но негостеприимных мирах теряли способность к размножению даже насекомые, не всходили земные растения, оставляя людей без «кормовой базы». Пять-шесть простейших бактериальных культур и тупое клонирование белковых дали простую пищу, но не стали панацеей. Первая волна экспансии захлебнулась, почти не начавшись.

Но Нэя не волновали судьбы мира – он боялся за Мадж.

Эти первые три дня они мало разговаривали, каждый по-своему осмысливая произошедшую в их жизни перемену.

– Скорее иди сюда! Нэй! – услышал он из трюма, где тщетно пытался найти хотя бы признак силовой установки или любого другого механизма.

Маджента, перегнувшись через борт, во все глаза на что-то смотрела. Нэй встал рядом.

– Это рыбы, – сказал он недоверчиво. – Мадж, это рыбы!

– Значит, мы уже не дома, – сказала она.

И повторила, пробуя на вкус:

– Не дома!

А через несколько часов туман начал рассеиваться.


Крошечный атолл, один из сотен, разбросанных в море вокруг их судна, лежал прямо по курсу. В переливающихся малиновым и сиреневым сумерках они едва разглядели на берегу крошечный причал со скособоченными фонариками. Рядом стояло десятка два приземистых хижин, крытых пальмовыми листьями. Всюду мелькали огни и огоньки, вспыхивали фейерверки, слышался смех и музыка.

– Ты видишь то же, что и я? – привычно спросил Нэй.

Как только трап с гулким стуком упал на причал, супруги Солбери чинно сошли на берег. Огоньки двигались к ним – целая толпа детей втекала на причал. В одежде аборигены ограничивались набедренными повязками. При ближайшем рассмотрении сходство с детьми было очень поверхностным. Дистрофичные низкорослые существа с факелами в руках, распевая «Гет лама! Гет лама!», окружили Нэя и Мадженту танцующим кольцом и повлекли в селение. Их фасетчатые глаза и удлиненные в хобот губы создавали редкое ощущение полной безопасности – Нэй по-прежнему воспринимал их детьми.

От ближайшего прибрежного костра поднялся человек. В шортах и белой рубахе нараспашку, загорелый, коротко стриженый, с прямыми седоватыми волосами и такой же бородкой. Широкоскулый, светлоглазый, уверенный в себе и окружающем мире. Подойдя ближе, он церемонно поклонился.

– Меня зовут Хэм, – представился человек. «Или тебе хочется, чтобы тебя звали Хэм», подумал Нэй. – Рад вас приветствовать на Новой Карибе. Здесь редко бывают гости, особенно гетские путешественники.

Уже через несколько минут, скинув ненужные пальто и сидя на теплом песке, Нэй, Мадж и Хэм чокались гранеными стаканами. «Это ром, Нэй! Какой чудный ром!», хохотала Маджента. Через полчаса они ели только что пойманную рыбу, поджарив ее на шпажках над костром. Час спустя Хэм уже предлагал им отдельный остров совсем неподалеку, чтобы можно было плавать друг к другу в гости на хрупких пирогах.

– Вы рассказываете удивительные вещи про ваш мир, графиня. Здесь, конечно, нет таких штук, от которых рыба превратилась бы в мясо, а бунгало в дворец. Но у нас отличные вина, развитая торговля, все стоит дешевле пальмовых листьев. Для людей в возрасте работают великолепные геронтологи. Вон там, – он ткнул пальцем куда-то в море, – живет мой сосед. Ему скоро сто двадцать, и это ничуть его не беспокоит. Туземцы на редкость дружелюбны…

– Мнят вас богом? – невинно вмешалась Мадж.

– Скорее проявлением божественного легкомыслия, – засмеялся Хэм. – Они считают нас детьми и всячески заботятся и оберегают от невзгод. Мы же не умеем разговаривать!

Кончился ром, погас костер. До того, как уйти спать в предложенное им бунгало, Нэй и Мадж постояли на берегу, глядя на ослепительный ковер звезд в небе и в море.

– Я правильно поняла, – поинтересовалась Маджента, – что его смутил код нашей планеты? Когда он предложил помочь с переоткрытием счета?

– Не смутил, – ответил Нэй. – Он просто не поверил. И я хочу не верить. За три дня мы перепрыгнули полгалактики, солнышко. Это другой рукав, другая сторона. Отсюда ближе до Земли, чем до дома. И безо всякого флирта со стюардами.

Мадж поежилась.

– Ты сердишься на меня?

– За что?

– Я не должна была лезть куда попало.

– Это же я предложил.

– Я могла отказаться.

Он обнял ее за плечи, и снова посмотрел на звезды.

– Нет, я не сержусь.


Прекрасно понимая, что нужно оставаться, они, тем не менее, утром поднялись на причал. Нэй занес на судно подаренные аборигенами гамаки. Хэм поставил около трапа две тяжелых корзины с едой и напитками.

– Вы же запомнили координаты, правда? – весело спросил он, протягивая Нэю старинный морской бинокль. – Как только увидите наши острова – поворачивайте! Извините, дальше не провожаю. Это – ваш корабль. Графиня, граф! В нашем захолустье столь приятная компания – большая редкость. Буду счастлив встретить вас вновь.

Маленькие человечки махали им руками и пели вслед «Гет варэ! Гет варэ!».

Потом острова заволокла дымка.


– Все возможно, возможно все! – маленький круглоголовый клерк улыбнулся в тридцать два зуба, и повернул к ним экран с расчетами. – Кто сказал, что нет больше единого пространства?! Экономика побеждает расстояние! Смотрите: «Юнайтед Ресорсез», в чьем филиале хранятся ваши сбережения, имеет совместную собственность в секторе Леера, по тендеру отданному на заселение «Калькутта Экспаншн». Чей контрольный пакет, в свою очередь, принадлежит правительству Звездных Малайзий. Их долгосрочные облигации имеют хождение на биржах Перта-Перта и Кергеленского оффволда…

Энергично размахивая руками, клерк продолжал тянуть цепочку взаимоотношений фирм, государств, рынков, позволяющую «без малейшего риска» перевести их «забытые дома» сбережения в твердую валюту планеты Наутилус – сохранив более тридцати процентов капитала при трансфере на четыреста двадцать парсеков, правда впечатляюще, ваши сиятельства?

– Ваш профессионализм вызывает восхищение, господин Райман, – повторяла Мадж.

– Разумеется, процедура может быть запущена только после получения вида на жительство, оформления налоговых номеров, стандартного генетического удостоверения ваших личностей. К сожалению, здесь на Наутилусе титулы не так в ходу, но безусловное уважение к новым переселенцам с учетом вашего возраста и обстоятельств вашего появления я гарантирую.

Он любезно проводил их не до дверей, а до самого лифта в конце яруса. Хрустальные купола подводного города открывали фантасмагорическую перспективу. Лежащий в океанской расселине на глубине пятисот метров Наутилус-Сити был окружен коралловыми рифами. Светилось все – камни, растения, гигантские рыбы, морские звезды, планктон. Медленное кружение желтых, зеленых, голубых, розовых, белых пятен в глубинной мгле гипнотизировало и будоражило.

Пока они скользили к поверхности в стеклянной трубе лифта, цветные пятна окрашивали их седину в легкомысленные оттенки. Мадж молчала. Нэй видел, что что-то не так.

– Что ты видишь?

Она лишь отрицательно помотала головой.

– Мы в первый раз оказались так близко к дому. Это реальный шанс закрепиться. Мадж, это девятый мир в нашем путешествии. Кто знает, куда нас занесет теперь! Давай не будем торопиться!

Она снова не ответила. Только захлопнув за собой дверь-трап, и убедившись, что судно выплыло между лепестками похожего на хищный водный цветок порта, она решилась заговорить.

– Я так испугалась, Нэй! Последнее время ты снова стал доверять своим глазам. Мне показалось, что я возражу тебе, и ты начнешь настаивать – тебе так здесь понравилось!

– Так что же там было?

– Начнем с того, что на планете Наутилус нет воды.

– Как – нет воды? – глядя на расходящиеся от корпуса волны, глупо спросил он.

– Совсем нет. Здесь на поверхности приблизительно минус сто. Радиоактивный фон явно выше нормы – везде таблички, предупреждения, напоминания. Это одна из планет первой волны. Я не хочу умирать в шахтах – даже с ненужными мне деньгами на счету в Райман-Трасте. И мы свободны выбирать. Мой имплант уже давно не работает, но, находясь на борту, я все равно вижу море там, где его не может быть. Это судно не даст нам умереть с голоду. Наша жизнь становится все комфортнее – ты не заметил? Раньше или позже мы выскочим где-то не слишком далеко от дома, и пусть там будет небо над головой.

– Мадж, это же рулетка с миллиардом чисел на колесе!

– Сэр Солбери! Мы куда-то торопимся?


После шторма море казалось темно-серым. Непрозрачная вода, покрытая случайными кружевами пены, хаотично взъерошивалась, понемногу успокаиваясь после ночного безумства.

Вдали, параллельно курсу судна, тянулась полоска суши. Ветер издавал парусами странные хлюпающие звуки. Мадж в шезлонге куталась в плед, а Нэй в бинокль пытался рассматривать крупных белых птиц с черными головами, пристроившихся далеко в фарватере.

Прежде, чем они успели что-то заметить, относительную тишину – шум волн, крики птиц, скрип мачт – разорвал воющий и скрежещущий звук. Перед носом корабля поднялся водяной столб, а от тугого хлопка взрыва весь корпус судна вздрогнул, словно наткнувшись на препятствие.

Нэй бросился к Мадженте. Она уже стояла у бортика, молча показывая рукой на черную фигурку, прорисовавшуюся со стороны берега.

Нэй посмотрел в бинокль, потом передал его жене. Хищные обводы корабля, три прямых высоких трубы, носовая и кормовая башни не давали поводов для оптимизма. Логики движения своего судна они по-прежнему не понимали, и повлиять на его ход не могли. Заложено ли в программу представление о том, что такое предупредительный выстрел? Умеет ли судно обороняться? Или хотя бы выполнять маневры уклонения?

– Ты что-нибудь понимаешь по-гречески? – достаточно спокойно спросила Мадж. – «Абпопа» – так корабли не называют. Должно читаться по-другому.

Нэй снова схватил бинокль. На корме приближающегося корабля трепетал бело-синий флаг с красным знаком в центре. Действительно, что-то похожее на перекошенную букву «пси». Носовое орудие явно было готово ко второму выстрелу.

Над их головами запела ткань, и скрипучие блоки начали опускать грот. Нэй инстинктивно отвел Мадженту на мостик и занял место у бутафорского штурвала. Через минуту они легли в дрейф.

На палубе металлического чудовища замелькали фигурки матросов. Спущенный на воду бот изрыгнул клуб черного дыма, и вскоре Нэй получил возможность вблизи рассмотреть представителей «береговой охраны», как он самоуспокаивающе обозначил их для себя.

Дюжина матросов, поднявшихся на борт, была одета в одинаковые черные одежды, из-под которых проглядывали смешные бело-голубые полосатые фуфайки. На головах матросы носили залихватски заломленные фуражки, лишенные даже подобия козырьков, зато с парой длинных черных ленточек на затылке. На околышах значилась все та же «Абпопа», а на кончиках лент золотились якоря, которые Нэй сначала принял за вычурные «омеги».

Английскому, португальскому, французскому и испанскому старший из гостей, поднявшийся на мостик, предпочел ломаный немецкий.

– Вы есть райзе-фюрер этот корабль? – спросил он, блеснув искуственным зубом, почему-то сделанным из желтого металла.

– Нэй Солбери, капитан. С кем имею честь? – что-то удержало Нэя от упоминания титула.

– Старший матрос Поплавский Балтийского революционного флота. Ваш корабль есть нарушать пространство планета Балтика-девять. Моя команда смотреть вокруг. Я решать: реквизит – не реквизит. Ферштейн?

– Галактическое транспортное право не предусматривает… – посмотрев в глаза матросу, Нэй внезапно понял полную никчемность тех слов, которые еще только собирался сказать. И махнул рукой:

– Смотрите, здесь все равно нечего взять.

Поплавский добродушно улыбнулся ему, потом Мадженте, а потом хохотнул:

– Сам корабль, например.

Не прошло и пяти минут, как к величайшему изумлению Нэя, матросы, кряхтя и пыхтя, вытащили на палубу четыре больших кованых сундука, и загалдели, видимо обсуждая, как их спустить на бот.

Поплавский уже нетерпеливо тянул его вниз по трапу за локоть:

– Шнель, шнель, старый дед. Низ смотреть, машина смотреть, руль смотреть. Старая корабль, еще долго служить мировой революция.

На ватных ногах Нэй последовал за матросом в трюм, и неожиданно ткнулся ему в затылок.

– Что? Это? Такое? – сдавленно спросил Поплавский. – Я спрашиваю: Вас? Ист? Дас?

Только теперь Нэй почувствовал одуряющий, выворачивающий нутро наизнанку, дух гниющей органики. Привыкнув к полутьме трюма, он начал различать, прямо от их ног и до противоположного борта, мутные серебрящиеся тушки.

Сдержав рвотный позыв, Нэй выпрямился, и, откинув белоснежную прядь со лба, гордо ответил по-английски:

– Макрель, сэр! – и, во избежание эксцессов, тут же перевел: – Треска, господин революционный матрос.

Поплавский, едва не уронив Нэя в рыбу, выскочил на палубу и перегнулся через борт.


Побережье Балтики уже давно скрылось за горизонтом, а Маджента все еще не могла прийти в себя. Она продолжала дрожать даже в каюте, забравшись к нему под мышку, а Нэй все старался подоткнуть плед со всех сторон вокруг них, словно шотландская клетка могла защитить от сквозняков внешнего мира.

– Как странно, правда? Мы прожили целую жизнь в одном месте, и только сейчас начинаем понимать, как по-разному все устроено, – Мадж в неверии качала головой из стороны в сторону, и седые кудри щекотали Нэю подбородок. – И Ричард, когда еще имел обыкновение приезжать, никогда не рассказывал ни о чем подобном. Как ты думаешь, мы могли бы встретить его?

– Каждый этнос строит свою иллюзию, – возразил Нэй, аккуратно игнорируя вопрос.

– Эта была не иллюзия, а большой железный корабль. И снаряды какого-то там калибра. И люди, готовые по праву сильного выкинуть нас за борт.

– Иллюзия у них в головах.

– А оружие у них в руках.

Он поцеловал ее в макушку. Их плавно приподнимало и опускало. Под всеми парусами, зарываясь носом в пологие попутные волны, судно направлялось к следующей точке своего непостижимого маршрута.

– Капитан Солбери, – внезапно заявила Мадж, выбираясь из его объятий, – я полагаю, что сегодняшний ужин имеет право быть сервированным по праздничному регламенту.

– Безусловно, графиня, – ответил он. – Предлагаю вам срочно проследовать на огород!

Пока Маджента готовила салат, Нэй обошел все закутки судна в поисках изменений. Все было там, где должно быть. То, чего не должно было быть, отсутствовало. Особенно тухлая рыба.

Посреди камбуза, где гости перевернули все вверх дном, в центре большого разделочного стола стояла пыльная бутылка пятнадцатилетнего портвейна, два хрустальных бокала и штопор с серебряной ручкой в форме смеющейся макрели.

Когда Мадж подтвердила, что видит то же, что и он, Нэй лишь недоверчиво усмехнулся.


День за днем их судно окружал лишь светящийся туман. Его рассыпающиеся лепестки и локоны редкий ветер закручивал в странные фигуры, заставляя Нэя оглядываться, играя с ним, бередя душу.

Они поставили шезлонги рядом на корме. Мадж разыскала где-то разноцветную ветошь, толстые нитки и кривую парусную иглу, и пыталась составить из клочков расползающейся материи «Юнион Джек».

– Когда ты поднял первый бокал со словами «Боже, храни Королеву», я, кажется, наконец, прониклась значением этих слов.

– Еще недавно ты говорила, что монархия – это атавизм, не имеющий права на существование в наше такое и разэдакое чудесное прогрессивное время.

– Когда это – недавно?

– Ну, лет десять назад.

– А я и сейчас скажу, – невозмутимо ответила Мадж, разрывая пополам красный лоскут. – Просто, раз уж она у нас есть, пусть Бог будет к ней благосклонен.

Далеко в тумане показался размытый силуэт, напоминающий нос корабля в виде драконьей головы. Потом, будто бы, наметилась тень парусов. И вдруг из тишины донесся пронзительный животный визг.

– Мадж, там свинья! Ты слышала?

– Голубчик, какая свинья? Ты что-то услышал?

Визг повторился снова и снова.

– Нэй, что они делают с животным?!

Темные очертания в тумане растаяли, и снова наступила тишина.

– Что это было, Нэй?

– Или чем это не было. Мы все реже в состоянии узнать реальность. Будто в синей комнате.

– В какой комнате?

– В синей. Я же тебе рассказывал. Когда в фильмах…

– В чем?

– В фильмах. Самая простая двухмерная инсталляция. Я же рассказывал тебе! Так вот, в фильмах еще требовались люди – артисты, а инсталляторам – уж не знаю, как тогда называлась эта профессия – приходилось моделировать несуществующие пейзажи и отдельные предметы на компьютере. И потом накладывать изображение живого артиста на созданное в цифре окружение. Для этого артисты играли в специальной закрытой комнате, на особом синем фоне… Да нет же, я точно уже рассказывал тебе об этом!

– Сэр Солбери, находясь в здравом уме и твердой памяти, я спрашиваю: когда, по-вашему, это могло случиться?

– Не знаю… Наверное, лет пятьдесят назад.

Они оба сначала улыбнулись, а потом засмеялись.


Берега уже третий час тянулись по оба борта – они входили в устье тихой широкой реки. С бело-золотистых барханов сползала жара, словно пластами, время от времени накрывая их сухим покрывалом.

Они потеряли счет пройденным мирам. Богатым и нищим, плодородным и мертвым, раскаленным и ледяным. Республикам и тираниям, монархиям и коммунам, военным лагерям, планетам-тюрьмам, концессиям и вольницам. Перед ними падали ниц, и гнали их с порога, пытались обмануть и пытались спасти – всюду на свой манер. Но никогда не покушались на гетское судно, и не чинили им препятствий, когда они уходили.

Десятки раз собираясь остаться, они все равно возвращались к разверстому зеву судна, к горшочкам салата и обществу друг друга. Нэй, раздобыв где-то золотую краску – нужно же было как-то называть их временный дом – вывел на корме аккуратными буквами «Гамельн». Маджента придерживала его за ноги, чтобы он не вывалился за борт, и язвительно комментировала происходящее.

Прежде чем показался порт, они увидели по обе стороны фарватера очередь из… Кораблями это назвать было трудно – безразмерные черные прямоугольные коробки, лишенные всякой грации и изящества, но дышащие силой и мощью. Крошка «Гамельн» не доставал до их палуб даже верхушками мачт.

– Что это за саркофаги? – спросила Мадж, читая проплывающие мимо названия.

– Мы на планете-фронтире, – Нэй тоже следил взглядом за именами кораблей. – Это транспорты экспансии.

Он пытался представить, сколько же людей и техники может вместить каждая коробка. «Дитя Моргена – 21», «Леди Ультра-Йорка», «Дитя Моргена – 73», «Атланта», «Лемурия», «Длань Соннема»…

– Нэй, ты видишь то же, что и я? – Мадж побледнела, и даже приложила руку к груди.

– Соннем… Неужели не совпадение?

Ласковая, домашняя, доверчивая Беатрис, облик которой уже почти стерся в их памяти… Выскочившая в одночасье за социотехнолога, специалиста в построении замкнутых сообществ, и заявившая полгода спустя, что ее место на фронтире, рядом с мужем. Ушедшая полвека назад.

Взявшись за руки, Нэй и Маджента стояли на носу корабля, стараясь угадать в плавящемся воздухе очертания порта.


Планета называлась Ультима. О Соннеме здесь даже не слышали, но, поддавшись на уговоры, офицер-пограничник взялся за поиск. Сначала по флотской базе, затем по справочнику обитаемых планет и поселений. А когда выяснилось, что Соннем находится «буквально в трех мирах отсюда», влез в информаторий, и распечатал на пластик краткую сводку двухлетней давности.

Передавая листок, офицер с любопытством смотрел на загадочных стариков, приплывших вдвоем непонятно откуда. Непонятно зачем и непонятно на чем. Впервые за годы службы его спросили – ха-ха! – как называется эта планета. Старуха прижалась к своему мужу, и они так впились глазами в текст, будто от этого зависела их жизнь.

Офицер скосил глаза на экран, где еще оставалась открытой сводка.

«Малколм О’Кенден, губернатор города Соннем-Сити-Один. Биография… Образование… Кавалер орденов… Родители: Патрик О’Кенден, Беатрис О’Кенден, урожденная графиня Солбери. Дети: Энтони, двадцати одного года, Элизабет, четырнадцати лет, Нора…»

Какая странная история. Сквозь стекло, из своего прохладного убежища, он наблюдал, как, выйдя в самое пекло, старики о чем-то беззвучно спорят. Солбери, кажется, граф, смешно расхаживал туда-сюда по причалу, взъерошивал длинные белые волосы, отчаянно жестикулировал. Жена, похоже, больше молчала, лишь изредка вставляя короткие реплики.

Офицер придвинул к себе документацию по ближайшему рейсу. До отхода транспорта оставались какие-то сутки, и заниматься этой гетской посудиной очень не хотелось. Хотя инструкция и гласила, что корабли гетского флота имеют безусловный приоритет в оформлении. А также не могут досматриваться, не могут задерживаться – в общем, лучше ничего с ними не делать. И без комментариев.

Когда он оторвался от работы, то увидел две седоголовые сгорбленные фигурки, под руку уходящие по пирсу к своему допотопному судну.


Пронзительный шквалистый ветер прогнал их с палубы в каюту. «Гамельн» бросало на волнах, паруса нехорошо потрескивали, мачты подозрительно скрипели.

Греясь кипятком, кутаясь во все теплое, что у них было, они сидели на рундуке. Рядом, но поодиночке. Маджента задумчиво разглаживала смятый листок, и тихо улыбалась. Нэя мутило от качки, и он блуждающим взглядом осматривал их пристанище. Какие-то занавесочки на иллюминаторе, аккуратная скатерть, пришпиленная к маленькому столу, неказистые матрасы на рундуках, грубая вешалка в углу. Минимальный уют, попытка свить свое гнездо в таком большом мире.

– Нэй, – спросила Мадж, так и не отрываясь от листка. – Почему наши дети нас бросили? Почему не выбрали для себя что-то, чтобы хотя бы изредка заглядывать на обед к Эмилю, рассказывать о своих делах, делиться планами, надеждами?

– Ты спрашивала о гетах, – ответил Нэй. – В том-то и дело, что мы не знаем о них ничего. Одна, кажется, из семи рас, выбравшихся за пределы своей звездной системы. Прекрасные торговцы. Меняют все на все. Что интересно, не признают денег ни в какой форме – только натуральный обмен. У них нет своих колоний, никто толком не знает, где их родная звезда. Они старые. Наверное, мы напоминаем им – помнишь, на первом острове, у Хэма – этих смешных маленьких человечков. Которые суетятся, строят хижины, ловят рыбу – а Хэм возлежит у костра с бутылкой рома и смотрит в бинокль на горизонт…

– Наверное, мы были слишком замкнуты друг на друга. Слишком самодостаточны, чтобы у них возникло сомнение, справимся ли мы без них. Ричард же ушел не в один день – он возвращался десятки раз… Мне хорошо с тобой, Нэй. И я ни о чем не жалею.

Он ничего не успел сказать, когда глухой хрусткий удар сотряс корпус судна, потом еще один. Выйдя на палубу, они увидели, что «Гамельн» уперся в кромку пакового льда, уходящего в тяжелый промозглый туман.

– Это что, конечная точка? – Мадж была отрешенно спокойна. – Я не понимаю, что здесь происходит с нашим восприятием, или что нам хотят показать. Какой, к черту, лед на межпланетной трассе?!

– Я не думаю, что можно говорить о «трассе», Мадж. Отбрось человеческие термины. Никто от нас ничего не хочет. Просто в нашей синей комнате началась зима. Даже если мы приплыли, я не буду спускаться на лед. Пойдем вниз.

По мере того, как начало смеркаться, воздух стремительно остывал. К ночи в каюте стало не теплее, чем на палубе. Утепляться было уже нечем.

– Спокойной ночи, Нэй!

– Спокойной ночи, Мадж!


На следующее утро Маджента не проснулась. Она лежала на спине, бледная, как северный рассвет, и Нэй бросился к ней, хватал за холодные руки, гладил щеки, встряхивал за плечи.

Внезапно она открыла глаза, и, так и глядя в потолок, спросила:

– Нэй, а мы можем считать это свадебным путешествием?

Он молча сел на пол, прислонившись к рундуку спиной. Мадж потеребила его волосы.

– Ведь у нас же его не было тогда, правда?

Он усмехнулся:

– Пожалуй, идея мне нравится. Джаст мэррид.

Из щелей тянуло сочным и теплым воздухом. Выглянув в иллюминатор, Нэй убедился, что от снега и льдов не осталось и воспоминания. В этом мире их и не было никогда. Они поднялись наверх.

Вздыбленные меловые скалы, нереальной белизной царапающие горизонт. Нагромождение темных валунов по самому верху, и тонкий радужный водопад, долетающий до моря лишь цветным сиянием.

В полном безветрии корабль легко скользил прямо в округлую бухту. Ни домика, ни тропинки, ни признака человека. Мадж как зачарованная смотрела на приближающуюся полоску прибоя.

– Это же…

Нэй, не в состоянии отвести взгляд от берега, обеими руками обнял Мадженту за плечи, и она прижалась к нему спиной. Когда «Гамельн» зашелестел килем по песку, они оба закрыли глаза.

«Видишь ли ты то, что вижу я?»


Якорная цепь была ржавой и скользкой. Два раза чуть не свалившись в воду, юноша все-таки перевалился на палубу.

– Кто-нибудь? – на всякий случай выкрикнул он.

– Кто-нибудь сидит в воде и терпеливо ждет ковровую дорожку.

– Свистать всех наверх! – завопил он. – Мокрая кудрявая голова по правому борту!

Скатившись по лестнице вниз, и пробежавшись в полутьме повсюду, он, наконец, нашел трап и разобрался, как его спустить. Целый кусок обшивки откинулся наружу, почти достав до воды.

Протянув руку девушке, он рывком вытащил ее из воды.

– Представляешь, совсем заброшенный парусник! Ни людей, ни вещей, пусто! Как будто декорация.

– Никогда не видела таких трапов, – сказала она. – Словно зверю на язык встала.

Он притянул ее к себе:

– Пойдешь зверю в пасть?

Она явно была чуть старше, и посмотрела на него снисходительно:

– Сэр Солбери! В вашей компании – хоть на край света.

– Так тому и быть, – ответил он, и они шагнули в темноту.