# Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Рассвет. Часть третья

Вера Викторовна Камша

Шар Судеб, задержавшийся было на гребне Излома, срывается вниз, сминая судьбы и руша отлично продуманные планы. Но ведь есть и те, кто смахнет карты со стола и начнет сначала, бросив на кон всё и посмертие. Сбрасывает всадника становящийся пламенем конь, но если выпал шанс шагнуть за грань – нужно шагать.

Читает накорябанный поверх черновика стихов приказ маршал Капрас. Смотрит в спину уходящим на смерть полковник фок Фельсенбург. Клянется в заведомо невозможном Селина Арамона. Маршал Савиньяк может больше себя не беречь: вернулся регент, ну а герцог Алва себя и не берег никогда. Кровь на эспере, кровь на клинке, кровь на снегу, кровь и конские следы. Зимний Излом. «Четыре армии и праздник. Будет весело. Очень».

© Камша В.В., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Автор благодарит за оказанную помощь Александра Бурдакова, Егора Виноградова, Александра Гинзбурга, Ирину Гейнц, Марину Ивановскую, Дмитрия Касперовича, Александра Куцаева (Colombo), Илону и Сергея Спилберг, Елену Цыганову (Яртур), Игоря Шауба и Mrs. Colombo

> Дураки вечно путают величие с напыщенностью и вино с бутылкой…

> Рокэ, герцог Алва

> Когда задело берутся короли, логика может удавиться.

> Марсель, виконт Залме


## IX. «Дьявол» («Тень»)[1]

> Будьте реалистами – требуйте невозможного!

> Эрнесто Рафаэль Гевара де ла Серна

### Глава 1. Талиг. Мишорье. Талиг. Лаик. 400-й год К.С. 12-й день Осенних Молний

1

Приохотившийся к верховой езде Вальдес завел манеру после завтрака проминать коней, заодно проверяя посты, выставленные со стороны возможного подхода «зайцев». И неважно, что прошедшего с дегарского представления времени на подготовку к зимнему рейду не хватило бы самому Райнштайнеру, а Залю, пусть и озверевшему, в такой срок вряд ли удалось бы даже сдвинуться с места. Дозоры все равно должны быть наготове, а власти в лице господина адмирала – на виду.

С постами и на сей раз все было в порядке – люди Гедлера, дежурившие сегодня на заставах, службу несли исправно и на начальство глядели весело. Время шло к полудню, и Ротгер решил возвращаться. Разномастная кавалькада миновала голые по зимнему времени сады и углубилась в ремесленное предместье с его кузницами и мастерскими. Те, что покрупней, щеголяли оградами из необработанного камня, мелочь довольствовалась дощатыми заборами, а приличных мануфактур в Мишорье так и не завелось. Скромно державшийся в середине отряда охранник, он же Проэмперадор Севера и Северо-Запада, помнил, как проинспектировавший западные провинции Манрик сетовал на отсутствие устроителей с деньгами. Тессорий, суля нешуточные барыши, настырно склонял к тратам Придда и даже почти уговорил, но вмешались смерть Сильвестра и, видимо, все же глупость. Прыгнув в кансилльеры, Манрик собственными руками угробил свои же замыслы и в конце концов угодил в Надор на правах взятого на поруки каторжника, а славный городок продолжал жить по старинке, не ведая об утраченных возможностях и, соответственно, не скорбя.

Улочка ползла вверх, на холм, по сторонам тянулись серо-бурые ограды, но впереди уже маячили добротные дома Ратушного квартала, в котором располагался временно адмиральский особнячок с флюгерами в виде резвящихся лисят. Потихоньку признававшая Ли Проныра заговорщицки фыркнула и навалилась на повод, убеждая перейти если не на галопчик, то хотя бы на рысь. Ну зачем, скажите, плестись шагом между скучных заборов, когда можно сперва пробежаться, а потом отлично отдохнуть над кормушкой с овсом? Савиньяк был в целом согласен, однако вел кавалькаду не он. Лионель потрепал кобылу по крепкой шее и глянул на ехавшего во втором ряду Вальдеса; альмиранте будто того и ждал – махнув свите рукой, он перевел мориска в кентер. Верней всего, не терпевшему монотонности моряку опротивели бурые стены и похоронный аллюр, но Ли последнее время крайне занимало сродство душ и единство порывов. Ну что ж, за обедом выясним, а пока, как и все, прибавим ходу.

Окрыленная понятливостью наездника Проныра решила развить успех, сунувшись в щель меж забором и загораживающим дорогу гнедым увальнем. К её досаде, несший бдительного Мишеля увалень обойти себя не позволил; кобыла решила попытку повторить и повторила. С тем же успехом, и это было даже смешно. Пока слева сзади что-то коротко не звякнуло о булыжную стену.

– Муха, – гаркнул скакавший рядом фульгат, – гад за тобой!

– Монсеньор, – а это уже Мишель, – вперед! К перекрестку!

Юное желанье сорваться в погоню за таинственным «гадом» было растоптано с проэмперадорской безжалостностью. Получившая шенкелей Проныра прыгнула вперед, догоняя успевшего выхватить саблю Вальдеса.

– Кальявэра, альмиранте, к драгунам! – оно, конечно, не Торка, но влететь в Закат можно и отсюда. – Шварцготвотрум!

Смесь кэналлийского с дриксен подействовала – Бешеный честно погнал к перекрестку, где располагался солидный стоунволловский караул, а привычные к внезапным горным сшибкам «фульгаты» бросились назад. Кроме двоих, прикрывших «монсеньоров». Обернувшись на скаку, Савиньяк заметил, как троица Мухи прямо с седел прыгает на ограду и тут же исчезает во дворе, а остальные, с Мишелем во главе, проносятся мимо и пропадают в проулке. Наперерез рванули, вот только кому? Звяканье это – если слух не подвел, – предвещает не только погоню. Сюрприз оно предвещает.

– И что сей сон означает? – Недовольный, еще бы – не дали подраться, Ротгер уже осадил коня на перекрестке. Подбежали драгуны с мушкетами наизготовку, возглавляющий караул сержант вытянулся в струнку: спрашивать начальство, что случилось, невместно, а само начальство ни кошки не понимает.

– Арбалетчик, монсеньор, – с должным рвением доложил Савиньяк и сам собой восхитился. – Вы, монсеньор, будто почуяли, кентером пошли; преступник толком прицелиться и не сумел.

– Точно так, – один из охранников протянул Вальдесу короткую толстую стрелу. – Бил сзади, из-за забора. В стену влепил.

– Как романтично, – Ротгер с явной заинтересованностью разглядывал широкий, заметно погнутый наконечник. – Любопытно, как покушение перед обедом действует на аппетит. Удачные абордажи его улучшают, а опыта неудачных у меня нет. Надо будет кого-нибудь спросить, вопрос – кого.

Незнакомый с флотскими делами сержант предпочел промолчать, «фульгаты» настороженно оглядывали окрестные крыши, на крышах орали воробьи. Тридцать ударов сердца, и по ушам ударил с детства знакомый «алвасетский» свист. Резкий, с переливами, и тут же снова.

– Дичь подняли, – «перевел» Ли. – Загоняют. Одиночка.

– И кто же это решил нас развлечь? Не «заяц» же! – Альмиранте сунул стрелу ближайшему охраннику, каковым волей Леворукого оказался маршал. – Если я хоть что-то понимаю в этом старье, оно не здешнее и явно валялось пару лет без ухода.

Стрела в самом деле выглядела неважно, и отнюдь не из-за погнутого наконечника. Наскоро почищенное, в пятнах, древко с неровными пластинами некогда аккуратного оперения криком кричало о хозяйской нерадивости.

– Охотничья, монсеньор, – определил Савиньяк. – Хорошей работы, явно ноймарская, на крупного зверя. На кабана там или лося.

– Или… на оленя? А, в любом случае не на чаек!

Снова свист – «Все сюда!». Значит, обложили охотничка, ну, удачи вам, кошки закатные! Вальдес тронул своего мориска и рукой – левой, мерзавец эдакий! – остановил двинувшихся было следом драгун. Вчетвером они проехали пару домов и замерли, вслушиваясь, как «фульгаты», не прекращая пересвистываться, стягивают кольцо. Раздался треск пистолетного выстрела. Еще один… Нет, два.

– Хорошо им, – Ротгер не то жалуется, не то смеется. – Веришь ли, чудом сам не полез!

– Одну свинью ты на скаку уже отловил, хватит.

– Ну, не скажи! Впрок не наспишься, не наешься и не надерешься… Если «зайцы» ни при чем, это должно быть что-то очень личное.

– И при этом глупое. Шансов попасть в тебя, стреляя сзади, у злодея не было. Может, ему «фульгаты» не нравятся?

– Может, это вообще муж, только чей?

– Судя по состоянию стрелы, он впридачу еще и Окделл.

Шутки шутками, но Ричарда так и не поймали, а в мелких городишках укрыться легче легкого. Окделл – не Окделл, но кто-то мог здесь засесть со времен если не Алисы, то Эгмонта. Молчал, злился, боялся, а потом страх взял и пропал. Остались злоба и охотничий арбалет. Но тогда били бы именно по Вальдесу.

– Ты почему сменил аллюр?

– Захотелось. Сколько лет смотрю на заборы, но то, что они мне не нравятся, понял только сегодня. Ли…

– Да?

– Как думаешь, что сейчас в Лаик?

2

Лодка не перевернулась, адуаны с Джанисом не только ничего не перепутали, но и позаботились о то ли завтраке, то ли обеде, а начавшийся снегопад заботливо засыпа́л следы, обходясь при этом без ветра. Когда белесое одеяло прорвали караулившие Лаик деревья, Валме окончательно осознал, что ничего не случилось. До такой степени ничего, что можно было никуда не ездить.

– Мы угробили два дня и не выспались, – поделился своим открытием виконт, – но мы сделаем это сегодня.

– Тем более что послезавтра мы едем, – попытался испортить праздник Алва.

– На войну, – блаженно улыбнулся Валме, – там так уютно.

– Особенно на бастионах.

– Я смотрел карту, – не дал себя сбить виконт. – Чужих бастионов ближе Доннервальда нет, а Бруно с Лионелем помирились. О, ворота!

Ждать не пришлось – «фульгаты» с адуанами продолжали выяснять, кто лучше, и похоже, докатились до совершенства. Заскрипело, лязгнуло, метнулась с дерева дежурная ворона, обрушилась снежная шапка, словно похоронив, вернее, смыв паскудное столичное послевкусие, и тут ехавший рядом Иноходец вздыбил коня.

– Вы что? – удивился Марсель.

– Сам не знаю. – Робер, похоже, и впрямь не знал. – Глупо, но… как же хорошо!

– Будет еще лучше, – заверил Валме, – мы умоемся и закатим пирушку. Я глянул, что прислал папенька: закуски не хуже, чем у Коко, с горячим же положимся на адуанов. И вина жалеть нечего, до Аконы будет не до мелких радостей, а дальше нас станут поить Савиньяки.

– Как тихо… – Если Эпинэ и хотелось есть, на одухотворенности это не сказалось. – Будто во сне. Я давно не вижу снов, но этот снег и дом впереди… Мы вернулись, нас ждут.

Их не просто ждали. Кто-то догадался зажечь светильники на лестнице, у подножья которой ухмылялся Коннер и сидел, то есть уже не сидел, Котик. По ступенькам сбегал еще кто-то, однако Марселю было не до чужих. Вероломно покинутый волкодав не упрекал, как это делала маменька, и не спрашивал на папенькин манер о прегрешениях и ошибках. Именно поэтому виконт счел необходимым объясниться.

– Я пас регента, – Валме вытащил уцелевший кусок сахара, – и мы слегка отомстили за твою дальнюю родню, но больше никуда не поедем. То есть не поедем без тебя. Пошли, поздороваешься с дуксом, он – молодец, только ты его не лижи…

На сей счет у Готти имелось собственное мнение, а может, он просто не дослушал. Положение спас сам Раймон.

– Не надо меня мыть. – Салиган умело отвел песью морду. – Рокэ, дуксов здесь угощают?

– Тинтой, – Алва уже избавился от плаща, – из тайных запасов капитана Арамоны.

– А кагетское? – возмутился дукс. – А варастийская касера?

– Выпита, – отрезал Ворон. – По дороге и в трагической обстановке.

– Я вас угощу кэналлийским. Когда-нибудь.

– Кэналлийское здесь есть, но дуксам положена тинта. Эрвин, надеюсь, вы на нас не в претензии?

– Нет, – улыбнулся ноймар, это он сбегал по лестнице, – вот через месяц я бы точно обиделся, а сейчас я сам себя никуда не возьму. Всю жизнь ладил с лошадьми, но на ваших морисков, герцог, чужим лучше не садиться.

– Просто вам рано в Закат.

– Я туда и не рвусь, как выйдет, так и выйдет. Добрый день, Салиган. Должен перед вами извиниться, я очень долго считал вас мерзавцем.

– Постарайтесь считать и дальше, по крайней мере, при посторонних. Эпинэ, моя просьба относится и к вам.

– Мне будет трудно, – Иноходец словно что-то сглотнул, – но я готов называть вас Жан-Полем.

– Вы взяли другое имя? – удивился Литенкетте. – Зачем?

– «Раймон» с «дуксом» не сочетается, – охотно объяснил маркиз, – зато «Жан-Поль» звучит очень свободно. Никаких условностей и ограничений. Что смог взять, то твое. Констанс, вы многое потеряли, из вас, отринь вы свои манерочки, вышел бы отличнейший данарий.

– Мой друг, вы невозможны!

– Я-то как раз возможен…

– Ладно вам, – Марсель на адуанский манер хлопнул дукса по плечу. – Надеюсь, вы тут не скучали?

– Как можно? – барон в недоумении вплеснул руками. – Скука и разум – две вещи несовместные!

– Мы с Констансом всегда найдем чем себя занять, – подтвердил Салиган, – тем более в старинном местечке.

– В Лаик есть нижний храм, – уточнил Робер, – графине Савиньяк он очень понравился. Вам надо посмотреть.

– Так глядели уже, – засмеялся Коннер. – Господин барон как прознали за завтраком, что вы того, наладились в город, его не взямши, так сразу – шасть туда!

– Видите! – обрадовался дукс. – Коко своего не упустит. Ну и что ты спас?

– В эсператистской усыпальнице?! – Бровки барона поползли вверх. – Монашеские надгробия дам не шокируют, однако они скучны и предсказуемы. Разумеется, я спустился взглянуть, иначе меня бы не поняли, но сам вид древнего храма, превращенного в могильник, доводит почти до слез. После столь удручающего зрелища мне пришлось принять капель и лечь. Я не думал, что смогу уснуть, однако уснул и проспал почти сутки. Когда я не вышел к завтраку, граф Литенкетте послал узнать, все ли со мной в порядке; я был растроган.

– А с вами действительно все в порядке?

– О да! Видимо, сказались недавние треволнения, вернее то, что они остались в прошлом. Сейчас я готов вновь отдаться на милость дорог.

Вдовец в своем самодовольстве был отвратителен, и Валме почти что гавкнул:

– А мы – не готовы!

– Это, – ласково уточнил Салиган, – потому, что вы не спускались в усыпальницу, где нет ничего шокирующего. Проведите там ночь, и вами овладеют беспокойство и тяга к передислокации… Мной оно, впрочем, овладело и без могилок.

– Оно? – выразил общее недоумение ноймар.

– Беспокойство. Наши дуксы – такие забавники, найдут пару трупиков и придут к выводу, что я тоже почил, а почивший дукс подразумевает немедленную дележку наследия. Конечно, я его потом соберу, но при этом наверняка недосчитаешься если не часов, то ложек.

– Раймо… Жан-Поль, ты хочешь ехать? – не понял Робер. – Прямо сейчас?

– Не хочу, но выпью и поеду. С вами уже ничего не станется, а с вечными ценностями – запросто.

– Дорогой Робер, – в голосе Коко билось страдание, – вы никогда не отвечали за вечное, вам не понять…

– Куда ему! – подтвердил Салиган, на ходу вытаскивая из-под куртки плоский футляр. – Чтобы покончить с делами… Эпинэ, тут твоя расписочка на предмет меня. Регент вернулся, и наш договор теряет силу. Коробочку оставь на память, она хорошенькая. Рокэ, твое отпущение я подделать не смогу, у тебя очень неровный стиль, но оно мне необходимо.

– Обойдешься.

– Тогда поклянись, что переживешь либо дуксию, либо меня.

– Клянусь. Кровью и… – Ворон тряхнул волосами не хуже, чем на ундиях, и огляделся, – собакой виконта.

– Р-ряв, – откликнулся Котик, он не возражал, но для начала хотел пряника.

3

Недолгую, но напряженную тишину вспарывает частая дробь копыт. Ожидаемая – выследить загадившего ноймарский арбалет неряху «фульгатам» не трудней, чем обычному коту прихватить обнаглевшую мышь. Пара мгновений, и Муха на своем белоногом вылетает из-за поворота, чтобы осадить коня прямо перед начальством и с достоинством выпрямиться в седле. Точно, поймали.

– Господин адмирал, – вид у сержанта довольный, почти безмятежный, – преступник схвачен.

– Ну, раз схвачен, – Вальдес потянулся, – надо глянуть, кто тут нас с кабанами путает. Где?

– Через три улицы, я провожу.

– Только не молча, а то я почти заскучал. Расскажи мне что-нибудь про погоню.

– Слушаюсь. Мы, будучи числом в…

– Я сказал, расскажи, а не доложи. – Моряк начинал откровенно веселиться. – Хочется чего-нибудь занимательного, а занимательных докладов не бывает. Для красоты можешь приврать – про высоту забора там, непроходимость чащ, вековую вражду…

– Так, монсеньор, они уж лет пять как собачатся!

– Тогда про вековую не нужно.

Муха пару раз озадаченно сморгнул.

– Скучновато дурака ловить, – внезапно пожаловался он, – а куда деваться?

Деваться «фульгатам», как и искомому дураку, было некуда. Определить, где сидел сукин кот, по звуку не вышло, разве что сторону, да и то примерно. Оставалось сразу в нескольких местах запрыгнуть на скрывавшую стрелка стену, тут-то Муха и углядел метнувшуюся за постройки фигуру. Беглеца погнали через дворы, не давая надолго скрываться из виду, и гнали, пока на задах бондарной мастерской не прижали к стенке и не скрутили, хоть злоумышленник и пытался отмахиваться. Приличной такой жердиной.

– Никого не ушиб? Случайно, само собой.

– Ну что вы! – Муха аж задохнулся. – Кто бы ему позволил?! Бочечку побольше, как раз рядом стояла, накатили на холеру, да и спеленали.

– Кого? – вопрос был прямо-таки философическим, но суть «фульгат» понял.

– Да не разберем никак! – признался он с отвращением – Спервоначалу вроде как бесноватый выходил – лаялся непотребно, на клинки пер, по всему видать – ни хрена не умеет, а туда же! Только потом весь кураж будто куры склевали. Морда белая, трясется, хоть плачь над ним.

– Не стоит он ваших слез. – Ротгер рассеянно погладил коня. – И не ваших тоже. Жаль, Бе-Ме не дожил до скверны! Последнее впечатление самое сильное, а я, увы, запомнил труса, и если б только я! Господин Кальдмеер теперь сидит, кается и даже ни в кого не стреляет. Очень грустная история.

«Фульгат» на всякий случай кивнул – он знать не знал, кто такой Кальдмеер, – это Ли после разговора с Фельсенбургом попробовал влезть в шкуру трижды спасенного собственным адъютантом адмирала. Шкура оказалась жуткой, бедняге Фердинанду и то было легче – от него не ждали ни стали, ни льда.

– Ты с ним говорить пробовал? – зачем-то спросил Лионель. Вальдес в ответ лишь поморщился, Савиньяк бы, наверное, тоже поморщился, спроси его кто между делом, говорил ли он с Рудольфом.

– Приехали, – Муха указал на прямо-таки крепостные ворота, возле которых чернели драгунские мундиры. Патруль успел прибежать и вовсю занимался нужным делом, а именно не пускал внутрь стянувшихся на дармовое зрелище соседей.

– Похвали драгун, – шепнул Лионель, придерживая Проныру, как и положено скромному охраннику.

– Дам морковку, – пообещал адмирал и не дал, зато не преминул подмигнуть расфуфыренной тетке необъятных размеров. Толстуха девически потупилась и тут же покосилась на товарок – заметили ли? Те заметили и придвинулись поближе к воротам, однако караульные никого впускать не собирались, и внушительные створки как распахнулись, так и сомкнулись. Растерянно взлаял цепной пес, шарахнулись в стороны породистые мохноногие куры, надо думать, те самые, что склевали кураж, а грязно-белый петух забил крыльями и прокукарекал что-то верноподданное.

– Отставить, – велел птице Бешеный, оглядывая немалый, хорошо выметенный двор. В ближнем углу, нарушая гармонию, кокетничала с облаками огромная лужа, совершенно неуместная в столь достойном хозяйстве, в дальнем виднелась кучка народа, от которой уже отделились «фульгат» и драгунский капитан. Мир был тесен, особенно в пределах экспедиционного корпуса, – на помощь Мишелю подоспел тот самый Бертольд, что участвовал в ловле поросенка. Вальдес драгуна тоже узнал.

– Вы не находите, что все повторяется? – осведомился он, цепляя поводья за луку седла. – Безобразия, удирающая свинья, наши встречи, даже лужа. Прошлый раз она тоже присутствовала. Это был арбалет или что-то с выдумкой?

– Арбалет, – подтвердил Мишель. – Охотничий, только запущенный жуть. За снастью ж следить надо, а тут хоть бы в тряпицу завернули.

– Безобразие, – припечатал альмиранте. – Я это искореню в память дядюшки Везелли. Вы уже вникли в местные страсти? Муха доложил о многолетней войне, но я еще ни разу не воевал с бондарем. За что он на меня покусился?

– Господин адмирал, – Бертольд как-то умудрился не заржать, – покушался не бондарь, а хозяин соседних мастерских, столярных. Пока ездили за вами, я поговорил с местным аптекарем, кажется, это главный здешний сплетник. Стрелявший, Жан Бастьен, в городе его зовут Жан Постник, живет в Мишорье с рождения, унаследовал от отца мастерскую, теперь это почти мануфактура. Постник никуда не выезжал с самой весны, так что его связь с Залем маловероятна. Зато он последние несколько лет постоянно доносит на владельца вот этой самой бондарной мастерской, которого обвиняет в государственной измене и многочисленных покушениях на его, то есть Постника, жизнь и имущество. Бондарь, Жан Скоромник, отвечает тем же.

Судя по всему, столяр, узнав о вашем прибытии, решил устроить покушение и затем спрятать орудие преступления во дворе своего врага. Для этого он похитил охотничий арбалет, принадлежавший покойному тестю бондаря. Об арбалете Постник знал, потому что прежде состоял со Скоромником в большой дружбе.

– Столяры полны коварства, – кивнул Вальдес. – А где бондарь?

– Во избежание смертоубийства держим в доме. Арбалет он опознал, собственно, эта вещь в свое время и стала причиной ссоры.

– Как интересно!

– Монсеньор?

– Мы желаем подробностей, – возвестил Вальдес, заставив бедного Мишеля почти подавиться. – Они должны быть прекрасны.

И они были прекрасны! Болтливый аптекарь выложил, что тесть бондаря, заядлый охотник, оставил зятю в наследство дорогущий арбалет. Скоромник, предпочитавший видеть дичь уже на тарелке, собирался его продать, и тут Постник, тоже отродясь не охотившийся, воспылал к чудо-оружию воистину Дидериховой страстью. Будучи лучшим другом наследника, он принялся выпрашивать вожделенную цацку сперва просто так, затем ко дню своего рождения и, наконец, пожелал купить. Как именно торг перерос в склоку, аптекарь, к своему глубочайшему сожалению, не знал, но о последующих событиях Бертольд с Мишелем получили исчерпывающий отчет.

Прежде владения Постника и Скоромника разделяла дедовская капустная грядка. Постник в одну ночь возвел высокий забор, Скоромник подал жалобу на беззаконный захват двух бье принадлежащей ему земли и загубленный урожай овощей. Жалобу отклонили по причине отсутствия точной границы, а спустя пару недель забор сгорел. Столяр утверждал, что его поджег бондарь, бондарь обвинял столяра, а накуролесили подмастерья красильщика. Спьяну и на спор. Тем не менее уставшее от кляуз городское начальства обязало истцов разделить владения каменной оградой, а издержки поделить пополам. Истцы стену возвели, но обвинили друг друга в эсператистской ереси и оскорблении величества.

Годы шли, обвинения и доносы множились, на месте погибшей грядки возникла неподвластная плохоньким местным засухам лужа, а ставший причиной бедствия арбалет потихоньку рассыхался и ржавел. Скоромник не рискнул его продать, ведь покупатель мог оказаться наймитом Постника.

– Душераздирающе, – отдал должное местным страстям Вальдес. – Не представляю, как этот ужас скажется на моих снах. Мне, как полубергеру, остается лишь уповать, что первый агм с первым варитом просто подрались, но, никуда не денешься, пора судить. Приведите сюда второго, а я пока гляну на первого.

4

Злоумышленник смирно сидел у стеночки, кривя поджатые губы. Не столько высокий, сколько длинный, с благообразным унылым лицом, он запросто сошел бы за причетника или псаломщика, но это ничего не значило – бесятся и епископы.

– Очень мило, – Вальдес мазнул стрелка взглядом и повернулся к «фульгату». – Вчера я приметил похожего у ратуши.

– Монсеньор! – столяр попытался вскочить, но «фульгаты» всегда умели связывать. – Монсеньор… умоляю… Я не хотел… Я хотел…

– Так хотел или наоборот? – Когда Вальдес поднимал бровь, он начинал походить на Алву. Когда дрался всерьез – тоже.

– Я… донести до сведения… вашего превосходительства, – зашелестел Постник. – Мой сосед… убийца… Ратуша подчистую куплена…

С места, где стоял Ли, разобрать признания во всех подробностях не выходило, но суть ухватить удалось. Отчаявшись добиться справедливости от подкупленных супостатом чинуш, Постник зауповал на грозного Вальдеса. Увы, жалобу на имя героя засевшие в Ратуше мздоимцы не приняли, и тогда столяр решил действовать. Сперва он думал пробиться к «самому», но потом решил поберечь драгоценное адмиральское время. Злокозненный сосед был несомненным преступником, а начавшаяся война требовала решительных мер. Постник знал, где бондарь хранит оружие, он знал про соседа все. Под утро, усыпив корыстного пса, умник стащил арбалет, с которым и засел на пути Вальдеса. Нет, не подумайте, никого убивать он не собирался. Главное, чтоб гнусного изменника…

«Не собирался…» Как те Колиньяры! Обер-прокурор с братцем доводили до бунта провинцию и совали королю изнасилованную деву, столяр стрелял по солдатам. Да плевать ему было, попадет в кого или нет, главное – натравить, наконец, власти на соседа!

Позицию, надо отдать ему должное, Постник выбрал удобную, но «фульгатов» он не учел, а потом и вовсе впал в слабоумие. Дураку бы бросить оружие и прикинуться выбежавшим на шум добропорядочным горожанином, а он помчался к бондарю, надеясь средь бела дня сунуть арбалет в собачью будку и прошмыгнуть домой через тайный лаз.

– Я потерял голову… я никогда… я всегда… вашим людям… вреда… он – изменник… нужно остановить… особенно сейчас…

– А-а-а! – проорало из-за бочек. – Скулишь, вражина?! Он – убийца, монсеньор, и еще он в заговоре!..

– Лжец! – взвыл стрелок, пытаясь развернуться лицом к сопровождаемому драгуном врагу.

Прозвища в Мишорье давать умели. Скоромник был толст и румян в той же мере, в какой Постник – зелен и худ. И еще бондарь был невероятно, до сияния счастлив, так могла бы сиять перезревшая тыква, глядя, как огородник солит огурцы.

– Фрида! – ликующий вопль напомнил сразу о триумфальных маршах маэстро Алессандри и агмштадской глупости самого Ли. – Фрида! Где тебя носит, язва конопатая!

Выбежавшая служанка действительно была конопатой – вопреки зиме и далеко не юному возрасту; впрочем, она была бы недурна, не лиловей под глазом здоровенный синяк.

– Вина! – неистовствовал Скоромник. – Пива! Красный бочонок! Целый!!! Всем, кто выловил эту вошь! А ведь я докладывал… Я сообщал, я целых шесть лет…

Скромный кэналлиец всегда может увязаться за служанкой, Лионель и увязался – проверить мелькнувшую догадку можно было, не покидая двора, но Проэмперадору захотелось взглянуть на дом. Повелитель бочек жил хорошо, а обилие герани, вазочек и вышитых подушечек выдавало душу если не сентиментальную, то женатую и подчиненную вкусам супруги. Которой самое время было бы появиться.

– А хозяйка-то где? – полюбопытствовал Ли, став кем-то вроде Мишеля. – В отъезде или приболела?

– Ох, – Фрида и не думала скрытничать, – пластом второй день лежит!

– Упала? – «Мишель» с намеком и сочувствием уставился на подбитый глаз, – или муженек… приголубил?

– Он! – эта Фрида взгляды понимала правильно. – Ручища-то как лопата.

– Вот же скот! – развил наступление маршал. – Видать, правду этот, как его, говорит…

– Да не водилось за ним такого! – подтвердила возникшие подозрения служанка. – Не то б они с Постником давно друг друга порешили, а так бумажки писали да чинуш обхаживали.

– Неужели?

– Чего мне врать? – буркнула язва, обтирая мятым полотенцем красный в золотых цветах бочонок. – А нас с хозяйкой святой Конрад покарал, не иначе. Первым-то сосед лапы распустил. Трепло Бови, аптекарь который, шепнул, что от Постничихи за настойкой от синяков прибегали, мы и посмеялись. Дескать, пилила столярша своего столяра, пилила и допилилась. Кто же знал…

– Никто, – подтвердил Савиньяк, водружая на плечо расписное диво. Создатель золотых розанов талантом не уступал создателю розовых лебедей, но темперамент у него был другой, как и покупатели. Лебединые рамочки влекли алчущих нежности, цветастые бочки предполагали буйство страстей, но Скоромник смирно сидел средь гераней, а не менее терпеливого Постника пилила супруга. Два тихих врага годами уповали на кляузы и взятки. Они бы и дальше писали доносы и боялись жен, но кто-то расплескал колодцы, и тихони осмелели.

– Может, перепили с кем? – продолжил светскую беседу «Мишель», – встретили там кого, ну и…

Конопатая Фрида, хоть и побитая и изруганная, осталась справедливой и объяснила, что хозяин на стороне не пил, зато выяснилось, что на прошлой неделе враги очередной раз сошлись в суде. В страшной сказке Скоромник Постника бы укусил, в страшной жизни бондарю хватило пары часов в одной комнате с наглотавшимся скверны столяром.

– Осторожнее тут, – предупредила спутница, – дверь не про вас, низковата.

Савиньяк по-адуански хохотнул и галантно пропустил даму вперед, дама умело подобрала юбки, явив миру недурные щиколотки. Подбитый глаз жизни не помеха, ей ничто не помеха, кроме смерти.

На дворе прибавилось подмастерьев и драгун, среди которых мялась пара судейских и блестел счастливыми глазками живчик средних лет, его Ли тут же записал в аптекари. Вальдес вполуха слушал похожего на Гогенлоэ старика с цепью выборного, Постник так и сидел у стены, а у ног отдувающегося Скоромника появилась корзина – похоже, в винный погреб бондарь лазил лично.

– Зелены оба, – доложил по-кэналлийски Лионель, ставя ношу наземь. – Попробуй поджечь.

– Сейчас мы выпьем, – подскочивший Скоромник затряс пыльной бутылкой, – мы будем пить, и доблестные солдаты будут пить, а преступник будет дрыгаться в петле. Это отличное вино и отличный день, лучший день в моей жизни…

– Вино не трясут, – Вальдес ослепительно улыбнулся, – но последний день многим кажется лучшим. Развяжите столяра, он меня убедил.

– Как?!

– Так не покушаются, а за дурные шутки я не вешаю. Особенно если в них не все шутка!

– Монсеньор, – столяр молитвенно сложил развязанные руки. – Монсеньор… Умоляю во имя блага Талига… Скоромник, то есть мастер Пессон, – изменник. Он в сговоре!

– Не сейчас, – благожелательность Ротгера сделала бы честь мышкующему коту, – переоденьтесь, отдохните и, если судьбе будет угодно, вечерком приходите. Вы мне напомнили старого знакомого, я его никогда не забуду и уже никогда не увижу.

– Я… О, монсеньор! Я обязательно, обязательно… Монсеньор ценит мореный дуб?

– Ценю, – адмирал подхватил под руку выборного и отошел, оставляя столяра наедине с бондарем и бушующими чувствами. Чувства искали выход и нашли.

– Что, убийца? – окончательно развязанный Постник уже не шелестел, а скрипел, как несмазанная дверь. – Думал винишком купить? И кого? Самого адмирала Вальдеса!

Скоромник не отвечал. Тяжело отдуваясь и багровея, он пепелил врага взглядом, только враг не пепелился, напротив, вид онемевшего недруга пробудил в нем удаль. Окончательно расхрабрившись, столяр атаковал. Тощая фигура, неуклюже замахиваясь, галопом проскочила мимо «сержанта» Савиньяка, и вот она, вожделенная цель!

– Брюхо ты ходячее, – растопыренная пятерня метнулась к пламенеющей щеке, – да я тебе… в тебя…

– Ты?! – проревело в ответ. – Меня?!

Ответная затрещина сбила разогнавшегося столяра с ног. Отлетев назад и кувыркнувшись, Постник с воплем ринулся к валяющейся в паре шагов здоровенной жердине. Похоже, той самой, которой уже пытался отбиваться от «фульгатов», но Муха вовремя наступил на неё сапогом.

– Убью-ю-ю! – воет белоглазая оскаленная тварь, озираясь по сторонам. У твари, к её сожалению, нет ни клыков, ни когтей, она ищет, чем убить, и находит! Странного вида топор на длинной ручке – с лезвием, посаженным поперек. Но поперек оно или вдоль, голову-то всяко проломит, вот прямо сейчас, вот эту ненавистную голову!

– А ну, подходи! – мощный бондарь уже потрясает вторым топором. Обычным. – Глист!.. Мощи вонючие…

– Молчать! – бросает «успевший» вернуться Ротгер. – Не сметь трогать нужного мне человека!

Скоромник сотрясается всем телом и разворачивается к адмиралу. На багряной, как надорский штандарт, морде знакомо белеют полные смерти глаза.

– Так он тебе нужен?!! Купил, сволочь тощая!!! Все вы такие… Сдохни…

Длинный, достойный сразу и жабы, и льва прыжок, вскинутый над головой топор. До Вальдеса не больше шага, но Мишель уже рядом, уже за спиной. Веревка захлестывает запястья бесноватого, рывок осаживает тушу назад. Мгновение, и с двух сторон налетают «фульгаты», сбивают с ног, начинают сноровисто вязать.

– Больше эти телеса мне не нужны, – Вальдес слегка подвигается, давая взглянуть, как то же самое проделывают со столяром, – как и мощи. Но как же роскошно мог уйти из жизни Бе-Ме, ограничься он сушей. Увы, в море трус остается трусом. Эномбрэдастрапэ!

– Предатель! Сволочь кэналлийская!

– Убью-у-у!..

Постник в руках «фульгатов» извивается оскорбленной гадюкой, Скоромник извиваться не может, однако пытается. Более всего это напоминает подвешенный мешок, из которого рвется обезумевший боров.

– Я… – подает голос один из судейских, – я… должен… составить… должным образом…

Заходится лаем пес, держится за голову и порывается что-то говорить выборный. Аптекарь наслаждается зрелищем, конопатая служанка смотрит в землю, рядом блестит своей позолотой заветный бочонок. Пива в этом дворе сегодня не выпьют.

– Дальше неинтересно, – Вальдес окидывает бесноватых хмурым взглядом, – обоих на сук, а мы поехали.

– На сук? – обстоятельный Мишель явно прикидывает вес бондаря.

– Ну, или если в городе есть приличная виселица, то на неё. – Альмиранте беззвучно шевелит губами и изрекает: – За покушение на власти из дурно содержащегося оружия, что само по себе есть мятеж, отягощенный оскорблением памяти генерала Вейзеля, и подлежит немедленному искоренению. И за прилюдное нападение на меня, что подлежит таковому еще больше.

### Глава 2. Талиг. Акона. Талиг. Лаик. 400-й год К.С. 12-й день Осенних Молний

1

С отъездом Жермон, само собой, затянул, надеясь наверстать в дороге, и таки наверстал. До Аконы генерал добрался даже на день раньше, чем обещал, убывая в негаданный отпуск, добравшись же, разозлился – армия еще не выступила! Она, по всем признакам, вот-вот собиралась это сделать, но задержаться в Альт-Вельдере еще на день, если не на два, было можно. Савиньяк разрешил догнать своих на марше, а Райнштайнер брался в случае необходимости помочь Карсфорну, только Мельников луг показал, что Гэвин в состоянии управиться с флангом сперва разбиваемой, а потом и разбитой армии, чего уж говорить об отдохнувшем, отлично экипированном авангарде!

Потерянных дней было жальче всей ухнувшей в пропасть юности. Ну, лишили наследства, ну, выставили в Торку, беды-то? А вот не добродить по стенам, не додержаться за руку, не дослушать, не досказать, не доцеловать… И все из-за дурацкого срока, который сам же себе и поставил!

Генерал сердито подкрутил усы, которые не сбрил лишь благодаря заступничеству ими же исколотой Ирэны, и придержал лошадь. Объезжать ползущий через перекресток обоз не захотелось, и Ариго почти бездумно следил за тяжелыми фурами, между которых пробирался куда-то спешащий разъезд. В глаза бросилась знакомая еще по Торке физиономия.

– Нед!

– Я! – Нед Минтерн, он же Нед-Надодумать, по-прежнему ходил в капитанах, но генеральскую руку тряханул без стеснения, после чего обрадовал – «завтра выходим».

– Отлично, – кивнул Жермон.

– Надо думать, – подхватил честно заслуживший свое прозвище Нед, и озерный замок канул в туман, вернее, в дым будущих схваток. Стало немного грустно, как бывает на закате, но солнце вместе с грустью уходит под землю, и понимаешь, что пора ужинать. Генерал Ариго понял, что пора воевать. Будущий рейд особых сложностей не обещал, разве что предстояло сказать офицерам про Заля. Пока истинную цель похода держали в секрете – Нед, по крайней мере, не сомневался, что корпус бросают против засевших в Олларии злыдней.

– Тоже мне, – вещал капитан, – цыплаки щипаные, а туда же, орлами глядят! Ничего, зажарим, с Савиньяком недолго прокукарекаешь.

– С которым Савиньяком? – перебил внезапно развеселившийся Ариго.

– Так со старшеньким! Второго не распробовали пока, надо думать, тоже неплох, Савиньяк же!

– Старший в Аконе?

– Аккурат перед обедом на Конской заставе видел, вместе с Райнштайнером. Надо думать – к Дубовому собрались, больше там никто не стоит.

– Это точно старший был?

– Куда уж точнее! Мориск в яблоках, кошки закатные в конвое, а уж глянул… Хорошо, не я наерундил!

Сам Нед по собственному почину не ерундил никогда, ибо, вопреки собственным призывам, много думать обыкновения не имел. Чем, между прочим, выгодно отличался от пресловутого Хорста, который доставшейся ему башкой пользовался при каждой оказии. Первый стал хорошим капитаном, второй – ужасным полковником, к счастью, подчиненным не Жермону.

Рыскать по окрестностям в поисках Савиньяка было откровенной глупостью, оставалось в ожидании начальства заняться своими прямыми обязанностями, и Ариго свернул к цитадели, надеясь найти там Карсфорна.

Засыпанный только что выпавшим снегом город казался праздничным, чему немало способствовала уличная суета. Скрипели фуры, носились курьеры и адъютанты, рысили по своим делам разъезды. Река уже стала, но на лед рисковали выбегать лишь мальчишки, так что у Цитадельного моста пришлось пережидать, пока пройдут артиллерийские запряжки. Задержавшаяся на том же въезде горожанка в отороченной пухом накидке послала генералу воздушный поцелуй, Ариго ответил. Красотки влюбленному в собственную жену Жермону были без надобности, но военный не должен спускать флаг галантности, иначе его не поймут, вернее, поймут не так и навоображают всяческих бедствий. «Ох, а генерал-то сам не свой, неспроста это, опять гадость где-то приключилась…»

Довольная полученным ответом женщина откинула капюшон и оказалось молодой и очень славненькой. Прежде Жермону такие нравились, прежде он завершил бы вечер в какой-нибудь комнатке с морискиллой и расшитой ромашками скатертью. Чудовищно!

2

Наследник Валмонов давно так не любил все сущее, а сущее давно не вело себя столь прилично. Вокруг было сухо, а кое-где еще и тепло, никто никуда не провалился, а папенька обеспечил роскошный стол, в довесок к коему собрал изумительную компанию. Пусть Коннер был предопределен еще в Сагранне, но остальные! Очаровательный Джанис, столь нужный для вправки мозгов Ноймаринену Литенкетте и миляга Дювье, которому можно смело препоручить Эпинэ. Единственной, хоть и некрупной, занозой был обхаживающий Литенкетте Капуль-Гизайль. Марсель ценил жизнь и комфорт всяко не меньше Коко, но вдовцу бы следовало побольше жалеть о Марианне и печься о судьбах отечества, без которого не будет ни концертов, ни соусов, ни Рож. Курлыкающий об антиках барон напрашивался на изысканную порку, однако повода не находилось, а успешное возвращение и скорый отъезд требовалось отметить. Виконт немного подумал и велел накрыть в галерее, у камина. Вышло уютно и необычно, что не могло не наложить отпечатка на беседу. Большинство знакомых виконту дам сочли бы ее всего лишь пикантной, но Повелитель Скал в своей добродетели был столь же тверд, сколь уныл.

– Прошу меня простить, – печально изрек он, воздвигаясь над плачущим сыром, – я не имею ни малейшего права требовать от вас, господа, избегать некоторых предметов, но они мне претят как эсператисту и пусть и косвенно, но задевают некую даму, которая выше всего земного.

– В таком случае, Надорэа, – Рокэ смотрел на свечу сквозь полный бокал и улыбался, – вам остается нас покинуть и провести вечер в мечтах и молитвах.

– Это ужасно… Ужасно, что вы…

– Тогда терпите, – отрезал, не дослушав, Ворон. – На пиру нечестивых праведникам положено либо терпеть, либо обличать, становясь при этом окончательно святыми и покойными, но мы вас, само собой, не убьем. Ваше здоровье!

– Благодарю, – надорец растерянно улыбнулся и еще более растерянно глотнул вина. «Черную кровь» тоже прислал папенька, а «Дурную» привез Лагартас. Бедняга! Ускакать на ночь глядя в снегопад, да еще с улыбкой, – это величественно. Над головой у Салигана хотя бы висит дуксия, но рэй Эчеверрия мог лишний денек и подождать.

– Эйвон, вы не правы. – Эпинэ обычно вел себя тихо, и Марсель сразу насторожился. – Если б только Левий… Поймите же! Агарис в выгребную яму превратили эсператисты, в смысле те, кто так себя называл. Вот они на словах не касались того, что было их сутью, а сами… Сами лезли в Гальтару, только не за красотой!

– В Гальтару? – не понял Эйвон. – Как?

– На карачках, жабу их соловей, – хохотнул Коннер, – вы бы, сударь, сели. Уж про кого, про кого, а про сударыню вашу тут никто и словечка не скажет. Зато мясо сейчас дойдет!

Удивительно, но Ларак-Надорэа не просто сел, он потянулся к тинте, которую вскипятили вместе с надранными в саду рябиной и шиповником. Коннер довольно хмыкнул, откромсал себе агарийской ветчины и от души ляпнул на нее алатской горчицы. В теории это было ужасно, однако Валме счел возможным попробовать. Оказалось недурно, всяко лучше, чем с дыней, кою предписывал «Трактат об изысканной и здоровой пище».

– Прошу простить мой порыв, – напомнил о себе Ларак, – я остаюсь с вами.

– И это упоительно. – Коко промокнул губы салфеткой с монограммой Арамоны. – К тому же в ваших претензиях есть зерно истины. Горькое зерно. Я бы тоже предпочел, чтобы гальтарские сюжеты были не столь… своеобычны.

Господа, надеюсь, вы понимаете, что я не ханжа и воздаю должное величию былых страстей. Дело в неприятном своеобразии некоторых из наших с вами современников. Конечно, я заведу львиную собаку, я уже договорился с генералом Коннером, это уменьшит, если так можно выразиться, риск матерьяльный, но не возвысит ду́ши моих гостей. Увы, среди них слишком много тех, кого возбуждает не искусство как таковое, а то, от чего некогда отталкивались гении. Те же Арсак и Сервиллий… Среднегальтарский период, восемь изумительных групп, и что же?! Покойный граф Ариго, я бы сказал, заслуженно покойный, трижды меня просил их показать, но разве его занимали пластика и композиция? Отнюдь нет! С другой стороны, графиня Савиньяк, поразительная женщина, могла бы оценить анаксианские шедевры, если б ее не отвращало то, что она считает клеветой, а я – взлетом фантазии, порожденным воображением гения и, видимо, высочайшим заказом. Сервиллий и Арсак вторичны, только разве это объяснишь матери, у которой столь блистательные сыновья, матери, вынужденно принимавшей таких гостей, как Колиньяры? Величие и красота влекли и будут влечь не только творцов, но и людей с разнузданным и при этом убогим и невостребованным воображением. Они упиваются своей распущенностью, а страдает искусство.

– Если искусство ведет себя, как упомянутые господа, оно рано или поздно начнет страдать. – Алва рассматривал на свет уже другое вино. – Порой от штанцлеров, порой – от шпаги.

– Иногда, – добавил Марсель, – еще и от розог. Как Дидерих!

– Это для нижних комнат, – замахал ручками барон, – когда я вновь их открою, там будут подавать форель и говорить под нее о Дидерихе, но мы до подобного не опустимся. Угорь и Иссерциал, а в присутствии дам – Веннен и легкий Лахуза. Восхитительное вино, герцог.

– Да, – согласился Рокэ, – удачный год… Вино при отсутствии дам позволяет коснуться изнанки совершенства. Я представляю, с чего и для чего Иссерциал изувечил Сервиллия, но откуда он взял развлечения Перидета и выходки похитителей Элкимены? Вы можете нас просветить?

– Мой дорогой, – вот теперь в голосе Коко прорезалось страдание, – вы ждете от меня невозможного! Я влюблен в гальтарское искусство, это так, но истинно влюбленный не в состоянии говорить о низменном, даже зная, что оно неотторжимо от предмета чувств.

Мы носим в своем сердце блеск очей, дрожание ресниц, выбившийся из прически локон, нежный смех, но не… иные звуки, издаваемые человеческим телом помимо нашего желания. Что бы вы сказали о поэте, воспевающем отрыжку своей красавицы, о худшем я даже не упоминаю! Если вам нужны уродливые подробности, ищите тех, кто испытывал уродливые чувства. Адепты Чистоты и Истины выискивали и уничтожали творения гальтарского гения и не постыдились оставить поучения. Эти писания омерзительны, но лишь в них вы найдете следы высохшей рвоты, толь…

Под коленку недвусмысленно толкнуло. Виконт понял, что пора ронять ветчину, и ошибся – нет, ветчина отправилась туда, куда следовало, но разделявший с адуанами тяготы ночного караула Котик явился не только и не столько за угощением. Ему требовался хозяин, причем срочно. Марсель неторопливо поднялся и не скрываясь – затянувшееся застолье подразумевает кратковременные отлучки – вышел. За порогом улыбался гениальный волкодав, при виде Марселя вильнувший бывшим помпоном и попятившийся.

– Иду, – заинтригованный Валме двинулся за проводником вниз по лестнице, где обнаружился адуан из числа тех, кто утром поджидал лодку.

– На конюшнях, – коротко объяснил он, протягивая плащ. – Ждут.

Дукс Жан-Поль Салиг восседал на сене и дразнил еще не кота, но уже не котенка. На всякий случай Валме взял пса за ошейник и получил заслуженно недоуменный взгляд – Котик детей не ел.

– Дело не в тебе, – быстро извинился Валме, – юность часто нападает первой. Салиган, так вы вернулись?

– Не вернулся, поскольку не уезжал, – рука в предусмотрительно не снятой перчатке почти подставилась под кошачье «объятие» и тут же издевательски отпрянула. – Вам никогда не приходилось забираться туда, откуда вас выставили, причем поделом? Упоительное чувство! Ощущаешь себя искупившим и при этом победившим. Это как выиграть у невинности вещицу, которую когда-то сперли у тебя самого…

– Не пробовал, – признался Валме, – но буду иметь в виду.

– Имейте. – Дукс ухватил разбушевавшегося полосатика за шкирку и водрузил на одну из низких балок. – Я знаю кэналлийский, но этот унар меня не понимает.

– Зато вас понимают кэналлийцы, – утешил Валме. – Меня тоже, но при этом ржут. Между прочим, вы меня выдернули из-за стола, а Готти – из дозора.

– Ну, выдернул. Общество Эпинэ на меня дурно повлияло, и я решил слегка покаяться. Для начала да будет вам известно, что Рожу нашел не корыстный обыватель, а я. Выручку мы с Коко поделили почти честно.

– Я бы дал и больше, чтобы вы ее потеряли, – признался Марсель. – Вместе с той, что раскопал Савиньяк.

– Который?

– Лионель.

– Тогда сами теряйте, а я предлагаю кое-что найти. То есть я уже нашел, но есть нюансы…

В спину ударило нечто мягкое, нетяжелое и при этом колючее. Настырно запищало, и виконт понял, что им воспользовались для спуска. Отцепить длиннохвостого «унара» было делом нескольких мгновений, но Салигану, чтобы вывалить на охапку сена свою находку, хватило.

3

Артиллеристы проскрипели, и Ариго торопливо послал коня на мост. Цитадель встретила деловитой беготней, никакого сравнения с тишиной месячной давности, однако искомое генерал нашел там же, где оставил. Карсфорн с привычно красными глазами поднял голову от знакомой карты – явно прикидывал план уже весенней кампании.

– День добрый, Гэвин, все не высыпаетесь? – Проявления чувств приводили начальника штаба в смущение, и Жермон, скрывая оные, тоже склонился над тщательно прорисованной Приддой. – Как интересно… Савиньяк нацелился еще и на Доннервальд или это вы на всякий случай?

– Добрый день, Жермон, – не запинаться, называя начальство по имени, Карсфорн все же научился. – Вы, видимо, еще не знаете. Диспозиция кардинально поменялась, теперь наша главная задача не допустить захвата Доннервальда Горной армией.

– Они-то здесь откуда?! – От кого, от кого, а от чуть ли не сросшихся с перевалами горников такой пакости никто не ожидал. – Гэвин, это точно?

Будь Карсфорн Ульрихом-Бертольдом, он бы грозно засопел и обличил гнусных варитов. Начальник штаба всего лишь передвинул карту.

– Как нам утром сообщил маршал Лэкдеми, – доложил он ровным голосом, – командующий Горной армией принял сторону Эйнрехта и выступил против Бруно. Доннервальд – его наиболее вероятная цель, причем есть серьезные опасения, что часть гарнизона крепости может присоединиться к мятежу. В свою очередь, лояльные Бруно офицеры должны получить поддержку от адептов ордена Славы, хотя вряд ли это можно считать достаточной гарантией. Маршал Лэкдеми полагает, что подпускать Горную армию к Доннервальду нельзя. Мы выступаем завтра.

– Это-то я как раз знаю… Гэвин, меня тут не было, да и не силен я в интригах, но вдруг слух о горниках – ловушка? Бруно нужен повод разорвать перемирие, причем по нашей вине, вот он и придумал.

– Говоря по чести, у меня и Гаузнера были похожие сомнения, – Карсфорн еще раз подвинул карту. – Райнштайнер и Фажетти полученным сведениям верят безоговорочно, поскольку маршал Лэкдеми сослался на брата, у которого собственные источники. За неимением серьезных возражений приходится допустить, что все так и есть.

– Сколько у них может быть людей? – Заматеревшие на перевалах дриксы – это тебе не зайцы, пусть и четырежды бешеные, это звери серьезные, и как бы не оказаться между двух огней! Сцепишься с горниками, а в спину или во фланг ударят из Доннервальда.

– Точных цифр маршал не называет, но не менее двадцати пяти тысяч.

– Тогда придется поспешить. – Правильно он не поддался искушению урвать у войны, пусть и задремавшей по зиме, несколько дней. Место командующего авангардом при авангарде, какими бы надежными ни были Карсфорн с Ойгеном. – У нас-то как дела?

– Основные приготовления успешно завершены, – улыбнуться начальник штаба себе не позволил, но он был доволен. – Мы выходим завтра, за нами – гвардейская пехота. Бергерский корпус двинется вечером, но ускоренным маршем. Шарли и алаты выступают из своих лагерей на следующий день и присоединяются к армии уже на марше. Артиллерия тоже готова, должен заметить, что Рёдер показал себя очень достойно.

– А как с обозом?

– В целом готовы, но просили еще один день. Маршал совершенно справедливо не дал, так что выйдут сразу за Рёдером. Вы голодны?

– Забыли, что я не голоден только после обеда? И то очень недолго. За Анселом послали или у Мариенбурга тоже ожидается… сюрприз?

– Одну минуту. – Карсфорн дернул шнур звонка, вызывая адъютанта. – Распорядитесь насчет обеда. Анселу, Лейдлору и в Марагону отправлены приказы быть наготове, ждать дальнейших распоряжений и усилить бдительность, но Лейдлор на север не пойдет в любом случае.

– Правильно, пусть сторожит Тарму… Леворукий, сразу как-то не дошло! Командующий ссылается на брата, выходит, Лионеля здесь нет?

– Может быть, вы удивитесь… – Карсфорн принялся сворачивать карту. – Лично я удивился, но маршал Савиньяк не намерен прерывать начатый им рейд. Армию возглавит маршал Лэкдеми.

– Какого Леворукого… И кто будет командовать здесь, если Савиньяки один на севере, второй на западе?

– Айхенвальд, которому переподчиняются все остающиеся в Придде войска. И те, что у Кольца, и разбросанные по провинции. – Гэвин покончил с картой и теперь смотрел прямо. – Жермон, я полностью разделяю ваше недоумение. Имеющихся в распоряжении Проэмперадора сил явно недостаточно для уничтожения Заля. Единственное объяснение, которое я смог найти, это желание Савиньяка лично помочь маршалу фок Варзов. Сейчас в распоряжении старика находятся один драгунский полк, два эскадрона разведчиков и некоторое количество собранных на месте добровольцев. Они, без сомнения, люди храбрые, а многие еще и с опытом, но в нормальный полк пока превратиться не успели. Несколько дней назад от фок Варзов пришла просьба об усилении корпуса кавалерией. Маршал Савиньяк, получи он аналогичное обращение, мог на него откликнуться в присущем ему… стиле.

– Пожалуй. – Особенно если Лионель сомневается. Основания для этого есть, а корпус может оказаться… скорее всего окажется как раз на пути у горников. Знать бы еще, взбесились они или просто хотят отлупить Талиг. – Кавалерию фок Варзов послали?

– Выйдут с рассветом. Генерал Райнштайнер предложил отправить туда «лиловых», усилив их ротой «фульгатов». Я и Рёдер, как видевшие Придда в деле, это предложение поддержали, маршал Лэкдеми не возражал. Кстати… Жермон, я могу вас немного обрадовать: нашелся ваш конь.

– Барон?! – не поверил своим ушам Ариго. – Где, как?!

– Судя по всему, жеребец как-то сумел перебраться через реку. Его поймал один из жителей Мюллебю и перепродал барышникам. Люди Придда, занимавшиеся лошадиным ремонтом, коня узнали и выкупили. Я думаю, уже можно перейти в столовую.

– Где Барон?

– На здешней конюшне. Жермон, вы же с дороги…

– Закатные твари, Гэвин, неужели вы ни разу не находили тех, с кем уже распрощались?!

4

Концы галереи уходили во тьму, как в воду или в неизвестность, но камин горел, а бокалы звенели. Кэналлийское, алатский хрусталь, странная пирушка после сумасшедшей прогулки, скорая дорога… Робер не понимал, пьян он или еще нет, он просто любил всех, кто собрался у этого огня, и не хотел больше никого терять. Никого и никогда!

– Где ваш бокал? – Алва держал очередную бутылку. Которую по счету? – Выпейте и подумайте о чем-нибудь славном.

– Вы в самом деле слышите мысли!

– Просто я вижу ваше лицо.

– Рокэ, я пьян…

– Скорее взволнованы.

– Я хочу выпить за вас! Не знаю, как такое вышло, но вы и Салиган… Почему вы это делаете? Катари… сестра сказала на суде, что вас всегда предавали! Всегда, а вы даже не мстили, но так же нельзя. Предавать вас нельзя! Я получил от вас две жизни и Дракко, но и это не все… Трудно объяснить…

– Хочешь сказать, что не предашь? Это очевидно, а Рамон… На моей памяти он еще ни разу не продал то, что я бы назвал совестью, зато все остальное, если сторгуетесь, твое. Кажется, – Алва возвысил голос, – здесь говорят о полотнах Коро?

– Барон хочет посмотреть наши картины, – засмеялся Эрвин. – Я не против, но когда отца нет, мама принимает только знакомых.

– О, я не навязчив, – барон потупился, – мне довольно надежды на то, что я когда-нибудь увижу ноймарские шедевры.

– Возможно, вы увидите еще и алвасетские. – Огонь и словно бы светящийся бокал, это уже было. Когда? Где? – Как вы думаете, почему одни картины живут дольше других? Краски, олифа, полотно или картон, даже рука – одни и те же, но что-то кажется написанным вчера, а что-то становится смутным пятном или расползается при первом прикосновении.

– Тонкое наблюдение. – Коко знакомо тряхнул париком. Зачем ему эти собачьи уши, ведь он же не лысый! – Тончайшее, но вы упомянули Алвасете! Неужели я когда-нибудь смогу увидеть…

– Сможешь, – донеслось из-за камина. – Прямо сейчас и меня!

– Салиган… – барон взлетел с места не хуже фазана, – какого зме… Какой знаменательный сюрприз!

– Случилось что? – благодушно осведомился посвятивший себя жарившемуся на углях мясу Коннер. – Погоди, сейчас стакан чистый найду.

– Зачем? – Салиган неторопливо вышел на свет, огляделся и уселся на место Валме. – Мне и этот сойдет.

– Раймон, – Коко понизил голос, – это место дорогого Марселя…

– А сяду дешевый я. – Салиган потянулся и внезапно подмигнул Роберу. – А у вас тут вкусно!

– Значит, – Эрвин повернул блюдо недоеденной стороной к Салигану, – вы решили поужинать?

– И это тоже, но главным образом развлечься, дуксия такая предсказуемая. Рокэ, ты не против?

– Если тебе не лень.

– Мне? – возмутился дукс, приглаживая топорщившуюся куртку. – Да я всю жизнь как раб на галерах – веслом меньше, веслом больше!..

– Только, дорогой мой, – Коко водрузил нож на тарелку, – умоляю, щадите чувства герцога Надорэа. Поскольку этого никто не сделал, вас представлю я. Герцог Надорэа прежде носил титул графа Ларака, и у него такая нежная душа.

– Что вы? – смущенный Ларак торопливо встал. – Я… Конечно, маркиз, я рад вас видеть. Мы ведь прежде не встречались?

– Увы, – поклонился дукс, – там, где вращались вы, мне нечего было делать во всех смыслах этого слова. Коко подтвердит, что наследие Святого Алана утонченные натуры не прельщает.

– Искусство тех времен грубо и поверхностно, – барон быстро, но аккуратно сложил салфетку. – Прошу меня простить, я… должен освежить в памяти одну запись, она в моем багаже. Дорогой Рокэ, это касается затронутого вами предмета.

– Вот оно, воспитание, – Салиган проводил Капуль-Гизайля взглядом, – другой бы банально улизнул. А не выпить ли нам? Герцог, в смысле Надорэа, давайте я вас поздравлю!

– Благодарю… Но я никогда не вожделел этого титула, я отказывался, но регент! Он навязал мне то, что принадлежит другому. Я надеюсь, когда мальчик вернется, он получит…

– Мальчик, несомненно, получит, – поддержал дукс. – Если вернется, а если не вернется, то, значит, уже получил. Господа, которые в состоянии встать, а не осквернить ли нам храм? Тот самый, с надгробиями, которые совершенно не привлекают Коко.

– Почему нет? – Алва уже стоял. – Похоже, Марсель прав и мне не хватает дыр. Ро, ты пьян или с нами?

– Я пьян… Но я иду.

– Ну не прелесть ли? – Салиган залпом допил «Кровь» и налил еще. – За тех, кто идет, когда может сидеть. И за тех, кто чешется, когда блохи.

### Глава 3. Талиг. Лаик. 400-й год К.С. 12-й день Осенних Молний

1

Ноха походит на Лаик, Багерлее походит на Лаик, Старая Барсина походит на Лаик… Лаик – мерило всему, ведь это юность, которая есть у всех, а у Ро, унара Робера, она была еще и счастливой. Дедовы наставления не помешали Эпинэ сойтись с однокорытниками. Они, тогдашние, ничего не делили, никому не завидовали, не разбирались, кто – «навозник», а кто – эорий, это пришло потом…

– Мне тут было хорошо, – признался Иноходец капитану «фульгатов», – но я ужасно хотел в Торку.

– Куда ж еще? – ничуть не удивился «закатный кот». Это он привез письмо Савиньяка и нашел графиню, а сейчас тащил фонарь, причем делал это залихватски. – Больше не хотите?

– Хочу! – чуть ли не крикнул Эпинэ. – Там все понятно, а я никакой не маршал! В лучшем случае полковник.

– Врешь ты все, – зашедший с другого бока Салиган подхватил Робера под руку. – Те, которые в лучшем случае полковники, держат себя исключительно за маршалов. Первых. Осторожно, тут ступенечка…

– Я помню, – засмеялся Иноходец, который на самом деле помнил и лестницу, и коридоры, и узкие высокие окна. – Сколько лет не вспоминал, а помню! Раймон, я рад, что мы на «ты»!

– Могилки сближают, хотя случается и наоборот. То есть вот-вот случится.

– Что случится?

– Валме собрался изящно помстить, – объяснил Салиган, поправляя встопорщившуюся куртку. – Мне понравилось, хотя обычно я за простоту. Взять тех же ворон, вроде и простенько, но смачно.

Вороньё данариям шло замечательно, но вспоминать об оставшемся за метелью городе было, нет, не больно – не ко времени. Вечер при всей своей странности выдался добрым и слегка безумным, портить его не хотелось. Эпинэ слушал вполуха болтовню не прекращавшего войну со своей одежкой Салигана и не знал, как объяснить неряхе-дуксу, что они теперь больше, чем родня. И дело не в Марианне, не в спасенных беженцах и даже не в выстреле по щербатой нечисти, – просто, когда в Олларию вломился Шар Судеб, Салиган встал рядом. Они вместе уходили из дворца, бросали в водопад золото, хотели жить и готовились умирать… Сколько погибло, но они уцелели и теперь не должны потерять друг друга из-за какой-нибудь ерунды. Со смертью не поспоришь, дела есть дела, но ведь случаются и обиды на пустом месте, ошибки, непонимание и еще что-то непонятное, раздирающее близость. Ты не предаешь, не забываешь, пытаешься быть откровенным, поднимаешь стаканы, а дружба тает, как сахар в кипятке…

Откуда вынырнул черноволосый унар, Робер не заметил, но держать в Лаик мальчишек было несусветной глупостью, пусть данарии и обходят поместье стороной. Разве что парень, когда начались погромы, прибежал сюда в чем был. Слуги его пустили, дали одежду… И все равно хорошим это не кончится!

– Его нужно забрать, – шепнул Эпинэ Ворону, словно бы не замечавшему пристроившегося рядом паренька. – В Аконе он не пропадет.

– Если Рамон отдаст, берите.

– И не подумаю, – огрызнулся Салиган. – Я слишком долго страдал в одиночестве, никто меня не понимал, не встречал и не кусал. Наконец на меня шмякнулось что-то вроде искупления, и тут некоторые готовы меня лишить…

– Раймон, давай потом, – попросил ничего не понимающий Эпинэ. – Унар, ваше имя?

Парнишка обернулся на голос – он был одно лицо с Рокэ! Вот, значит, как…

– Вы похожи, – не выдержал Эпинэ. Шестнадцать лет назад Катари было немногим больше десяти. Шестнадцать лет назад к услугам Алвы был весь мир! – Как его зовут?

Унар за себя ответил сам, однако Робер не разобрал – в левый глаз плеснуло болотной зеленью. Иноходец вздрогнул, но это была всего-навсего свеча в старческой руке – монахи вернулись в родную обитель, им было куда возвращаться.

– Танкредианцы ушли из Нохи, – торопливо объяснил Робер, – ничего не смогли сделать и ушли, потому мы их и не встретили.

Человек со свечой медленно повернулся. Это был дед! В своем любимом колете, с короткой алисианской бородкой – он так ее и не сбрил. Старый герцог требовательно глядел в лицо последнему внуку, и Робер не выдержал.

– Вы ошибались, – отчетливо произнес он, пытаясь унять разгоняющееся сердце. – Я исправлю, что смогу, но говорить нам не о чем. Постараюсь вас не проклясть…

– Сейчас зарыдаю, – неожиданно шмыгнул носом убийца семьи, – увы, я, как всегда, без платочка. Одолжите и проклинайте, но я не отдам.

Дед смеялся, рядом ничего не понимал малыш с перевязанной рукой и какие-то унары со свечами, разглядеть их мешал хохочущий Повелитель Молний, внезапно метнувшийся наискосок гигантским, взлетающим из-под самых ног голубем. Что-то резко сдавило плечо, мигнул красноватым дверной проем; какой высокий порог, даже странно.

– Странно…

Ни деда, ни унаров, ни зеленых свечей! Кажется, холодно, кажется, тянет дымом. Рядом – Уилер, так вот кто его удержал! В нешироком проходе их четверо, впереди, за порогом, свет. Совершенно обычный.

– Осторожней.

Второй раз Робер не споткнулся. Полутемное помещение казалось на редкость уютным, а горящий в гнезде факел позволял рассмотреть каменный стол, деревянную унарскую скамейку, строгую статую с совой, еще одну дверь.

– Я собирался заглянуть сюда завтра, но на закате это как-то логичнее. – Алва запрокинул голову, разглядывая потолок. – Очень необычный Покой озарений.

– Левий вроде бы назвал его удивительно приятным, – заметил оказавшийся тут же Марсель. – Готов согласиться, хотя скамейка выпадает из общего стиля. Если я еще не говорил, то кардинал сюда лазил вместе с графиней Савиньяк, а та написала батюшке… Робер, что с вами?

– Ничего… Потом объясню.

– Объяснишь потом, – кивнул Алва, – а отдохнешь – сейчас. Садись. Когда придешь в себя, Уилер тебя проводит в галерею.

– Не нужно, – сейчас он немного посидит и вспомнит… вспомнит что-то важное. – Я подожду здесь.

– Я за ним пригляжу. – Салиган запахнул строптивую куртку и ловко оттер Уилера. – Я умею, так что кощунствуйте спокойно, не торопитесь.

– Спасибо, – хорошо, что Раймон остается, он поймет… – Я в самом деле сяду.

Приветственно скрипит скамья, рука нащупывает буквы на тыльной стороне спинки – чей-то вензель… Чья-то юность… Теплое дерево, прохладный гладкий камень, непроглядно-черный и при этом блестящий, как зеркало в ночи. Камень ловит отблески огня, обычное дело, а кажется – в глубине мечутся полузнакомые тени. Грациозно изгибается выдра, ловит ветер хищная птица, взмывает в прыжке рогатый олень, трясет гривой одинокий конь. Олень. Конь. Снова черный олень в круге света. Багерлее, скованные руки, кровь… И сова. Откуда здесь сова?

2

– Диамнид… – Алва тронул рукой мрамор. – Он решил, что о нем будут знать только это. Что ж, быть по сему. Уилер!

– Монсеньор?

– Утром вернете плиту на место и обрушите лестницу.

– Будет сделано, – заверил «фульгат». – Ни одна сволочь не доберется.

– Именно, – рассеянно кивнул Алва, направляясь к следующему надгробию. – Итак, их было семеро, и они все испортили.

– Э, – не выдержал Марсель, – выходцы такого не говорили, и вообще, мы лезем или нет?

– Лезем? – глаза Ворона смеялись. – Ты часом не помнишь, кто за каждым завтраком требует от меня впредь обходиться без дыр?

– Это не дыра, – зашел с другой масти Валме, – это отверстие, причем рукотворное.

– Трижды, – уточнил Рокэ. – Одноглазый мальчик, о котором так беспокоится Арлетта, не мог бросить гробницу открытой. Времени у него было мало, но совесть и солдаты имелись… У кого здесь было первое, но нет ни второго, ни третьего?

– Ты ужасен! – прыснул Марсель. – Я, между прочим, от удивления чуть на зверя не сел.

– Рамон застиг тебя врасплох. Зачем вам вообще понадобилось кощунствовать? Веселее было сунуть эту радость во вьюк к Лараку и ждать результатов.

– Салигану нужно вернуться, а барон ведет себя как свинья, – Марсель опять злился, правда, не на Алву. – Когда я сказал, что Марианна умерла, этот вдовец даже не прослезился. У него не душа, а… Рожа!

– И тебе хочется, чтоб она шмякнулась? Ничего не имею против, но почему я должен лезть в дыру?

– Не должен, но ты меня приставил к Лараку, это способствует помрачению. Хорошо, лезу я, не оставлять же…

– Ну нет! Теперь я тоже играю, – перебил Алва. – Уилер, в гробнице спрятано нечто, влекущее воров. Найдите и заберите.

– Сейчас. – Фульгат отцепил саблю и вытащил из кольца факел. Он не боялся ни мертвецов, ни выходцев, и ему доверял Савиньяк. Любопытно, сколько времени понадобится лучшему разведчику Северной армии и полезет ли он в гроб?

– Покойника не тревожьте, – посоветовал примеривающейся к лазу спине Ворон, и Уилер исчез.

– Зачем только мы к Премудрой ездили и каменюку поливали? – буркнул Марсель. – Ты и так сквозь стены зришь.

– Не зрю, – Рокэ для вящей убедительности тронул надгробие, – а вот ты навел меня на мысль.

– Не тревожить усопших?

– Это мне объяснили лет тридцать назад в Алвасете, но сейчас дело в тебе. Человек со вкусом, к тому же лично знавший господина Альдо, не станет без крайней необходимости копаться в костях.

– Не стану, – подтвердил виконт и понял, что Ворон опять нашел лучшее решение – выбирающийся из гробницы Уилер был прекрасен в своем обалдении, которое и не пытался скрыть. При этом «закатный кот» умудрился вытащить сразу всё, насадив кубок на меч, а корону – на ручку факела. Мечущееся пламя играло с реликвиями в пятнашки – вспыхивали и тут же гасли разноцветные искры, их отблески киркореллами скакали по белому мрамору и пропадали, словно прятались в видимые лишь им норки.

– В вазах оно было, – доложил Уилер. – Больше красть там нечего, только в гроб я все-таки глянул.

– Зря?

– Как сказать… Ворюга торопился, все в кучу сгреб. Что мог, я поправил, запер и ключ забрал.

– Савиньяка можно с вами поздравить. Марсель, прими кубок и корону. – Алва забрал у тут же отошедшего «фульгата» меч и знакомым движением несколько раз крутанул вокруг кисти. – Баланс просто отличный…

– Это все, что ты можешь сказать?

– Сейчас – да. Ненавижу смерть.

Лучше бы он крикнул, топнул ногой, поклялся кровью. Хотя хватит с него клятв… И смерти тоже хватит.

– Извини, – Марсель тронул бы кэналлийца за плечо, но в одной руке был кубок, а в другой – корона. – Мы с Салиганом не подумали – дураки… Особенно я с этой дырой!

– Ты? – Алва почти улыбнулся. – Дело не в тебе, просто вспомнилось. Меч, жезл, Левий… Мы ведь так толком и не поговорили.

3

– Ваше высокопреосвященство, позвольте вас поблагодарить.

– Охотно, но за что?

– Вы не справляетесь о моем самочувствии, а ваш врач оставил меня в покое.

– Брат Анджело – лучший из известных мне врачей, его святейшество он тоже не донимал. Тем не менее рискну скатиться до пошлости и поинтересуюсь, не нужно ли вам чего-нибудь из того, что доступно кардиналам.

– Пришлите мне кошку.

– Пьетро, принеси Альбину.

Почти неслышные шаги, негромкий стук двери… Носить кошек – это тоже счастье, ходить, поднимать голову, не опасаясь свалиться без сознания, смотреть на собеседника не сквозь смешанную с кровью воду…

– Вы не помните, его святейшество не жаловался на сгнившие цветы?

– Нет, но он велел вынести из своей спальни все вазы.

– Благодарю вас. Теперь моя очередь спрашивать, не нужно ли чего вам.

– Надеюсь, вы понимаете, что бескорыстных клириков не бывает? Разумеется, нужно. Я балуюсь астрологией, однако ваш гороскоп, как и гороскоп первого Рамиро, ставит меня в тупик. Вы уцелели, когда шансов у вас почти не было, но…

– Умираю, когда должен жить? Меня это тоже занимает. Кстати о смерти, я бы не хотел, чтобы у вас возникли неприятности с моими друзьями. Возьмите.

– Что это?

– Письмо Савиньяку.

– Я тронут, но если астрология не заблуждается уже на счет мой и графа, я вряд ли смогу передать Лионелю Савиньяку это письмо, а он – прочесть. Не знаю, обратили ли вы внимание, но на так называемом суде прозвучало, что Оноре назвал «щитом слабых» именно вас. Вы должны выжить, маршал, не знаю как, но должны… Хотите шадди?

– Если он перебьет запах гнили.

– Я положу в два раза больше специй…

– Эпинэ, хватит спать, у нас тут такая прелесть!

– Я спал? – заморгал Робер. – Да, наверное… Это все еще Лаик?

– Она самая, – деловито подтвердил Салиган, – как тебе эти штучки?

Вот теперь Иноходец почти уверился, что спит. А что еще можно подумать, когда на черном каменном столе плюется алыми искрами корона, которую Рокслей с Мевеном вывезли в Эпинэ? Раймон фыркнул и опять запахнул куртку, на видение он никоим образом не походил, как и Рокэ с факелом. Эпинэ потер разнывшееся к снегопаду запястье и попытался сосредоточиться. Корона могла взяться только из Валмона, значит, она оттуда и взялась. Граф Бертрам совершенно справедливо решил, что регалии должны быть там же, где и король, вот и пошел на риск. Обошлось, то есть пока обошлось, до Кольца еще ехать и ехать…

– Надо было сразу отправить ее в Ноймар, – признал свою ошибку Робер, – то есть не сразу, а когда… я стал Проэмперадором.

– Папенька же вас уведомил, что больше, чем вы с Левием, сделали бы только трое, – напомнил Валме, – а сии куншты в Ноймар доставил бы разве что Арамона.

– До бунта мародеры крупные отряды пропускали, – не согласился Иноходец, – сейчас риск больше.

– Ординарные мародеры в данном случае были бессильны.

Молчат, улыбаются, смотрят хитро и чего-то ждут. Нашли когда и от кого!

– Знаете, на кого вы похожи? – развеселился Робер. – На закатных кошек, а я выпил, и вообще хватит с меня… мыслей и корон. Дайте мне полковничью перевязь и начальство, я буду воевать не хуже других.

– Эпинэ придется убить, – хмыкнул Салиган, – иначе сбегутся друзья Талига и примутся сажать беднягу на трон! Это же не король, а мечта любого прохиндея!

– Должны же они мечтать. Ро, ты примерял корону?

– Нет!

– Ну так примерь.

– Почему я?

– Так мы уже, – обрадовал дукс. – Лично мне жмет, а виконт понял, почему короли так любят казнить. Да ты сам попробуй.

– Лэйе Астрапэ, нет!

– Надень, – коротко велел Алва, и Робер надел. Голове стало жестко, тяжело и неуютно, а ведь в этом приходилось сидеть часами и что-то отвечать, решать, соглашаться, отказывать… Что делать дальше, Эпинэ не представлял, а Ворон не говорил. Зачем-то Иноходец повернулся, будто на примерке, теперь перед глазами был стол с каким-то кубком и пресловутым мечом, а вот жезл Валмон не прислал. Хотя это для Альдо жезл был талигойской реликвией, для прочих он – дар Эрнани Святого Эсперадору, только эсперадоров больше нет.

– Жезл надо вернуть, – Робер снял венец и аккуратно положил на черный камень. – Левий говорил про орден Славы, наверное, лучше им.

– Равнодушие к коронам всегда умиляет, но с оружием у тебя должно выйти лучше. Меч Раканов ты, надеюсь, в руках держал?

– Да. Для боя, для обычного боя, он не годится, но сталь хороша.

– А что скажешь теперь?

– Их почистили… И меч, и корону тоже, особенно камни. Марсель, у вашего отца замечательный ювелир.

– Папенька обожает, когда хвалят наших людей, но исключительно за дело. В данном случае их хвалить не за что.

– Да не понимает он намеков! – Салиган ухватил меч. – Мой дед мечтал, что я стану оруженосцем герцога. Я стал. Вот – герцог, вот оружие, и я его несу. Прошу!

Пальцы сами сомкнулись на лиловоглазой рукояти. Прошлый раз сию древность Робер трогал во дворце. Было пусто и как-то тревожно, он собирался ехать, но зачем-то завернул в малую тронную, долго смотрел на мертвое величие, потом все-таки взял.

– Лэйе Астрапэ! – Выпавшие камни можно вставить, но баланс!

– Это другой меч, – шепнул дукс, – и корона тоже другая, с ройями. Графиня Савиньяк совсем не умеет грабить могилки… О!

Негромкий свист поняли все – караульный предупреждал о гостях.

– Сейчас здесь будет очень весело, – пообещал Салиган, – ты только реликвию на столик верни и молчи.

– Хорошо, – с чистой совестью пообещал не расположенный к болтовне Иноходец, пристраивая «другой меч» рядом с короной. Раймон сунул руку за пазуху, негромко и хрипло пискнуло – в руке маркиза возмущенно извивалась кошка… Котенок. Салиган водрузил зверушку на стол, стащил куртку и набросил на регалии. Котенок пискнул еще раз, смешно разинув треугольный рот, и завладел образовавшейся кучей. Эпинэ еще успел задаться вопросом, почему у него такой длинный хвост, и тут в дверях окаменел барон.

4

Это осталось бы дивным, даже не окажись Коко бесчувственным репьем, но теперь это было еще и справедливо. Одни «справедливости» взрываются, другие таращатся на регентов, мучаясь сразу и неизвестностью, и подозрениями.

– Вы непредсказуемы! – Капуль-Гизайль все же победил столбняк и бросился на бастион. – Мало кто готов покинуть дружеский ужин ради не столь уж и впечатляющего некрополя! Милый Литенкетте сказал, что вы решили осмотреть нижний храм, однако я позволил себе усомниться. Каюсь, я заподозрил, что вы сочли общество герцога Надорэа чрезмерным и уединились в своих комнатах.

– Какая проза, – поморщился Алва. – А ведь в Лаик, случалось, исчезали по-настоящему. Впрочем, вас тоже есть в чем заподозрить, вы намекнули на что-то любопытное и сгинули.

– У меня возникли… сложности! Готти – дивное животное, но совершенно незыблемое. Я лишь сегодня понял, как спутник Лита становился быком, оставаясь при этом одновременно псом и Скалой, но я обижен…

Барон пытался ворковать – получался скулеж с взрыкиваниями. Салиган поочередно чистил рукава, Эпинэ с Алвой, видимо, все-таки слушали, юный подданный Леворукого дрых и, казалось, был здесь всегда. Коко догадался влезть в обысканную Арлеттой могилу, придет ли ему на ум согнать кота?

– Готти так долго пользовался моим гостеприимством, – жаловался Капуль-Гизайль лишь немногим хуже Бааты, – и что же? Он не пускает меня к моему же багажу! Конечно, там нет ничего ценного в банальном смысле этого слова. Я не рискнул взять с собой даже самый скромный презент графине Савиньяк, хоть это и вызов хорошему тону…

– Графиня вас поймет, – перебил Алва, – для нее, как и для нас, важнее ваши знания.

– Они принадлежат вам, но мне требуются мои записи, а Готти, он неумолим! Марсель, мой дорогой, объясните вашему льву, что он неправ, и мы воссоединимся за дружеским столом. Тема гальтарского искусства и его, если так можно выразиться, отблесков нами отнюдь не исчерпана, и она превосходно сочетается по крайней мере с двумя находящимися в нашем распоряжении десертами… Робер, вы так странно молчите, надеюсь, вы готовы к беседе о прекрасном?

– Если вы настаиваете.

– Будь я хозяином дома, я бы именно настаивал, но я всего лишь в гостях…

– Все мы, – зевнул Салиган, – будущие гости Леворукого. Кроме котов.

– Зато, – небрежно бросил Марсель, – всё, на чем лежал, лежит и когда-нибудь будет лежать кот, принадлежит сперва ему и лишь потом хозяину.

– Теперь понятно, почему у вас песик, – хмыкнул Салиган, – но это моя куртка, и она мне нужна!

– Раймон! – всплеснул крылышками барон, – вы завели животное? Какая неожиданность! Я просто в недоумении. Я еще мог бы представить рядом с вами алвасетского варана или йернского рогатого змеелова, но кот, зачем он вам?

– Поддался минутному порыву, – дукс ухватил спящего кота за шкирку и развернул мордочкой к себе, кот, само собой, заорал. – Это дитя не нужно даже собственной мамаше, не говоря уж о прочей родне, зато одинокому, никем не понятому дуксу в самый раз. Мы похожи уже сейчас, а когда Раймон заматереет, сходство станет очевидным даже твоим морискиллам.

– Вы дали зверьку свое имя?

– Только на хранение. Пока я – Жан-Поль, он будет Раймоном и Маркизом, а когда дуксию утопят в Данаре, станет Жан-Полем. Подержи-ка!

– Прости, но нет, – для убедительности барон отступил назад.

– Блох у меня не имеется, – заверил Салиган, накидывая куртку на плечи, – откуда им взяться у него? Э, да ты неважно выглядишь…

Дукс был тактичен, как посол, к тому же не кагетский – барон выглядел не просто «неважно», он выглядел кошмарно. Ноздри Коко раздувались, руки сжимались в кулаки. В свете факелов цвет лица не определишь, но Марсель почти не сомневался: лицо и шея вдовца побагровели. Шумно дыша, Капуль-Гизайль пожирал взглядом регалии, такие близкие и такие недоступные. Возмездие успешно вершилось, лучше бы вышло разве что с Рожей.

– Украл… – выдохнул Коко, – ты украл… Наушник, подонок, предатель, змея!

– Клевета, – Салиган дунул дрыгающемуся котенку в нос, – я не вор, не шпион, а дукс свободной Олларии, хотя и действую согласно иным обязательствам. Правда, я их на ваших глазах вернул, но что значит какая-то бумага…

Миг, когда барон бросился, залюбовавшийся дуксом Марсель позорно прозевал. В отличие от стоявшего вроде бы в стороне Ворона. Ухваченный за обе руки Капуль-Гизайль топорщился и пытался вырваться, но Рокэ мог запросто удержать Бонифация, бушующий Коко ему был на один зуб.

– Капуль, – светским тоном объявил Алва, – вы слишком чувствительны. Разумеется, Жан-Поль не крал животное, он его спас от прозябания в лаикской конюшне. Вот попытайся ваш друг присвоить, скажем, меч Раканов, его и впрямь пришлось бы признать вором и, невзирая на былые заслуги, предать суду. Мне, как регенту, это было бы неприятно, хотя мэтру Инголсу такой процесс доставил бы немалое удовольствие. Наш дорогой законник любит сложности, а похищение королевских регалий можно квалифицировать самым различным образом. От банального воровства, чреватого тюрьмой и полной конфискацией имущества, до оскорбления короны, кощунства и злоумышления на власть, а это уже Занха или, по военному времени, – казнь на месте. Вы успокоились, или вас еще подержать?

– Я спокоен, – мяукнул барон, и Марселю захотелось дунуть несчастному в нос. Он бы и дунул, но офицер для особых поручений при особе регента обязан вести себя пристойно даже после Олларии и полудюжины кэналлийского. Чувства тем не менее требовали выхода, Валме поднатужился и нашелся.

– Жаль, что регалии обнаружились, когда мы уже побывали в столице, – виконт, как мог изящно, развел руками, – я бы показал их Валтазару. Поганец почувствовал бы себя обокраденным и принялся бы страдать.

– Да, оплакивать нематериальное он не способен, – подтвердил Алва, выпуская Капуль-Гизайля. – Удивительный парадокс! Бестелесный дух помещает всю свою привязанность в предметы, как ему кажется, искусства, а вы, Констанс, при всей любви к материальным сторонам бытия превыше всего цените фантазии Иссерциала. Из этого можно вывести, что вы искупаете грехи Валтазара.

Барон нашел в себе силы улыбнуться, и Марсель нанес завершающий удар.

– Рокэ, – напомнил он, – нам с бароном пора на конюшню. Уже поздно, а мне еще убеждать Готти, что в багаже Коко нет, не было и не может быть ничего ценного.

### Глава 4. Талиг. Лаик. Талиг. Акона. 400-й год К.С. 12-й день Осенних Молний

1

Салигану повезло – снегопад так и не прекратился. Утром даже самый дошлый хорь не поймет и не докажет, куда и с кем ездил дукс, хотя на отлучки Раймона вроде бы никто внимания не обращает. Ворюга-маркиз, дурак-казарон, пузатый щеголь… От того, над кем смеешься, удара не ждешь, какой удар от глупца и ничтожества?

– У вас все же очень выразительное лицо, – не пузатый и не завитой Валме ввалился без стука. – Я это заметил еще при первой встрече, то есть при первой нашей встрече в Олларии. В золотые юные годы я на вас особого внимания не обращал.

– Ну, я вас и вовсе забыл.

– Вам можно, вы жили такой насыщенной жизнью…

– Я жрал морковку, – засмеялся Робер. – И то за счет Эсперадора.

– Морковка, в отличие от розмарина, не способствует памятливости. Не запирать дверей и не выгонять гостей вас в Агарисе научили?

– Про засов я не подумал, да и к чему тут запираться? Вокруг свои.

– Рано или поздно вы меня вынудите прослезиться, – виконт уселся на внушительный, впору старшему Валмону, стул. – Я по поручению Рокэ. Соберано намерен вновь загнать нас в могильник. Желания загоняемых ничего не значат, равно как и усталость, но шадди сейчас принесут.

– Спать я точно не собирался. – Пусть куда хочет, туда и загоняет, лишь бы знал, что делать! – Мне бы после дороги и попойки свалиться, а я – хоть сейчас в седло. Коннер все-таки едет?

– Все едут.

– Меня тревожат эти кошачьи реликвии… То, что им место рядом с королем, понятно, но не маловат ли эскорт? Коннера отправляют в Варасту, этот рэй…

– Лагартас.

– Лагартас уже уехал, люди вашего отца – тоже, мы сразу за Кольцом сворачиваем к армии. У Эрвина остается дюжина солдат, даже не «фульгатов». Конечно, на военные отряды обычные мародеры не нападут, но можно ведь и на «бесноватых» нарваться.

– Можно, – согласился виконт, – а еще граф Литенкетте может подавиться, поскользнуться, простудиться, упасть с лошади; впрочем, он уже падал… Но вот чего он не сможет, так это утратить королевское имущество, потому что оно как лежало у папеньки, так и лежит. То, что вы очень точно определили как кошачьи регалии – ведь на них спал кот, – в Старую Придду не едет. Как оно вам, кстати?

– Такой меч в ближнем бою просто находка, а вообще глупо вышло. Мы спокойно проехали пол-Талига, всех, кого нужно, встретили, без потерь выбрались из Олларии, и вдруг эта нелепая ссора! Вы хоть поняли, кто укусил Коко? Спутать короны немудрено, я сам спутал, но Раймон-то здесь при чем?

– Спаси вас великий Бакра, – Валме простер руки к двери, – ибо сами вы не спасетесь! Войдите.

– Как велено, без сахара, – деловитый «фульгат» втащил поднос, водрузил на стол и тут же ретировался. Эпинэ с удовольствием взял немалую кружку с королевским вензелем – из таких унары пили молоко и травяные отвары. Или не пили, а под рассуждения о винах и шадди выплескивали «детское питье» в камин или за окно.

– Вас смущает посуда? – Валме тоже вертел в руках лаикскую память. – Да, она предназначена для иных напитков, но военные в походе могут пренебречь условностями.

– Ничего меня не смущает, – Иноходец засмеялся и от души хлебнул подзабытой в степях горечи, – просто в Лаик шадди пили только менторы.

– Они пили не только шадди, – уточнил Марсель. – Так рассказать вам про находку? Это забавно и само по себе, и потому, что частично подорвет вашу веру в человечество, а частично – наоборот.

– Расскажите, – попросил Робер. Кто бы ни варил этот шадди, он умел это делать. – Только я не так уж и доверчив.

– Вы доверчивы, что вас никоим образом не портит. Впрочем, на сей раз в доверчивость впали все, кроме Салигана. Дукс насторожился, когда Коко с присущей ему изысканностью принялся выпроваживать своего дорогого друга из Лаик. Друг Раймон выпроводился, позволив другу Коко проводить себя до ворот, и, сделав круг по окрестным полям, вернулся, благо за время нашей прогулки успел спеться с «фульгатами». Первым делом маркиз, изучивший за годы… ну, пусть будет общего дела повадки барона, порылся в его поклаже. Меча Раканов в руках Салиган не держал, но корону на чужих головах видел, а спутать ройи с рубинами для него то же, что для вас принять мориска за линарца. Раймон счел найденную в Лаик прелесть собственностью Талига и, посрамив демона корысти, вызвал меня.

– Найденную в Лаик? – Робер бездумно провел пальцем по краю кружки. – Откуда тут взяться таким вещам?

– Стащить их в другом месте барон просто не мог. Я знаю Констанса года четыре и готов поклясться: то, что кануло в этот омут, не всплывает. В дорогу, причем опасную, наш знаток прекрасного не взял бы ничего ценного, мало того, в пути он был на глазах не только Коннера с Литенкетте, но и папенькиного камердинера. Поверьте, это страшно! Когда я впервые услышал, что Создатель видит все, – мне тогда было года три, – я решил, что речь идет о Дави. Нет, до Лаик барон ничего не находил, к тому же его мысли были заняты исключительно Рожей. Затем мы отправились в Олларию, Дави – в Валмон, и Коко остался без присмотра. Времени, чтобы облазить Лаик, ему хватило. Мы вернулись, и паршивец с порога принялся объяснять, сколь скучны эсператистские усыпальницы и огорчительны переделанные храмы. Меня сии откровения слегка насторожили, но для обысков я был слишком благостен, а вот Раймон не поленился и нашел-таки причину баронских стонов. Ну не святой же Танкред в самом деле сунул во вьюки Коко эту гальтарщину!

– А почему нет? – внезапно развеселился Эпинэ. – Барон стремится к знаниям, святому он должен быть угоден.

– Танкреду угодны бескорыстно взыскующие. Коко похож на бескорыстного?

– Нет, – мотнул головой Иноходец, – но, если он нашел настоящие регалии, что хранится у вашего батюшки? А если настоящие – те, кто сделал эти? И зачем?

– У вас такой пытливый ум. – Валме приподнял кружку, как бокал. – Логика подсказывает, что подлинник лучше, дороже и старше подделки, но когда за дело берутся короли, логика может удавиться. Подлинные регалии те, с которыми разгуливает подлинный монарх, а подлинность монарха – вещь слишком деликатная, чтоб обсуждать ее под шадди. Такое дело касеры требует.

– Скорей тюрегвизе, – прыснул Эпинэ, припомнив, как Балинт объяснял, почему Карои – он, господарь Сакаци – Савиньяк, а замком распоряжаются Мекчеи. – Тот же Альберт – подлинный герцог, но алат – никакой…

– Совсем как регалия, – кивнул Валме. – Которая у папеньки.

Они пили шадди и смеялись, будто в грубые посудины со сплетенными «Ф» и «О» налили не шадди с корицей, а юность.

– Не важно, кто послал Коко корону, – наконец переиначил сентенцию мэтра Инголса Робер, – важно, кто послал ему Раймона.

– Это же очевидно! Тот, кто послал Раймону кота.

– А не Котика?

– Эпинэ, вы чудо! – Марсель аж вылез из-за стола и отвесил полноценный дипломатический поклон, чем вызвал у Робера новый приступ смеха. – Кстати, вам не кажется, что когда в небольшой компании кто-то на «ты», а кто-то – на «вы», возникает некоторая натянутость?

– Вы о чем?

– О том, что Рокэ и дукс Жан-Поль вам тыкают, а я все еще вежлив. Как вы думаете, что будет, если мы выпьем шадди на брудершафт?

– В нашей дружбе будет что-то морисское!

– Так и будет, – виконт снова уселся и приподнял кружку. – Чтоб оно звенело вечно…

– Чтоб звенело вечно! Я вам… тебе уже говорил. Ты сразу и капюшонная змея, и фазан, а я – лошадь, но бегать готов. Можешь на меня рассчитывать!

– Я не только могу, я рассчитываю, Валмоны на всех рассчитывают. Зачем делать самому то, что за тебя сделает кто-нибудь в каких-нибудь штанах, но тебя я буду по возможности предупреждать. Если это тебе не повредит, само собой, только сегодня рассчитывают на нас.

– Я готов.

– А вот я не очень, – Марсель понизил голос. – Только бы обошлось без Рожи! Я о маске, что висела у Коко на стенке.

– Она же не тут! Или Коко нашел еще одну?

– Нашел Лионель, но эта пакость последний раз вылезла ко мне из бакранского алтаря, а Рокэ как раз затеял гадать или что-то в этом роде. Тебе может даже понравиться.

– Мне?!

– Ты же не против, когда тебе показывают звезды, да и лошадей ты любишь.

– Люблю… – Еще бы забыть пятна плесени на готовых сойтись стенах! – Не знаю, что тебе сделала эта маска, но мне от пегих кобыл не по себе, даже от твоей. Так, говоришь, мы лезем в могильник?

– Не совсем. Помнишь стол, на котором спал кот? Рокэ думает, это что-то вроде колодца и пьедестальной лужи, а в них ты видишь звезды и огненного жеребца.

– Сегодня я ничего не видел.

– Бакраны свой алтарь поливают, а стол из похожего камня, может, тут тоже нужна вода. Слава поселилась в храме с пьедестальной лужей и не стала ее трогать, Франциск колодец тоже оставил как есть, а лаикский храм танкредианцы переделали. Будет обидно, если они все испортили, пожалуй, я даже пойму Коко.

– Марсель, а ведь на меня что-то у этого стола нашло… Нет, оно раньше началось! Мы сидели в галерее, явился Салиган, потом барону понадобились его записи…

– Ты все еще в это веришь?!

– Без них Коко не мог ответить Рокэ.

– Чего Коко действительно не мог, так это не проверить, цело ли то, что он уволок из усыпальницы.

– Погоди, – решил докопаться до сути Иноходец, – почему именно из усыпальницы? В Лаик прорва всяких закоулков.

– Потому что Коко эти самые усыпальницы ругал, и одна из них была вскрыта. Не бароном, раньше, но графиня Савиньяк из гроба взяла только шкатулку с бумагами. Разбойники, которые пытались здесь угнездиться, насвинячили бы по всему храму, да и сам покойник весьма примечателен. Пока мне не докажут обратное, я буду считать, что Коко обокрал Диамнида.

– А туда-то их кто положил?

– Тот, у кого была привычка подбрасывать в гробы сувениры. На досуге можно подумать и об этом, но покончим с бароном. Обнаружив в конюшне Котика, наш друг успокоился – если волкодав не пускает его, Салигана не пустит и подавно. Коко вернулся в галерею, и вот неожиданность – мы оттуда ушли, причем именно в усыпальницу. Нас с Рокэ барон вряд ли опасался, однако с Раймона сталось бы заметить, что в одну из гробниц недавно лазили, связать это со старым другом и заинтересоваться его поклажей. Констанс помчался в храм, думая уговорить меня забрать собаку, а остальных вернуть к столу. Не уговорил, зато в полной мере ощутил боль утраты.

– Не знаю… – Эпинэ заглянул в полную темного осадка кружку. – Коко заслужил хорошую взбучку, но вы его просто затрясли. Как коты мышонка.

– Оказалось, мы, все трое, злы из-за Марианны. Смерти не избежать, жизнь прекрасна, но вдовец вел себя как свинья.

– У него настоящая семья в Эпинэ, – объяснил Робер. – Жена, дети, последний родился этой осенью. Марианна барону помогала, и только. Сына он спас, этот флейтист… Марий – на самом деле сын барона от этой… кажется, Филиппы. Она думает, что замужем за управляющим Капуль-Гизайлей.

– Пусть думает что хочет, – Марсель положил руки на стол, пистолетов в них не было, но казалось, что виконт целится, – и живет тоже пусть, но Коко повезло. Увлекайся воришка чем-нибудь по нынешним временам бесполезным, он бы сейчас объяснялся с Диамнидом.

2

Мэллит отложила вышивку, и на нее тут же улегся кот. Его ухо было разорвано – утром именуемый Маршалом изгнал из сада черного Кардинала, чей дом был в хлебной лавке через две улицы. Имена талигойских зверей гоганни все еще удивляли, хотя память о прежней жизни исчезала. Так иссыхает разлитое и неподтертое, оставляя лишь смутные пятна, но как можно отдавать часть величия животному, пусть и любимому? Отец отца держал сторожащих припасы кошек, но разве посмел бы он назвать толстого Лимона Достославным, а наглого Огурца – Первородным? В Талиге запрещают немногое, а главные запреты носят внутри себя и называют совестью и честью, так проще для всех и тяжелей для избранных.

– Маршал, – гоганни коснулась мягкой шкуры, белой и черной, – Маршал…

Ей нравилось повторять это слово и вспоминать подобного Флоху, а коту нравилось, когда ему чешут лоб, но не всегда. Черно-белый приходил за своим и уходил, когда уставал от ласки; глядя на него, Мэллит понимала многое.

– Он же нитки когтями повыдирает, – вошедшая Сэль без почтения подняла мяукнувшего и забрала шитье. – Завтра опять будут гости. Полковница с сыном и братом.

– Нужно вымочить кур, – Мэллит поднялась, – и внести в тепло овощи.

– Ну нет, – Селина махнула рукой и засмеялась. – Если угощать настырных твоими курами, выйдет даже хуже, чем с Давенпортом. Не знаю, как у вас, а у нас, когда женихов много, их не прикармливают.

– Женихов? – не поняла гоганни. – Но разве можно жениться без родителей?

– Так делают редко, но делают, к тому же здешние кавалеры при родичах. В Аконе нет только моей мамы и баронессы Вейзель, без них обойтись еще можно, а без нашего согласия – никак, вот нас родня женихов и обхаживает. Понимаешь, мы очень выгодные невесты.

– Ты красива, – улыбнулась Мэллит, она видела красоту подруги, хотя даже самый короткий пояс невесты был бы ей велик.

– Мы обе – красавицы, – Сэль говорила о внешности, как о дожде и солнце, – но это важно мужчинам, а их мамам и теткам важней, что у нас очень высокие покровители и мы себя прилично ведем, особенно ты. Когда меня не убили, к нам повадились соседки, ты стала их кормить, они рассказали другим, а вкусно поесть люди очень любят.

– Мелхен гордится.

– И правильно. Тебе кто-нибудь нравится?

– Нет! Разве они могут…

Навязчивые и недогадливые, они не увидят в поясе невесты тень былого голода, не войдут в пустую ночь, не скажут, что радость мужчины рождается из счастья женщины. И не уйдут, ничего не обещая, ведь обещания – дети лжи.

– Маршал, – гоганни положила руку на спину кота и повторила: – Маршал…

– Надо промыть ему ухо, – подруга глядела озабоченно. – Мелхен, если не нужны женихи, прекрати их кормить и слушать чужих мам и теток. Я, когда меня ловят, начинаю рассказывать про Герарда. Еще лучше было бы про Монсеньора, но это неприлично, а про ее величество я говорить не могу, потому что пла́чу… Кажется, явились! У нас точно ничего нет?

– Только суп из маленьких капуст с сыром, – подтвердила Мэллит, – и жарко́е из трех кур и утки. Я не ходила на рынок и не готовила нового. Твой брат сказал, его не будет три дня, а сейчас – второй из вечеров.

– Вот именно! – Подруга положила вышивку на комод. – Герарда не будет, а мы без него едим молочную овсяную кашу.

– Зачем?

– Чтобы не кормить женихов тремя курами, а молочную кашу мы кушали у госпожи Кредон. Помнишь, ты говорила, что люди похожи на еду? Госпожа Кредон похожа на позавчерашнюю кашу с вареньем, маме там было очень скверно… Ты поняла про кашу?

– Нет, ведь я не знаю, что за крупу и молоко выбирала госпожа Кредон. Молочный вкус можно улучшить, если…

– Мелхен, – когда Селина смеялась, гоганни начинала улыбаться, – молочный вкус улучшить можно, а противных женихов – нет. Даже семью травами и одной жужелицей, поэтому мы скажем, что у нас только каша. И еще мы торопимся дошить Герарду рубашки, ведь он уходит на войну, а на войне все рвется и пачкается.

– Это так, – тихо сказала Мэллит, вспоминая Франциск-Вельде и пошедшее на бинты чужое приданое. Селина, закусив губу, вздохнула, и они стали смотреть на кота и смотрели, пока черно-белый, предвещая гостей, не спрыгнул на пол и не встал, вытянув морду к двери.

– Войдите, – разрешила подруга пока невидимому, и дверь открылась.

– Барышни, – доложила Бренда, – к вам полковник, то есть герцог. Который Придд. Очень извиняются, но вы обе им позарез нужны.

– Конечно, – Сэль свела брови, – иначе бы он не пришел. Нужно накрыть на стол. Мелхен, четырех кур можно просто разогреть или они испортятся?

– Трех кур и утку, – поправила гоганни, ведь отец отца учил, что, называя блюдо неправильно, ты отбираешь шестнадцатую долю вкуса. – Нужно три раза снимать с огня. Первый раз, когда растает жир, второй, когда пойдет пар, и третий, когда соус вскипит. Тогда в него надо бросить…

– Барышня, – недалекая всплеснула руками, – я ж напутаю, вы бы сами!

– Нет, – негромко сказала подруга, – герцог Придд хочет видеть нас обеих, а ты разогрей суп и нарежь хлеб.

Погубить суп чрезмерным огнем просто, но Мэллит не стала спорить. Повелевающий Волнами приходит, когда случается важное, и слова его для двоих.

– Герард не знал ничего плохого, – мысли Селины были о том же. – Случись что, у него бы уши повисли.

Мэллит уже не удивлялась, когда о людях говорили, как о конях или собаках. Обычно, услышав такое, она улыбалась, но сейчас девушке стало страшно.

– Есть лишь один, о ком Валентин может говорить с нами обеими. Я не знаю твою мать, ты – Роскошную и сестру Первородного, а Герард не носит лиловый шарф.

– Придд знает Давенпорта, – Селина поправила скатерть и переставила вазу, – а мы обе водимся с выходцами.

– Да, – согласились губы Мэллит. Гоганни села и скрестила руки на коленях, как ее учили. Она не вправе даже заплакать, ведь ей ничего не обещали, только попросили шестую часть сердца, если оно найдется…

– Полковник, – возвестила снявшая фартук Бренда и поспешила вниз делать то, чего не умела.

– Прошу простить мое вторжение, – Придд поклонился, как во дворце, но в светлых глазах стояла война. – Я не успевал вас предупредить, мы выступаем в ночь.

– Зато вы успеете поесть! – Селина отодвинула ногой кота, тот оскорбился и возвысился, вспрыгнув на бюро. – Это быстро, особенно если мы с Мелхен поймем, чего вы не будете. Вам ведь нужно приглашение? Садитесь.

– Благодарю, – первородный сел напротив комода, и Мэллит пожалела, что не убрала вышивку, ведь та не была безупречной. – Я в самом деле голоден, но сперва вы должны узнать о решении Проэмперадора Савиньяка. Во время его отсутствия, которое по ряду причин затягивается, заботиться о вашей безопасности буду я.

– Но вы ухо́дите, – Селина свела брови, и Мэллит поняла, что подруга думает о неприятном.

– С вами остаются мои люди. Старший над ними знаком баронессе по Франциск-Вельде, это очень надежный человек.

– Он умел и силен, – припомнила гоганни. – Пусть нареченный Герхардом защищает командира, знамя или орудия.

– Баронесса Вейзель оценила бы ваши слова, но Герхард уже получил приказ. У Проэмперадора возникли определенные опасения на ваш счет, и я их полностью разделяю. Возможно, сударыня, вам будет проще переносить присутствие охраны, если вы поймете, что вы тоже своего рода знамя.

– Когда пришли злые, вы объяснили, что я должна видеть не раненых, а разделанных кур, которых надо натереть специями. – Подобный Флоху здоров, просто он узнал дурное и не хочет, чтоб оно вошло в этот дом! – Сейчас я должна видеть не себя, а знамя. Мне говорили, что враги хотят завладеть знаменами и унизить их, но кому нужны безобидные?

– Ты не поняла, – засмеялась Сэль. – Нам никто ничего не сделает, просто мужчины должны знать, что дома все в порядке, иначе они волнуются, а на войне это мешает. Ты не можешь приглядеть за Брендой? Будет обидно, если она все испортит.

– Я пригляжу, – заверила Мэллит, – я иду.

Она успевала – огонь еще не сейчас станет врагом того, что должен отогреть. Пища могла ждать, правда – нет. Сбежав до середины лестницы, девушка сбросила туфли и на цыпочках вернулась к двери, которую лишь прикрыла. Вернулась и услышала, как нареченный Валентином объясняет, что он намерен делать, если Проэмперадор не вернется вообще.

3

Вода, растекшись по каменному столу, добралась до ближайшего края, и по полу дробно, по-весеннему, забарабанило. Больше не происходило ничего, а что делать, и делать ли, Ворон не сказал. Робер оглянулся на дверь, за которой караулили Готти с Уилером, потом покосился на соучастников – Валме кривился, Салиган засыпал, с Рокэ, как всегда, было ничего не понять. На всякий случай Эпинэ нащупал шрам на запястье – тот и не думал кровить, а на потолке не проступало ни ликов, ни складывавшихся в пегую клячу пятен. Созвездия в черном зеркале тоже не возникали.

Звук капели стал реже – лужа понемногу иссякала, она ни змея не помнила и ничему не могла научить.

– Вдумчиво, – зевнул Салиган, – но скучно. Надо что-то делать.

– Давайте, – оживился Иноходец. – Что?

– Залезем на или под стол, – предложил дукс. – Остальное опошлено, особенно – кровавые жертвы.

– Отчего же? – Алва все еще вглядывался в блестящую поверхность. – Принести в жертву барона при помощи найденного им же меча не худший ход. Для нового Иссерциала, когда он наконец появится. Рамон, где твой кот?

– Не надо! – Робер торопливо закатал рукав. – Лучше я…

– Хорошо, лезь!

– Лезть?

– На стол, – уточнил Салиган, – а ты что подумал?

– Что мы на черном столе в полночь примемся резать котов и баронов, – со смешком подсказал Алва. – Возможно, начертав что-нибудь древнее. Ро, неужели ты не слышал, как бергеры строят мост от пива с пирогами к витанию духа?

– Не доводилось. И как это делают?

– При помощи кошек. Бросают в снег, который затем собирают.

– Рокэ, вы… серьезно?

– Почему нет? – Алва провел рукой по вороной столешнице, будто лошадь погладил. – Дураки вечно путают величие с напыщенностью и вино с бутылкой, вспомни хотя бы судебную мистерию. Плести венки и шить халаты вместо того, чтоб разобраться в законах – несусветная глупость.

– А кошка в снегу? Разве нет?

– Это достаточно нелепо, чтобы оказаться не кожурой, а каштаном.

– Ну так давайте попробуем, – буркнул Валме, – и уберемся отсюда.

– Вы обнаглели, – отрезал Салиган. – Мало того, что по вашей милости я угробил с полдюжины свободных данариев и прогулял сегодняшнюю драку в дуксии, теперь вы покушаетесь на существо, которое обещает стать мне родным! Кот, будучи брошен в снег, оскорбится и уйдет в ночь. Навсегда. И не вздумайте брякнуть, что на конюшне таких хвостов дюжины! Мне нужен именно Раймон, а если мы с ним разминемся? Если я его при встрече не узнаю?

– Узнаешь, он будет мокрым. Марсель, Готти сможет без риска для собственного носа поймать в парке оскорбленного кота и вернуть живьем Рамону?

– Он постарается, – до странности молчаливый виконт размазывал пальцем ту же лужу, что и Алва. – Значит, вы ничего не увидели?

– Совершенно, – подтвердил дукс. – Рокэ, если не поможет кот, можно возлить на алтарь вчерашний суп. С алатским перцем, он и не такое проберет.

– Можно. – Болтал маркиз, но Алва смотрел на Валме, очень странно смотрел. – Мы ничего не видели, а ты?

– Ну что я мог видеть? – с отвращением вопросил виконт. – Разумеется, Рожу, и она опять парила. Или витала.

### Глава 5. Талиг. Мишорье. Талиг. Лаик. 400-й год К.С. 12-й день Осенних Молний

1

Снега в ближайшие дни Вальдес не обещал, и «фульгаты» в передней, позевывая, обсуждали, хорошо это или плохо.

– Повалит, – предполагал худшее Мишель, – потом подтает, и бегай от заячьей пехоты по раскисшим дорогам.

– Не скажи, – егоза Гвидо не видел светлой стороны только у смерти, – по дурной погоде Заль может из своей норы и не вылезти.

– А чем меньше уроды станут шляться по провинции, – подхватил Муха, – тем чище будет…

– Чище будет, когда выметем, а то выйдет, как у той мельничихи. Под столом – метено, а под кроватью сору на палец.

– А что ты у мельничихи под кроватью искал?

– Бруно, вестимо…

Теперь «закатные кошки» наперебой выясняли, как Гвидо оказался под кроватью. Точно так же в Торке веселились их предшественники, и вместе ними порол чушь капитан Лэкдеми. Тогда ему не было нужды думать, что лучше для корпуса, армии и Талига, хотя это-то лихой «фульгат» знал получше Сильвестра с Рудольфом. Маршал Савиньяк взгрустнул о былом всеведении и выглянул в прихожую.

– Того, что было под кроватью у мельничихи, не вернуть, – заметил он, – а вот бочонок с розанами спасти еще можно. Гвидо, Адольф, приказываю – отправиться в гости и ничего не посрамить.

– Будет исполнено! – пара счастливцев мигом схватила плащи и исчезла. Их ждали, то есть не обязательно их. Война шпорит жизнь, как торопливый седок – чужую лошадь, а женщины веками отворяют тем, кто завтра уйдет и, скорее всего, навсегда.

Савиньяк закрыл дверь, прошелся из угла в угол, потом присел у стола, на котором Ротгер сотворил очередной безумный натюрморт. В громождении куч альмиранте был не одинок, Рокэ в юности считал лучшим способом ничего не терять – сваливать все, способное куда-то деться, в одно место, и это помогало. Алва с ходу находил нужные ему вещи, даже самые мелкие; после мятежа Борна он стал оставлять на виду лишь приманки. Сколько же дряни попалось на якобы тайны, хотя Росио, даже рискуя по-крупному, до сих пор упорно ставит на лучшее. Ставит и выигрывает – с Джанисом, с Эпинэ, с адуанами и никому прежде не ведомыми бакранами…

Рудольф углядел в гаунасских догонялках перепев рывка в Кагету и ошибся, хотя в одном Савиньяк и впрямь повторил Ворона. Поставив на варвара Хайнриха и его слово. Без Сагранны Талиг с Гаунау друг друга бы не поняли, без Рокэ Лионель смог бы разве что хватать медведя за штаны; без Рокэ и без того еще не пьяного разговора… Наутро спасителя Варасты и капитана королевской охраны ждала скучнейшая церемония, но они урвали-таки немного свободы. В придорожной гостинице, разогнав спать лишних. Труднее всего пришлось с Эмилем, но Ли как-то затолкал братца в кровать. По дому, само собой, болтались шпионы Сильвестра и Манрика, но генерал прошел к Первому маршалу по карнизу…

– Ты-то сам прикидывал, что делать с Адгемаром и его сворой? – полюбопытствовал Рокэ, откупоривая бутылку.

– До Бакрии я не додумался, – весело признался Лионель.

– Тебе вовремя не попались на глаза козлы.

– Ты куда лучше импровизируешь. До озера и Бакрии я бы не додумался, потому что сразу поставил на Адгемара. Очевидно, что казароны казару опротивели. Он просто не мог не искать способ избавиться от самых сильных, оставшись при этом непричастным… Мне до сих пор не верится, что ты поймал настоящего Эпинэ.

– Иноходца поймал Лис, но твоя ставка мне нравится. Давай дальше.

– Казароны – не алисианцы. Они как придорожники: полоть по одному бессмысленно, нужно выжигать заросли. Лис должен был под благовидным предлогом согнать ораву в одно место, перебить и найти виноватых. Волки, то есть барсы, у него имелись, собрать баранов труда не составляло, но вот замести следы… Нападение на Варасту и неизбежный отпор с нашей стороны давали нужное количество дыма. Особенно если устроить негласную просьбу Гайифы. Именно негласную.

– Очаровательно, особенно с учетом того, что творил Лис при Дараме, но какую палку ты бы сунул в это колесо?

– Я начинал в «фульгатах»…

– Бросок сквозь Сагранну? Это другие горы.

– Разумеется, но я видел один выход – раскрыть лисий замысел казаронам. Среди них не могло не найтись таких, кто предпочтет поверить, даже не поверив, – ведь это такой прекрасный повод стать казаром самому! Адгемару пришлось бы отбиваться, он бы вернул бириссцев в Кагету, а из недорезанных казаронов получились бы свидетели против казара и Гайифы.

– Ты съел слишком мало Торки и слишком много Олларии…

– Должен же кто-то ее есть…

Оллария, Эйнрехт, Паона, Агарис велели быть умным, никому не верить, покупать и продавать. Лионель научился у них многому, только Великий Излом требует другого ума и другой жестокости, потому-то и пришлось брать с собой бергеров и алатов… Ли вытащил из кучи на столе алатскую перечницу в виде очень толстого волка, повертел в руках и водрузил перед зеркалом. Без попоек маршал мог обходиться долго, но нынешний вечер с удовольствием скоротал бы у витязей. Объявленная Лагаши «балинтова мешанка» жарилась и тушилась часа три, требуя возлияний после каждой закладки в котел, а таких закладок в самом скромном случае бывало не меньше дюжины. Увы, первый десяток здравиц был обязательным и именным. Сакацкий господарь, окажись он у котлов, поднимался, дай братец Леворукий памяти, если не на первом перце, то на тмине.

Предъявлять свою персону хоть бы и алатам Ли не собирался, позволить же пить за себя как за отсутствующего означало накликать на пьющих что-то скверное. Что именно, витязи точно не знали, потому и боялись, зато понятные угрозы их лишь бодрили, одно слово – варвары, непонятно откуда взявшиеся посреди Золотых Земель. Именно что непонятно! Это в Сагранне за каждой горой свои боги, свои обычаи, свой язык, с гальтарским никак не связанный, бывшая же Золотая Анаксия говорит если не на талиг, то на гайи, который, как бы ни бесились имперцы, не более чем старый провинциальный говор. Павлинам бы присвоить саймурское наследство, а они вцепились в Сервиллия, – впрочем, любые предки бессильны, когда мельчают потомки. Все величие Франциска не спасло Талиг от Алисы, хотя марагонца и его жалкого тезку разделяет меньше Круга. И ведь ничего страшного не творилось – Талиг жил по кодексу первого из Олларов, короли вешали свои портреты напротив изображений Франциска, унары повторяли Фабианову присягу, армия блюла заветы сперва Рамиро, потом Алонсо. Повторяли и блюли, блюли и повторяли, незаметно теряя то главное, чем брали Франциск, Рамиро, Алонсо, Рене…

Эсператисты бормочут на гальтарском, не вдумываясь в слова, даже не зная перевода. Олларианцы и лаикские менторы бубнят на талиг, толку-то? Лионель с неожиданной злостью уставился на знакомые ворота. Здесь снег был, вернее, шел; чистая, ни единого следа, дорога упиралась в черные створки, превращая ночную Лаик в зачарованное поместье, из которого не выйти. Савиньяк, впрочем, собирался войти.

2

Рокэ с Эпинэ и Салиганом созерцали снежную кучу; Марселю и таки ухваченному Котиком коту было не до того – вымокший Раймон остервенело вылизывался, сухой виконт пытался думать. Ужасно хотелось что-то понять, увязать и вывалить на Алву, когда тот поднимет взор от белого, черного и мокрого. Рассчитывать на глаза не приходилось – зловредный стол, показав виконту Рожу, занялся другими. Взятый им в оборот Эпинэ был сосредоточен и при этом столь счастлив, что Валме за него порадовался, тем паче других поводов для радости не наблюдалось. Салиган словно бы играл в карты и как раз готовился передергивать, а Рокэ просто замер, склонив голову к плечу. Похоже, он кого-то слушал, но все присутствующие молчали не хуже каменного Танкреда. Ладно, Алва еще мог замечтаться, но дукс с прымпердором, если б ничего не видели, так бы и сказали, а они таращились в никуда.

Марсель зажмурился, просчитал до двадцати и открыл глаза. Место, откуда всплыла Рожа, теперь прикрывал снег, а вокруг ничего не клубилось и не витало. Робер во время разорения усыпальницы Франциска умудрился узреть на потолке похожую на Алву даму и какие-то пятна, но то ли изъятие из гроба регалий стол не возмутило, то ли он счел, что все началось с Арлетты, а графиня глянуть вверх не догадалась.

На всякий случай виконт сбегал к ограбленному Диамниду, ничего не обнаружил и вернулся, Алва со товарищи по-прежнему озарялись. Название храмовым прихожим эсператисты дали не с бухты-барахты, по крайней мере тем, что всунули в абвениатские храмы. По части захвата чужой собственности слуги Создателя изрядно смахивали на Та-Ракана и его приятелей, разве что «львы», спасибо Чезаре, вели себя по-людски. Валме еще разок прогулялся по некрополю и перечитал надписи, после чего присоединился к обществу. Снег потихоньку таял, вода собиралась в лужицы, подбираясь к трем парам рук и обещая скорую капель, но сама куча явно собиралась дожить до рассвета. Присев напротив ставшего еще счастливей Эпинэ, Марсель возложил ладони на холодную мокрую гадость, ощутил себя Раймоном, который кот, и даже тряхнул рукой, после чего задался вопросом: почему в подвале не холодно и не сыро, если протопленные комнаты наверху за ночь почти выстывают.

До́ма папенька добился от архитектора и печников очень приличных результатов, но веками согревать зиму за счет ушедшего лета и смягчать летнюю жару запасенным холодом не вышло б и у них. Это наводило на мысли о величии забытых либо богов, либо зодчих. Древние секреты таки существовали, просто Та-Ракан искал не то.

Тихонько ругнув покойного за тупость, виконт покосился на сугроб, в котором таились реликвии – Рокэ обещал выждать, когда они полезут из кошачьего снега, и «что-нибудь попробовать». Легко сказать… Венец они уже примеряли, мечом махали, из кубка пили, причем всё, что нашлось, включая молоко. Конечно, великие силы могло задеть сопровождавшее процесс ржанье, но того же Адриана, если верить наслушавшемуся Левия Иноходцу, скорей бы оскорбило заискиванье.

Клянчащих у богов то, что не выклянчивалось у властей и богатой родни, всегда хватало. Подкупавших, как подкупают чиновника или судью, тем более, но представить, как славный Бакра за корзинку грушаков пакостит хорошему человеку или помогает поганцу, Валме не мог. К тому же создатели гор и волкодавов обладали не только отличным вкусом, но и немалой выдумкой, они бы не опустились до банальности, а значит, все, что творили бы, дорвавшись до реликвий, Альдо или Колиньяр, можно было исключить. Марсель исключил и остался недоволен уже собой, поскольку додумался лишь до употребления вещей по прямому назначению и розыгрышей. А что? Шутить умеют не только боги – шмякающуюся Рожу вполне мог сработать заскучавший над венцами и жезлами безобразник…

Отрывисто фыркнуло и сразу же захлюпало… Талая вода добралась-таки до края стола и бросилась воссоединяться с лужей, образовавшейся после первого гадания. Сколько минуло, Марсель не знал, но всяко меньше часа, иначе б Уилер уже проверял, не пора ли вытянуть озаренное начальство рябиновой хворостиной. Капли падали все чаще, Алва тряхнул головой, отбрасывая назад волосы; похоже, ему показывали драку. Неисправимый Салиган, хоть и глядел в неведомое, почистил рукав, Эпинэ от чего-то обалдел, вылизавшийся наконец кот медленно пошел краем стола, принюхиваясь и то и дело встряхивая лапами, ему было можно, но ведь и Марселя никто к храму не привязал! Мысль проведать Котика была внезапной, как озаренье, мало того, она им и оказалась, потому что поднявшийся виконт обнаружил пополнение. У входа в усыпальницу застыла стройная фигура. Знакомая!

Ли Савиньяк в последнее время только и делал, что объявлялся, где его не ждали, хотя как раз Алва мог и ждать. Марсель жестом указал на трех застольных истуканов, прижал палец к губам и торопливо перебрался к маршалу.

– Что Уилер тебя впустил, неудивительно, – шепнул он, – но как ты договорился с Котиком?

3

Имей Лионель возможность даже не сесть, рухнуть на унарскую скамейку, оттянуть ворот рубашки и прикрыть глаза, он бы рухнул и прикрыл. Всё! Он больше не один, то есть он один против Кадельской армии, но Талиг на нем больше не висит. Савиньяк воззрился на Алву, как Балинт на подоспевшего к Шарице Алонсо – большего этот мир пропавших звуков и уцелевших расстояний своим гостям не позволял. Затем приступ облегчения пошел на спад, и Ли принялся соображать, благо понять, что происходит, труда не составило. О бакранском гадании рассказал сам Рокэ, а про снег и кошек Ли слышал еще в Торке.

Мысль разговорить переживший монахов и недорослей камень была очевидной и при этом немыслимой, то есть Рокэ в самый раз. Догадался бы он сам, Лионель не знал, может, при виде черного стола и догадался бы, только материнские рассказы на эту мысль его не сподвигли. Вот гробницу «Диамнида» он бы точно проверил.

Примеченное краем глаза движение заставило приглядеться к стоящему особняком высокому адуану, то есть к… Валме! Начавшиеся с приснопамятной дуэли похождения извлекли из разодетой по последней моде куколки нечто вроде летучей гончей. На радость Бертраму и, видимо, Талигу. Итак, чрезмерно «горячий» виконт вновь умудрился отыскать Алву, не потеряв при этом пса, если, конечно, компанию стерегущему храм Уилеру составлял знаменитый Готти. На всякий случай Савиньяк подошел к виконту и еще больше на всякий негромко окликнул. Само собой, его не услышали – Валме улыбался и что-то говорил в пустоту, он видел кого-то еще, Ли – нет. Улыбку сменила удивленная настороженность, сынок Бертрама поднял руку, явно желая чего-то коснуться. Безуспешно, но, судя по изначальной радости, то, что обнаружил виконт, не являлось ни опасным, ни неприятным. Для очистки совести маршал попытался дернуть наследника Валмонов за адуанско-кэналлийский хвост, ожидаемо не преуспел и позволил себе, наконец, подойти к столу.

На бакранский алтарь Рокэ любовался на пару с Окделлом, в сегодняшнюю затею регент втравил Эпинэ и Салигана, хотя с маркиза, как и с Валме, сталось бы влезть в авантюру для собственного удовольствия. Раймон, о котором Ли, к своему стыду, напрочь забыл, выглядел сосредоточенным, Рокэ – слегка удивленным, Иноходец – счастливым, все они что-то видели, и вряд ли одно и то же.

Мать всерьез тревожилась за Эпинэ, а он не только выжил, но и отнюдь не походил на доходягу, живущего на одном лишь «надо». Узнать бы, с чего Иноходец улыбается? Видит свою любовь? Если так, алтари врут, причем нагло. Или не врут, а берут то, что есть в каждом, и выворачивают, а люди принимаются толковать. Трусы – трусливо, безалаберные – безалаберно, несчастные… Тут может быть по-всякому.

Подошел Валме, с явной досадой уселся напротив Алвы – похоже, хотел что-то рассказать, но не решался прерывать ритуал. Отшлифованная века назад поверхность красиво играла бликами факелов, тающий снег, как мог, помогал огню. Черное и белое, ночь и день, к которым примешали не то пламя, не то закат… Пляска сполохов завораживала, но не до такой же степени, чтобы ничего другого не видеть!

Мигают факелы, в алом и черном мелькает серебро. Отражение снега? Нет! Светящееся пятно медленно всплывает кверху, его обтекают, становясь прозрачными, огни. Валме зевает, Салиган, не глядя, что-то смахивает с плеча, Эпинэ трогает запястье, Рокэ склоняет голову к плечу. Молчат все четверо, а камень тает, сливаясь со снегом или облаками, в которых упрямо парят несколько алых звезд.

Серебряное марево поднимается над столом, тянется к потолку колонной света, но не расплывается, хоть его ничто и не держит. Это красиво и тревожно – вырастающий из сгорающей ночи день. Черное горит белым, черное тает и все равно сохраняет форму… Больше всего это похоже на пакостную шутку с книгами – кто-то вырезал дыру в форме стола, сквозь которую видна другая страница. На верхней – затопленный храм и четверка над… аркой, на нижней – что-то непонятное. Смерть? Дорога? Пустота? В бакранском алтаре Росио углядел Леворукого, Мэллит в живой аре видела своего подонка, а в мертвой – оскаленных каменных кошек. Ариго на Зимний Излом получил уходящего в облака всадника, Райнштайнер – горящие снега… Наверняка у всех было и что-то еще, только забылось.

Непонятное серебро наконец прорывается сквозь клубящиеся преграды. Оказывается, у него есть глаза, собственно, только глаза и есть. Черные, каменные, знакомые! Вдали что-то рокочет, пахнет прибитой пылью, как в начале летнего ливня. Пылью, дымом, полынью, кровью… Здесь, в лаикском подвале?! Но ведь призрачные прогулки крадут звуки и запахи. Давенпорт не слышал криков и грохота надорских камней, тебя в Олларии обошли вонь толпы и пороховая гарь, только этот дым ест глаза. Тебе – для прочих он всего лишь тени в алтаре. Бакранская старуха читает по таким будущее и прошлое, может, тоже попробовать? Одинокая птица, конь, кони… Падающее дерево, сердце или что-то вроде того. В день возвращения Рокэ из Сагранны на небе зажглось почти такое же.

– Росио! – бессмысленно, но вдруг? – Росио, узнаёшь?

Не слышит, ты бы тоже не слышал, если б был там, с ними.

Как и когда Лионель понял, что может шагнуть в изменчивое нечто? Когда призрачное сердце разломилось, будто весенняя льдина? Когда на губах проступила полынная горечь? Когда Рокэ сощурился, а Салиган выпятил губу? Четверо были в Лаик, один – в Придде. Четверо ловили смутные отблески, один мог войти и рассмотреть, вот только возвращение представлялось не столь очевидным.

Не найдись Алва, Лионель бы повернулся и ушел. К лаикским воротам и дальше, в призрачные поля, и шагал бы, пока те не обернулись бы уютной комнаткой с зеркалом и захламленным столом. Не найдись Алва, маршал Савиньяк был бы обязан беречь себя до последнего…

Рука спокойно легла на рукоять кинжала – здесь оружие бесполезно, а на дымных дорогах? Если ветер пахнет кровью, значит, ее можно пролить! Отчего-то вспомнился святой Адриан, то есть Чезаре Марикьяре. Отчего-то? Адриан исчез, просто исчез для оставшихся, ты тоже можешь исчезнуть.

При регенте Ноймаринене рисковать собой можно лишь в крайнем случае, при регенте Алва проэмперадоры и маршалы, если дело того сто́ит, могут и умереть, хотя шаг в неизвестность еще не смерть. Нужно решать, причем быстро! Ты нужен здесь, тебя ждут. Ты должен знать, а те, кто ждет, должны жить!

Древний черный взгляд стал злей и безнадежней, туман рассыпался то ли снегом, то ли пеплом, в котором что-то еще светилось. Он может успеть, он должен успеть… Он успел.

### Глава 6. Талиг. Акона. Талиг. Лаик. 400-й год К.С. 12-й день Осенних Молний

1

Летом «выехать под утро» означает встретить в начале дороги юное солнце, зимой свечи зажигают задолго до рассвета. Мэллит не могла знать, когда первородный Валентин поставит ногу в стремя, но сейчас полковник еще был в городе, и гоганни решилась прийти, спросить и сказать.

Девушка тепло и достойно оделась, повязала зеленую ленту из Франциск-Вельде и выглянула из своей комнаты – она не хотела лгать подруге, а объяснять пришлось бы слишком многое; это бы принесло боль обеим и украло время. За дверью стояла темная тишина, ее не нарушал даже кот, лишь внизу слышались приглушенные голоса. Мэллит мгновенье помедлила и быстро спустилась к вновь охраняемой двери. Ей повезло – воин Герхард как раз наставлял ночного стража, чьи глаза были смышлеными, а нос – кривым.

– Я должна видеть полковника Придда, – девушка задрала голову, ловя взгляд названного Герхардом. – Это важней важного и неотложней срочного.

Огромный не удивился, он много лет служил Повелевающим Волнами и привык к странному.

– Вашим ходом не меньше получаса, – предупредил он, – а ночь морозная.

– Я не устану, – заверила гоганни, – и не замерзну.

– Как скажете, барышня. Август, снимешь железяки, когда я тебе отвечу и открою замок ключом.

Герхард взял пистолеты и сам подал ничтожной плащ, лишь тогда страж Август отодвинул засов и снял крюк и цепь. Холод пах дымом множества печей, а прояснившееся небо радовало звездами. В Агарисе Мэллит не понимала зиму, здесь она полюбила серебро и тьму.

– Обопритесь на меня, под снегом может быть лед.

– Я благодарна.

Вдвоем они шли улицами, сперва тихими, затем полными воинской суеты. Лицо обжигал мороз, а сердце – два страха, и первый боялся второго. Если первородный Валентин скажет о неизбежном, боль опередит саму потерю. Разум призывал предпочесть надежду, но гоганни не повернула, хотя дважды была к этому близка.

– Монсеньор квартирует здесь, – сказал спутник и замолчал. Роскошная бы напомнила, что у полковника Придда мало времени и очень много дел, но Мэллит это знала и так.

– Я скажу главное, – пообещала девушка, – и мы сразу уйдем.

Возле открытых ворот стояли лошади с поседевшими от инея мордами, и одна из них была бы под стать Герхарду. Мэллит вспомнила, как брат Селины хвалил маленького капрала, который ездит на большой серой как мышь кобыле и все замечает. Если остроглазого посылают с «лиловыми», поход будет нелегким. Нога Мэллит заскользила по скрытому льду, но не слишком, девушка бы не упала, даже не поддержи ее спутник. В Талиге боятся споткнуться перед важным, а для правнуков Кабиоховых, пошатнувшись, удержаться на ногах – лучшая из примет: не упавший на дороге устоит и на путях судеб.

– Барышня, – окликнул Герхард, – нам сюда.

Они обогнули две не до конца загруженные телеги, за которыми горели дающие свет костры и работали воины. Здесь каждый знал свое дело и занимался им, так было заведено и на отцовских кухнях, а нареченный Куртом говорил: когда есть порядок, двое сделают больше четверых. Это казалось верным, но как быть с тем, что можно сделать, лишь отказавшись от правил и забыв о лучших советах? Девушка думала об этом, когда из-за росших у крыльца кустов быстро вышел молодой кавалерист. Света хватало, и гоганни узнала теньента Арно. Младший из рода Савиньяк походил на брата, как трава походит на дерево, кот на леопарда и костер на пожар, его лицо будило сразу и память о счастье, и страх потери.

– Виконт! – офицер, крепкий, будто корень сельдерея, крикнул что-то странное про дорогу и перины. В ответ Арно махнул рукой и весело засмеялся, значит, весть, что привела сюда ничтожную, его миновала. Девушка как могла низко опустила капюшон, но радостный смотрел прямо перед собой и торопился.

– Сюда, сударыня, – повторил спутник, и они вошли в бурую дверь. Караульные даже не шевельнулись, но это не было небреженьем – первородный доверял большому Герхарду.

– Где? – коротко спросил великан, и ему ответили про хозяйскую гостиную и что-то еще: слова «падеборн» Мэллит пока не знала.

Полковник Придд сидел за столом и быстро писал; заслышав шаги, он сперва поднял голову, а затем, отложив перо, встал. Мэллит помнила, как нужно начинать разговор – следовало сказать «герцог, мое появленье должно вас удивить, но я прошу о приватной беседе», однако первым заговорил первородный.

– Доброй ночи, баронесса, – хозяин не казался раздраженным, но он скрывал свои чувства, как вода – рыб и водоросли. – Полагаю, вас привело неотложное дело.

– Это так, – подтвердила Мэллит, и они поднялись в маленькую комнату на втором этаже.

– Садитесь, баронесса, – Валентин указал на одинокий стул, что стоял возле печи, и отошел к окну, – надеюсь, вы не слишком замерзли.

– Ваши зимы холодны, но красивы. У полковника Придда мало времени, и днем он сказал все, что считал нужным, а я хочу большего. Проэмперадор Савиньяк, когда покидал город, никому не поручал мою подругу и меня, почему он сделал это сейчас? В Аконе остаются другие воины, а вы уходите. Возле вашего дома стоит большая кобыла, на которой ездит лучший из разведчиков. Если он идет с вами, вам поручено важное.

– Вы правы, баронесса.

– Баронесса не станет спрашивать о вашей цели, она пришла за другим. Вы приняли поручение Проэмперадора, потому что намерены вернуться и исполнить. Проэмперадор поручил вам защитить подругу и… ничтожную. Так поступают, уходя туда, откуда не возвращаются, но нареченный Арно смеется. Первородный Валентин не хочет вливать прежде времени в сердце друга горечь, и он прав, только у ничтожной нет сердца, ее не нужно беречь!

– Не готов согласиться с двумя последними утверждениями, – Повелевающий Волнами отодвинул занавеску, и Мэллит увидела кувшин с ветвями рябины, – но вы пришли отнюдь не за моим мнением на ваш счет. Тем не менее я не могу не отдать должное вашему уму и наблюдательности. Вы угадали – наше положение изменилось. Проэмперадор был вынужден пересмотреть первоначальный план и отдать несколько новых распоряжений. Не стану лгать, он очень рискует, однако любой другой на его месте рисковал бы заметно больше. Вы помните герб Савиньяков?

– Ничтожная помнит.

– Олень пройдет там, где не сможет пройти лошадь. У Проэмперадора есть шанс сделать то, что требуется, возможно, даже сохранив значительную часть ушедших с ним людей. Известный вам адмирал Вальдес в этом походе – очень хороший помощник, как и алаты.

Окажись в подобном положении кто-то другой, я мог бы допустить, что поставленная цель будет достигнута, но с малыми шансами на возвращение. С маршалом Лионелем я почти уверен в успехе и очень надеюсь на благополучный исход лично для него.

2

Портрет семейства Савиньяк был невезуч до смешного. Лет двадцать назад Фердинанда потянуло на государственные дела, и он придумал Галерею Меча, повелев изобразить тогдашних военачальников, их жен и взрослых сыновей, «готовых обнажить оружие во славу Олларов и Талига». Указ вышел в начале лета, военным было не до позирования, и король решил начать с тех, до кого можно добраться. Нагрянувший в Сэ портретист усадил Эмиля у ног матери, а Лионелю, как наследнику, отвел место рядом с отцом, которого рассчитывал написать зимой. Братец от картинной повинности, как мог, увиливал, и Ли отдувался за двоих, но завершить работу в намеченный срок не удалось все равно. Сперва помешал Хайнрих, а затем друг за другом случились скандал в семействе Ариго и смерти маркиза Алвасете и герцогини Алва. Его величеству объяснили, что затею лучше отложить, и полотно с парочкой Лионелей – сидящим и стоящим – укатило в Олларию.

Вторично идея овладела Фердинандом через восемь лет и опять в разгар летней кампании. Теперь в армии было трое из четверых Савиньяков, однако новый художник выкрутился. Стоящего Лионеля он переделал в отца-маршала, а едва намеченная фигура за плечом ни на день не постаревшей графини стала капитаном Лэкдеми. Портретист не успел разве что прибавить лет сидящему «Эмилю» – помешал выстрел, как тогда думалось, Борна, а смерть Магдалы Эпинэ погрузила августейшего заказчика в тревожную печаль. Неоконченные картины вернулись в кладовые, где и пылились, пока варастийский и фельпский триумфы не вызвали у короля жажду деятельности. Фердинанд загорелся Кэналлийской Аркой, и тут не одобрявший излишних расходов Манрик напомнил о более чем наполовину оплаченной галерее. Его величество согласился повременить с аркой до взятия Паоны и лично распределил очищенные от пыли полотна между художниками. Доставшийся Савиньякам академик живописи оказался ленив и тактичен. Старить даму он не счел возможным, зато Эмиль превратился в успевшего подрасти Арно. Прежний Лионель, слегка возмужав, обернулся Эмилем, а маршал Арно сменил перевязь на алую, сбросил добавленные предыдущим мастером годы и вновь стал Лионелем.

Галерею собирались открыть к возвращению Алвы. Не открыли. О многострадальном портрете Ли позабыл, а за него взялся уже четвертый живописец. Теперь со все еще молодой матерью остались лишь Эмиль с малышом, а задний план затянуло дымом. Подписи на полотне не имелось, но это ничего не значило – картина была явно не завершена, и не она одна – в торце мрачноватой сводчатой галереи красовался конный Фердинанд в сопровождении Леонарда Манрика на половине солового линарца, вообще-то принадлежавшего Катарине. Похоже, дорвавшийся до кансилльерства тессорий велел заменить королеву на своего сына.

Шикнув на поднявшую голову злость, Лионель заставил себя рассмотреть шедевр как следует. Горело и здесь – художнику явно нравилось изображать дым, – но конские ноги попирали не уголья, а цветочки, причем одна из этих ног была лишней и серой в яблоках! Все, что осталось от замалеванного Грато, но не одинокой лошадиной ноге затоптать пожар! И не Рудольфу с соседнего полотна. Ноймаринены, соседствуя с королем, явственно намекали на резиденцию регента. Похоже, хитрый Фердинанд усыпил бдительность Манрика требованием вывезти портреты и под шумок улизнул, а выкинуть ящики из обоза временщики не успели! Какие уж тут картины, когда даже за очисткой Багерлее проследить не удосужились… Преемники Сильвестра, прибери их Арамона!

Савиньяк поискал на ближайших полотнах Алву, не нашел, зато приметил молодую Алису со странно взрослыми дочерьми. Галерея начинала неприятно удивлять, и за одно это ее следовало пройти до конца, заодно отыскав дверь или хотя бы окно. Как он вообще здесь оказался, Лионель припомнить не мог, но это терпело.

3

В дверь постучали, и первородный Валентин, наклонив в знак извинения голову, велел:

– Войдите!

– Господин полковник, – из-за печи неуместного было не разглядеть, – вас ищет генерал Ариго.

– Благодарю, корнет. Оставьте нас и распорядитесь о лошадях. Баронесса, у меня остается всего несколько минут; я должен успеть сказать вам три вещи. На войне, я называю то, что сейчас происходит, войной, поскольку не могу найти более подходящего слова, безопасных мест нет. Мы в силах заступить дорогу китовникам и данариям, но не можем угадать, кто из находящихся рядом с нами проявит свою омерзительную сущность и когда он это сделает. Подозревать всех крайне неприятно, однако подозрительность можно и нужно заменить осторожностью и вниманием. Вы только что доказали свою наблюдательность и умение делать выводы, это ваше умение станет отличным дополнением к солдатским палашам.

– Я поняла. – Она вернется и пришьет к плащу и широкой домашней юбке петли для колотушки. – Пусть названный Герхардом покажет мне, как ударить кинжалом.

– Лишним это не будет, но лучше врагов столь близко не подпускать. Второе, о чем вам следует знать, это то, что вашей подруге грозит серьезная опасность. О ней вам должен был рассказать Герхард, однако нам с вами довелось встретиться наедине, чему я искренне рад.

Весьма вероятно, что у Селины появились два сильных и упорных врага. Они сочли, что ваша подруга стоит на их пути, и вряд ли поверят, что это не так. Не думаю, что они повторят то, что сделала известная вам девица, но вполне допускаю яд, а это много опаснее. Я бы просил вас не покупать ничего у якобы случайно оказавшихся возле вашего дома торговцев и отказаться от услуг поставщиков. Честные люди часто оказываются невнимательными, а подменить товар довольно просто. Закупками лучше предоставить заниматься Герхарду.

– Я согласна с главным, но меня тревожит малое. Сможет ли воин выбирать достойное, ведь мясо и овощи… Ничтожная молит не оскорбляться, но дурное мясо не станет достойным жарки́м, как дурной капитан не станет достойным полковником.

– Вы правы, баронесса. На рынок вас будут сопровождать, но этого мало. Вам придется вести себя так, чтобы никто не мог предугадать, за чем и когда вы придете в следующий раз. Об излишне навязчивых гостях позаботится Герхард, который станет вашим управляющим. Если он решит заменить слуг, их придется заменить.

– Да будет так, – согласилась Мэллит. – Я не стану спрашивать о ненавидящих, если бы их можно было назвать, первородный это бы сделал.

– Вами нельзя не восхищаться. И последнее, о чем я считаю нужным сказать. Я никому не позволю распоряжаться вашей с Селиной судьбой. Возможно, кому-то из вас попробуют хитростью или силой навязать нежелательное замужество, в этом случае Герхард вывезет вас в Альт-Вельдер, а я, если потребуется, объявлю о своей помолвке или тайной женитьбе.

– Полковник Придд – герцог, а мы…

– Вас поручил моим заботам маршал Савиньяк, спасший счастье моей сестры и дорогого мне человека. То, что он спасает Талиг, очевидно уже год. Я бы сделал все, чтобы исполнить просьбу Проэмперадора, даже не будь того, что нас с вами связывает.

– Оно есть! – Как ничтожная позабыла о том, что и она не бессильна? Добрый Дювье отдал ей звезду, словно упавшую с зимнего неба! Теперь гоганни знала, что это адрианова эспера и она хранит от многого. – Первородный получил приказ Проэмперадора, он будет докладывать об исполнении?

– Именно это я и делал, когда появились вы.

– Приложите к докладу звезду из серебра. – Сколь умны были те, кто придумал стягивать зимние платья лентой у горла! Мэллит торопливо развязала ворот, доставая память о добре и надежду. – Если б ничтожная могла вновь стать Щитом, она бы им стала! Мне сказали – эта вещь может спасти, ведь ее создал ставший святым воин.

Зимняя искра падает в мужскую ладонь, и сердце летит вниз, будто на качелях. Боль в груди, стук копыт, запах дыма и полыни, но в этой комнате пахнет иными травами.

– Это в самом деле адрианова эспера, сударыня. Ей нет цены.

– Она поможет?

– В некоторых случаях – вне всякого сомнения. Вы не желаете написать маршалу Савиньяку лично?

– Я должна вернуться к подруге и выслушать наставления Герхарда, а полковника Придда ждет генерал.

– В таком случае напишу я. Баронесса, к моему глубокому сожалению, мне придется вас покинуть. – Полковник улыбнулся, и Мэллит не смогла вспомнить, видела ли она эту улыбку раньше. – Вам не приходило в голову, как мы похожи? И вы, и я часто говорим так, что другие чувствуют себя с нами странно, но вы хотя бы гоганни, а я стал таким среди своих.

– Ничтожная Мэллит в доме отца отца своего молчала и читала, только об этом никто не знал, ведь Кубьерта для женщин запретна.

– Значит, наше сходство еще глубже. Когда в Старой Придде я передал вам слова, сказанные моему брату герцогом Алва, я хотел вам помочь, но не надеялся, что мне это удастся. Теперь вы хотите жить, не желаете лжи, даже утешительной, и тревожитесь за других. Я обещаю не скрывать от вас правду, даже если она будет несправедливой и страшной, а вы обещайте не верить черным вестям, пока не получите от меня подтверждения.

– Я обещаю, – давая зарок, смотрят в ару, но что делать, когда ара мертва? Гоганни подняла голову и поймала взгляд первородного. – Черные вести, что придут без разрешения полковника Придда, будут изгнаны, как дворовые псы с кухонь и «гуси» из Франциск-Вельде, а черные вести о полковнике Придде не смогут войти.

4

Неживой яркий свет подчеркивает нарисованные пожары, а пожары за спиной, если ты не бежишь и не прокопчен, придают значительности, даже если поджигают и тушат другие. Они были значительны – одинаковые Окделлы на одинаковых белых линарцах, чуть ли не рота Рокслеев, Пьер-Луи с чужими сыновьями, Анри-Гийом с детьми и внуками, Борны, но эти подожгли на самом деле, как и горячащий могучего жеребца черный всадник. Сильвестр верхом?! Не только, еще и Штанцлер!

Кансилльер в золотом с горностаевой оторочкой одеянии вздымал на дыбы роскошного зильбера, дальше тянулось нечто многофигурное. Ли было решил, что перед ним Совет Лучших Людей, а оно оказалось дотошно выписанной дракой. Совершенно чужой. Незнакомые, но, несомненно, государственные мужи в богатых одеяниях друг друга тузили, пихали, пинали, дергали за волосы, парики и воротники. Чайками парили бумажные листы, летели чернильные брызги, валились песочные часы и вазы. Некто лохматый вцепился в усатого, тот ухватился за картину с чьим-то триумфом, картина покосилась, обещая покарать обидчиков. Статуя в соседней нише уже покарала – из-под белых осколков виднелась неловко вывернутая нога без башмака, а на переднем плане взлетал огромный башмак без ноги, запущенный кем-то невидимым в полного господина с перекошенной мордой, едва не принятого Савиньяком за покойного Фердинанда. Идущую в бой простоволосую ведьму со скрюченными пальцами принять за Катарину было немыслимо, но она точно кого-то напоминала, как и пара набычившихся клириков – эти, похоже, собрались в прямом смысле бодаться. Лионель усмехнулся и быстро пошел вперед, изредка поглядывая на становящуюся все омерзительней живопись. Это не было Старым Арсеналом, это не было Старой Приддой, этого не могло было нигде, но было, висело, блестело золочеными рамами. Тщательно выписанные двуногие подглядывали в замочные скважины, пинали щенков, крушили монументы, воздевали указующие персты, что-то подписывали, кого-то, с позволения сказать, любили… Окажись здесь герцогиня Колиньяр, она застряла бы у такой «любви» надолго, разумеется, если б разгуливала в одиночестве.

Поворот, уже третий по счету, – похоже, галерея опоясывает немалое здание. В Старом Арсенале лишь одна глухая стена, а здесь по-прежнему ни дверей, ни окон, только светильники с потолка свисают. Сапоги стучат по черно-белым мозаикам, если поблизости кто-то есть, он уже услышал или вот-вот услышит, и пусть его. Идем дальше, к чему-то затянутому холстом; из-под серой тряпки выглядывает нечто вроде корня, щупальца или змеиного хвоста. Победитель Дракона, скорее всего. Хвост поверженного чудища, как мог, мстил художникам и скульпторам, не влезая в щиты и гербовые медальоны. Проще всего было его подвернуть, но преемники Франциска, профукав главное, цеплялись за ерунду, а марагонец поместил на герб прямохвостого дракона, к тому же здоровенного. Победитель был куда меньше.

Первый Оллар исходил из того, что затоптать ящерицу дело нехитрое, а законы геральдики для короля были не важнее других им отброшенных правил. Не отучи эсператисты к тому времени художников рисовать, герб нового Талига вышел бы просто замечательным, а так королевство осталось со словно бы намалеванными малолеткой человечком и длиннющим вараном. Чтобы обозвать его лягушкой, нужно было родиться дриксом.

Лебедю услышать про себя «гусь» наверняка обидно, но обругать его курицей может только осел. Надо будет подкинуть матери историю про осла, собравшегося кого-то оскорбить, кого именно, пусть выбирает сама, ослов вокруг хватает, ослиной ярости тем паче… Почему-то вспомнилась Фрида, и маршал еще прибавил шагу, стараясь не замечать заполонивших стены картин, но яркие краски били по глазам. Когда до занавешенного герба осталось всего ничего, Лионель понял, что был несправедлив к мазилам пока еще прошлого Круга. Бездарность и безграмотность, если мастер изображает мерзости, сродни отсутствию зубов у ядовитой твари: и хочет отравить, а не выходит, разве кто сдуру облизнет.

Галерея словно в насмешку предъявила похабный натюрморт и кончилась: занавешенное нечто оказалось ближе, чем думалось минуту назад, и предвещало сюрприз, а именно поворот. В коротеньком отнорке за углом красовался забравшийся в ельник Фридрих. Покойный принц в отороченном мехом плаще и большой круглой шапке, из-под которой выбивались потемневшие кудри, сидел на пне, печально созерцая падающий снег. Он сторожил тупик.

– Вы изменились, – сказал Лионель дриксу и тем, кто мог слышать. Странные картины, галерея без дверей, в которую он как-то угодил, полное отсутствие удивления и страха указывали на бред или сон. Правда, умение удивляться, не верить и помнить отбирают еще и выходцы… На всякий случай Савиньяк позвал по имени тех, с кем уже имел дело.

– Капитан Зоя Гастаки, капитан Арамона, вы здесь?

Молчание, а кудлатую Гизеллу упокоили окончательно – в этом не сомневались ни Уилер, ни сам Лионель. На всякий случай маршал по очереди тронул стену, пол и картину – пальцы ощутили прохладную штукатурку, камень и холст, пройти сквозь которые возможным не представлялось, и уж тем более не получалось влезть в гости к Неистовому. Полуплачущий Фридрих! Подобное не выдумать, значит, оно пришло извне, некоторым снам это свойственно, Росио снилось и не такое.

Неистовый отвлекал, и Савиньяк пожалел об отсутствии угля или мела. Сперва из лихого унарского желания прималевать его высочеству усы, потом для проверки мелькнувшей догадки. Рисовать, однако, было нечем, и маршал решил заняться хотя бы хвостом. Отвести сухую запыленную ткань труда не составило, в приличном кошмаре за ней бы обнаружился покойник, выходец, закатная тварь, пегая кляча, наконец, но маршала ждала ниша с камином, перед которым валялся разбитый дракон, кажется, гипсовый. Рядом белели куски победителя – туловище, уткнувшаяся в стену одноухая голова, обломок руки, какое-то вовсе непонятное крошево, проткнутое оскаленной конской мордой. Еще одна лошадиная башка словно бы кусала щербатое щупальце… Отделить Зверя Раканов от Победителя Дракона теперь не смог бы даже Коко.

5

Повелевающий Волнами торопился, и все же он проводил ничтожную до ворот. Коней стало больше, но полковник смотрел не на них.

– Капрал Кроунер, – громко сказал он, подзывая маленького и веселого, – дочь генерала Вейзеля много слышала о вас и о вашей лошади.

– Да, – подтвердила Мэллит, вспоминая нареченного Куртом, Роскошную и то, как они говорили. – Пожалуйста, пересчитайте «гусей» как можно лучше. Мы должны знать, сколько будет нужно пороха, чтобы их хорошенько зажарить.

– Сочтем! – Кроунер улыбался, как улыбаются счастливые. – Мы с Бабочкой всю их подлую дис-по-зи-ци-ю рас-шиф-руем.

– Видите, баронесса, – полковник Придд наклонил голову, – все будет хорошо. Герхард, можете подойти. Надобность в разговоре, который вы должны были завтра провести, отпала.

Обратная дорога показалась короткой, как взятая сном ночь. Герхард, повернув два раза ключ, что-то быстро сказал, из-за двери ему ответили, и лишь после этого звякнула цепь. Так осторожно мог бы открыть кот, но это был названный Августом. Девушка поблагодарила воинов и поднялась наверх, думая пройти к себе, однако в гостиной горели свечи, там лежал Маршал и сидела Селина.

– Он вернется, – сказала подруга, – он должен вернуться.

– Я ходила к первородному Валентину, – сказала правду и солгала Мэллит. – Я отдала звезду, которую мне дал воин Дювье.

– Значит, я опять напутала, – Селина улыбалась, но ее глаза прятались в слезах. – Они оба вернутся.

– Да! – Как могла недостойная забыть долг и добро?! Повелевающий Волнами тоже должен вернуться! Его слова были о Проэмперадоре, но разве он сам не идет туда, где других ждет неудача? Разве подобный капитану Уилеру отдаст смешного, но мудрого разведчика просто так?! – Мэллит поправила скатерть и переставила вазу с ветвями и ягодами.

– Ты расскажешь мне, как увидела Проэмперадора и полковника Придда первый раз?

– А разве я не говорила? – Селина провела пальцем по столу. – Чисто… А во дворце пыль садится даже в дождь.

– Ты говорила, когда и где, – признала гоганни, – но не сказала, что видели твои глаза и чувствовало сердце. Можно прочесть надпись «корица», а можно вдохнуть ее аромат.

– Ее величество любила запах корицы… – вспомнила Селина и замолчала. Если б Мэллит спросили о первородном Робере, ничтожная тоже бы искала слова. – Я их обоих, Монсеньора и Валентина, увидела в Олларии, когда нас взяли во дворец, только ничего толком не поняла. Очень трудно понять, когда вокруг много людей и все ведут себя по этикету. Мама Валентина была в свите ее величества, но к ней никто не приходил, только один раз герцог Придд, то есть старый герцог Придд. Может быть, я напридумывала, только, по-моему, он хотел, чтобы герцогиня уехала, а она отказалась. Тогда еще ничего плохого не случилось, но страшно уже было. Не всем, конечно, но ее величество боялась, потому что вместо Монсеньора королевскую охрану возглавил сын графа Манрика. Он был скверным и глупым человеком, Айрис однажды пришлось дать ему пощечину. Потом старый Манрик заставил короля сделать этого Леонарда маршалом и отправить усмирять Эпинэ.

– Эпинэ? – растерялась Мэллит. – Блистательного Робера?

– Провинцию. Она тоже Эпинэ, хотя восстание в самом деле поднял герцог Робер. Он не хотел, просто так вышло из-за Колиньяров с Манриками, а потом еще и Таракан влез. – Селина замолчала, и Мэллит поняла: подруга вспомнила о глупости недостойной.

– Первородный Альдо принес много бед, – поспешно сказала гоганни. – Мне совсем не жаль его.

– Я тоже думаю, что жалеть о дурных людях неправильно, хотя нас все время этому учат. – Селина не знала про нареченную Габриэлой, но говорила словно бы о ней. – Если скверный человек умрет или хотя бы ногу сломает, он ничего больше не натворит.

– Это так, – жаль, зло не всегда умирает вместе с причинившим его! – Ты говорила о Проэмперадоре Лионеле.

– Монсеньора Лионеля очень быстро отправили на войну, и ее величество сказала, что мы остаемся одни. Это жутко, когда ты один не в лесу и не в Багерлее, а во дворце. Дениза рассказывала, что в старину выходцы уводили целые деревни… Бывало, в такую деревню заезжали живые люди, ложились спать, и тут в дом набивались выходцы. Со мной так и получилось – у ее величества было много дам, они улыбались, говорили приятные вещи, а я боялась. Когда все нехорошее уже случилось, стало лучше, а Монсеньора я снова увидела в горах и растерялась… Я как-то не подумала, что он похож на маску, которую мы с мамой забрали из сокровищницы.

– Проэмперадор подобен Огнеглазому Флоху.

– Кому? Ах, да… Ну так и должно быть, он же из Дома Молнии! Мэлхен, вот увидишь, он вернется.

– Я обещала полковнику Придду… Обещала не верить дурному, пока он не подтвердит.

– Мы не будем верить, даже если подтвердит, – подруга вздохнула и подняла кота. – Папенька увел Зою, потому что ей тут было плохо, но почти все можно сделать наоборот. Если можно увести туда, можно вывести и оттуда, только надо понять как. Ты забыла вынести натертых кур на холод.

– Ничтожная забыла, – согласились губы Мэллит, но шрам на груди помнил многое и ответил болью.

### Глава 7. Талиг. Лаик. Талиг. Старая Придда. 400-й год К.С. 12-й день Осенних Молний

1

Возвращаться по собственным следам почти всегда тошно, а Лионель вдобавок заставлял себя всматриваться в сцены, навевающие мысли о благотворности если не светопреставления, то хотя бы морисских визитов. На первый взгляд картины не изменились, по крайней мере те, что бросались в глаза по пути к загадочному хвосту, приятней не стали. Могли ли они стать гаже, сказать было трудно, но на памяти Ли одни всегда находили куда падать, а другие – куда взлетать. На здешних полотнах красовались исключительно первые.

– Налицо некоторая односторонность, – пробормотал вслух Савиньяк возле очередной драки, – останься в мире только ызарги, на чьих трупах они бы стали кишеть?

Ответа Ли, само собой, не ждал, а он пришел, правда, на другой вопрос, незаданный. Имени для того, что случилось с госпожой Арамона, Эпинэ и удачливым Ульбрихом, о котором вспомнил маркграф, маршал не знал, но стены потихоньку начинали сближаться. Галерея не была ни сном, ни кошмаром, зато вполне могла оказаться чем-то вроде смерти.

Савиньяк остановился, вгляделся в мозаичный пол и прикрыл глаза, вспоминая разговоры в Агмштадте и Гаунау. Маршал мог гордиться: его уводили, если уводили, на особый манер. Другие метались среди складов и бесконечных, похожих на монастырские, стен, на бугристой штукатурке проступала плесень, серое небо обещало дождь, под ногами чавкала раскисшая земля. Даже у Рокэ, хотя ему Ноха именно снилась, так что сбрасывать со счетов сны все же не приходится.

Эпинэ, судя по всему, вытащил Алва, и очень похоже, что через ару. Как выбрался удачливый Ульбрих, песня умалчивала, а госпожу Арамона удалось отбить с помощью то ли крови, то ли солнца, текущей воды и костяного дерева. Солнца здесь нет, но кровь с нами всегда! Глаза Лионель открыл так быстро, как только мог, но никакого движения не заметил, правда, стены успели сожрать два ряда белых камешков. С такой скоростью они будут сходиться долго, время подумать есть, а пустить в ход кровь всегда успеется.

Убыстрять шаг Савиньяк не стал, зачем? Он возвращался знакомой дорогой, отыскивая на картинах запомнившиеся по первому разу детали, за ним никто не гнался, плесень не появлялась, пол не раскисал, светильники горели ровно, хоть и странно. И все же как он сюда угодил? Заболел, понадобился родной остывшей крови, ищет вассалов или… Мать говорила о Левии, а Левий – об Адриане.

Адриан жил чудовищно долго, Адриан исчез без следа. Адриан оставил эсперы, Адриан явился Франциску, Адриан в молодости прогулялся гальтарскими лабиринтами. И что с того? Ничего, кроме того, что в подземелья Чезаре полез ради уже мертвого друга. Сам полез.

Маршал Ли играл, и удачно, за многих, сейчас стало нужно сыграть за себя. Граф Савиньяк просто так никуда не ввязывался, ему несомненно что-то потребовалось. Граф Савиньяк либо рвался к кому-то, либо хотел что-то понять. Граф Савиньяк вошел в эту дикую галерею по собственной воле, а вернее, не вошел, а вломился, потому здесь и плесени нет – ловцы жемчуга и тонущие видят дно по-разному.

Второй вывод лепился к первому: если ара сродни бакранскому алтарю, и если Алва, выводя погибающего Эпинэ, смотрел его глазами, то Савиньяк нашел сходную лазейку, но смотрит или сам, или глазами тех, кто не мечется и не боится. Вот живы эти «кто-то» или остыли, понять не получалось, он и так выжал из пока еще прогулки что мог, оставалось вернуться.

Проливать кровь на глазах пусть и нарисованной дряни не хотелось, к тому же здравый смысл подсказывал: выходить лучше там же, где входишь. И тот же здравый смысл советовал не медлить. Галерея, словно поняв, что ее разгадали, стала слипаться быстрее, но Ли торопиться не стал – не из бравады, из осторожности: побежишь ты – побегут за тобой. До матери с братцами он добрался, когда стены коснулись рамы королевского портрета и встали. Надолго ли? В пятнадцать Лионель считал себя очень умным, на тридцать пятом году это мнение не изменилось, просто добавилось осознание того, что быть умным отнюдь не значит все знать, все понимать и тем более предвидеть.

Савиньяк неспешно развязал ворот рубашки и столь же неторопливо вынул кинжал. Прошлый раз он ударил себя в грудь, и «остывающая» очнулась, значит, повторим. Кровь послушно потекла, она была алой, горячей и пахла, как положено крови, но потом ноздри защекотал другой знакомый запах, горький и сильный. Лионель оглянулся – королевский портрет дымил, как хороший, то есть плохой камин.

– Ли! Какого… Я же тебя просил!

– О чем именно? – Вот только Эмиля здесь не хватало! – Было много дел, я мог запамятовать.

– Не переть на рожон!

– Какая невыполнимая просьба. – Лионель с улыбкой перехватил руку брата и обернулся к портрету. Так и есть, в смысле нет. Эмиля на картине нет.

Гизелла фок Дахе стала фреской. И Юстиниан Придд с Удо Борном… Сойти со стены, уйти в стену, сойти с полотна, вернуться на полотно – это и есть дверь! Дело за малым – за ключом и веревкой для страховки, потому что бездна за порогом более чем вероятна.

– Если ты думаешь…

– Я именно что думаю. – Кровь, бегущая кровь, отличает горячих от остывших, у остывших свои дороги и свое бытие. Бытие, где Зоя счастлива со своим Свином. – Будь так добр, тронь стену.

– Зачем?!

– Тронь.

Не может. Потому что дрыхнет не хуже Давенпорта и видит кошмар, хоть и усовершенствованный. Дундук ничего не слышал, но его родной кровью не заклинали.

– Дай руку!

– Что за бред?!

– Скорее, сон. Признавайся, ты сейчас спишь?

– Откуда я знаю…

Не помнит.

– Спишь. Дай руку.

А ведь в самом деле горячо! Терпимо, но горячо, будто чашку с глинтвейном схватил.

– У тебя лихорадка?!

– Не сказал бы.

– А рука горячая!

– С живыми всегда так, по крайней мере, здесь.

– Точно, горячка.

– Угу, а еще холера и чума.

– Ли…

– Погляди картинки, мне нужно подумать. В самом деле нужно.

2

За белым бархатным занавесом что-то негромко обсуждали; голоса казались знакомыми, однако покидать, как выяснилось, отнюдь не уехавшую Георгию было неправильно. Арлетта прихлебывала горький и при этом удивительно скверный шадди, а герцогиня Ноймаринен объясняла, как ее мать ухаживала за своими знаменитыми косами.

– Я не видела волос лучше маминых, а ты?

– Можно было бы сказать, что мне повезло больше, но ведь ты знала Катарину Ариго лучше меня, а Каролину Борн не хуже. Вот госпожу Арамона ты пока не встречала.

О дочке спрятанной в Альт-Вельдере капитанши Арлетта умолчала, благо косицам Селины пока не хватало длины. В отличие от ресниц. Георгия задумчиво тронула чашечку, она не хотела ссоры, а графиню все сильней занимала прячущаяся за бархатом компания. Заинтригованная странными голосами, Арлетта не заметила, как вошли мальчишки. Ли и Росио появились одновременно с двух сторон. На сей раз обошлось без цветов, и правильно – она была не дома, она была не одна. Алва оказался куртуазней сына, он честно наклонился над рукой Георгии, а Лионель отодвинул проклятую занавеску, и Арлетта увидела… Левия! Живехонький кардинал сидел у камина, как две капли воды похожего на лаикский, и слушал Карваля, за которым виднелся отороченный алым рукав и кусочек траурной юбки.

– Вы хотели весны, Арлетта? – Рокэ уже обнимал гитару, и где только раздобыл? – Я правильно помню?

– Да… – Георгию нужно спровадить! Пока она здесь, кардинал не выйдет. – Весна танцует с ветрами…

– …а лето поет и плачет!

Это была его первая песня в Сэ. Хозяйка из вежливости попросила молоденького гостя спеть, тот улыбнулся и сбегал за гитарой. Они были вдвоем – Росио устроился возле камина, Арлетта – у открытого окна. Когда замер последний звук, ее обнимал Арно; женщина не заметила, как он вошел, никто бы не заметил…

Забудь о слезах до лета – весна танцует с ветрами…

Забыть о слезах, забыть! Георгия убралась, хватило совести, а Ли у камина говорит с… Арно! Там, за белым бархатом, они кажутся братьями. Арно в черно-белом, маршальском, Лионель – в алом… Почему?

Лето поет и плачет, осень с огнем играет,
Забудь о слезах до снега, лето уходит в осень.

Она воистину чудовище! Другая бы закричала, бросилась бы, смеясь и плача, на шею, упала бы в обморок, наконец, но не сидела бы, пытаясь понять, почему в алом сын!

– Я – чудовище, Росио!

– Вы – чудо.

Слезы все же вскипают, и длинные пальцы немедленно прижимают струны. Видеть чужие слезы, не замечать свою кровь, он в этом весь.

– Ты опять разбил руки.

– Так получилось. Не плачьте и не вставайте.

Осень с огнем играет, зима убивает сразу,
Забудь о слезах до смерти, осень не знает пепла.

Падают каштаны, отскакивают от мраморного пола, с треском лопаются, выпуская блестящие золотисто-коричневые шарики. Осень знает огонь, она сама есть огонь, огню больно, а мы называем эту боль дымом. Память тоже дым…

Зима убивает сразу, зима – это память лета,
Забудь о смерти до смерти, весна обнимает ветер.

– Я все-таки встану, Росио. Там Арно!

– Там? – кровь на струнах, улыбка на губах. – Мы одни, сударыня. Не считая осени.

3

Вот так и понимаешь, какая милая вещь война, милая и простенькая, даже если ты ввалился в медвежью берлогу. Подумаешь, вражеский король или землетрясение, ты давай отсюда выберись! Кровь тебя не вытащит, зато других затянет. Будь твоей роднёй Райнштайнер или хотя бы Придд, это еще имело бы смысл, но братцы здесь не помощники, ну а с матери хватит Олларии…

Эмиль усиленно созерцает картины – значит, злится не на шутку. Когда здесь так или иначе закончится, он проснется или нет? И что запомнит? Надорские и олларийские прогулки не в счет, тут нечто другое, им и займемся.

Чтобы выкинуть из головы лишнее, Лионель пересчитал ряды мозаик на полу, потом оглядел ближайшие полотна. С Манриком и серой в яблоках ногой все было по-прежнему, но в клубах дыма за материнской спиной проступало нечто вроде женского силуэта. Тоненького, невысокого.

Что за маленькая женщина в силах почуять его кровь? Почуять и почти найти? Больше всего похоже на Селину, чью мать он удержал – теперь это ясно – кровью, которой вправе клясться. Сэль накоротке с выходцами, и она верит Проэмперадору, а доверие сопоставимо с любовью и всяко больше ненависти, хотя гизеллы тоже могут многое. Удачно, что выходцы второй раз умирают окончательно… Ну и чушь лезет в голову! Хорошо, что покончено с кудлатой дрянью, плохо, что Юстиниана с Удо нет уже нигде… Юстиниана?!

То, что он нашел, Ли понял сразу, вернее, понял, что нужно делать.

– Эмиль! – Себя маршал слышал не хуже, чем в любом другом месте, но лучше б он соображал с той же скоростью, что в доме фок Дахе.

– Осенило? – Брат пытался улыбаться, но ему было не по себе. – Может, скажешь, где вся эта похабень?

– Во сне. – Эмиль ни кошки не поймет, понять хоть что-то смогут лишь трое. Считая и тебя, если ты, само собой, выберешься. – Близнецы и супруги время от времени влезают друг к другу в сны, имей это в виду, когда женишься. Картинки разглядел?

– Попадись мне этот художничек! Вот уж не думал, что меня замутит от лошади!

– От лошади? – на всякий случай Ли глянул на успевшую стать ближе стену, там по-прежнему красовался Рудольф, причем пеший. – Видимо, дело в масти.

– Тогда бы я старичка Генерала боялся.

Вот и последнее доказательство. Пегое. Галерея не сон и не бред в том смысле, что порождает ее отнюдь не воображение в нее угодившего. Сюда можно попасть, и сюда попадают либо случайно, либо по зову, а вот ты полез сам, иначе б не было тебе никаких пожаров, только пегая кляча на мокрой штукатурке.

– Тебя не затруднит, когда ты все вспомнишь, рассказать сие Райнштайнеру? Он с тобой?

– Вроде бы… Не помнишь часом, за что я хотел тебя убить?

– Помню. – У него должно получиться, и у него получится! – Про лошадку тоже расскажи.

– Ты дождешьс… Ли, стены смыкаются!

– Только сейчас заметил?

– Это не сон! Вы обсуждали эту пакость с Райнштайнером и Приддом.

– А ты, оказывается, слушал? Ну надо же!

– Да, слушал. Нужно выбираться!

– Логично, и ты это сделаешь первым.

– Нет!

– Да. – Ли подхватил братца под руку. – Я могу тебе приказать, и ты послушаешься, но приказывать я не стану. Просто подумай. Я – лучший боец, у меня нет невесты, и главное – я не ты.

– Собака!

– С собаками к Валмонам, в нашей семье их не держат даже на гербе, но это не важно. Важно, что прежде в ней не случалось близнецов, а я на Савиньяка не похож.

– Да неужто?

– Вспомни отца. Вспомни все, что мы про себя слышали. Ты – настоящий Савиньяк, я – Рафиано, Леворукий, змея, сволочь…

– Раз сволочь – убирайся! Сволочи всегда удирают.

– Месяц назад я бы удрал, потому что считал Росио мертвым. Алва важней нас обоих, я заменял Алву, и я бы ушел. Теперь Рокэ вернулся, он справится лучше меня, значит, теперь важней сохранить настоящих Савиньяков.

– Вот ты и сохранишь. Малыша.

– А это, братец, уже не мое дело. Короче, желай мне удачи и проваливай.

– Удачи?!

– Я тебе уже писал, что не умираю и не собираюсь. Обойдемся без прощаний.

Рука не дрогнула, благо Эмиль настроился спорить, а не умирать. Здесь, в сжимающемся мороке. Так и не обтертый кинжал ударил в сердце, смешав две крови. Короткий звук. Не раз слышанный, в первый раз жуткий. Широко раскрывшиеся глаза, твои и не твои, в них сперва удивление, потом – ночь, черная ночь со звездами… Запах дыма, ветер, конский топот. Конец.

Осесть телу на здешний пол Лионель не позволил – подхватил и поднял, хотя не был ни Катершванцем, ни хотя бы Свином – доволок до превратившегося в сгусток дыма портрета. То, что он творил, было не бо́льшим бредом, чем рывок в горную щель, пожалуй, даже меньшим, но как же вовремя он встретил Придда и беднягу фок Дахе!

Арамона швырнул Гизеллу в стену, Удо Борн и Юстиниан сами прижались к старой штукатурке, Ли вырвал из раны кинжал и опустил брата в картину, будто в траву. В ушах зазвенело, в глаза кошачьими когтями вцепился дым, но на ногах маршал устоял. Во многом благодаря тому, что падать на этот пол не тянуло совершенно.

– Живи! – почему он прощается по-алатски? Почему алаты так прощаются? – Попробуй только не очнуться, дрянь эдакая!

Не очнуться, не разбить горников, не напиться по сему случаю с Карои, не жениться на своей Франческе… Поднимать взгляд на картину было страшно, пожалуй, ничего страшнее Ли еще не делал, но он взглянул и увидел, как горит какой-то город – южный, полный статуй и колонн. Мать с Арно и непонятная девушка пропали, зато на пожар любовался кто-то светловолосый в алой тунике и с коротким древним мечом за спиной.

### Глава 8. Талиг. Акона. Талиг. Лаик. 400-й год К.С. 12-й день Осенних Молний

1

Кровь на клинке так и не высохла – достославный из достославных ошибся в нареченном Альдо и в ничтожной, но не в заклятии. Щит остается Щитом, и развязать единожды завязанное может лишь вторая кровь. Гоганни опустилась на корточки перед золотистой, сдерживаемой лишь тонкими лучами пустотой, в которой висел кинжал. Грудь пронзила короткая, знакомая боль – ара узнала ставшую Залогом и ответила, как отвечала всегда. Золотое марево сделалось гуще, а затем разом пропало, и девушка увидела неприятный пир. Бесконечную череду столов украшали блюда с заливными рыбами, и даже отец отца не назвал бы трав и специй, дарующих столь яркую зелень. Укутанные в желе длинные тела словно бы светились, и свет этот скрывал следы от ножей, пробегая волнами от украшенных кудрявыми бантами хвостов к сжимавшим поддельные цветы ртам. Другой пищи хозяева не предлагали, между блюд стояли лишь узкие кувшины с напитками и миски с медленно кипящей густой подливой. Двойные сосуды для сырного соуса Мэллит знала, но здесь не было ни треножника, ни малого огня под ним. Девушка удивилась и попыталась понять и запомнить, а потому не сразу заметила, что неприятное было еще и чудовищным.

Гости не сидели, но толпились у столов, они хотели съесть много и потому спешили, отталкивая друг друга локтями и коленями. Гоганни вгляделась – некоторые казались знакомыми, но она слишком хотела забыть тех, кто окружал лгавшего, к тому же обступившие столы были похожи. Не лицами и одеждой, но желанием есть не из голода и не для наслаждения. Пожирателей рыбы прижимала к столам доступность пищи и то, что за нее не надо платить.

Едва сдерживая отвращение, Мэллит смотрела, как тощий и бородатый кромсает сома и отправляет в рот куски белого мяса. По рукам несытого текла подлива, в бороде запутался кудрявый лепесток от бумажной хризантемы, ярко-желтый, он манил глаз и отвращал душу. Кубьерта порицала тех, кого не насытить, как не насытить болото, и повелевала изгонять таковых, ибо голодные сердцем опасней прокаженных и ненадежней зыбучих песков. Внуки Кабиоховы не чтили этой мудрости и кормили мерзких в ущерб достойным.

Гоганни поморщилась от избытка скверного и тронула ноющую грудь. Ара не отпускала, вот и приходилось смотреть, как жадные набивают рты пищей, а карманы – столовым серебром. На солонках и перечницах имелись клейма, но что с того возжаждавшим всего и берущим лишенное должного присмотра? Косой гость зачерпнул подливы, уронил общую ложку на пол, нагнулся и, даже не обтерев, сунул за пазуху, после чего подцепил вилкой светлый комок, оказавшийся человеческим носом. Острым, с прожилками и темными волосинками в ноздрях. Золотой свет поглощал звуки и запахи, но Мэллит, борясь с тошнотой, схватилась за горло. Она не могла уйти, пока в золотое марево не вернется кинжал с каплей живой крови на конце, и этот миг нельзя упустить! Почему, достославный из достославных не объяснял, но в его словах девушка не сомневалась и смотрела, смотрела, смотрела…

Гости насыщались, однако кипящая подлива не убывала, нет, ее становилось все больше, она угрожала выплеснуться на скатерть. Хозяева так и не появились, зато шевельнулся сом с желтой хризантемой. Он больше не был лишь рыбой – на блюде спал и улыбался половиной лица тот, кто прежде покоился в фонтане. Красные губы сжимали цветок, но одна щека оставалась рыбьей, как и длинное, приросшее к губе щупальце; оно струилось вдоль шеи и уходило в скрывающее тело желе, из которого выступали колено и рука с тремя пальцами. Гоганни торопливо перевела взгляд на соседние столы – и там на блюдах возлежали еще не люди, но уже не пища. Пирующие этого не замечали, продолжая наполнять свои тарелки, и чем больше они брали, тем сильней кипела подлива.

Когда ничтожная поняла, что жадные пожирают друг друга и этим питают спящих? Когда бородатый потянулся за свежим куском к осетру, а косой лишился лопатки, но не заметил этого, продолжая поедать то, что у назначенных в пищу животных зовут огузком? Когда худая и знакомая в малиновом уборе лишилась глаза и щеки, а человек с хризантемой обрел лицо? Или знание родилось из разрывающей грудь боли, нестерпимой, как прозрение?

– Вы… – спящий выплюнул хризантему и провел языком по губам, – вы… вы все…

– Мя-у-р-шшшш!

Это был кот! Кот! Именуемый Маршалом взобрался ничтожной на грудь. Он был тяжел, и Мэллит увидела страшное. Он выпустил когти, и пришла боль.

– Их нет, – прошептала девушка, снимая урчащего. – Нет и не было…

Сон растаял, но ужас не уходил, как и боль в груди. Мэллит зажгла свечу и распустила рубашку. Ранка открылась, и сделали это отнюдь не кошачьи когти.

2

Лионель прикрыл глаза, давая галерее возможность сделать ход и заодно ловя за хвост мгновения перед прыжком в полусмерть. Ухватишь хотя бы мелочь, от нее потянутся ниточки вперед и назад. Мелочь нашлась – алый в золотых капустах бочонок, а вот его хозяина мелочью назвать не получалось. Как угодно, только не мелочью!

Толстый бондарь, его тощий враг, свист арбалетного болта, лужа во дворе, одиноко валяющаяся жердина… Это было, было в… как же зовется городишко, в котором пара не до конца ошалевших бесноватых годами вела войну, и как звали их самих? Пропавшие имена – еще одна монетка в копилку! Выходцы забывают имена и названия, они многое забывают, так не за памятью ли они являются? К кошкам выходцев, к Фридриху на пеньке, не до них, надо свести воедино всё, что удастся вспомнить. Они с Вальдесом – да-да, именно с Вальдесом! – вернулись со двора, где алел бочонок и блестела лужа, потом альмиранте умчался к алатам, а он… Он отправил «фульгатов» допивать этот самый бочонок. В обозримом будущем никто умирать или пропадать не собирался, будь иначе, Ли спустил бы себя напоследок с цепи. Знание, что именно этот бокал и эта женщина могут стать в твоей жизни последними, превратят плохонькое алатское в «Черную кровь», а конопатую – конопатую ли? потом, это потом! – провинциалку в Звезду Олларии. У Марианны не было веснушек… Жаль, что она умерла.

Так, эта… пусть будет галерея, раздергивает память по ниточкам, не давая сосредоточиться. Не выйдет! Он помнит, куда делся Вальдес, и уверен, что никаких сюрпризов не ожидалось, но ведь что-то же вклинилось между одиноким вечером в Западной Придде и созерцаньем семейного портрета, с которого он, надо думать, и сошел. Его никто не встречал, значит, его не позвали даже случайно, как сам он высвистал Эмиля. Любопытно, что братец запомнил… Нет, не любопытно! Не любопытно, не важно, не нужно ничего, кроме дороги сюда, а значит, и обратно.

Открыть глаза, оглядеться. Галерея успела слегка сузиться, зато потолок стал еще выше, хоть что-то хорошее. Странное все же место и дорога странная – от дымящего портрета до разбитых гербов. Любопытно, почему пыль есть только на занавесе, здесь вообще любопытно, особенно картины. Если б они пугали или возбуждали, было бы понятно, но бесконечные драки и добросовестный разврат вызывают смешанную с брезгливостью скуку. Пегая кобыла и та должна быть приятней.

Эмиля призрачная лошадь напугала, а Мэлхен – нет, хотя бросаются же убегающие от собак зайцы к охотнику. В этом что-то было, здесь вообще неплохо думалось и еще лучше забывалось. Ну что б было захватить на грань небытия письменный прибор? Мысль, при всей своей нелепости, потянула другую, возможно, полезную. Прежде чем садиться за рапорт, Ли раз за разом составлял его в голове, а потом единым духом записывал. Сейчас записывать нечем и не на чем, но несколько раз повторенное ляжет на бумагу потом. Возможно.

Думать на ходу или в седле всегда было проще, и Лионель спокойно двинулся вперед, стараясь держаться точно посреди прохода. Логика подсказывала, что отсутствие видимых дверей означает, что он уже не жив, но еще не умер. Выходом в жизнь, скорее всего, был портрет, а смерть могло загораживать что угодно. Наиболее вероятным казались заснеженный Фридрих и камин, который в придачу намекал на гибель двух династий. Ли склонялся к Фридриху.

3

Что ему ударило в голову, Робер не представлял, ведь все было так хорошо! Как именно – забылось, осталось лишь ощущение чего-то славного, да на щеке задержалось тепло, словно от женских волос или от Клемента.

– Твое Крысейшество, – позвал Робер и сунул руку за пазуху, но нащупал лишь рубашку. Ну зачем он ушел, тем более в Ноху?! Что ему тут делать без Левия, без сестры? Эпинэ огляделся: оказалось, он за какими-то кошками забрался на крышу бывшего архива со стороны двора. Внизу блестели лужи, в которых отражалась упрямо и знакомо кружившая голубиная стая, а на террасе стоял кто-то в сером. Не Пьетро и не кардинал. Монах не казался старым, а большего с крыши было не разглядеть – голуби понимали лучше. Эсператист только запрокинул голову к небу, а они уже полетели.

Птицы угадали, а может, привыкли в это время кормиться; клирик вытащил кисет, и бывшая наготове стая устремилась на грешную землю – благое даяние падало именно туда, а хватать куски на лету дано не всем. Святой отец наклонился над балюстрадой, разглядывая слетающихся нахлебников, которых становилось все больше. Серые, белые, бурые – они возникали непонятно откуда и хотели одного – успеть. Нохский ворон ничего не мог с ними поделать, а коты ушли.

Мимо Робера, чудом его не задев, пронесся переливчатый толстяк, Эпинэ невольно отшатнулся. Неожиданно закружилась голова, даже не закружилась, просто перед глазами махнули алым, светящимся изнутри мешком, резко кольнуло в висках и тут же прошло – переливчатый даже не успел спуститься на каменные плиты…

– Лэйе Астрапэ!

Собственный голос Робер узнал, зато все остальное уверенно обернулось пакостным бредом, разве что солнце сияло по-прежнему. Ставший безжалостным свет омывал серые стены, превращая лужи в злобные зеркала, но хуже всего был переливчатый. Гад старательно махал крыльями, однако птичьего в нем осталось немного. Вниз стремился некто тучный, в лоснящейся по швам одежде. Эпинэ ясно видел полускрытую туевым венком плешь, выставленные вперед ноги в туфлях с пряжками, внушительный, оснащенный хвостом-веером зад. Жуткая в своей нелепости тварь была не одинока – со всех сторон неслись такие же… птицы, терраса их не занимала, вожделенная цель была внизу, но ей завладели успевшие раньше. Запоздавшие валились копошащимся на головы, проталкивались вниз, били крыльями и наверняка орали, но в этой Нохе все, кроме Робера, были немы – и люди, и полуптицы, и колокола.

Смотреть на давку не хотелось, и Робер поднялся к самому гребню. Площадь перед аббатством не изменилась, к ней по-прежнему лепились дома, черные, выгоревшие, но дыма видно не было, пожары давно отполыхали. Эпинэ попробовал присесть на крышу, та ушла куда-то вниз, ходить по старой черепице получалось, сесть или хотя бы тронуть рукой – нет. В довершение всего над молчащим городом вставала свинцовая туча, а небо перед ней расцарапывали белые тонкие облачка.

Гроза собиралась стремительно, но заливавший Олларию свет делался лишь ярче. Не выдержав, Иноходец прикрыл глаза ладонями – туча не пропала, просто в нее плеснули то ли крови, то ли заката. В черно-багряных клубах мелькнуло крыло, по счастью, не голубиное, и тут же небо вспорола первая молния.

– Здесь становится скучно, – пробормотал гром, – и мокро.

– О да, – откликнулся ветер, – Эпинэ и тот заскучал, а так хорошо сидел…

– Я не скучаю, – объяснил непонятно кому Иноходец, – мне здесь не нравится.

– Уходи, – разрешил гром, – запомни и уходи.

Странное разрешение, хотя торчать на крыше и впрямь нечего, Робер отнял руки от лица – он был уже на террасе. Один! Монах пропал, но птицечеловечья толпа внизу продолжала толкаться. Наверняка они что-то клевали, наверняка это им казалось вкусным, нужным, главным… В мешанине голов и венков голодно блеснуло – кто-то выхватил нож. Крылья стали не нужны, крылья исчезли, а вот хвосты остались. Голубиные распущенные хвосты, за которые хватали соперники. Зачем?! Неужели втоптанные в грязь крошки стоят крови? Или там, под кипящей кучей, есть что-то еще? Есть! Смерть, и много.

### Глава 9. Талиг. Акона и окрестности. Талиг. Лаик. 400-й год К.С 12-й день Осенних Молний

1

Больше Савиньяк не сомневался – в смерть галерея выдавливает, а в жизнь нужно либо вырываться самому, либо ждать помощи. Если он сейчас просто без сознания, шанс в лице Вальдеса у него есть, и немалый. Ротгер знает про госпожу Арамона, да и сам далеко не прост, хуже, если альмиранте загуляет, и совсем плохо, если никакое тело нигде не лежит, исчезли же Джастин, Удо Борн и Свин.

– Капитан Арамона, – тоном благосклонного Проэмперадора произнес Савиньяк, – мне нужно с вами поговорить. О вашей недавней просьбе.

Будь Свин поблизости, он бы не замедлил явиться, но у выходцев свои невозможности. Надеяться можно только на Вальдеса и на себя. Ты жив и в силах затащить сюда родных при помощи крови. Ты сошел с портрета и сумел отправить туда брата, сделав с ним то, что Придд и Мэллит проделали с выходцами. Сами себя упокоить Джастин и Удо не могли, так что прижаться к картине и ударить себя в сердце – не выход, да и не получится это. Даже если притащить обломки от камина и соорудить из них что-то вроде постамента, помешает рама. Попытаться рассечь холст? Не исключено, но что просочится в эту дыру и как это аукнется горячим?

Глядя прямо перед собой, маршал прошел между двух почти отражающих друг друга развратов – монастырского и дворцового, остановился, очередной раз оценив ширину прохода – она почти не изменилась. Если стены не готовятся к прыжку, они будут сползаться очень долго, вопрос – зачем?

Госпожу Арамона загоняло к коронованной Холодом дочке. Иноходец, если Айрис правильно поняла его, а Селина – Айрис, умирал. Рокэ искал непонятных вассалов, а с песенным бергером и вовсе никакой ясности: как-то зашел, как-то выбрался или его выдернули? Вытащить можно кровью и очень похоже, что именем. Алва, кажется, может и так, и этак… Может, не «мог»!

Рокэ жив. Отправляя Уилера на поиски, Лионель всего лишь надеялся, а сейчас даже не верит – знает. Это именно знание, и пришло оно после ухода Вальдеса, иначе бы Проэмперадор с адмиралом на радостях самое малое полезли бы пить на крышу. Объявился гонец? Тогда бы означенный Проэмперадор послал за Ротгером и схватился за перо. Нет, вестей не было, так может, он, оставшись один, увидел Рокэ, как прежде мать?

Плевать, что ты не помнишь, главное, ты – это ты. Проэмперадор Севера и Севера-Запада может отвернуться от своей войны, только если за нее взялся регент. Не Рудольф – Росио. Ворон делает сейчас то, чего от него летом ждал Хайнрих, – летит на север, и ты, сидя в городишке с выскользнувшим из памяти именем, это понял и куда-то бросился. Не на помощь – будь с Алвой что-то не так, бездумно успокоить Эмиля не вышло бы. Соврать – да, он и прежде врал, только ложь была бы осознанной.

Чудовище! Так Каролина Борн называла мать, так мать со смехом называла сына, Росио, себя, Бертрама… Они – талигойские чудовища, они нужны Талигу и друг другу, а значит, бросят себя на кон, лишь когда иначе нельзя. Он бросил, а после заявил брату, что нужно сохранить настоящих Савиньяков. Эмиль – настоящий, это очевидно всем, а Лионель? Неважно! В этом местечке главное – не давать мыслям разбегаться. Только вперед, пока есть куда; упрешься во всех смыслах в тупик – пойдешь назад, не сворачивая и не отвлекаясь.

Итак, Алва нашелся, но с кем и где его носит? Сагранна, Вараста, даже Эпинэ слишком далеко, чтобы маршал Савиньяк рискнул головой в Западной Придде. Зная, что регенту еще ехать и ехать, Проэмперадор не покинет армию, а он покинул. Выходит, Рокэ показался в пределах Кольца, в месте, которое не спутаешь ни с чем. Зимние поля безлики, как и постоялые дворы, и мелкие городишки, но проезжая мимо Олларии, Алва не преминул бы туда завернуть, а завернув, не обошел бы стороной место, в котором пытался умирать.

В Нохе плясала королева Холода, бил в небо зеленый призрачный столб, и первый серьезный бунт случился тоже там. Туда рвались городские бесноватые, и в это самое время в бывших комнатах Ворона ждала еще неясной беды мать и билась в своей шкатулке древняя маска. Если гальтарские лики в самом деле открывают призрачные двери и в состоянии помнить, они почуют возвращение Алвы к пролитой некогда крови. Одна беда – вид Рокэ в зачумленной Олларии Савиньяка не успокоит, а встревоженный Проэмперадор не отстанет от регента, пока не убедится, что с тем все в порядке. Что ж, долой Ноху и заодно всю столицу, но тогда… Лаик?

По словам матери, в поместье бесноватым не место, да и Уилеру было велено завернуть именно туда. От Жеребячьего загона до заставы в Мелане – больше недели. Всем, но Росио с Анталом – пять дней. Если озаботиться заводными лошадьми и бросить все лишнее. И всех. Правда, когда Уилер уезжал, горело не слишком сильно, а новостей о горниках и эйнрехтцах прежде Мелане регенту не узнать. При таком раскладе понять, чем стала Оллария, важней. Алва не мог туда не сунуться, ну так, значит, он сунулся и вернулся.

Гадать, что его убедило в том, что Ворон в столице уже побывал, Лионель не стал, ему хватило своей уверенности.

– Все дороги ведут в Лаик, – сообщил Савиньяк Фридриху, до которого как раз добрался. Неистовый не ответил, но Лионель просто хотел услышать свой голос. Услышал. – Все талигойские дороги.

Пора было поворачивать к фамильному портрету, выход был, если был, именно там, но Ли отчего-то вновь оттянул занавес. Осколки так и лежали у выстывшего камина. Огромного, безликого – ни решетки, ни щипцов, ни пепла. Знал ли бедняга огонь или только и видел, что осколки величий? Сожалеть о каминах, угодив в ловушку, предельно глупо, но… Остывшие ходят от холода к холоду, тогда дорога горячих от тепла к теплу! От тепла или… от огня? Гореть здесь нечему, разве что полотнам, но дарить такому огонь? Обойдутся.

Серую тряпку Лионель сорвал одним рывком, вложив в него всю силу. Пыльный занавес покорно накрыл несчастного дракона, взметнув облачко пыли. С огнивом, как и с кинжалом, Савиньяк не расставался, но просто затолкать полотно, пусть и сухое, в мраморную пасть и высечь огонь казалось слишком уж легким. Маршал, заставляя себя не спешить, располосовал на удобные лоскуты свой, видимо, предпоследний шанс, потом зачем-то поднял голову Победителя Дракона и узнал Франциска. Этот выполненный с гальтарской дотошностью бюст рисовали на уроках унары, но в год восстания Эгмонта король разбился. Лионель смутно припомнил попытку привязать это к следствию, не привязали – Сильвестр тогда еще не торопился. В Жеребячий загон прислали новую копию, судьбой осколков капитан королевской охраны не интересовался, но это были они. И это были задворки Лаик, иначе с чего бы пропавший клирик, узнав, куда загнали самозваных суз-муз, так озверел? С чего бы он вообще сидел в Жеребячьем загоне?

– Благодарю, ваше величество! – Савиньяк осторожно пристроил марагонца у дальней стенки камина. Не выйдет – значит, не выйдет. Обычное, не промасленное полотно так просто не поджечь, но здесь вышло сразу. Стосковавшийся по огню камин полыхнул, будто в него затолкали брандер, ревущее пламя выплеснулось наружу, пожирая Зверя, Дракона, Победителя. В лицо дохнуло чудовищным жаром, и Ли сперва невольно отступил, а потом усмехнулся и четко, как на дворцовом приеме, шагнул в разгорающийся закат.

2

Грато Арно узнал сразу – попробуй его, такого, не узнай! Жеребец разыгрался не на шутку, впору самому Моро! Серый змей бил задом, вскидывался на свечу, делал здоровенные, будто через речку сигал, лансады, но взгромоздившийся на братнее сокровище Эмиль держался. Арно следил за поединком без особого волнения – лошадей, способных сбросить старшеньких, теньент еще не встречал; вот что было странным, так это тишина. Не ржал конь, не стучали копыта, не шумели деревья, хотя ветер был, и немалый, – здоровенные вязы гнулись, как тростники над озером. Поднявшаяся пыль мешала смотреть, Арно подобрался поближе, и зря. В лицо летучей мышью бросилось что-то темное и большое… Шляпа! Черная шляпа с алым фамильным пером, хоть сейчас лопай! Теньент нахлобучил память былой глупости чуть ли не на самый нос и едва успел отскочить, давая дорогу разнесшему мориску. Грато надоело плясать, он сорвался в бешеный галоп. Ничего, вернется шелковым. Арно проводил глазами летящего вдоль пруда простоволосого всадника, понял, что напялил маршальскую собственность, рассмеялся, и тут Эмиль, перелетев через голову лошади, грохнулся наземь. Взметнулась туча пыли и показавшихся искрами листьев, закрыв и брата, и коня. Упасть может всякий! Если лошадь споткнется или не впишется в поворот, если сплохует всадник, но с этим – не к Савиньякам!

Только бы обошлось, кляча твоя несусветная, только бы обошлось! Арно бежал, твердя эти слова, как заговор, и ведь сработало! Он не покрыл и половины расстояния, а Эмиль уже поднялся и вовсю отряхивал мундир. Теперь будет злиться, а кто бы не злился, вылетев из седла на глазах младшего брата? Быть искусанным виконт не рвался, вот и отступил сперва в кусты, а затем к пруду. Не перестававший дурить ветер швырнул в лицо едкую дымную горечь. Это не листья жгут, это пожар!

Арно ошибся совсем немного – пожара еще не было, горел мчащийся наметом Грато. Хвост и грива полыхали кострами, но ошалевший мориск в жуткой тишине летел мимо спасительной воды. Виконт кинулся наперерез сквозь кусты, ломая ветки, оставляя на них клочья одежды… Он успел! И отскочил в сторону, а мимо пролетела уже не лошадь, пусть и обезумевшая. Вперед, к невидимому еще городу, несся рыжий ненавидящий огонь, от Грато в нем оставалась лишь задняя нога.

Арно еще хватило на то, чтобы выскочить на дорогу и найти след. Огонь не тронул седую пыль, след оставило лишь конское копыто. Подкова без единого гвоздя отпечаталась просто отлично. За каким-то Змеем теньент наклонился, но свитая из дыма и пыли плеть саданула по глазам, и его вышвырнуло в ночь. В собственную постель и войну.

Вставать было явно рано, засыпать – поздно и, что греха таить, страшновато. Разогнавшееся, как после хорошей пробежки, сердце успокоилось быстро, но на душе становилось все гаже. Чувствуя себя последней скотиной, Арно высек огонь и принялся одеваться, но успел натянуть разве что штаны.

Стук был деловым, негромким и ужасно своевременным. На ходу приглаживая волосы, теньент бросился к двери, за ней стоял ординарец Валентина.

– Сударь, – обрадовал он, – господин полковник приносят свои извинения, но вы ему нужны.

– Я не спал, – успокоил Арно, всовывая руки в рукава, – то есть проснулся.

– Вы зажгли свет, – подтвердил «спрут». – Полковник не велел вас будить.

– То есть как?! А, сам спрошу…

3

Света хватало, дыма тоже, обычного горького дыма. Осенью в Сэ жгут костры, а на шее мраморного оленя появляются рябиновые бусы, они тоже горчат. Горечь рябины, горечь дыма, горечь хорошего вина…

– «Предвещает погоню…» – Отец наклонился, поднял нитку рябиновых бус и засмеялся. – В Черной Алати погоню, жизнь и охоту зовут одним словом.

– Алэтэш.

– Ми тоже знает?

– Нет, и он не Ми!

– Это ему так хочется. – Рябиновые бусы отправились в генеральский карман. – Свой трофей я посеял, хоть твой постерегу. До свадьбы.

– Папа!

– Ты не только своего прозвища не боишься, но и нас с Арлеттой.

– А чего вас бояться? – Бусы можно было сто раз спрятать, кинуть на счастье в огонь, прихватить на память, дельце того стоило, а он оставил почти на виду. Родители вечерами гуляют у воды, отец наверняка бы заметил и сказал матери. Лучше он и здесь, чем какая-нибудь камеристка… – Я хотел, чтоб ты нашел.

– Однако, – генерал пристально взглянул на еще даже не унара. – Бояться пора тебя. Каролину ты, по крайней мере, напугал: она просто счастлива, что Ги старше тебя и в Лаик вы разминулись.

– А уж как мы с Росио счастливы! – не утерпел Лионель. Поездки в Гайярэ становились все тошнотворней, и не только из-за стихов о неизбежной разлуке и невозможной любви. Высоких чувств Ли ни к кому не испытывал и испытывать в ближайшее время не собирался – его бесили навязчивые рассуждения, что будущему главе дома Савиньяк лучше отдать войну брату и заняться тем, что требует тонкого ума.

– Я тоже счастлив, – засмеялся отец, – особенно в сравнении с Пьером-Луи. Ты – хороший наездник, Ли, тебе можно доверить любую лошадь. Успеть бы еще увериться, что тебе можно доверить армию, братьев и мать.

– Как?! Зачем? – не понял, да что там не понял – обалдел Лионель. Отец засмеялся.

– Я хорошо старше матери, и я – военный, а ты старше братьев. Особенно Эмиля.

– Арно, – поправил Ли. Отец покачал головой.

– Эмиля. С Арно наверняка не скажешь, Малыш еще слишком малыш… Росио старше тебя, но вы все сильней походите на друзей.

– Мы друзья!

– Надеюсь, но вас двое, и вы можете встретить одну женщину.

– И что? Выбирает тот, у кого есть выбор. Один мужчина из двух женщин и одна женщина из двух мужчин.

– Вижу, Лахузу ты уже освоил, но это теория. Ты, именно ты, готов доверить выбор женщине? Она может выбрать не тебя.

– Она и выберет не меня. Если у нее есть глаза и мозги!

– У женщин еще бывает сердце… – маршал Савиньяк улыбнулся чему-то своему. – Тебе все-таки пятнадцать, это слегка успокаивает.

– Мне будет тридцать пять.

Каменный олень тянется к усыпанной листьями воде, в синем небе тает серенькое облако, рука сжимает откуда-то взявшееся рябиновое ожерелье. Отец давно убит, Сэ сгорел, осень кончилась. Алые бусины пахнут не ягодной горечью, а кровью; рядом никого нет, но дворец все еще смотрится в озеро, а ветер забрасывает парк летучим золотом. Жаль отворачиваться, но ему не пятнадцать! Собственно говоря, поэтому и жаль…

– Ты хочешь в Лаик?

– Я хочу выйти, и я выйду.

Лаик… Изувеченные омелой вязы, то мокрые от дождя, то пыльные, готовые от первой же искры вспыхнуть, то заснеженные. Деревья помнят многое, но молчат, как и ставшая гауптвахтой часовня, и громадное, гулкое здание. Вечная полутьма, бесконечные переходы, по которым гуляет эхо. Призрачные монахи, крохотные серые слуги, черно-белые унары. Танкредианцев прогнали, но комнаты так и остались кельями – переделать трудней, чем начать с чистого листа… К Леворукому философию, сейчас главное – Лаик. Стук детских клинков, бобовая похлебка, первая присяга, мордатый пучеглазый ментор, пламя факелов. Ровно горящее и мечущееся, растрепанное. На каменном полу валяются знакомые тючки, ничком лежит темноволосый унар, живому так не упасть.

Смутно белеет мрамор, корчатся тени, одна заметно темнее других – невысокая, стройная, явно человеческая, только людей, кроме лежащего, здесь нет. Черная тень – то ли женщина, то ли клирик – не знает о своей невозможности; ей нужно к стене, и она не то ползет, не то струится. Выглядит жутко, растерзанные картечью, не говоря о повешенных и скелетах, куда приятней. Вот и стена. Темные плиты рядом с пьяной тенью кажутся чуть ли не светом, черный силуэт льнет к древнему камню, обретает четкость фрески, но не плоть. Это клирик. Олларианец. Вскинутая рука, красивое, еще молодое лицо залито кровью. Супре! Герман Супре и унар Паоло, которых все-таки убили. Вступая на чужую тропу, Лионель увидел их, как Селина увидела бросившуюся на кинжал женщину в красном.

Тропы выходцев ведут от холода к холоду, он просто встретил несмерть и угодил в нее же, но главное не это, а сложившаяся наконец мозаика. И камин в Старой галерее, стен которой уже не коснуться.

### Глава 10. Талиг. Акона. Талиг. Лаик. Талиг. Окрестности Аконы. 400-й год К.С. ночь с 12-го на 13-й день Осенних Молний

1

О том, что до безобразия аккуратная комната только что была спальней, можно было догадаться лишь по хозяину без мундира и паре небольших вьюков. Все остальное успело перекочевать в полковой обоз.

– Доброго, видимо, все же утра, – Придд встал и протянул руку. – Ситуация требует вина, но нам через два часа выступать и двигаться форсированным маршем.

– Выступим, – заверил Арно. – Спать можно и на ходу.

– У меня не получается, – признался однокорытник, – кстати, о «выспаться». Тебе что-то снилось?

– Чушь, – скрытничать виконт не собирался, – но какая-то подлая. Грато сбросил Эмиля, а потом загорелся, сбежал и устроил пожар. И еще эта нога…

– Какая нога?

– Правая задняя, она так и осталась серой в яблоках.

– А маршала Лионеля ты не видел?

– Нет. До Грато была Селина… Девица Арамона. Она предложила мне кота, ну чтобы я на нем поехал, я огрызнулся, а Сэль ткнула мне в нос Фельсенбурга. Дескать, он на своей кошке ездит, и ничего… Постой! Я спятил, или к тебе вечером Мелхен приходила?

– Ты вполне в своем уме. – Валентин положил на стол серебряную звездочку. – Более того, я надеюсь, что пребываю в том же состоянии. Арно, я был бы тебе очень признателен, если б ты одновременно со мной порезал себе левую руку.

– Кляча твоя несусветная! – Когда Валентин спятит, мир накроется кошачьим хвостом. Трехцветным. – То есть да, режем, конечно, а зачем?

– Очень надеюсь, всё дело в моей необузданной фантазии. Я тоже видел неприятный и необычный сон. Сам по себе он ничего не значит, но тебе тоже приснилась…

– Пакость, – подхватил Арно. – Так ты видел Ли?

– И его тоже. – Придд уже держал кинжал. – Нужно надрезать запястье, и пусть кровь прольется на эсперу. Ты никогда не думал, зачем Адриан их сделал?

– Так ведь известно давно! Выходцы…

– Дело в том, – словно бы извинился полковник, – что первые упоминания о выходцах, которые я смог найти, относятся к середине второго кабитэлского круга.

– То есть при Адриане их просто не было? Режем?

– Одну минуту, – Валентин подложил под эсперу что-то, сперва показавшееся тарелкой, но бывшее зеркалом в узкой серебряной рамке. – Режем.

Крови Арно не боялся ни чужой, ни своей, но почему-то зажмурился. И это после лекарского обоза! Как же там пахло этой… таволгой. Уж лучше дым, особенно не пороховой. Как осенью в Сэ, когда в парке жгли листья и ждали сперва отца, потом братьев…

2

– Так мне признаваться, – зевнул Салиган, – или как?

– Признавайся, – Алва чуть ли не впервые после встречи в Хандаве провел ладонями по глазам. Забивать ему голову голубиным бредом сейчас было бы свинством, но завтра придется рассказать все. – Я еще не сплю.

– Вы уверены? – Эпинэ растер запястье. – Я за себя не поручусь. Давайте обсудим, что получилось, завтра.

– Обсудим завтра. – Неужели согласен?! Выходит, ему опять худо! – Но рассказать придется сейчас, иначе забудем.

– Я видел голубей, – забудешь такое! – их кормили, и они почти стали людьми, но крылья остались. И хвосты… Выглядело отвратительно…

– Они дрались? – Алву полуптицы не удивили. – Как голуби или как люди?

– Как в Доре… Хотя ты же не видел!

– Ты уверен?

– А…

Брякнуло. Салиган вытащил из подтаявшей кучи венец, встряхнул и нахлобучил на кубок.

– У видений есть одна чудесная особенность, – объявил он, – поверьте бывшему лжесвидетелю. Доказать, что я видел не то или вообще ни змея не видел, нельзя.

– Это к чему? – до странности рассеянно осведомился Валме.

– К тому, что Эпинэ лучше выставить. В противном случае я либо растравлю его раны, либо подорву молоденькую веру в меня, а это такое приятное чувство… Рокэ не считается, у него был повод.

– У меня тоже, – почти засмеялся Робер. – И потом, гаже моих голубей не придумаешь.

– Я предупредил, – Салиган по-менторски погрозил пальцем. – Итак, для затравки мне показали что-то вроде дуксии. Дрались совсем как у нас, но разглядеть милые подробности я не сумел. То ли мои коллеги перебрались в дворцовую прачечную в надежде во всех смыслах отстираться, то ли клубилось не у них. Я выискивал родные черты изо всех сил, но видел лишь деяния, а вцепиться с разбегу в физиономию может не только Дженнифер и не только Краклу. В конце концов паром заволокло все, а потом этот пар стал чем-то вроде холстины… Эпинэ, вам самое время выйти.

– Нет.

– Вот этим проэмперадор и отличается от дуксов.

– Кстати, о проэмперадоре. – Валме встал и подошел к Ворону. – Твой Леворукий… который получился у премудрой… не может быть обычным Савиньяком?

– Для этого мы слишком хорошо друг друга знаем.

– Я тебя в Нохе чуть за выходца не принял… – виконт казался чуть ли не смущенным. – Понимаешь, я видел Савиньяка, правда, не в столе, он минут десять здесь крутился.

– Лионель или Эмиль?

– Лионель подходит лучше. Эмилю меняться не с чего, и вообще он жениться собрался, а этот… Ты на бастионах похоже глядишь. Уилер говорил, как от Савиньяка гаунау шарахались, так вот я их понимаю, выглядел наш маршал на редкость… закатно.

– Как он появился?

– Вошел, – почти огрызнулся Марсель. – Как человек, через дверь, а дальше какая-то ерунда. Я его ясно видел, он меня – нет. На вас тоже не смотрел, то есть смотрел не на вас.

– Уилер никого не заметил?

– Никого, и Готти тоже.

– Давенпорт гулял по Надору. – Рокэ спокойно пересек помещение и открыл дверь. – То, что кто-то однажды сделал, рано или поздно повторят. Капитан, пошлите за Коннером и возвращайтесь. Вы мне нужны.

– А мы? – Салиган сунул палец в лужицу, а потом предложил коту. Кот лизнул пару раз и отвернулся. – Мы с мокрой тварью тебе еще нужны?

– Возможно, – протянул Ворон. – Марсель, куда именно смотрел Ли?

– За Танкреда, а потом положил руку на кинжал, шагнул вперед и сгинул.

– С какой стороны были ножны?

– Слева, но с Савиньяком это ничего не значит.

Тени дрогнули и забились – Салиган вытащил факел из гнезда и светил прямо в лицо Танкреду. Основатель ордена Знания хранил многозначительное молчание.

– Ни кошки он не знает, – снял с языка перепуганную шутку Салиган.

– Скорее уж ни совы́, – Алва уже стоял рядом. Робер тоже подошел, в нише не было ничего, то есть была обычная, тонущая в полумраке стена и статуя, которую внезапно захотелось разбить.

3

– Думаешь, вышло? – Арно тронул мизинцем блестящую звездочку. Кровь почти подсохла, утратив свою жутковатую загадочность, а бурые пятнышки не восхитят и не испугают. – И что с этим теперь делать?

– Эту эсперу я взялся передать маршалу Лионелю. – Придд отнял от ранки платок, аккуратно свернул и прикрыл серебро и кровь. – Курьер выедет одновременно с нами, мне остается дополнить уже готовое письмо.

– Ты собрался написать, что мы тут устроили?!

– Разумеется, но если тебе неудобно за свои чувства, я объясню твое участие своим приказом.

– А что, были чувства?

– Мне так показалось. Если я ошибся, извини.

– Нет, это ты извини! – Арно Сагранна уже была по пояс, словно они с Валентином только что выдули полдюжины «Крови». – Пусть Райнштайнер тебе и передал, я хочу извиниться лично. Сам не знаю, что на меня накатило! Вас, конечно, не любили, но ведь был же еще и Джастин…

– Именно, что был, – негромко подтвердил Придд. – Мне кажется, причина твоей былой неприязни ко мне в том, что ты – очень хороший друг, а я сделал то, чего ты подспудно ждал от Окделла. Это ему следовало освободить Первого маршала, получить перевязь и появиться в Старой Придде, а я словно бы его обокрал. Внесли свою долю и мои манеры вкупе с нашей фамильной репутацией.

– Да уж, – хохотнул Арно, – манерочки у тебя… Убивали и за меньшее. Я ведь готов был поклясться, что ты ненавидел Дикона и ему завидовал!

– Но я в самом деле ненавидел.

– Не придирайся! После Та-Раканьих плясок его бы и Катершванцы возненавидели, если б были в Олларии.

– В том-то и дело, что я возненавидел Окделла заметно раньше. Не скажу, что из зависти, скорее это похоже на отношение к святотатцам.

– Чего-чего?! А ну-ка объясни!

– Изволь. Юстиниан много рассказывал о Вороне. Достаточно, чтобы я начал не только восхищаться этим человеком, но и на него надеяться.

Так вышло, что с другими родными брат понимания не нашел, только со мной. В свой последний вечер он сказал, что пора разорвать круг, в который нас загнала семья, и что хоть Алва и не брал прежде оруженосцев, он всегда подставит плечо. Я не понял, говорили они обо мне или еще нет, но перед Фабиановым днем не мог отогнать надежду на то, что герцог Алва назовет мое имя… Оставил же он мне мориска, которого прислал Юстиниану взамен убитого.

– Валентин…

– Пожалуйста, дай мне закончить. Чуда, как ты знаешь, не произошло. Я, согласно семейной договоренности, достался Рокслею, но Кэналлийский Ворон оруженосца все-таки взял.

– Это я просил Ли, а он договорился с Рокэ!

– Какое это имеет значение? Мне стало горько, но я понял Первого маршала, он не мог не помочь тому, чью жизнь решили перечеркнуть другие. Я смирился с выбором Алвы и стал ждать, я этому неплохо научился.

Оставаться в Олларии я не собирался, как и делиться своими планами. Меня освободят от присяги, и я попрошусь в Торку. Я служил и, как мог, учился, но я не слепой. Сперва я видел напыщенного глупца и нахлебника, потом – подлеца и, наконец, отравителя. Это очень трудно объяснить и еще труднее понять… Арно, я был оскорблен сразу за Первого маршала и за Юстиниана. Алва помог «спруту», и брат ответил ему искренней привязанностью. Юстиниан был готов за своего старшего друга умереть, а возможно, и умер. Ворон вновь протянул руку сыну врага, но в этот раз его ждала отвратительная смесь спеси с неблагодарностью. Мне кажется, кто-то пришел.

– Точно. Может, твой курьер? Кажется, двое.

Это был не курьер. Не курьеры!

Райнштайнер выглядел выспавшимся и многообещающим, Ариго – наоборот.

– Когда мы станем генералами, – успел шепнуть Придду Арно, – мы по утрам будем такими же!

– Здравствуйте, господа, – бергер не преминул оглядеть комнату, начиная со вьюков. – Садись, Жермон. Я имею обыкновение расспрашивать, но сейчас, с учетом того, как мы вас нашли, уместней начать с рассказа. Генерал Ариго видел сон, и нужно очень своеобразно мыслить, чтобы его разгадать. Полковник Придд, попытайтесь сделать это, а потом мы обсудим ваши выводы и ваши видения, если они были.

– Господин генерал, – Валентин отнял от ранки платок, – сперва я должен сообщить, что мы с теньентом сочли правильным нанести свою кровь на адрианову эсперу. Есть небольшая вероятность, что это поможет герцогу Алва, Проэмперадору Савиньяку и маршалу Лэкдеми, где бы они ни находились.

– В таком случае, – бергер неторопливо вынул кинжал, – мы с генералом Ариго обязаны присоединиться.

4

– Ты помнишь, что Савиньяки имели право клясться кровью?

– Что-то такое вроде было.

– Не делай этого. – После Фельпа придется решать очень много, но сперва – хлеб и Гальбрэ, будь он неладен! – Ни при каких обстоятельствах.

– Куда мне при живом тебе в Первые маршалы, я и простым толком еще не стал.

– Мир маршалов высидеть не может, а в войны они сами вылупятся, было бы подходящее яйцо. – Присягу Ли опознал с ходу, значит, не показалось: Франциск связал-таки короля с Первым маршалом кровью. Связал и не понял, что натворил! – Граф Савиньяк, нам нужно раз и навсегда договориться. Ты не станешь принимать ультиматумы в надежде протянуть время и выкрутиться. Поддаваться на шантаж заложниками ты тоже не будешь, особенно если речь зайдет обо мне.

– Изволь, но с одним условием.

– Мать отправишь в Савиньяк. Прямо сейчас, Бертраму я напишу.

– Она не уедет из Сэ, пока не уймутся Мараны.

– Для Маранов есть Райнштайнер. Ты имел в виду это?

– Нет. Я не поддамся на шантаж, даже если тебя привяжут к пушке, но и ты через меня перешагнешь. Через всех нас – меня, мать, Малыша…

– Спасибо, что не добавил «если потребуется». Валме или Рамон?

– Оба, но один – твой. Тот, что останется, мне. Загадывай.

– Валме – дракон, Рамон – решка.

– Принято.

Золотой кружок взмывает в небо и не падает, а, распугав птиц, зависает над одиноким столбом, неотвратимо наливаясь кровью. Нужно во что бы то ни стало разобрать имя, но попробуй что-нибудь прочесть на солнце!

– Дракон.

Кто-то всегда уходит, кто-то остается, и над ним вьются птицы, вечно вьются… Черное по красному, крылья заката могут быть лишь такими.

– Эпинэ, опять спите? Потерпите еще несколько минут, и на сегодня все!

– На сегодня? Мокрый камень ловит огненные сполохи, сходят с ума алые ройи, а люди уже сошли. Древней кровью вечер ал! Сердце…

– Чушь, – фыркнул Салиган, – даже если оно стихи.

– Песенка, – поправил Алва, – Ро, где ты ее откопал?

– Не знаю… Это опять кэналлийское?

– И как я сам не догадался? – удивился дукс. – Вы без смерти и песенок просто жить не можете!

– Не можем, хоть и не в этот раз. Судьба играет на гитаре, но своих слов у нее нет.

– То есть это твое художество? – зевнул Салиган. – А ты – кэналлиец, так что без разницы… Ладно, на сей раз мы с Раймоном убираемся всерьез.

– Перебор, – вяло укорил Валме. – Дождитесь утра, и мы с Готти вас проводим, а сейчас, увы… Я сплю.

– В самом деле, увы, – резко бросил Алва. – Потому что спать будут другие. Антал, утром пятого дня нам нужно быть в Мелане.

– Хвост бы сбросить, – нахмурился как раз вернувшийся «фульгат». – Облезл… простите, господин регент, надорский герцог не выдержит, да и ноймар… В обычном виде он – молодец, а сейчас как бы руку вконец не угробил.

– И еще барон, – напомнил, окончательно приходя в себя, Робер. – Он все же не военный.

– Коко выдержит, – Салиган знакомо почистился, – тем паче рядом с регалиями. Если с вами что-то случится, Коко их спасет.

– Не в этот раз, – отмахнулся Алва. – Едем я, Джанис, Эпинэ с Дювье, Марсель и Готти. Остальные предаются отдохновению, после завтрака Проэмперадор Варасты им все объяснит.

– Проэмперадор чего?

– Варасты. И заодно вице-экстерриор; вы его знали как генерала Коннера.

– Мы с Котиком господина Прымпердора немедленно поздравим, – пообещал Марсель. – А папенька пришлет в Тронко инструкции, как вести себя с дураками и чем облагородить бакранский сыр. Робер, как по-твоему, Коннер справится?

– Разумеется! Рокэ, с Эрвином, с графом Литенкетте лучше поговорить тебе, иначе он не поймет… Не поймет, почему ты его раз за разом отталкиваешь. Со столицей, с гаданием этим…

– Ошибаешься, – Рокэ провел рукой сперва по мокрому камню, а потом по лицу. – Литенкетте не поймет, если я начну объясняться. А, будь по-твоему, зайду к нему сам! Рамон, нам слегка по дороге, выедем вместе. Уилер, через два часа в полной готовности на конюшне, на каждого – по три лошади. Валме с Готти – четыре.

– Будет сделано. Господин регент, разрешите задать один вопрос.

– Если про Савиньяка, то мне он нужен не меньше, чем вам и матери. Поднимайте своих и суньте куда-нибудь эту радость.

– Слушаюсь. – Уилер равнодушно взял древнее величие и стремительно, хоть и без суеты, исчез, неожиданно и горько напомнив Никола. Маленький генерал тоже бы не ушел, не спросив про своего «Монсеньера», а «Монсеньор» все еще надеется. Вопреки здравому смыслу и золотому спекшемуся комку…


Одного Один не ждал! Полночь!


– Кончилась полночь, – неисправимый Салиган очередной раз почистил рукав. – И правильно сделала, а вот тебе нужны часики. Я даже знаю, где их спереть.

– Ты уже спер, – напомнил Алва. – Ро, часы придется взять. Подарок вора приносит счастье.

Позади странно застучало. Очень странно! Эпинэ рывком обернулся – на краю стола тряс лапами котенок, ему было мокро и противно.


Одного Один не ждал! Полночь!

> Когда так плохо, что может стать только лучше, надо радоваться. Главное знать, что не только не может, но и не будет…

> Девица Селина Арамона

> Убивать надо тем, до чего можешь дотянуться, а жертвовать можно вообще всем, начиная и заканчивая собой.

> Лионель, граф Савиньяк


## X. «Смерть»[2]

> Я ваши точки зрения выслушал.

> Они с моей не совпадают.

> Решение принимается единогласно.

> Шарль де Голль

### Глава 1. Гайифа. Трикала. Талиг. Кабаний Лог. Гайифа. Тригалики. 400-й год К.С. 15-й день Осенних Молний

1

День маршал Капрас начал в странном настроении, раздраженном и при этом по-дурному смешливом. Виной тому был редкий по глупости сон, где прибожественный Лидас в багряных казарских одеждах тащил на руках матушку Цагари, а та хлопала в ладоши не хуже Гирени. За парочкой, как цыплята за наседкой, хромала дюжина казаронов с обутыми левыми и босыми правыми ногами. Разноцветная процессия важно ползла длиннющим расписным коридором, выход из которого заступил подбоченившийся Турагис. Казароны грозили стратегу саблями, гигант в ответ лишь хохотал. Опасаясь драки, Карло попытался обогнать легата, но пол оказался сплошь покрыт пьяными в стельку птицами. Мало того, Турагис, отсмеявшись, принялся швырять в Лидаса драгоценностями, через которые легат равнодушно переступал. Поняв, что птицы никакие не птицы, а притворяющиеся таковыми кольца и браслеты, маршал принялся их сгребать в оказавшийся под рукой огромный пахучий сапог. Было противно, но копошащихся на полу побрякушек хватало на десяток конных батарей.

Карло нагреб уже полсапога, и тут слетевший с потолка Микис вывалил из казначейского мешка здоровенного нухутского петуха; петух забулдыкал и принялся с чудовищной скоростью клевать будущие пушки. Пришлось выхватить пистолет и пристрелить ненасытную дрянь, та, сдохнув, обернулась живехоньким Анастасом с крыльями из пучков молний и потребовала лопату. Лопата сном уже не была, ее в самом деле искали. Пронзительные, доносившиеся со двора крики заставили маршала пожалеть о не закрытом на ночь окне, из-под которого успела натечь хорошая лужа – обещанный местными дождь таки зарядил. Карло зевнул и принялся одеваться, отсыревшая одежда настроения не улучшила. За окном продолжали орать, маршал выглянул наружу: на месте двора обнаружился мутный пруд, на бреге коего под навесом топтались искатели лопаты, нужной, видимо, для прочистки водостока.

Придорожная гостиница, куда после истории со сдохшей птицей перебралось корпусное начальство, мягко говоря, не процветала. Хозяин винил в своих бедах новый тракт и конкурентов, но лучше б он оборотился на себя, для начала выучившись продирать глаза прежде постояльцев. Помянув бацуту, дождь и Леворукого, Карло застегнул пояс и совсем уже собрался рявкнуть на толкущихся у лужи бездельников, но во двор вышел Фурис.

Бывший писарь не кричал и руками не махал, однако лопата внезапно нашлась, старший из спорщиков безропотно полез в пруд, а младший взялся за метлу. Взбаламученная вода дрогнула и начала отступать. Маршал поежился и провел рукой по щеке, прикидывая, звать ли цирюльника. Окрик часового и хлюпающий топот заставили вновь высунуться из окна – доверенный куратор походной канцелярии, презрев дождь, расспрашивал крепыша в кожаном курьерском плаще, рядом мотала башкой бодрая лошадь, на вальтрапе которой красовались оранжевые молнии. Эстафета, а Фурис не далее как вчера сетовал на недолжное обращение адъютантов с почтой. Вот пусть и разбирается.

По всем канонам занесенную в «Главную учетную книгу для входящих бумаг» депешу маршалу подали после завтрака. И хорошо, что не раньше, ибо порождение «Карающей Коллегии Четырежды Божественного Сервиллия» аппетит бы отбило напрочь. Карло поменял местами кувшин и стакан, обошел превращенную во что-то вроде кабинета комнатку и вновь поднес к глазам столичное послание. Кто скрывается за подписью Молниеразящего сервиллионика высшего ранга, Капрас не знал, но мерзавец именем императора требовал перекрыть границу с Кагетой, захватив при этом находящихся в пределах досягаемости подданных и пособников богопротивного кагетского правителя, «брата» накрепко уверовавшей в свое казарское происхождение Гирени.

Нет, сам приказ был логичен: отрицая богоизбранность Сервиллия, Баата не просто наносил императору оскорбление, он покушался на то, что помогло взнуздать очумевшую столицу. Казара Капрас тоже понимал: признать божественность соседа означало беспрекословно подчиниться оному, а хитрец уже сделал ставку на Талиг и собственные мозги, паонским бы оглоедам такие! Драка с морисками требовала напряжения всех сил, и размениваться на занятую своими делишками казарию было недальновидно до преступности. Умнее всего кагетский демарш было вовсе не замечать, однако заметили, да как рьяно! Увы, при таком раскладе Карло выходил либо предающим Гирени подонком, либо вражеским пособником.

До сего дня маршал с совестью жил более или менее в ладу, до сего дня ему не приходилось выбирать между двумя долгами, один из которых по определению не заплатить. Теперь благодать иссякла.

2

Проверять добропорядочный Кабаний Лог лично не имелось ни малейшей необходимости, однако Арно задался целью если не перезара́зить лучшего друга, то хотя бы превзойти в занудстве бергеров.

Когда решалось, кому возглавить придаваемых отряду Придда разведчиков, Валентин назвал теньента Савиньяка. Баваар, спевшийся со Спрутом еще на Печальном языке, идею поддержал, и к нему внезапно присоединился Райнштайнер. Слегка удивленный подобным единодушием Эмиль дал согласие, и тут Баваар оторвал от сердца знаменитого Кроунера. Такое доверие дорогого стоило, и Арно взялся за дело всерьез.

В первые дни принуждать себя действовать «по всем правилам» было тошненько, потом теньент втянулся: когда и тренироваться, как не в промежутке между боями? Вновь становиться вторым эскадронным офицером и уж тем более адъютантом Арно не желал, оставалось доказать, что он в состоянии отыскать не только зимующий в заранее известном месте корпус, но и что-нибудь верткое и неожиданное. Как же, разбежались! На свежевыпавшей пороше резвились лишь зайцы с лисами, с них и началось. Вернее, с того, что теньенту взбрело в голову обозвать метнувшегося с дороги в то ли еще холмы, то ли уже горы косого по всем правилам вколоченной в отрочестве науки. Труси́вший рядом Кроунер пришел в восторг. Пристрастие маленького капрала к заковыристым оборотам тайной не являлось, но одно дело слышать от других и совсем другое – влететь в научную беседу самому.

– Это для нас он лесной заяц, – объяснял разведчику Арно, – а по правилам сего грызуна величают зайцем белолиняющим малым. То есть, если совсем по правилам, зайцем белолиняющим малым с хвостом закруглённым тупоконечным и ушами недлинными, но полностью давно уже только в бестиариях пишут, а так сократить норовят.

– Бес-ти-яриях, значит? А полевых зайцев в бес-ти-яриях как зовут?

– Зайцами постоянноокрашенными средними.

– Тогда Бабочка моя, – разулыбался Кроунер, – там будет кобылой мышастой, превеликой?

– Нет, – разочаровал собеседника Арно. – Бабочка – лошадь домашняя, обыкновенная. Ну и ещё с десяток слов. Сьентификам кобыла она или жеребец – без разницы, им даже на породу плевать, лошадь, и всё!

– Так ведь большая она, – капрал с нежностью погладил свою великаншу по заиндевевшей шее. – Не всякий жеребец так вымахает!

– Ёлки тоже разные. Молодые, старые, корявые, лысые, а все равно по науке ель золотоземельская обыкновенная.

– Еще б не обыкновенная, – кивнул усиленно шевелящий мозгами Кроунер, – их же тут завались!

– А в Кэналлоа они редкость, но и там обыкновенными останутся.

– Значит, чтоб по правилам, надо спервоначалу вроде как фамилиё, потом – масть и в конце сказать, малое оно или обыкновенное.

– Если кратко, то да. А так еще особые приметы всобачить могут, – припомнил теньент, – только чтоб на всех общие. Те же елки бывают голубые, раскидистые и мелкошишечные. Да, чтобы ель мелкошишечной считалась, нужно, чтоб у нее и потомство такое же было, иначе выходит не примета, а уродство.

– Это кто ж такое надумал?!

– Был такой… Карло Рафианский.

– Был? Выходит, помер уже?!

– Помер. Лет тридцать назад.

– Эх, – капрал вздохнул не хуже кобылы мышастой превеликой. – А я-то решил, это родич ваш по матушке мудрит… Рафиано в смысле. Заехал бы к нам, нашел что-нибудь этакое, ну и назвал бы!

– Да на кой он тут сдался! – вспоминать нуднейшие уроки становилось все веселее. – Кто первый новое отыщет, тот и называет. Есть ель святого Арчибальда, ель Сэц-Эдварда, ель Эльвиры…

– Выходит, всем можно?! – На физиономии разведчика читалось недоверие, смешанное с… охотничьим азартом.

– Всем, – подтвердил виконт. – Ты найдешь – будет тебе ель… ну, пускай, островерхая Кроунера или, если захочешь, ель островерхая Бабочки.

– Надо же! – взгляд капрала зашарил по окрестностям. – Так прямо и запишут?

– А куда они денутся? – хмыкнул Арно. – Нашел, описал, обозвал, и с концами, никто не отменит.

Не подозревавшая об открывающихся возможностях Бабочка взмахнула прегустым, не у всякого линарца такой, хвостом и, принюхиваясь, зафыркала.

– Дымком тянет, – перевел Кроунер. – Ди-сло-ка-ция, надо думать… А как узнать, какую елку не назвали еще?

Под умную беседу перевалили увенчанный какой-то развалиной холм и оказались над небольшой симпатичной долинкой. Справа на взгорке виднелась солидная усадьба, ниже – скопление домов, вытянувшихся вдоль огибавшей взгорок дороги. В верховьях Хербсте место городов в их «равнинном» понимании занимали укрепленные поместья, почти замки, к которым лепились селения, вот в одном из них фок Варзов и зимовал. Вернее, должен был зимовать.

– Налицо видимое от-сут-стви-е наличия, – определил сразу позабывший о науке Кроунер. – Как корова языком.

Арно вытащил из чехла подаренную Эмилем трубу. «Отсутствие наличия» было почти полным. Несколько больших палаток на дальней окраине, пустые загоны, до десятка обозных фур и обширное пятно вытоптанного снега с черной сыпью кострищ – вот и все, что осталось от корпуса.

– Да уж, – пробормотал себе под нос виконт, – Варзова тут нет. Вопрос – куда он делся?

– Пе-ре-дисол-цировался, – с удовольствием объяснил капрал, – по стар-те-гической надобности. Глянуть?

– Вместе глянем, – драгоценную трубу Арно убрал в футляр с достойной Райнштайнера аккуратностью. – Выглядит вроде мирно.

– Никаких подвохов, – подтвердил разведчик. – Вона, ребятня крепостицу к Излому ладит.

– Их и спросим…

Катавшие здоровенные снежные шары мальчишки наперебой объяснили, что старый маршал увел своих пять дней назад. Хворых оставил и увел. Где оставил? Кого в усадьбе, а кто покрепче, тот в лагере. Там еще и обозники торчат, опоздали которые… Вот злились-то, умора!

В лагере болталось до полусотни человек: припозднившиеся обозники, больные, дюжина раненых и пара лекарских помощников. Эти знали, что маршал отправился на поиски дриксов. С неделю назад патрулировавшие дороги драгуны вернулись с потерями, а заодно и пленных приволокли. Что из гадов вытрясли, коновалам, ясное дело, не доложили, однако корпус, оставив слабых и недужных, ушел по северной дороге. Точнее разве что в усадьбе скажут.

– Будем надеяться, – буркнул Арно, – хозяин хоть что-то знает!

– А хоть бы и не знал, – разведчик широко улыбнулся, – корпус, чай, не заяц белооблинялый мелкий, сыщется!

3

«… сим, – в который раз перечитывал Капрас, – предписывается до одиннадцатого дня Весенних Скал, когда корпусу надлежит выступить…»

Чем Молниеразящему сервиллионику приглянулся именно этот день, было не понять, но в целом срок выглядел привлекательно. За зиму можно прижать мародеров, более или менее вправить мозги Лидасу и довести до блеска маневренную артиллерию. Да и с родами Гирени складывалось удачно. Вернее, сложилось бы, не требуй Паона «предпринять решительные и незамедлительные действия по отношению к пособникам совершившего акт вопиющего святотатства еретика Бааты, захватившего власть в землях, сопредельных осиянной светом Четырежды Божественного Сервиллия Гайифской империи…»

В столице рвались карать, а приютивший кагетку Турагис, как на грех, заелся с Лидасом, при котором болтался свихнувшийся на почитании императора Анастас. Верноподданная рыбина сожрет любого, от нее одна защита – тайна, но тайна и Турагис?! Остается позволить старику считать, что маршал Карло готов к разрыву с императором и ждет лишь благоприятного момента. Такой довод вынудит стратега сдержаться, только бумаге подобное не доверишь, нужен разговор, причем немедленный. Нужно ехать! Капрас сосредоточился и минут за десять сотворил хитрое письмо с благодарностью за неоценимую помощь при лошадином ремонте и желанием высказать оную благодарность лично. К счастью, грядут праздники, что позволит командующему «ненадолго покинуть расположение корпуса».

То, что он играет сам с собой в поддавки, маршал понимал даже без ухмылочек выставленного к легату «для согласования совместных действий» Агаса. Отослав Гирени, Карло почувствовал себя одиноко до одури. Дела́ спасали лишь до известного предела, а в багаже копилась милая ерунда, купленная по случаю и ждущая восторженных писков. С презентом для стратега было сложнее: лучшим подарком старику стала бы жеребая красотка из Белой Усадьбы, но поди скрой такое от сервиллионика! Своих гривастых Турагис не прячет, да и доброжелатели сыщутся, куда ж без них…

Объявившуюся в Мирикии «сестру» казара прибожественный почти наверняка стерпит, отданную вредному стратегу кобылу – вряд ли. Дурацкая ссора раздражала тем сильней, чем больше Карло узнавал обоих недругов. Оставалось надеяться, что Агас потихоньку развернет приятеля от Речной Усадьбы к настоящим разбойникам. Капрас очень рассчитывал, что совместная охота за живодерами положит конец недоразумениям, но брыкливых мулов прежде следовало запрячь. О том, как это устроить, маршал и размышлял, пока отец Ипполит не обрадовал новостью о епископе.

– Завтра его преосвященство намерен быть в Тригаликах, – пояснил клирик. – Он проведет три дня в известной вам резиденции Знания и очень бы желал вас увидеть.

– Я буду! – Карло давно не был столь близок к тому, чтоб возблагодарить Создателя. – Вы, надеюсь, со мной?

– Почитаю своим долгом.

– У меня будет к его преосвященству, м-м-м, просьба… – Маршал протянул священнику паонскую радость. – Я бы хотел, чтобы Гирени… перешла под покровительство епископа Мирикии. Брат Пьетро считает, что ей нужна помощь лекаря.

– Брата Левкания, – подсказал клирик, углубляясь в грозящую молниями бумагу.

Вся отпущенная святому отцу склочность уходила на императорскую богоизбранность. К обычным грешникам клирик был более чем снисходителен, а Гирени называл не иначе как «дитя», самому же лезть к епископу Капрасу не хотелось. Маршал не собирался отрекаться от «потомка», но с клириком лучше говорить клирику. Здешний преосвященный как будто терпимей кипарского и не болтлив, он поймет, особенно если ему должным образом объяснить. С Турагисом придется сложнее – обиженный на предательницу-дочь стратег к кагетке явно привязался. Отпускать малышку старик не захочет, а приказ Молниеразящего его лишь распалит. Придется бить на узкие бедра, благо Турагис знает, что нужный врач подчиняется епископу. Увезти Гирени якобы на неделю или две, потом посетовать на задержку и втянуть стратега в войну с мародерами. Когда старый вояка займется делом, ему станет не до возвращения гостьи…

– Я прочел, – возвестил позабытый собеседник. – Обуянный гордыней нечестивец возвел в обычай срывать злобу на оказавшихся в его власти. Весть из обители Гидеона Горного об отторжении Кагетой самозваного Эсперадора пришла больше недели назад. Моя вина, что, боясь тронуть запретное, я не настоял…

Не боднуть лишний раз Сервиллия клирик был не в состоянии, однако успокоившийся Карло почти не слушал, с трудом гася улыбку. В том, что отец Ипполит постится, маршал не сомневался, но цветом лица слуга Создателев посрамил бы самого здорового из молочников. Видимо, это было наградой за праведную жизнь, наградой же самого Карло стала Гирени, понять бы еще, за какие заслуги. Подлостей за собой маршал не помнил, хоть и благими деяниями похвастаться не мог. Жил, воевал, если забыть про Фельп, сносно. Перевязь заслужил честно, лошадей своей физиономией не пугал и вполне мог рассчитывать на руку состоятельной вдовы или провинциальной девицы из приличной семьи; только одно дело ходить в достойных женихах и совсем другое – оказаться любимым. Это удивляло, смешило, порой раздражало и незаметно становилось необходимым. Или уже стало?

– Я готов признать дитя своей прихожанкой, – священник возвысил голос, – чудом спасшейся от разбойников и слегка повредившейся рассудком. Разумеется, епископ будет знать о моей лжи, но тайна исповеди нерушима.

– Вы, – едва не задохнулся Карло, – вы предлагаете… выдать Гирени за ту… За…

– За одну из несчастных дочерей арендатора мельницы.

– Нет! – отрезал Капрас и понял, что должен объясниться. – Вы назовете это суеверием, но я не могу… Не могу звать ее именем замученной этим ублюдком…

– Военные в самом деле суеверны, – отец Ипполит вздохнул и тут же улыбнулся. – Не бойтесь, вы ее так не назовете. Имя будет значиться лишь в записях лекарской книги. Важно, чтобы число несчастных, пригретых в обители, сходилось, и оно сойдется. Когда думаете забрать дитя из Речной Усадьбы?

– На Излом. Сперва нужно выцарапать у легата Пьетро, Турагис ему доверяет.

– Брат Пьетро достоин полного доверия, – рассеянно подтвердил клирик. – Здравствуй, сын мой.

– Добрый день, – вошедший Пагос потихоньку начинал улыбаться, правда, пока лишь своему духовному отцу. – Господин Фурис напоминает, что вечером…

– Придется господину Фурису обойтись без меня, мы едем в Тригалики. – Карло неожиданно подмигнул парню, без которого теперь не обходилась ни одна вылазка. Вернее, она не обходилась без пса – Калгану наслушавшийся кагетов Фурис доверял безоговорочно.

– Если доводить исполнительность до абсурда, – заметил, проводив Пагоса взглядом, отец Ипполит, – властям надлежит истребить всех кагетских овчарок. Как возможных пособников казара.

– С Анастаса станется, – согласился Капрас, – только собаки не кагетские, а саймурские. Саймуры же вымерли и больше ничьего величия не оскорбят, а вот куда пса в самом деле брать нельзя, так это к Турагису.

Клирик удивленно поднял брови, и маршал коротко объяснил:

– Собачьи драки.

4

Больше всего это напоминало белобрысую ушастую овцу с пятачком, но было свиньей. И законной гордостью семейства Варнике, о чем поведала хозяйка усадьбы, решительная курносая дама средних лет.

– Места хватит всем, – с ходу объявила она, отпихивая лезущую на высокое крыльцо гордость, – и кавалеристам, и лошадям! Да чтоб мы отпустили таких замечательных гостей в какие-то палатки? Ни за что! Эдита, пошла вон! Им нужно гулять, а эта у нас – лучшая, мне нравится на нее смотреть… В детстве я очень хотела то, чего больше нет ни у кого, а вы?

– Я хотел дышать под водой, – признался отправившийся в усадьбу вместе с Арно Валентин, – мне казалось неправильным, что я этого не умею. О том, что этого не умеет никто, я не думал.

– А я хотел быть унаром, – припомнил Арно, – как братья. И еще дриксенские пистолеты с золотой насечкой. Мне объясняли, что они дурно бьют, только меня это не заботило, ведь они блестят, а вороненые морисские – нет.

– Позор мне, – расхохоталась госпожа Варнике, – по сравнению с вами я была такой завистливой жабкой, зато теперь я хорошая! Муж скоро будет. Эдита, отцепись… Если мы будем торчать здесь, она начнет о вас чесаться. Вам это понравится?

– Не могу утверждать определенно, – выкрутился Спрут. – Госпожа Варнике, я бы хотел побеседовать сперва с гостящим у вас раненым офицером, а затем с вашим супругом.

– Болтать вы будете со мной, – отрезала дама, непонятно почему напомнив виконту мать. – С обоюдной пользой. Вам ведь уже растрепали, что маршал квартировал у нас?

– Само собой, сударыня.

– Муж был рад предоставить своему бывшему начальнику всю возможную помощь. В той самой заварухе с Хайнрихом, где Алва выручил старину Варзова, Конрад получил по башке, но на мне он женился раньше, так что это не помрачение. Ну вот!.. Эдита!!!

– Теперь я могу ответить на ваш вопрос. – Валентин слегка выставил вперед ногу, как во время фехтования. – Мне нравится, когда об меня чешется свинья. Необычная порода и необычное для животного имя.

– И вовсе ничего такого, – госпожа Варнике звонко рассмеялась, – главная Эдита здесь я. Мне нравится мое имя, а мужу нравлюсь я. Если б не изломная придурь, после осенних ярмарок мое имя повторял бы весь север, потому что лучше этих свиней нет! Идемте-ка в дом, красота красотой, но развели мы их не поэтому. Будете есть жаркое! С грибами и соленьями. Вам понравится!

– Почтем за честь. – Придд красиво, будто от навязчивой дамы, увернулся от четвероногой Эдиты и последовал за двуногой. – И все же что это за порода?

– Породой станет, когда патент получим, – хмыкнула хозяйка и принялась объяснять. К концу второй лестницы гости знали, что кудлатое чудушко ведет род от ноймарских белых свиней, согрешивших с вломившимся в летний загон диким кабаном. Жертвы не то насилия, не то внезапно вспыхнувшего чувства в положенный срок принесли два с лишним десятка полосатых поросят. Было это на второй год после Малетты, когда вышедший в отставку в чине полковника Варнике атаковал отцовское хозяйство и добился решительных успехов на всех направлениях.

– Зато теперь, – разливалась водворившая гостей в темноватую, но ужасно милую гостиную полковница, – мы хоть два корпуса прокормим! Муж так маршалу и сказал. И с размещением помог, и с фуражом, и больных, кто потяжелей, сюда забирал…

Что раненых и больных хватало, Арно понял еще в лагере: новобранцев учили сурово и много, люди десятками простужались, ломали руки-ноги-ребра, иногда отбивали внутренности, но старый Катершванц с благословения Вольфганга вожжей не ослаблял. Так и жили, пока корпус не поднялся и не ушел.

– Хотите знать куда? – подмигнула Эдита.

– Разумеется, сударыня, – вежливо подтвердил Придд.

– А нам не сказали, – обрадовала хозяйка, – незачем. Придется вам побегать. Как вам это понравится?

– У меня хорошие карты, но господин Варнике знает местность не по бумаге.

– Еще бы! – хозяйка со смешком повернулась к двери и велела: – Эдита, а ну не прячься!

– Мы не прячемся! – Третьей Эдите, беленькой и при этом веснушчатой, было лет восемь. Она держала за руку вторую девчушку, помладше и потемнее. – Вы старикана потеряли, да?

– Эдита!

– Мама, ну они же вояки!

– Мама, ты их кормила уже?

– Аманда!

– Вас как звать?

– Вы молока хотите? С медом?

– Эдита!!

– Пусть они за столом с нами сядут!

– Брысь! – полковница топнула, будто на кошку, – поросёнки! У нас по-простому, никаких детских, лопаем вместе.

– Нам перца не дают, – встряла младшая. – А вы с перцем лопаете?

– Северная кухня не подразумевает слишком острое. – Валентин был спокоен, зато на двух круглых мордашках проступило удивление. На мгновенье.

– А ты? – теперь Эдита смотрела только на Арно. – Ты северный?

– Южный.

– О! Вот с чего ты красавчик!

– Ты с нами сядешь?

– Почел бы за честь, но увы… – Оборот был не только дурацким, но и бесполезным. Юные особы изобразили толстенькими ножками что-то непонятное, и Аманда ухватила теньента под левую руку. Потому что в правую вцепилась Эдита.

– Эдита! – прикрикнула мать, – Аманда! Какие же вы…

– Мы славные, – сжимавшие теньентский локоть пальчики были сильными. – И мама не злится.

– Ага. Она, когда злится, не орет.

– Она краснеет!

– Прошу прощения, – ну да, после Ульриха-Бертольда две козявки Валентину не страшны, – вам не кажется, что к нам кто-то вот-вот присоединится?

– Агги! – госпожа полковница уже стояла в дверях, – а говорил – вечером! Ну как вам это понравится?!

– Это папа, – хором объяснили девицы, но отцепиться и броситься отцу на шею и не подумали. – Он славный!

Конрад, почему-то оказавшийся еще и Агги, показался знакомым, хотя получившего по голове у Малетты полковника Арно знать никак не мог. Пряча усмешку, хозяин оглядел собравшуюся компанию, начав с жены и закончив плененным теньентом.

– Вы не бойтесь, – успокоил он и не думавших бояться гостей, – не съедим… Вот лет через восемь… э-э-э…

– Проголодаетесь? – не выдержал Арно, которого все сильней занимали сочащиеся сквозь двери ароматы.

– Эдита невестой станет! А вы – женихи, э-э-э, хоть куда! Пленим!

– Господин Варнике, – опять щелкнул каблуками Валентин, – мы должны присоединиться к корпусу фок Варзов. Вы можете нам в этом помочь?

– После обеда, – уточнила полковница, и виконт едва ее не расцеловал. Домашней еды хотелось почти нестерпимо, а в том, что фок Варзов далеко не уйдет, теньент не сомневался: кавалерия пехоту, к тому же не лучшую, всегда догонит.

– Я хотел бы получить ответ немедленно, – явил-таки свою гнусную сущность Спрут.

– Извольте, – Варнике коротко кивнул головой на дверь, и Аманда с Эдитой исчезли. Молча. – Со́рок Соро́к, это… э-э-э… развилка такая, Варзов обойти не мог, но вот куда он там повернул? Дальше дороги расходятся, если ошибешься, времени потеряешь ой-е-ей.

– Благодарю, вы нам очень помогли. Следов ушедший корпус оставит достаточно, найти их мои разведчики смогут.

– Смогли бы, если б не погода, – полковник отвернулся от двери, и в ней тотчас возникла половина одной рожицы и треть другой. – У нас тут снег еще вчера полегоньку падать принимался, значит, на севере, за грядой Штейнбок, уже пару дней э-э-э… всерьез валит. Не сегодня, так завтра и сюда дойдёт, со следами будет непросто.

– С жарки́м будет непросто, – вмешалась полковница. – Оно же застынет! Вам это понравится?.. Эдита!!!

5

Резиденция танкредианцев оставалась опрятной и тихой – ни толпы жаждущих благословения паломников, ни суеты, неизбежно возникающей там, куда заявилось или вот-вот заявится значительное лицо. Первое объяснялось скрытностью преосвященного, не объявившего пастве о своем визите. Второе можно было списать на то, что территориалы орденам не указ, однако «совы» уважение все равно вызывали, как вызвал бы не заискивающий перед губернатором таможенник или судейский. Впрочем, таковых Капрас еще не встречал.

– Его преосвященство не ожидал вас сегодня и уже почивает, – встречавший гостей рябоватый танкредианец выглядел огорченным. – Если вы не располагаете временем, мы потревожим его сон, но, возможно, вы согласитесь задержаться до утра.

– С радостью, – ничуть не покривил душой Карло. Он был заметно младше епископа, однако дорога сквозь нескончаемый холодный дождь вымотала и его. Хотелось согреться и собраться с мыслями, да и будить того, от кого ждешь помощи, неправильно. Сам Капрас, вытащи его кто из постели, вряд ли бы проникся к наглецу сочувствием, так что пусть епископ спит, благо дело пока терпит. Осень вообще не любит спешки, ей подавай неторопливые беседы под горячее вино.

Озябший маршал с удовольствием воспользовался уже знакомой купальней, переоделся в сухое и понял, что почти счастлив. Для счастья полного не хватало горячего ужина с хорошим вином, но мясо, по словам брата-гостеприимца, уже жарилось. Отец Ипполит, избегая соблазна, удалился вкушать кабачки с рисом, и вдруг захотевший поговорить Капрас решил усадить за стол адъютанта, однако все обернулось гораздо удачней.

– Гостящий у нас капитан Левентис, – сообщил расставлявший посуду толстенький послушник, – просит дозволения посетить вас после ужина.

– Никакого после ужина! – возликовал Карло. – Немедленно, и подайте второй прибор! Если у вас еще и брат Пьетро, то два прибора.

– Брат Пьетро там, куда его призвало служение, – послушник серым яблочком покатился к выходу, но у двери задержался. – Капитан Левентис скрывает свое присутствие в обители. Брат-гостеприимец с дозволения отца настоятеля дал ему мещанское платье.

– Хорошо.

Либо Агас рассорился с прибожественным и удрал, либо, что на правду походит больше, сервиллионик получил рескрипт об охоте за пособниками казара и решил предупредить. Тайком от своей рыбины.

О переписке командующего корпусом с Баатой легату знать неоткуда, однако для доноса хватит и кагетской любовницы. Лидас – балбес, но не дурак, а Левентис и вовсе умница, только гвардейцы опять недооценили чинуш. Молниеразящий чернильник разослал свои циркуляры всем, значащимся в реестре, так что предупреждать не о чем, вот в сговор вступить можно.

– Господин Левентис у порога, – послушник водрузил на стол первый поднос и убрался, едва не столкнувшись в дверях с осунувшимся на легатских харчах капитаном. Агас по-гвардейски щелкнул каблуками и, не говоря ни слова, протянул знакомый футляр для писем. Карло открыл и уставился на размашистые, не по разу переправленные строчки:

«Стезя моя – сталь и грезы…», «Заря моя – ветер с моря и зов далекого горна…», «Беда моя – пепел смерти, звезда над выжженной башней…».

– Что это? – не понял маршал.

– Переверните, – хрипло подсказал капитан. – Лидас не нашел другой бумаги…

На обратной стороне стихов не было. Прибожественный, как истинный сын империи, отлично владел и канцелярщиной.

«Вследствие представляющейся неизбежной смерти, влекущей невозможность исполнять возложенные на меня Божественным Сервиллием обязанности, – уведомлял Лидас, – я на время отсутствия прибожественного сервиллионика в провинциях, вверенных мне в 9 день Осенних Скал 400 года Круга Скал и первого года Ниспослания в мир Божественного Сервиллия, передаю Молниенесущую печать и с ней все свои полномочия достойному полнейшего доверия маршалу Карло Капрасу с тем, чтобы он, начиная с сего дня…»

– Что за бред? – Карло ничего не понимал. За окном зло рыдала осень, а он ничего не понимал! – Где Лидас?

– Мертв. Это я жив, не отмыться!

– Сядь, – как мог спокойно велел маршал, и капитан сел. – Ты пьян?

Если бы пьян! Капитан трезвей трезвого, это и Микису ясно… Очумел от непонимания и боли, такое случается, а Лидас в самом деле умер и, похоже, страшно. Месть? Мародеры? Обернувшееся жутью молодечество?

– Я не пил, – доложил, именно доложил Агас, он уже взял себя в руки. – Монахи мне дали какую-то штуку, сказали – чтоб успокоиться. Я думал сменить лошадь и гнать к вам, но вас ждали здесь, мы могли разминуться, и потом… пусть эта тварь думает, что меня тоже…

– Что вообще произошло? – чтобы занять руки, Карло отодвинул поднос. – Что за тварь и где Пьетро?

– За ним от каких-то Галлисов прислали, то есть не за ним, за любым врачом… Хорошо, что его не было, хоть жив остался!

– Дальше! – рявкнул маршал, перед глазами которого встала Белая Усадьба, и усадьба в самом деле была. Небольшая, без лебедей и статуй. С чего заехали именно туда, Агас не знал, может, и не с чего, надо ж было где-то дожидаться епископа, которому взбрело в голову встретиться с легатом. Лидас присвистнул, но согласился и даже пообещал доставившему письмо клирику до последней возможности уважать старость и сан.

Дождь хлестал как из ведра, так что засели в доме, благо хозяйки, старуха и вторая, помоложе, ничего против незваных гостей не имели. Ближе к ужину прискакали от этих самых Галлисов, у них кто-то сильно расшибся. Отправили Пьетро и взялись за карты, играли до полуночи, потом Лидас решил, что хватит – дождь не дождь, а выезжать рано. Расплачивались по-гвардейски, то есть глупостями. Проигравшему выпало зарядить в темноте пистолет, погасили свет, вспомнили старые выходки, стало смешно, зацепились языками, и тут от ворот сквозь ливень донеслась стрельба. Пока поняли, в чем дело, пока высекали огонь, в дверь забарабанили, Лидас отпер, вломился парень из тех, что стояли в карауле. В правом плече – дыра, рукой зажимает, кровь по пальцам… Кричит, что половина караула у ворот – предатели, напали на своих, перерезали, впустили разбойников. Тех много, оставшимся не справиться, послали в городишко за Анастасом, но когда тот еще доберется… Прибожественному надо уходить, пока от конюшни не отрезали.

Агас схватился за плащ, пальба шла уже у главного входа, и тут Лидаса понесло. Бежать он отказался наотрез, хотя можно было. Накатал чуть ли не на коленке уведомление о передаче полномочий маршалу Капрасу и приказ оному маршалу покончить с разбойничьим гнездом, сунул Агасу и велел взять раненого и убираться. Агас пробовал спорить, в ответ раздалось рычанье. Дескать, на кой Сервиллию прибожественный, бросивший подыхать тех, кто не предал? А как же присяга? Долг? Честь? Они что, только у Кэналлийского Ворона имеются?! И вообще мы еще посмотрим, кто кого, а не повезет…Что ж, эти твари увидят, как умирают те, кто верит в победу, в императора, в Гайифу!

Агас почти растерялся, а внизу уже вовсю лязгали клинки, спорить было некогда.

– Понимаете, – капитан смотрел прямо перед собой, – там был подсвечник, гладкий такой, как раз оглушить, я повернулся схватить… Лидас догадался зачем, поднял пистолеты и прошипел: «Или вы убираетесь, или я для начала стреляю в вас. Неисполнение долга – государственная измена, а за неё…»

– Он бы выстрелил. – Выстрелил бы, холера такая! – Тебе оставалось только уйти.

– Мы ушли. Парень этот все понял, кивнул. Он и так что мог сделал, да и не боец уже был, едва на ногах держался. Я рукой махнул, ну и… через окно, а Лидас остался. Умирать.

– Мы еще ничего не знаем.

– Знаем. Настоятель людей посылал, те нашли… Хотя чего там искать, все на воротах были, в ряд, как… колбасы в погребе! Лидаса хоть мертвым вешали, а хозяек – живьем… В ночных сорочках.

– Дальше. – Ворота все ж лучше телег… Или другого, что здешним упырям в голову приходит. – С вами-то что случилось?

– Ничего. Из усадьбы мы убрались незамеченными, но на дороге нас обстреляли. Меня пронесло, а парень поймал вторую пулю и вовсе скис. Я перевалил его к себе. Думал, дотащу до деревни и назад, а повезет, по дороге… этих встречу. Встретил…

«Этих»… Капрас выразился б иначе. На полпути к тракту беглецы напоролись на двоих ублюдков, посланных проследить за дракой и доложить. Анастас не собирался никого выручать, зачем? Гвардейский неженка не был тем сервиллиоником, который нужен божественному Сервиллию. То ли дело ветеран, всей душой преданный императору и не якшающийся со всяким отребьем.

– Нас попробовали убить, – Агас по-прежнему смотрел перед собой. – Они решили, я тоже ранен, раз удираю, а кровь-то не моей была. Одного я прикончил сразу, с другим, я его по Белой Усадьбе запомнил, побеседовал по душам. Похоже, тварь вовсе свихнулась, а ведь утром на человека походила…

– Где пленный?

– В Закате! Ну не мог я волочь двоих, а он и так все сказал. Вру, я не мог его не убить, хотя бы его!.. Дальше мне осталось либо назад, либо к епископу, чтоб узнал! Дождь хлещет, в голове – даже не звон, гул. Спутник мой, как очнется, так про прибожественного… Я вру, что, может, обойдется еще, болван не понимает. Пока до меня дошло, что болван – я, для солдат-то он никакой не Лидас, а сервиллионик! Был сервиллионик… А, что тут скажешь! Добрались к утру, впустили нас без разговоров, раненого уволокли, мне сунули какой-то отравы – успокоиться. Ну я и успокоился, так успокоился, что не понял, как в келье оказался. Продрал глаза, подумал, приснилось все… Как же! Я жив, потому что Лидас…

– Нет, – Капрас не выдержал, хватил кулаком по столу, – это Лидас мертв, потому что дурак! Он мог… должен был уйти и вернуться! С нами. Что ж, придется самим…

Разбойники потерпят, но рыбину эту снулую он найдет и вздернет. Карло перевернул бумагу, самое малое на пару недель, а то и на месяц превращавшую его в прибожественного. Если Анастас не бросится за вожделенной должностью в Паону сам, месяца он не проживет, уж это-то лохматый гвардеец заслужил. «Беда моя – пепел смерти, – невольно прочли глаза, – звезда над выжженной башней…» Той самой, где заживо испекся граф с двумя, нет, с тремя девочками, сестра Пагоса осталась там же…

Распахнулась дверь, запахло кориандром – толстый послушник приволок горячее и уставился на нетронутый поднос.

– Моя вина, – пробормотал он, – моя вина, что не вас спросил я о вкусах ваших, но положился на память повара. Я сейчас же…

– Повар не ошибся, – перебил Карло, – просто мы заговорились. Ставьте, что принесли, и можете быть свободны.

Самое нелепое и никчемное – после беды не жрать, не спать и ни змея не делать! Напиваться, впрочем, немногим лучше, беду нужно гнать, а если получится, то и убить. Лидас поступил глупо, зато по-гвардейски, это Хаммаил решил быть умным: бросил тех, кто верен, на стенах и пустился наутек. Не вышло – и правильно! Прибожественный не отступил, не отступился, спас друга и написал приказ, который Карло Капрас исполнит. Мало того, его исполнит даже Турагис, и как же старику теперь будет стыдно.

### Глава 2. Гельбе. Старая Придда. 400-й год К.С. 17-й день Осенних Молний

1

Состояние фельдмаршала Руппи определил, как «вроде ничего, но что-то беспокоит». Бруно выслушал дежурный рапорт, милостиво кивнул, узнав об усилении охраны, и привычно забарабанил пальцами по каретному столику. Спросонья и под скрип колес сошло бы за дождь, но Фельсенбург не спал, это дожди уснули до весны, зато ветер старался как мог, затрудняя и так не самый приятный марш.

Армия убралась из Лёйне, очистив склады и прихватив гарнизон, что на три тысячи не уставших человек увеличило подтаявшие за время отступления силы. Если б только разросшийся до неприличия обоз не замедлял движение!

Прошлым летом в погоне за фрошерами то же расстояние одолели за неделю с небольшим; сейчас удирали уже сами, и пара лишних дней на зимнем плоскогорье могла обернуться крупной неприятностью, мелких же хватало и без эйнрехтцев. Люди угрюмо месили еще нестойкий снег – ни песен тебе, ни шуток, ни смешков. Пока что Бруно удавалось удерживать знаменитую дриксенскую дисциплину, но надолго ли войскам по такой погоде и без намеков на успех хватит лояльности? Отсутствие новобранцев поход, безусловно, облегчает, но взбрыкнувшие ветераны опасней, а с чего взбрыкнуть, есть – шараханье из стороны в сторону, задержки с жалованьем, мир с недобитыми врагами, драка со своими и в довершение – пронизывающая, сырая холодина.

Командующий обещает спокойную, уютную и сытную зимовку в Доннервальде, мол, дальше не пойдем, чуть-чуть потерпеть осталось, и все. «Чуть-чуть» армия выдержит, еще бы фок Ило на хвост не наступал и прояснилось бы с горниками – с эйнрехтцами их шла четверть, не больше. Где болтались основные силы, никто не знал, но появись они вдруг на пути отступающей армии, Руппи бы не сильно удивился. Мерзавец фок Гетц неглуп, опытен, и он сделал ставку на «вождя всех варитов», а для того главное – победа над бабушкой Элизой, а значит, над Бруно. Из этого следовало, что старого зануду нужно во что бы то ни стало сохранить, и Руппи днями мотался вокруг катившей в окружении рейтар кареты, а ночами и вовсе изображал сторожевого пса на фельдмаршальском пороге. Пока эйнрехтские убийцы не заявлялись, а родимые дезертиры предпочитали удирать, однако Фельсенбург не обольщался: если все держится на одном гвозде, его кто-нибудь да попробует выдернуть.

– Что вы можете сказать об Эмиле Савиньяке? – внезапно ожил «гвоздь». – Сильно ли он отличается от брата-близнеца?

– Как я уже докладывал, – на всякий случай напомнил Руперт, – маршала Эмиля я видел лишь мельком, однако довольно много о нем слышал от младшего из братьев Савиньяк.

– Напомните.

– Господин фельдмаршал, во время первой встречи я на основании слов виконта Сэ пришел к ошибочному выводу, что маршал Эмиль как военный заметно превосходит маршала Лионеля. – А еще умный Руппи тогда же и на том же основании вбил себе в голову, что Бруно управится с обоими Савиньяками, а с Лионелем управится еще и Бах-унд-Отум. – Считается, что нынешний командующий Западной Армии скорее рубака, чем политик.

– Вот как, – протянул знавший это не хуже Фельсенбурга командующий и хлопнул ладонью по столешнице. Будто муху убил. – Пришло письмо от вашей бабушки, она желает забрать вас в Штарквинд. Решение мной уже принято, но я хочу знать еще и ваше мнение.

Изображая растерянность, Руппи запустил пятерню в волосы и тут же, «вспомнив» о правилах хорошего тона, отдернул. «Уже принятое» решение сомнений не вызывало: наследника Фельсенбургов последний дееспособный Зильбершванфлоссе при нынешнем раскладе не вернет, даже окажись таковой наследник придурком вроде талигойского Понси. От дорогого родственника можно лишь сбежать, но сбегать Руперт не собирался – бабушкины игры значили меньше последней оставшейся у Дриксен армии.

– Господин фельдмаршал, я не вижу подходящей замены ни вам, ни себе, а следовательно, никому не могу с чистой совестью передать свою должность.

– Вы – наглец, – объявил фельдмаршал, но он был доволен. – Тем не менее здесь вы приносите ощутимую пользу, а в Штарквинде, если герцогиня окончательно сойдется с Хайнрихом, станете опасны. Вот письмо, прочтите и верните мне. Вам следует довести ваше мнение до родных, и вы сделаете это вечером, за пристойным столом, иначе милейшая Элиза решит, что вы не наглы, а пьяны, я же вас в этом пороке поддерживаю.

– Командир роты конвоя на марше пить не может, – «не понял» шутки Руперт и под возобновившийся стук открыл футляр. Писала, несомненно, бабушка, и еще более несомненно истинным адресатом был Бруно. По большому счету фельдмаршалу предъявлялся ультиматум: либо он заканчивает с приграничными делами и поворачивает на Эйнрехт, либо Штарквинд призывает на защиту Хайнриха. Отзыв внука обозначал серьезность намерений, только грозная Элиза все еще не понимала, что желания хоть бы и Бруно на Изломе значат немного.

Ответ сложился с ходу. Внук слишком гордится полковничьей перевязью и тем, за что она получена, чтобы оставить армию и фельдмаршала, которых, по большому счету, из дыры вытащил не кто иной, как Руперт фок Фельсенбург. С благословения ордена Славы, между прочим. Должен же кто-то вытаскивать адмиралов и фельдмаршалов, пока дядя Иоганн стоит, подняв руки, перед расставляющим кесарский мундир портным! Кроме того, у почтительного внука не завершена дуэль с тремя китовниками, и его никоим образом не привлекает мысль искать защиты у гаунау. Медведь, откупившийся от оленя, вряд ли справится с китом, уж лучше сразу сговориться с вороном.

Если Бруно проявит благородство и не сунет носа в чужое письмо, все удовольствие от прочтения достанется семье. Ну а если фельдмаршал решит лично удостовериться в надежности внука кузины, он удостоверится, заодно испытав эмоции, коих лишился по милости разосторожничавшихся Макса с Рихардом. Выволочки Руппи не боялся: Бруно нравились предсказуемые враги и предсказуемые подчиненные, не дерзящий и не клацающий зубами Фельсенбург его бы насторожил.

– Я знаю, что напишу, – Руперт аккуратно свернул письмо, – к утру ответ будет готов.

– Вот как? – пальцы фельдмаршала отстучали пару тактов, предвещая что-то глубокомысленное, но тут карета замедлила ход и остановилась. Бруно раздраженно отодвинул занавеску – в десятке корпусов от конвойных рейтар картинно упирал руку в бок капитан Штурриш, а на земле корячился связанный «синий» без шляпы и плаща.

– С вашего разрешения, – Руппи полез наружу, привычно проверяя, как ходит в ножнах «львиный» клинок. После эзелхардской прогулочки «забияки» как-то незаметно оказались под крылом Фельсенбурга. Вышло удачно, и через пару недель штабные бумагомараки приписали каданцев к охране командующего, только не напрямую, мол, много чести, а через все того же Руперта. Теперь «забияки» рыскали вокруг ползущей к Доннервальду армии, а добычу волокли Фельсенбургу. С Бруно прежде не вылезавший из взысканий наемник предпочитал лишний раз не сталкиваться, а значит, дело не терпело отлагательств.

– Ну? – осведомился у соскочившего с коня каданца Руппи. – Что за спешка?

– Белоглазый, господин полковник, – не преминул помянуть новый чин Штурриш. Бродяга повышению Фельсенбурга радовался больше самого Руппи: ходить под началом пусть и гвардейского, но капитана самолюбивому малышу не нравилось.

– С начала.

– Есть с начала, – с неожиданной злостью рыкнул «забияка». – Семеро мушкетеров из передового полка наладились дезертировать, отстали от своего батальона и укрылись в каких-то поганых оврагах, но мои парни прохвостов заметили. Догнали, попробовали окружить, но эти… мушкетеры заскакали по склонам не хуже горников. Рисковать коняшками мы не стали, перестреляли гадов, и все дела. Вот только этот… полез в драку, не оглядываясь на приятелей. Ну и остался в живых. Пока.

– Штурриш, – непонятное нужно прояснять сразу же, – вы – и не рады стычке? Почему?

– Злюсь, – буркнул капитан. – Уго подбили. Похоже, с концами, а мы к вам вместе вербовались. Вдевятером пришли, после Трех Курганов двое осталось…

– Сочувствую. – Руппи перевел взгляд на дезертира, тот выглядел соответственно своему положению: мундир подран, физиономия в синяках и ссадинах, но на вид вполне вменяем. Угрюм, что и понятно, испуган, насторожен. Ничего необычного, хотя этот, как его, Оксхолл тоже пеной поначалу не исходил.

– Когда брали, как себя вел?

– Правильно вел, – смысл вопроса Штурриш уловил с ходу. – Ощерился, тварь эдакая, глаза выпучил и попер. Пока прикладом по хребту не приласкали, отмахивался, да еще с рычанием! Лошадь Уго напугал, та беднягу под удар и подставила. Мы с этим… возимся, а остальные по круче уходят, ну и пришлось… гм… как уток.

– Дальше понятно, а жить уроду – до ужина. К Вирстену.

– Вот! Пускай его кошки в закате кормят. Тухлыми крысами.

– Это уже не наша забота. – Закон к дезертирам и прежде был суров, но после Эзелхарда Бруно дезертирство объявил еще и государственной изменой, заодно создав Безотлагательный трибунал, разбиравший дела в течение дня. Председательствовавший там начальник канцелярии, помимо вредного характера, был еще и ярым законником, уступая в этом разве что папаше Симону, вот и выносили исключительно смертные приговоры. С полного одобрения Руппи, хотя его мнением никто не интересовался.

Лезть назад в карету смысла не было, а лишний раз любоваться на начальство… Бруно не Олаф, не прежний Олаф! Руппи свистнул, подзывая Морока, рысившего, на зависть рейтарам, рядом с каретой, и вскочил в седло, намереваясь проехаться вдоль штабной колонны и проверить разъезды, однако узреть фельдмаршала все же пришлось. Господин командующий, проявив умеренное любопытство, вылез наружу и потребовал Штурриша. Выслушал, посмотрел на изловчившегося бухнуться на колени преступника, пожал плечами и махнул рукой, мол, везите куда сказано.

– Обычный трусливый мерзавец, – объявил он, – и не надо мне тут про одержимых. Курьер выезжает в восемь утра, к этому часу письмо в Штарквинд должно быть у меня.

– Да, господин фельдмаршал, – заверил Руппи и послал Морока в галоп. Объяснить старому быку, что в бочке, которую он катает, сидит змея, возможным не представлялось.

2

«У Ирэны остался только брат, – переживал Ариго, – но мы с Валентином в одной армии и не сможем вернуться до весны. Я был бы спокоен, зная, что Вы простили моей жене ее сестру, но не знаю, возможно ли это. Лионель, с которым мы перед моим отъездом в Альт-Вельдер перешли на «ты», дарит нам с Ирэной неделю счастья, но кроме дел и слов есть то, что Вы, желая мне добра, станете держать при себе. Я не из чутких, но моя жена одно лицо с покойной сестрой…»

Жермон умилял. Писем «больше, чем племянника» графиня Савиньяк не ждала, полагая, что в душу и голову счастливчика, кроме Ирэны, влезет разве что война, однако молодой супруг раз за разом брался за перо. Шесть страниц отправленного с дороги любовного рапорта повергли бы мэтра Капотту с его гиеной в праведный гнев. Короткие, рубленые фразы и рефреном – «я ждал именно ее», «я люблю ее», «я всегда буду любить ее», «я буду любить только ее»… Никаких изысканных сравнений, превосходных степеней и редких цитат, зато светло и сильно, ну да солнцу висюльки без надобности. Лампам этого не уразуметь!

«Догорает лампада любви, – услужливо высунулась из памяти вроде бы намертво забытая ахинея, – и сгущается сумрак забвенья, яд печали струится в крови, отравляя восторг единенья!»

О да, яд струился! В крови Пьера-Луи и Магдалы, а утонченная Каролина устраивала поэтические турниры и сетовала на всеобщее огрубление и утрату чувства прекрасного. И еще она осуждала Приддов, пустивших в свой дом вдову Карла Борна. Арлетта тогда жила будто в дурном сне, но запомнила, как Кара подносит к глазам траурный черно-красный платочек и проклинает убийцу. Искренне, ведь разбитые мятежники ставят под удар благонадежную родню.

«Я не желаю их знать, – шептала графиня Ариго, – будь они прокляты! Все! Ты веришь мне?!» Арлетта верила, хотя ей было все равно. Кара проторчала в Савиньяке месяц, она даже пыталась распоряжаться – не дал подоспевший Бертрам. Разумеется, графиню Ариго никто не тронул – в верности Пьера-Луи не сомневались, а Сильвестр был помешан на доказательствах… И все равно Каролина при каждом удобном случае отрекалась от Борнов, аж разорвала на глазах столичных гостей письмо сестры. «Я не могу оскорбить память супруга, – уверяла вдова, – он всю жизнь воевал с Дриксен и запретил бы мне содержать негодяев, сбежавших под крыло врагов Талига!»

О мятеже сестра Кары знала вряд ли, зато, когда Пьер-Луи умирал, была в Гайярэ. Таких свидетелей надо либо убивать, либо досыта кормить, так что Каролина по большому счету оказалась дурой. В отличие от сестрицы, которая нашла на что жить, а через полгода Валмон заметил, что кансилльер ведет себя странно. В чем только не искали причину, но не в исчезнувшей на чужбине старой деве с ее зельями и подведенными бровями… Эдакий желудь, из которого стремительно вырастали преотвратные дубы, те самые, с герба Штанцлеров…

«Неподвластны злу!» Сочиненный дриксенскими прохиндеями девиз стараниями клеща Августа превратился в издевательство, но зло порой в самом деле ломает зубы. О таких, как Жермон.

«Хороший ты мой, – принялось быстро выводить перо, – я удивлена разве что тем, что ты столько пишешь. Соберано Алваро сказал на нашей с Арно свадьбе, что счастье требует полной сосредоточенности, а ты еще слишком долго обходился без любви, и любви это надоело. Так что изволь выжить, сколько бы войн тебе ни предстояло. Когда я доберусь до Савиньяка, то подберу вам подарки, но прежде я должна узнать вкусы графини Ариго и ее саму. Тогда же я пойму, сколько и каких родственников могу разглядеть за ее плечом. Мне кажется, что с моим зрением я увижу только братьев…»

Сообщать несомненно счастливому мужу о своих ощущениях графиня не собиралась, но за плечом новой графини Ариго Арлетте упорно виделся Ли. Матери вечно путают головы и души взрослых детей с собственными, но не будь выстрела Габриэлы, Ирэна могла достаться Лионелю, и это было бы… интересным. Отчего-то казалось, что сын и вдова Гирке шагнули друг к другу и отшатнулись, хотя вряд ли успели это понять. Ирэне повезло – рядом с ее пустотой оказался Жермон, а вот повезло ли ему самому? Графине хотелось думать, что да: Ангелика Гогенлоэ умела любить и очень долго была хороша собой. Молодость и красота кончились разом. Дамы единогласно обвинили в этом супрема, недолюбливавшая Спрута Арлетта приняла общее мнение, хотя Гектор и намекал, что не все так просто.

И в самом деле, что может быть проще сыноубийства или убийства друга? А люди глотают любую чушь, лишь бы выглядело сразу и броско, и пакостно, хотя до того, что натворила Кара, не додумался ни Иссерциал, ни Дидерих. Мужеубийцы, оклеветанные потомки и отравленные невесты у них, конечно, водились, но по отдельности, да и не вывел бы Дидерих возжелавшую поэта деву злодейкой. Будь сочинитель в добром расположении духа, влюбленные бежали бы в лес и средь дикой натуры завели бы восьмерых детей, в противном случае деву бы ждал постылый брак с последующим самоубийством или смерть от руки разъяренного отца, но кто все же сделал пьесу из смерти наследника Приддов? Дурного толка пьесу.

Уже привычный бой часов… Как быстро привыкаешь к чужим часам, потолкам и стульям, если в собственном доме пусто. То есть часы, потолки и стулья в Савиньяке, конечно, есть, но мальчишки ближе к Старой Придде.

Без четверти восемь, пора к Рудольфу – ужинать и обсуждать грядущий прием. Регент Талига не может в Новый год не собрать цвет державы, даже если этот цвет побит градом и объеден гусеницами. Гостей по зиме и по войне ожидается негусто, но показать им, что север с югом в лице Ноймариненов и Савиньяков вместе, придется.

– Госпожа графиня, – докладывает камеристка, выписанная из Фарны после истории с письмом девицы Арамона, – пришли от герцога.

– Проси.

Знакомый по драке в регентской приемной капитан давно не хромал, но в армию не вернулся. Рудольф был им доволен, а раненых офицеров, пригодных для штабной работы, не появлялось. Перемирие, куда денешься.

– Добрый вечер, сударыня.

– Рада вас видеть, Хьюго.

– Сударыня, пришла эстафета из Аконы, маршал Эмиль передал с ней письмо для вас. Монсеньор полагает, что вы захотите его прочесть немедленно.

– Меня просто заваливают письмами. – Неужели приехала Франческа и пора искать священников? Уступчивые олларианцы у Рудольфа найдутся, а вот с эсператистами худо, разве что одолжить у Хайнриха. Поблагодарить еще раз за шкуры и одолжить, не всех же клириков он выставил! – Можете не уходить, я победила материнское безумие лет двадцать назад.

«Мама, – радостно сообщал старший младший, – у нас тут зарядил снегопад и совершенно нечего делать. В солнышко я гоняю лошадей, а сейчас остается только писать, ведь я, как жених, даже дамского общества искать не могу.

Жермона Ли выставил к молодой супруге, а сам, пользуясь своим положением, отправился на прогулку, то есть на охоту. Но заячья охота, а он ловит именно Зайца, хоть и в шляпе, от прогулки отличается мало. Запасного маршала господин Проэмперадор с собой не взяли, злостно спихнув на меня Грато и Арно…»

Ли гуляет, а у Эмиля снег и три страницы веселья… Три страницы! Только Эмиль никогда не пишет без нужды, да и с нуждой тянет. «Ерундовое дело», «застоялся и пользуется своим положением»… «Заль не противник…», «Я ему завидую…», «Прогулка к озеру»… Белый бархат из сна. По одну сторону живые и гитара, по другую уже мертвые и Ли в красном…


Забудь о смерти до смерти, весна обнимает ветер.


– Сударыня, разрешите вас на несколько минут покинуть.

– Спасибо. Тактичность – это прекрасно, но я хочу ужинать.

– Простите, но мне показалось…

– Что я переоценила свою неженственность? Возможно. В Аконе снег, и моему сыну стало скучно. Он написал, я умилилась. Идемте.


Забудь о смерти до смерти…

3

Руппи, хоть и доверял своим офицерам, дважды объехал вокруг осчастливленной фельдмаршалом рыбацкой деревушки, проверяя расстановку караулов и готовность своих молодцов: когда не знаешь, откуда выскочит очередной белоглазый, с охраной лучше переусердствовать. Гельбе наследник Фельсенбургов представлял не слишком хорошо, но из карты следовало, что до Доннервальда нынешним ходом тащиться еще дней пять, не меньше. В лучшем случае успеешь и намерзнуться, и назлиться, в худшем… В худшем налетишь на пропавших горников, и придется давать совершенно излишний бой на скверных позициях.

Подошел Макс и со смешком объявил, что деревушка отнюдь не рыбацкая, ибо обитают в ней раколовы.

– Так это здесь! – сообразил Руппи, вспомнив рассказы Бюнца о голубых раках, которых сухопутные придурки отдали вместе с Гельбе. Лучше б сами сдались, все равно только и делают, что пятятся, а пиво у фрошеров паршивое, его никакой рак не спасет, так не все ли равно, кем закусывать.

– Ты что? – приятель завертел головой, но вокруг были только сумерки и пока еще не натрясшая обычных сугробов зима.

– Так, вспомнился один человек… Ему не нравилось, что мы Гельбе отдали. Ты что-то хотел?

– Спросить. Бруно «быкодеров» вперед угнал, невзирая на позднее время. Кого ждем?

– Вообще-то фельдмаршал мне не докладывает.

– Горники?

– Скорее всего. Ничего про ваши летние подвиги не скажу, не видел, но сейчас загнать нас в угол легче легкого. Разве что бросим обозы и артиллерию, только Бруно – не Савиньяк, и за нами не одна армия бегает, а две. Да и с Доннервальдом ни малейшей ясности, пятерых курьеров отправили, и с концами… Мы говорим о раках! Представляешь, здешние идут только на гнилое мясо.

– О раках? – Макс обернулся, увидел штабного адъютанта и быстро кивнул. – Ну да, голубые, раза в полтора больше обычных, и живут только в этой речонке.

– Тогда это дезертиры, – хохотнул Руппи. – Паршивцы воззвали перед боем к Леворукому, помоги, мол, удрать, а тот велел прыгнуть в воду и ни о чем не беспокоиться. Так до сих пор и сидят… Добрый вечер, капитан.

– Добрый вечер, господин полковник. Вас хочет видеть епископ.

– Опять?

Кривить физиономию наследник Фельсенбургов выучился лет в семь. Когда понял, что маму огорчает радость, с которой ее «милый, милый принц» срывает хорошенькие камзольчики и мчится на урок фехтования или верховой езды. Недовольные мины выручали Руппи до самого отъезда на флот, где он почти разучился лицемерить, теперь вновь пришлось. Полковник Фельсенбург кривился по самым разным поводам, причем с полного одобрения отца Луциана, чьим вниманием Руппи ну просто ужас как тяготился. Ему сочувствовали, особенно адъютанты фок Вирстена.

– Сожалею, – капитан красноречиво закатил глаза, – но святой отец настаивает.

До постоялого двора, усилиями генерал-интенданта превращенного в приличный ночлег, добрались вместе. Под болтовню о все тех же раках – при штабных Руппи не откровенничал. Рейтары на подступах бдили, не придерешься, красавцы фок Вирстена внутри ограды тоже выглядели пристойно.

– Вам сюда, – адъютант остановился возле приставной лестницы. – Поверьте, его преосвященству предлагали более удобное помещение.

Предлагали, но сопровождающий богоспасаемую армию «лев» скромно устроился на чердаке – и к небесам поближе, и не подслушать.

Наверх стосковавшийся по мачтам Фельсенбург взлетел почти с наслаждением; отец Луциан был один и собирался откушать. Совсем как в Эйнрехтском аббатстве.

– Ужин готов, – агарисец кивком указал на накрытые досками козлы. – Не чинитесь, считайте, что вы… в Адрианклостер.

– Уже считаю, – Руппи уселся на другие доски, скрипнуло, но выдержало. – Отец Луциан, мне будет проще не чиниться, если вы будете знать, что я считаю вас магнусом Аристидом.

– Это не повод давать подливе остыть, – предполагаемый магнус отломил кусок лепешки и обмакнул в упомянутую подливу. – Я не намерен вам лгать, но сперва скажите, чем вас не устраивает странствующий епископ.

– Всем. – Позволять мясу остыть в самом деле было глупо, и Руппи не позволил. – Настоятель Адрианклостер сам в епископском чине, однако с вами ведет себя, как шаутбенахт с адмиралом цур зее. Мне ссудили немалую сумму, но вряд ли вы привезли ее с собой, значит, это золото Адрианклостер, а вы распорядились им единолично. И, самое главное, вы говорите об исходе из Агариса так, как Олаф… адмирал цур зее Кальдмеер – о своем решении прикрыть купцов и вести бой до ночи. Я имею в виду, что так говорят о собственных ошибках.

– Я рад, что мы встретились, брат Ротгер. – Есть «лев» не бросил, Руппи тоже. – Позвольте второй вопрос: что вы думаете о близнецах Савиньяк? Поверьте, я не увожу разговор в сторону, напротив.

– Бруно меня как раз сегодня спрашивал о маршале Эмиле, я мог лишь повторить чужие слова. Маршала считают никаким политиком и отличным военным. Раньше думали, что как генерал он лучше брата, после Гаунау и Ор-Гаролис Лионеля ставят выше.

– Неудивительно, но доказать это, пока Эмилю не достанется сопоставимая война, невозможно. Полагаю при этом, что для Проэмперадора у вас должны найтись собственные слова.

– Брата Ореста он поймет.

– Надеюсь, и все же – как вы лично оцениваете Лионеля Савиньяка?

– Он производит очень сильное впечатление, таких нужно принимать всерьез. – Агарисец ждал, и Руппи добавил: – Мне кажется, маршала Лионеля заботит то же, что и вас.

– Что не может не радовать. Вы угадали, я рассказывал вам о своей ошибке, но я не Аристид. В ордене я второй, мои решения может отменить лишь магнус, но он этого не сделает, по крайней мере, в том, что касается Дриксен. В целом же орден Славы можно было бы сравнить с домом Савиньяк, окажись главой фамилии Эмиль. Уже без малого Круг некоторые из «львов» становятся, скажем так, трехцветными кошками. Порой мы переходим в другие ордена или даже покидаем лоно Церкви, но остаемся адрианианцами в том смысле, что следуем путем Адриана, только не к устью, а к истоку.

– Могу я спросить, почему вы здесь?

– Так решил Аристид. После убийства Леонида я, полагая, что Церковь в ее нынешнем виде не спасти, настаивал на полном разрыве с Конклавом и уходе. Аристид склонялся к тому, чтобы дать убийцам и глупцам бой. Слава открыто обвинила Истину и Чистоту и оставила агарисскую резиденцию, но это был лишь первый шаг. Каким быть второму, мы никак не могли решить, и тут вмешались мориски. Когда до нас дошла весть о взятии Святого Града, магнус решил догнать судьбу и вернуться. Мне досталось спасать то, что достойно спасения, Адрианклостер хранит многое из того, что мы не могли доверить Агарису. Аристид дал мне открытый лист на все, что я сочту нужным сделать, и отправил меня в Эйнрехт. Я не сомневался, что вернувшиеся разделят судьбу Конклава, Аристид надеялся на благоразумие кесаря, в результате мы оба ошиблись, пусть и по-разному. Я рад, что мои собратья живы и действуют, магнус опечален тем, что происходит в кесарии, хотя вы в своем безумии и не одиноки.

– Отец Луциан… Я хочу спросить очень о многом и при этом не знаю о чем. Ну и глупость же я ляпнул!

– Отнюдь нет, – адрианианец отодвинул блюдо. – Ты хочешь разобраться в том, что узнал, но поток новостей слишком обилен. Ты просто не знаешь, с чего начать.

– С начала, – решил Фельсенбург. – Вы сказали про Круг без малого, помнится, фрошеры взяли Агарис именно тогда.

– То, что имел в виду я, случилось несколько позже. Эсперадор Руций привел к Славе человека, прошедшего в прямом смысле путями Адриана, вернее, Чезаре Марикьяре. О преосвященном Родерике можно говорить долго, но это ждет. В отличие от герцогини фок Штарквинд, одно ее письмо вы, полагаю, прочли совсем недавно.

– Я на него еще и ответить должен, – засмеялся Руперт, принимая очередной футляр. С трехцветной кошкой, чтобы не сказать Гудрун, на крышке.

Бабушка явила себя в полном блеске. Дорогому внуку предписывалось оставаться в армии, быть на виду и всячески геройствовать, не забывая при этом беречь спину и голову. О маме даже не упоминалось, в отличие от Олафа, которого герцогиня фок Штарквинд собиралась при посредничестве Гаунау выкупить у фрошеров. Разумеется, не из человеколюбия и даже не ради показавшего себя «прекрасным Фельсенбургом и приличным Штарквиндом» внука, а для дела. Побережье «вождя всех варитов», мягко говоря, не признало, а у герцогини не нашлось никого, кто смог бы подгрести Метхенберг и Ротфогель под дядю Иоганна. Спасенный наследником Фельсенбургов от плахи Ледяной был истинной находкой. Был бы, не лежи возле адмиральского изголовья огромный серый том.

– Олаф не сможет, – сразу начал с главного Руперт. – Вы после Агариса смогли, а он после Хексберг – нет.

– Печально, если ты прав, но Слава попробует дать ему утешение. Не то, которое он может найти в книгах.

– Вы не представляете, как я… Отец Луциан, кажется, нас сейчас прервут.

– Несомненно, – клирик вряд ли слышал хуже Руппи, – о чем мы беседуем?

– О бабушке, я ведь отказался вернуться в Штарквинд. Вы меня в этом поддержали?

– Воин должен воевать. Жаль, с нами нет Гудрун, ее отсутствие нарушает почти сложившуюся традицию.

Это был брат Орест! Руппи изо всех сил старался не ждать адрианианца еще два дня, а он взял и появился.

– Мне выйти?

– Никоим образом.

Приветствия, аккуратно снятый плащ, льющееся в кружку вино… Пара мгновений – и станет ясно, что впереди. С крепостью, к которой они, дай Создатель, успеют, и дальше – у фрошеров.

– Есть ли повод будить фельдмаршала? – Умеют все же клирики спрашивать!

– На мой взгляд, нет. – «Лев» уселся рядом с Руппи и взял кружку. – Маршал Савиньяк пять дней назад намеревался выступить к Доннервальду. По его и моим расчетам, он должен быть на месте сегодня или завтра. В самом Доннервальде раскрыт заговор китовников и спевшихся с ними недовольных; заговорщики рассчитывали на скорый подход Горной армии, но их опередили. Генерал Ахтентаннен проявил себя вполне достойно, к тому же в городе оказался граф Глауберозе. Брат Ротгер может его знать.

– Скорее я знаю о нем, – уточнил Руппи, в голове которого билось: «пронесло, пронесло, пронесло!». – Глауберозе из «друзей кесаря», воевал где-то здесь, кажется, командовал пехотой.

– Ветераны его помнят до сих пор. – Адрианианец пил вино с явным наслаждением. – С Ахтентанненом они старые знакомые, но, что гораздо важнее, граф был свидетелем безумия в Олларии. Он и убедил командующего гарнизоном казнить выявленных изменников на месте. Кто-то, разумеется, сбежал, кто-то затаился, но Доннервальд готов принять принца Бруно. Признаться, я рассчитывал встретить вас днем раньше.

– Обозы из Лейне, – поморщился Фельсенбург. Он тоже рассчитывал, что в Доннервальде армия будет если не двадцатого, то двадцать первого, но с таким грузом не побегаешь. Вот эйнрехтские гады позади, небось, галопом мчатся. – Брат Орест, вы о горниках ничего не знаете – где они сейчас, куда идут?

«Лев» пожал плечами.

– В Доннервальде это тоже хотели бы понять, но схваченные заговорщики не могли сказать ничего определенного. Что младший фок Гетц выступил к Доннервальду, мы знали и так, но что он предпримет, узнав о провале заговора, можно лишь гадать.

### Глава 3. Талиг. Нагорье Гаезау. 400-й год К.С. 18-й день Осенних Молний

1

Как Кроунерова кобылища умудряется протискиваться и пролезать там, где и торская лохматка с трудом сыщет, куда поставить копыто, Арно не понимал, но Бабочка пролезала и протискивалась. Почти не топая и как будто ухмыляясь, хотя последнее можно было списать на мерзкий ветер, дующий теньенту в физиономию, а заступившей тропку, гм, лошадке, четырежды, гм, в круп.

– Ваша кобыла, Кроунер, часом с барсами не в родстве? – хмыкнул виконт, отпихивая естественное для зимних блужданий раздражение. – Крадется, как кошка, хоть и превеликая.

– Так тихо ж надо! – не ввязался в любимые умствования разведчик. – Господин теньент, я тут наблюдал откуси-чес-кое явление долгожданного образца. Дюже смахивает на артил-лерийскую ко-но-на-ду.

– Едем! – Арно обернулся, подавая сигнал своему десятку. У фок Варзов какая-никакая артиллерия имелась, но стрелять могли и дриксы. Жаль, по звуку не определишь, кто и по кому бьет, но из пушек по разъездам палить не станут. Канонада, если капрал не напутал, всяко означает конец поисков и, очень похоже, хорошую драку. Последнее теньента вдохновляло куда меньше, чем по весне, но понять, в чем дело, требовалось.

Тропа, которую «обнюхивал» Арно со стремительно становящимися родными «фульгатами», была третьей из пяти, указанных экающим полковником. Конрад-Агги не зря показался знакомым: он был отцом экающего же капитана, с которым теньента свело на Мельниковом, ну а сулило сие совпадение удачу в погоне за пропавшим маршалом или же наоборот, еще предстояло выяснить. Фок Варзов, провоевавший в Придде и Торке полжизни, знал окрестности не хуже местных и о дороге не расспрашивал, ушел и ушел. Оставалось плясать от того, что, захватив и ощипав перелетных «гусаков», старик отправился на поиски той самой Горной армии, о которой предупреждал Бруно. Дриксов в ней набиралось самое малое двадцать тысяч, а такая орава пройдет отнюдь не всякой тропой, особенно если торопится. Варнике посоветовался со своими объездчиками, и на карту Валентина легло пять безупречных стрелок. За прошлый день две зачеркнули, осталось три. Выглядели они красиво, но малолюдное негостеприимное плато Арно не радовало. Где свои, где чужие, виконт не представлял, мало того, к опасению влететь в неприятности лепилась тревога за Доннервальд. Гады под самый Излом направились к крепости, которую и летом-то с лету не взять, значит, рассчитывают, что их впустят. И ведь впустят, если Эмиль не успеет, но это от теньента Савиньяка не зависело, только от старого маршала с молоденьким корпусом.

– Далеко еще? – Хочешь шугануть лезущие в голову гадости – заговори.

– За горушкой слыхать уже, – Кроунер широко улыбнулся. – Хорошо так лупят! Кон-ди-циённо.

«За горушкой» ветер шмякнулся о физиономию, как дурной голубь о стекло, и с ним донеслось нечастое буханье. Еле-еле слышное. Сам Арно вряд ли бы обратил внимание, разве что Кан подсказал бы.

– Вот оно, – радостно доложил капрал, – как есть откусическое.

– Еще какое, – согласился виконт, – подберемся-ка поближе.

Перевалили очередную гряду, перешли русло замерзшего ручья, снова поднялись – буханье стало слышнее, теперь пушечную канонаду опознал бы даже одержимый вдохновеньем Понси. Прислушиваясь к доносящимся из-за холмов глухим ударам, Арно окончательно уверился – нашли!

– Вообразить, что в этом захолустье кто-то от нечего делать развлекается стрельбой «побатарейно», при желании можно, – Арно придержал коня, дожидаясь растянувшихся по тропе «фульгатов». – Но не нужно.

– Раз палят, – откликнулся Кроунер, – значит, у них там серьезно. А для серьезного дела нужны и со-от-вет-ству-ющие силы.

– Верно. – Вот и конец бестолковому петлянию среди валунов! – И если мы отыскали фок Варзов, то и фок Варзов догнал, кого хотел. Двое, у кого кони лучше… Вернуться к полковнику и доложить. Передайте – головной дозор отправляется на шум.

Петлять, хоть и с толком, пришлось еще долго. И чем ближе подбирались, чем громче и отчетливей гремело, тем медленнее и осмотрительней приходилось продвигаться. Возле более или менее пологого склона Арно решил спешиться, благо у подошвы холма виднелась удобная выемка – как раз коней завести.

– Двое при лошадях, остальные за мной. – Похлопать прижимающего уши Кана по шее, еще разок проверить пистолеты, мотнуть головой – полезли, мол!

Сне́га тучи успели натрясти где-то по щиколотку, не больше, зато ноги скользили, и ветер наглел с каждым шагом. Паршивец подвывал, примораживал, так и норовя забраться под одежду.

– Неуютненько, – поежился Арно, – но не спать же мы сюда явились!

– Аб-со-лютно, – сурово подтвердил Кроунер и попытался вылезти из-под прикрытия камней вперед начальства. Начальство цыкнуло, взошло на вершину и тут же схватилось за шляпу – негодяйка, увиливая от неминучего поедания, вознамерилась отдаться ветру. Побег не удался, оставшийся без добычи ветер разочарованно присвистнул и полез за шиворот, но виконту было не до него – внизу шло форменное сражение.

Правый, северный конец долинки, в которой разворачивалось действо, загораживала уже почти гора, схожая очертаниями со вздумавшей почесаться псиной, но бо́льшая часть баталии была как на ладони. «Северные» имели заметный перевес в численности и, кажется, в артиллерии, которая старалась вовсю. «Южным» приходилось туго, но они держались, перекрыв проход по всей его ширине. Ни цвета знамен дерущихся, ни тем более мундиров не получалось разглядеть даже в трубу, но при таком раскладе обороняться могли только свои. Фок Варзов перехватил-таки горников в подходящем для этого месте!

Арно выдохнул и, как мог спокойно, обвел взглядом всю панораму от «Собачьей горки» до поворота, из-за которого валили наступавшие. Расстояния и затянувший драку дым не давали разглядеть подробности, но в целом все сходилось. Горники шли к Доннервальду, фок Варзов их остановил, и тут подошла кавалерия. Меньше, чем хотелось бы, зато неожиданно и с фланга. Теперь дело за спуском и удачным моментом. Надо найти дорогу, и приниматься за поиски нужно немедленно, чтобы успеть к подходу Валентина.

Возможные тропки по милости зеленого даже по зиме кустарника не просматривались, но ни крутых обрывов, ни глубоких оврагов поблизости не имелось. Слезем!

– Двое здесь, наблюдать за каждым чихом. Остальные – вниз.

У подножия ветер безобразничал поменьше и по первости показался почти милым. Пушки бухали, «фульгаты» слушали, с неба что-то собиралось сыпаться и никак не могло собраться.

– От полковника есть кто?

– Еще нет, господин теньент, – капрал Раньер обстоятелен, будто сын письмоводителя, каковым и является. – Только соседние разъезды подтянулись.

Значит, продолжаем командовать. Здесь одиннадцать человек, еще двое наверху… перебираемся на «Собачью», обзор оттуда лучше, а две четверки отправляем по сторонам, проверить правый склон и поискать удобный и, что немаловажно, скрытый спуск.

– Ну кляча ж твоя несусветная, опять этот ветер! – Налетел, как кипятком в лицо плеснул, и это здесь! А каково сейчас на вершине? – Раньер, Кроунер, вы ведь и без меня знаете, что сейчас нужно?

– А вы все ж скажите, – не то просит, не то шутит Раньер, – мы и поймем, знаем или нет.

– Не-ли-це-при-ятно, – уточняет Кроунер.

– Спуск искать надо. Всей колонной змеиться по открытому склону что-то не хочется. Левору…

Морискам с жеребячества втолковывают, что налетать на хозяев, даже от великого счастья, не стоит; Кан это знал, и всё же тычок вышел внушительным. На ногах Арно устоял, но удравшего от коновода красавца укорить следовало.

– Ты, – начал Арно и осекся, потому что Кан тихонько фыркнул, прихватил зубами хозяйское плечо и фыркнул еще раз. – Чужие!.. Рядом чужие.

– Ясное дело, – кивнул успевший оценить лошадиные таланты «фульгат», – ветер-то как раз справа тянет.

– Вот и разомнемся. – Умница Кан, сколько времени сохранил! Разведчики на этих «гусей» все равно наткнулись бы… Или наоборот, но тогда можно было б и не успеть, а сейчас – хе-хе, повоюем на наших условиях! – Дриксен здесь кто-нибудь знает?

– Пришлось научиться, – живо откликается чернявый Луи, – за столько-то времени!

– Отлично.

– Только, господин теньент, тут закавыка есть! Объясниться-то мы объяснимся, но раскусят нас с ходу. Гавкают, гуси собачьи, нам так не выговорить.

– Гавкают, говорите? Ну-ка запоминайте…

2

Хоть и в обрез, но времени хватило, чтоб, разделившись, засесть по обе стороны узкой извилистой тропы, которую так и не успела проверить четверка Раньера. Дриксенские разведчики – хотелось бы верить, что это именно они, а не передовой дозор идущего следом полка – не мешкали, неприятно удивив не только Арно, но и многоопытных «фульгатов». Ждали, что китовники выйдут из-за дальнего поворота и еще не меньше трех сотен шагов будут вилять между валунов, а тут – на середине подъема зашевелились ветки закрывавшей обзор вечнозеленой дряни, и из-за них пара за парой стали появляться всадники в серо-черных мундирах.

– Ух, бабка твоя гусячья, там щель какая-то! – злым шепотом признал очевидное притаившийся за соседним камнем Луи. Рядом согласно скривился Раньер. Арно поднял заветную трубу, отшлифованные линзы равнодушно приблизили вооруженных до зубов гостей. Так и есть, лебеди с чепраков спороты, и на шляпах что-то незнакомое.

– Они, – подтвердил теньент. – Горники-китовники, обход ищут.

– Гады гусячьи, обыкновенные, перелинялые, – припечатал вжавшийся рядом в каменную крошку Кроунер, – раз-де-фи-ли-ровались тут!

Раздефилировавшиеся гады, а их на тропе было уже шестеро, настороженно осматривались, похоже, не знали, куда сворачивать.

– Возьмем без особых хлопот, – обрадовал Раньер, – лишь бы двинулись сюда.

– А куда еще? – откликнулся, предвкушая стычку, виконт, и тут плотный китовник обернулся и призывно замахал шляпой. Спустя полминуты на тропе стало заметно оживленней, и Арно почти захотелось, чтобы дриксы свернули в другую сторону. Кошки с две! Черно-серые неторопливо, шагом, двинулись наверх, по постепенно сужающейся дорожке, и было их, мягко говоря, многовато.

– Десятка три, – определил Луи.

– Больше, – порадовал Раньер. – Если рискнут ногами коней и после первых выстрелов рванут вверх, могут и смять.

– А если рассыплются за валунами, как мы, – припомнил торскую науку Арно, – то постепенно выдавят. Или, если упремся, подберутся поближе, и придется рубиться.

О том, что Валентину неплохо бы поспешить, виконт смолчал. Когда пахнет жареным, офицерское спокойствие – что узда на галопе. Лопнет – все, ты больше ни коню, ни себе не хозяин.

– Что-то каракатицы наши задерживаются, – будто нарочно посетовали за спиной.

– Ре-ко-гносцируются, видать.

– И то!

– Будут вам и каракатицы, и медузы, – утешил подчиненных Арно, вытаскивая из-под локтя похожий на кулак белый голыш. Кустарник больше никого не выплевывал, похоже, три с половиной десятка гусиных гадов – это все, оставалось решить, что с ними делать. Подпустить поближе или стрелять издали? Свалить побольше первым залпом? Придержать на дистанции? Пожалуй, второе.

– Будем тянуть. – Помощь подойдет, остается ее дождаться. Живыми! – Раньер, все помнишь?

– Да, господин теньент!

Двести шагов. Проверяем мушкет: курок, кремень – в порядке, порох на полке… Пистолеты на плоском камне под рукой, тоже порядок. Сто… На восьмидесяти будет, пожалуй, в самый раз. По плотной группе не промахнешься, да и проплешина в скалах подходящая – валунов мало, прятаться почти негде. Мушкет наизготовку… Пора!

Подавая пример, Арно высунулся из-за укрытия и спустил курок. Толчок в плечо, грохот. Мечется меж скал эхо от десятка выстрелов, валятся всадники, бьются на тропе лошади. Ну же, гуси китовые, скверные, препаршивые, растеряетесь? Как же, растеряются такие!

Не успел ветер полностью разогнать пороховой дым, а тропа, считай, опустела. Нет, покойники – те, само собой, остались, а вот живые без толку метаться и не подумали, рисковать – тоже. Умники почти мгновенно рассыпались, спешиваясь и уводя лошадей. Потом двое выскочили назад, на тропу, подхватили чем-то приглянувшееся им тело и опрометью бросились назад. Прикрывая носильщиков, ударили дриксенские мушкеты, пули засвистели не столь уж и далеко. Перестрелка, обычное дело… Вполне себе оживленная и при этом почти бесполезная. Китовники умело используют каменные укрытия, в изобилии предоставленные неразборчивым в своих симпатиях холмом, ветер уносит треск и дым на юг. И пусть его – в долине всяко не расслышать.

Дриксов больше, прикрывая друг друга, они так и норовят подобраться поближе. Троих потеряли, но больше десятка преодолели проплешину, на которую надеялся Арно, и оказались в опасной близости от парней Кроунера. Еще немного – и бросай мушкеты, хватай сабли… Оно бы и ничего, да отвлечешься на рукопашную, остальные гады рванут по тропе – опомниться не успеешь, как тут будут. Пожалуй, дольше ждать смысла нет.

Очередная пуля звучно щелкнула по камню, каменная крошка, брызнув, посекла лицо Луи. Как шли дела у других, было не разглядеть, но стреляли вроде бы все. Молодцы, только сейчас нужно хоть немного тишины. Совсем чуть-чуть! Ну же, китятина твоя линялая, вы оружие перезаряжать будете? И неосторожных караулить? Чего по валунам-то пулять?! Нечего! Вот и правильно, вот и молодцы… И эхо от последних выстрелов почти стихло. Кашлянуть, харкнуть позвучнее, без этого никак, и на дриксен да со штарквиндской расстановочкой:

– «Клыг-кхи», смотреть! Сейчас «ворота сносить» будут!

Одиночный выстрел и тут же справа, от Кроунера!

– Хвать!

– Ну же, твой окорок огузком! – ведь огузком же? Или нет? А… Сойдет.

– Гам-гам! – это уже Раньер не сплоховал. А что, вполне себе по-быкодерски! Фельсенбург узнает – обхохочется, а уж «утопленничек»! Одной флягой не обойдешься.

– Клыг-кхи, ждем!

– Гам-гам, капитан!

Сработало или нет, но немедленного рывка со стороны горников не последовало. Целая минута в блаженной тишине и не столь блаженном неведении. А теперь махнуть над валуном плащом, жаль, шляпу не поднимешь, по ней сразу раскусят. На тропе тихо-претихо. Брошенные трупы лежат смирными серо-черными грудами. Подморозит, припорошит, от камней только лисы и отличат. Щеку кольнула одинокая снежинка, тучи тоже чего-то ждут, все ждут. Леворукий, будут эти рыбьи души объясняться, или лебедь киту хуже фрошера?! Хуже. Лупанули сразу с трех сторон, но вперед не лезут! Хорошая все же вещь репутация, даже чужая… А это еще что за прелести?

Камень! Так вот вдруг взял и сам собой покатился? Арно резко повернулся, вскидывая пистолет – никого. И тут же из-за здоровой темно-бордовой глыбы просипело: «Это я, Барсук…»

Барсук – зверь красивый, но «фульгат» получил свое прозвище за «маску» из шрамов на физиономии. Красавчиком он не был, зато умел бесшумно красться, прямо-таки стелясь над землей. Ясно, камень нарочно пустил.

– Почему пост покинул?

– Наши на подходе, пять минут, и здесь. Напарник наверху остался, смотрит, а я – упредить.

– Ну наконец-то, приплелись.

Раздавшийся сверху свист показался музыкой, весьма и весьма приятной. «Мы тут, две команды». Уж куда лучше, чем гамкать… Теньент кивнул оживившемуся Раньеру, и над валунами раздалась ответная трель: «Есть дичь. Нужна помощь». Если китовники узнают и это, их генералу будет о чем подумать.

– Клыг-кхи, хлоп!

– Гам-гам, капитан!

3

Погода могла быть и лучше – холодный ветер по зиме Эмиль не жаловал, но пока хотя бы обходилось без местных чудовищных снегопадов. Снегу навалило, конечно, не без того, однако подступавшие праздники вкупе с перемирием расшевелили и крестьян, и торговцев; дорогу успели утоптать, и армия шла быстро. Подтянулись стоявшие по отдельности полки, да и в Тарме Савиньяк прихватил все же у Лейдлора несколько эскадронов. Взял бы и больше, но полностью оголять дорогу на Акону было нельзя, мало ли что… Жадничать лучше в меру, а к Доннервальду и так подходило сорок тысяч пехоты и конницы. Не хватало разве что тяжелой артиллерии, но осады не предусматривалось, по крайней мере, на первых порах, тащить же легкие орудия не в пример проще, что не могло не радовать хотя бы упряжных коней. Это людям большие пушки прибавляют уверенности, а еще им прибавляют уверенности полные бочонки в обозе, крепкие башмаки, соленые шутки и победоносное начальство. Ли, змей ядовитый, этим пользовался вовсю… А потом нахлобучил свои победы, будто какую-то шляпу, на чужую башку и удрал!

Законное желание швырнуть в братца-проэмперадора чем потяжелее братец-командующий удовлетворить не мог, оставалось шипеть и спасать «гусака», которого летом не затолкали в кастрюлю лишь по несчастливому для Талига стечению обстоятельств. Шипеть Эмиль не любил, неотложных дел не находилось, вот и пустил коня обочиной вдоль упорно марширующих колонн, даже не оглянувшись на привычную к начальственным рывкам свиту.

Почти бездумно отвечая на приветствия, маршал проскочил ветеранов Гаузнера, Мениго и Ансела. Теперь перед ним оставался лишь авангард: поредевшие после ухода Придда разведчики, три пехотных полка, драгуны, оторванный Шарли от самого сердца эскадрон «вороных». Ну и Фажетти со свитой, встроившийся в промежуток между авангардом и основными силами. Марций всегда предпочитал хвосту голову, и впереди как раз замаячили плащи генеральского конвоя. Дожидаться, когда его заметят, Савиньяк не стал, равно как и посылать вперед адъютанта, просто засвистел на фульгатский, он же алвасетский манер. Когда-то они с Ли этим умением ужасно гордились, когда-то родич никак не мог освоить кэналлийско-торскую науку и уморительно на сей счет переживал…

Услышав сигнал, Фажетти осадил своего одноглазого, которому был верен седьмой год. В бой увечный жеребец, само собой, не ходил, но на марше генерал с другими лошадьми знался лишь при необходимости.

– Не жалеешь? – с ходу осведомился Марций, занимая место дисциплинированно приотставшего Герарда.

– Может, и жалею, – выказал осмотрительность Эмиль. – О чем?

– О Тарме, там ведь у тебя булочки. Как праздновать будем?

– Не до празднеств, тем более многодневных. По паре бокалов за весну и лучшее будущее с генералами поднимем, и все.

– Аскет! Дриксы на Изломе воюют меньше нас. Как Ариго в прошлом году ни нарывался, Бруно войну отложил и уселся праздновать.

– Так то Бруно, а сейчас главная болячка – Доннервальд. Перейдет, не дай Леворукий, город китовникам, припечет уже нас. О конфузе Рейфера ты, надо думать, знаешь?

– Слышал, но как-то не прочувствовал.

– А вот я прочувствовал! – не стал вдаваться в подробности маршал, проведший с присланным Ли эсператистом часа три. Больше похожий на рейтара, чем на молельщика, брат Орест говорил о свихнувшихся «гусаках» очень сухо, потому и верилось. – Праздников не будет, по крайней мере, для нас.

– Ну и ладно, – и не подумал страдать командующий основными силами, – кончится, все сразу пропьем.

– Непременно… Знал бы ты, как меня тянет заменить себя на Ли!

– Как перед диктовкой на гальтарском?

– Поменьше, с дриксами я все-таки управляюсь… – Объяснять, что дело в смешанном с яростью страхе за ударившегося в гальтарщину братца, Эмиль не стал. Тем более страх этот в последние дни приувял и теперь больше напоминал память о себе самом.

Так, может, в самом деле отпраздновать? Лионелю от невыпитого у Хербсте вина легче не станет, а совсем уж пакостей тут не предвидится. Будь иначе, брат бросил бы своего зайца и вернулся, только Доннервальд в худшем случае сулит лишь банальную мясорубку.

– Мой маршал, – недремлющий Герард вновь был тут как тут, – приближается генерал Райнштайнер с конвоем.

Бергеры замыкали основные силы, и вряд ли барону приспичило лично промять коня. Значит, что-то неотложное. Депеша или очередное изломное озарение? Уж лучше бы депеша.

– Тебе не кажется, – шепнул Марций, – что твой адъютантик очень точно подбирает слова? Райнштайнер именно приближается.

– Бери выше, – хмыкнул Эмиль, – он надвигается.

– Будешь уединяться?

– Откуда мне знать? Не удирай пока.

Лионель как-то умудрился перейти с бергером на «ты», у Эмиля это выходило через раз, но не оценить барона командующий армией не мог. Райнштайнер ничего не делал зря и охотно брал на себя самое противное, кроме того, он с пониманием относился к маршальскому рычанию. «Тревога за близких вкупе с невозможностью вмешаться способствует дурному настроению», – объявил он, когда Эмиль с удивившей его самого замысловатостью обложил Излом и Бруно, не сумевшего схватить за шиворот фок Гетца. Савиньяк барона сперва не понял, потом расхохотался и получил полстакана касеры. Под нуднейшие рассуждения о кровном родстве, завершившиеся советом «не сдерживать проявления своих чувств в присутствии достойных доверия соратников и друзей». Бергерским предложением Эмиль воспользовался лишь раз, вывалив на Райнштайнера, успевшего, к слову сказать, проинспектировать с утра пораньше выход Придда, на редкость подлый сон. Барон, внимательно выслушав, велел подать завтрак на двоих и принялся выяснять подробности, чем изрядно напугал сплюшцев, больше никакой пакости не притаскивавших.

– Добрый день, Ойген, – поздоровался первым командующий. – Новости?

– Я теперь есть курьер, – бергер показал крупные зубы, давая понять, что это шутка, причем очень смешная. – Я доставил маршалу Савиньяку срочную депешу от маршала фок Варзов.

– В самом деле срочную?

– Без крайней на то необходимости я не вскрываю предназначенную другим почту, – Райнштайнер протянул видавший виды футляр с наполовину стертой косаткой, – однако рискну утверждать, что маршал без веских на то причин не поднял бы находящийся в состоянии формирования корпус накануне Зимнего Излома.

– Когда-то я любил биться об заклад, – Фажетти тоже пытался шутить, – но в данном случае бы не рискнул.

– Тогда и я не стану, – поддержал «веселье» Эмиль, вытаскивая письмо. Оно оказалось коротким, новости – скверными, а старик – молодцом. Дожили!.. Эмиль Савиньяк одобряет Вольфганга фок Варзов, будто какого-то полковника. Вот так и понимаешь, что армия в самом деле твоя… И война твоя, и враги, которых все больше.

– В восьмой день Осенних Молний, – ровным, как у злящегося Ли, голосом сообщил командующий, – наш разъезд перехватил гусиную компанию, пробиравшуюся на северо-восток, к границе. Дрались мерзавцы до конца, трое убито, в том числе старший, двое захвачено. На теле старшего обнаружено зашифрованное письмо, ключа к шифру не нашли, но Ужас Виндблуме не сплоховал и кое-что из пленников вытряс.

– Ульрих-Бертольд имеет опыт допросов, – счел своим долгом уточнить Райнштайнер, – и это для нас очень удачно. Сведения следует получать вовремя, а забравшиеся на нашу сторону дриксы снисхождения никоим образом не заслуживают. Хорошо, что взяли двоих, обычно это облегчает разговор.

– «А приятель-то твой уже все рассказал, – зло ухмыльнулся Марций, – так что не слишком-то ты и нужен…» Что нагоготали ощипанные красавцы?

– Что везли письмо из Доннервальда командующему Горной армией… – А фок Гетц, сволочь эдакая, принял сторону китовников еще два месяца назад. За это время не то что с Доннервальдом, с Мариенбургом снюхаешься! – Вольфганг считает, в городе зреет мятеж, при этом горники к Доннервальду ближе, чем думалось. Старику это не нравится, и он выдвигается в поиск, не дожидаясь приказа.

– Я очень боюсь, – изрек никаким боком не сочетающийся со словом «страх» Райнштайнер, – что бывший маршал Запада в своих подозрениях прав. Двинувшись к Доннервальду напрямую, через нагорье Гаезау, фок Гетц выгадывает около двух недель. Надеюсь все же, что китовники не ждут нас сейчас в крепости или же её окрестностях.

– Когда написано письмо? – уточнил Фажетти.

– Датировано десятым днем.

– Драгун выехал тотчас, – заверил бергер, – проявив при этом похвальные старание и выносливость. С учетом важности доставленных известий его следует поощрить в двойном размере.

– Кто-то спорит? Признаться, я думал, времени у нас все же поболе. И что б мне было отправить кавалерию неделей раньше!

– Это бы облегчило поиск «гусей», но не прежде, чем те подошли.

– Зато теперь Придд старика на месте не обнаружит… Проклятье, его не обнаружит даже посланный вперед «спрутов» курьер, а мы дотащимся к Доннервальду только к вечеру! Похоже, сейчас очень многое, если не все, зависит от Вольфганга.

– И от ума и решительности полковника Придда, – добавил Райнштайнер, – а то, что зависело от ума и решительности полковника Придда, пока заканчивалось столь благополучно, сколь это вообще было возможно в создавшемся положении.

4

Теперь Арно прочувствовал, что значит «наблюдать свысока»: внизу, прямо под ними, черно-белые шеренги, собравшись у вовсю палившей батареи, пытались отразить атаку сразу с двух сторон. Враги лезли и в лоб, и сбоку, грозя размазать обороняющихся по крутым каменистым склонам, а центр то ли не мог, то ли не считал нужным помочь.

– Дриксы отрезали правый фланг Варзова, а центр и левый фланг потеснили, – Валентин все еще мог выражаться по-человечески, Арно уже не очень. – И там, и там наши пока держатся, но теперь вопрос лишь во времени. Отрезанных уничтожат, а остальных погонят дальше по дороге.

– Кляча твоя несусветная!

– Отнюдь не кляча, – Придд упер трубу в колено, – но именно твоя, и не менее примечательная, чем всадник. Арно, тебе придется добраться до маршала. Именно тебе – другому вряд ли поверят.

– Полезно иметь в братцах Леворукого!

– Вне всякого сомнения. Доложишь о нашем подходе и о том, что мы атакуем прямо сейчас. Я пройду найденной «фульгатами» промоиной и ударю по тем, кто обходит правый фланг. Выбора нет – у нас лишь одна тропа, выводящая в пригодное для атаки место. Если нашу атаку поддержат, шансы на успех несколько возрастут, но прорваться и вывести окруженных я попробую в любом случае. Отходить будем или на соединение с центром, или назад, в холмы, сейчас не угадать.

– Тогда удачи тебе!

– Постой. Ты не забыл, что там Йоганн?

– Забыл, но ты напомнил. Передать от тебя Ульриху-Бертольду изъявления глубокого и искреннего уважения?

– Передай, что полковник Придд в меру сил и пока не слишком большого опыта попытается повторить то, что удалось сделать у Болотного.

– Одно другого не исключает!

– Несомненно, но я прошу тебя передать именно в таких выражениях.

Просит он…

– Приложу все усилия, чтобы наилучшим образом исполнить твою… Ты не зарывайся только!

– Я тоже приложу, – Придд почти улыбнулся. – Не знаю, сколько еще горников-разведчиков здесь бродит и бродит ли, но повторения казуса на Мельниковом нам не нужно. С тобой идет пятерка Раньера, на здешних осыпях кони «фульгатов» от Кана отстать не должны.

– Отстанут – ждать не буду, – что бы такое сказать на прощаньице? О! – Живи!

Теперь махнуть рукой и, опередив ответ, опрометью вниз, где нетерпеливо переступает с ноги на ногу Кан. Умнице и красавцу не довелось поучаствовать в последней драке лично, но завестись от хозяина, от пороховой гари и артиллерийской стрельбы мориск успел и теперь желал действовать: скакать, прыгать, а еще лучше – драться. «Фульгаты» не приплясывали, но и не мешкали: разговор у обрыва и брызнувший из-под копыт щебень разделяли пара минут, не больше.

Шли быстрой рысью, до рези в глазах вглядываясь в дорогу и положившись на лошадиное чутье – объявятся чужаки, кони дадут знать. Немного времени в запасе было – «лиловые» к дриксам станут подбираться незаметно, сломя головы не понесутся – а езда по старому руслу, изрядно забитому камнями, камешками и каменюками, это вам не скачка по родимым лугам, тут поспешишь – опоздаешь. Так опоздаешь, что никому твои вести уже не пригодятся.

Спустились с одной горки, сунулись в промоину меж двух следующих, пониже. Дриксы не объявлялись: то ли перебитых разведчиков назад скоро не ждали, то ли было не до поисков – пушки сбоку ревели вовсю. Валентин не опоздает, вот сможет ли пробиться? Рывок навстречу просто необходим, а промоина, пакость эдакая, тянется и тянется. Петляния, виляния, прыжки и иногда кентер, слитное артиллерийское рычание, вымораживающий ветер и серятина, чтоб ее! Серое снежное, серое облачное, серое каменное…

Тропа кончилась, когда Арно пришло в голову, что они влетели в сказочные холмы, из которых, не обручившись с нечистью, не выбраться. Проскользнув меж оказавшихся последними горок, маленькая кавалькада выскочила на ровное место. К дороге, по которой куда-то влево, за чахлую рощу, вереницей ползли телеги, десятка полтора. Теньент поднес трубу к глазу, понял: вывозят раненых, спокойно вывозят и без конвоя, значит, врагов рядом нет, а времени нет еще больше, так что к кошкам охрану! «Кошек» – к кошкам, вот ведь скаламбурил, но на приличной дороге Кану никто не соперник.

– Догоняйте!

Мориск, которому стало не нужно опасаться коварных выбоин, разом оторвался от фульгатских лошадей и широким галопом рванул туда, где продолжало грохотать, трещать и греметь. Центр держался – кроме раненых, из боя никто не выходил, не было видно и отступающих. Пока не было…

Скачка не затянулась, уже за вторым поворотом Арно приметил буро-зеленый от кустов взгорок, и за ним охранение. Парни, похоже, из новонабранных.

– Теньент Савиньяк, к маршалу. Срочно!

Караульные излишней подозрительностью не страдали и с готовностью ткнули пальцем за косогор, дескать, туда. Валентин бы задал растяпам жару, мало ли кто наденет мундир и заговорит на талиг! Правда, таких лошадок у шпионов не бывает, их и на маршалов не напасешься. С другой стороны – что эти увальни понимают в морисках?

Снова стук копыт и ветер. Корявое дерево на склоне, корни больше кроны; одинокая вывернувшая навстречу повозка, совсем уже громкий рев орудий, в ложбинке прячется от ветра запыленная рота. Кажется, отдыхает и уже успела побывать в бою: чуть ли не каждый третий перевязан или ободран, кто-то опирается на свое оружие, как на костыли, кто-то прикладывает к ушибам холодные камни. Если это – все, что у старика в запасе, то весело.

– Где маршал?

– А?

– Маршал фок Варзов где?

– К холмушке езжайте, – советует будто кошками ободранный мушкетер, – там скажут.

– Под флагом которые, – уточняет здоровяк с подбитым глазом. – Проводить?

Хорошо бы, но не брать же такую ношу перед боем в седло, а пешочком рядом с мориском… Это дядечка хорошо придумал.

– Доберусь.

Скопище офицеров под «Победителем дракона» на крутом взгорке и впрямь трудно не заметить, но Кана придется оставить внизу, найти бы с кем!

– К маршалу, – очередной раз объявляет Арно. – Срочно!

– Чего? – веснушчатый парень медленно поворачивается, из левого уха течет кровь.

– К маршалу фок Варзов!

– Обождите, – встревает прибрюшистый капрал. – Господин теньент, господин теньент, тута вот один!.. Сейчас теньент придут.

5

Пожилой теньент, седой, с обветренным лицом и недоверчивым взглядом, начал с того, что заступил тропинку к знамени. Вскочившие при виде начальства солдаты взяли мушкеты и алебарды наизготовку. Орлы, что тут скажешь! И как вовремя…

– Теньент Савиньяк, – отчеканил Арно, сочтя, что излишняя скромность неуместна, – к маршалу фок Варзов от полковника Придда. Со срочным донесением.

– Савиньяк? – седой задержал взгляд на «кошачьей» куртке. – Полковник Придд теперь командует «фульгатами»?

– Арно!!! – взревело из-за ощетинившихся алебард. – Какими путями?!

– Потом объясню! – злорадно проорал виконт. – Мы, то есть «спруты», здесь и будем вытаскивать тех, кого отрезали. С вашей помощью или нет. Мое дело доложить!

– Мы бегущими к полковникам есть. – Катершванц махнул рукой, и вояки расступились. Показывать седому язык Арно не стал, тем более что служака был молодцом.

– Йоганн, – на бегу выдохнул теньент, – что тут у вас за дела?

– Дела очень дурные, но старый Вольфганг сделал правильное… Как вы нас отыскивали?

– Сперва Варнике со своими объездчиками… Потом Валентин с картами… у него хорошие карты, но мозги еще лучше…

– Он… очень умный… да… Но один полк очень мало…

– Уж сколько есть… А неплохой парадец!

На склоне народу скопилось немало, причем уже выстроенного. Бирюзовые бергеры, черно-белые мушкетеры, пестрые ополченцы. Стоят, ждут приказа, а приказ может быть лишь один. Пробиваться к отрезанным на правом крыле товарищам.

– Мы к атаке готовящиеся… Арно, я хотел вас благодарить… а не обижать!

– Все в порядке!

– Ты уверенный?

– Как три Ульриха… и четыре… Бертольда!

– Нам туда, – Катершванц тыкает пальцем в огромную кучу хвороста, за которой виднеется мечущееся в сером небе знамя.

Снова бергеры, и Йоганна они пропускают без звука. Из уважения к великому родичу или однокорытник в адъютанты подался?

– Ты при ком сейчас?

– Я оставлял свою алебарду, когда узнавал… твоего коня. Я ее имею забирать!

– Да я не про оружие! Кто твой начальник? Кто тут вообще главный?

Среди сгрудившихся офицеров не видать ни маршала, ни генерала, как его, фок… Кленц, что ли, ни хотя бы фок Дахе с Ульрихом-Бертольдом. Незнакомые полковники, парочка капитанов, и все таращатся в сторону правого фланга.

– Новую атаку уже не отобьют, – доносится до Арно, – терпение у фок Гетца лопнет, и он двинет резервы.

– Тем более надо поспешить!

– Пфе! Фы поспешаете уше полтшаса! Фас опгоняет польная шапа!

– Барон, маршал передал четкий и ясный приказ!

«Передал приказ»? Маршал?! Интересные дела…

– Йоганн, где фок Варзов?!

– Сперва ты имеешь говорить. Ты готовый?

– Слу…

– Савиньяк! – гаркает Йоганн. – Со срочным докладом.

Как по заказу над головой одно за другим проносится пара ядер, дескать, некогда размусоливать!

– К маршалу фок Варзов, – очередной раз орет Арно. – Где найти маршала?!

– Там, – толстый полковник машет рукой, – на правом фланге, у фок Дахе.

Вот, значит, кого отрезало! Весело… То есть не просто «весело», а «совсем»: оставшийся вместо Варзова фок Кленц тяжело ранен и утащен в тыл.

– Зтарший фоитель есть я! – громыхает сбоку. – И я шду мой токлат!

Ну, хоть что-то! То есть не что-то, а целый Катершванц, и это очень хорошо есть. Просто роскошно и феликолепно!

– Господин барон! Полковник Придд, не зная истинного положения дел, велел разыскать вас и доложить, именно вам и именно доложить, он это особо подчеркнул…

– Токлатыфай.

– Полковник Придд в меру сил и опыта попробует повторить маневр у Болотного кургана и вызволить тех, кто полуокружен у батареи. Господин барон, весьма вероятно, что полковник Придд уже начал атаку или вот-вот начнет. Он надеется на встречный удар, но атакует и без него!

– Фот! – господин барон топнули ножищей. – Это то, что нушно есть! Молотой фоитель прилешно рапотал и теперь тейстфует и тумает лутше фас фсех! Пока лефое крыло и здесь тершатся, мы имеем телать атаку протиф прорфафшихся мешту центром и прафым крылом!

– В случае неудачи, – не согласился кто-то, – мы останемся без последних резервов…

– Конечно, появление Придда как нельзя кстати, однако….

– Строить подробные планы и обсуждать мелкие детали некогда!

– Фот именно… Злушайте!

Канонада со стороны дриксов усилилась, и сразу же не отрывавшийся от подзорной трубы капитан в драгунском, весьма потертом мундире сорванным голосом оповестил:

– Снова пошли. Два полка из резерва, не меньше!

– Барон, – почти возопил худощавый мушкетерский полковник, – да поймите же! Мы не можем связаться с Приддом и согласовать наши…

– Пфе! – громоподобное фырканье посрамляло лучшего из тяжеловозов. – Што тут утошнять?! Как фышло, так и бутем биться! Люди готофы, гуси ешчо польше готофые есть! Фперет!

– Но, господин барон…

– Фперет! – Рука Катершванца красноречиво вознеслась, грозно сверкнула надраенная реликвия. – А фы мошете натефать юпки и зитеть за зпинами фоителей. Фиконт, фы отин?

– С «фульгатами», но они отстали… Должны вот-вот добраться.

– Зейтшас потребуется каштая крепкая рука. Запирайте зфоих кошек и зтафьте в третий рят. Фы, Йоганн и Эрих при мне, я имею проклатыфать торогу!

6

Арно только и успел, что поймать Раньера да поручить недоверчивому седому лошадей, дальше пришлось бежать со всех ног, догоняя уходящих, а догнав Ужас Виндблуме, не отставать. Это было непросто, особенно в кавалерийских сапогах, но виконт держался. Рядом маршировали Йоганн и долговязый малый в малиновом марагском кушаке, видимо, Эрих.

В атаку шли бергеры, ноймары и мушкетеры сразу из двух полков, похоже, для удара собрали самых лучших. Шагали молча, за спиной Ульриха-Бертольда не поговоришь, да и не до болтовни. Где-то впереди, за бело-серо-бурыми горбами, навстречу уже рвется Валентин. Вместе они вытащат фок Дахе, то есть, конечно же, застрявшего на батарее маршала! Без командующего корпус развалится, а хромого полковника просто жаль. До слез, хотя сам он наверняка считает, что смерть в бою именно то, что ему нужно… Кошки с две!

Уже совсем недалеко бухнула пушка – дриксы свои сюда бы не дотащили, значит – талигойская. Потом еще одна, еще, еще. В батарее под холмом, если глаза не обманули, не набиралось и дюжины орудий, а палят с такой частотой, будто их там три десятка. Потом разберемся, а пока главное – дорога. Сосредоточиться на дороге, выбросить прочие мысли из головы. Сейчас идем, потом дойдем, потом будем драться.

Пологий склон, снег здесь давно перетерт с глиной в желто-бурый кисель. Сначала вниз, потом вверх, снова спуск, тут приходится стараться, чтобы не закувыркаться по грязи, а шум боя все громче. У подошвы холма слегка сбавили ход, собираясь в кулак. Локоть сжала ручища Йоганна, рядом с однокорытником блестел глазами мараг. Этот-то куда?! Ульрих-Бертольд снял шлем, соскреб что-то с украшавшего его двуглавого кота и вновь водрузил на голову.

– Фаше тело, фиконт, моя зпина!

– Да, господин барон.

– Фперет!

Вверх бергер заскакал лосем, Арно пришлось стать оленем. Осенним, напрочь лишенным такта, страха и, к несчастью, подков. Тонкие подошвы от камней не спасают. Ничего, не помрем! Вершина стала ближе почти на треть, на гребень высыпают серые мундиры, сзади, прикрывая своих, бьют мушкеты.

Шлепают по склону сотни башмаков, в уши лезет тяжелое дыхание бегущих. «Серые», то и дело теряя кого-то, сыплются навстречу. Сколько, не разобрать, да и кому это сейчас важно?!

– Агмар-рен! – взревев тоже совершенно по-лосиному, барон могучим прыжком отрывается от отряда, но не от Арно с Йоганном. Взмах, свист, и тут же два покойника… Их, пусть и краем глаза, теньент заметить еще успел, дальше осталась только широченная спина, которую надо прикрыть, нет, не только спина!.. В бок барона нацеливается шпага. Размахались тут! Отведавший палаша китовник валится навзничь, на него шмякается кто-то с половиной башки, Йоганн стряхивает алебарду, молодец.

– Агмар-рен!

Талигойский клин во главе с «Ужасом Виндблуме» врезается в дриксенские шеренги и, разбрасывая по сторонам свои и чужие тела, ползет вверх, на помощь отрезанным. Лязгает, сталкиваясь, сталь, трещат выстрелы, хрустит и чавкает разрубаемая, протыкаемая, сминаемая плоть… Рядом и сзади однокорытник и этот, длинный, впереди баронская спина, под ногами, вот ведь дрянь, камешки!

Тесня горников, перевалили гребень, и сразу же новая волна – серая, внушительная, хоть и пожиже первой. Ульрих-Бертольд рычит и крушит, они все рычат и крушат, сбросить их вниз первым ударом у китовников не вышло, а второй всегда слабее…

– Выдержим! – пользуясь затишьем, утереть лоб, подмигнуть Йоганну.

– Выдержим! – отвечает заляпанный кровью по уши мараг, с ним рядом Раньер, а Йоганна нет. Не удержался на острие или…

– Агмар-рен!

Впереди грохочет сильный взрыв, и это явно не пушки. Еще один…Там орудийная пальба стихает, здесь драка продолжается.

### Глава 4. Талиг. Окрестности Доннервальда. Нагорье Гаезау. 400-й год К.С. 18–19-й день Осенних Молний

1

Зимний тракт разнообразием не радовал, от Жермона вот прямо сейчас ничего не зависело, спать не тянуло, а тревожиться не выходило: присутствие здоровых маршалов генералов успокаивает. Ехали, беседовали, перебирали варианты, какими бы маловероятными те ни казались. Наконец, перебрали.

– Главное, – подвел итог Райнштайнер, – натолкнемся мы сегодня на горных китовников или нет. Это очень неприятно, однако наши будущие действия определяются не нашей волей, а их местоположением и численностью. Лишь узнав, кто и где нам противостоит, мы решим, стоит ли останавливать марш и готовиться к бою или разумней поспешить, чтобы перехватить «гусей» еще на подлете.

– Врасплох нас не застать, – сейчас Эмиль был спокоен, не то что на закате у перекрестья дорог. – Хотя чем раньше мы будем у Доннервальда, тем лучше. Ариго, я остаюсь с авангардом, как подойдем, развернем его вдоль реки. Марций, отправь-ка Гаузнеру приказ перекрыть подходы по восточному тракту. Если нам готовят сюрприз, скрытно подобраться и атаковать там больше неоткуда.

– Кошачья неопределенность! – Фажетти завернул своего калеку. – Но при необходимости в бой мы вступим и с марша.

– При необходимости и дятла поцелуешь, – обрадовал Савиньяк. Фажетти хохотнул и уехал, задержавшийся Ойген счел своим долгом дополнить маршальскую шутку своей.

– Я твердо уверен в своем друге Германе и в том, что при нем не пропадут ни авангард, ни, – бергер слегка поклонился, – командующий.

– Лично я пропадать уж точно не намерен, – Эмиль улыбнулся совсем как младший братец. Лионель, тот порой напоминал Жермону мать, а вот отца никто из Савиньяков не повторил. Нет, глаза и волосы у всех троих были фамильные, но в одинаковые кубки плеснули разного, пусть и равно дорогого вина.

Райнштайнер выразил удовлетворение намерением маршала не пропадать и отбыл к своим, а сам Ариго, получив кивок задумавшегося Эмиля, выгнал вперед чуть ли не всех наличных «фульгатов». Проверять, не успели ли горники к Доннервальду и не притаились ли в окрестностях крепости, готовя внезапный удар. Дела съели полчаса, затем остались дорога и та самая неопределенность, что бесила Фажетти. Разведчики не возвращались, значит, Баваар пока никого не нашел, а если Баваар никого не нашел, то впереди на час пути, на два, на три никого нет.

Командующий молчал – думал о чем-то своем, и Ариго немедленно устремился в Озерный замок, наверняка уже тонущий в снегу. Когда-нибудь таким же зимним вечером они с Ирэной сядут у огня и будут слушать вьюгу и пить вино. Баронесса Вейзель родит и вернется в Бергмарк, Луиза тоже уедет, Валентин будет в Васспарде. Или в Олларии, или в Старой Придде, в общем, неважно где… Главное, зима с ее буранами достанется им двоим. Жена что-нибудь скажет, он, как всегда, не поймет, она улыбнется, поднесет руку к виску и начнет объяснять. «Это нужно, Жермон, – сказала Ирэна, услышав, что подлое прошлое лучше отдать кошкам. – Мы, я и Валентин, почти разучились говорить. Брату повезло очнуться первым. Брату повезло первым из нас двоих встретить вас».

«Это нужно, Жермон…», это в самом деле нужно! Воспоминания будут мешаться с прошлой болью, уже нестрашной, напротив! Всё свалившееся на них некогда зло стало неважным, и при этом оно делает пришедшее, наконец, счастье острее и ярче. Пережитые горести – это что-то вроде перца и соли, хоть и были прежде ядом. Бедные баловни судьбы, они вынуждены глотать счастье пресным…

– Эй, – окликнул Савиньяк, – о чем задумался? Не похоже, что о китовниках.

– О них будет смысл думать, когда вернутся разведчики.

– И то верно. Давно хотел спросить, да как-то не получалось. Как съездил? Я про Альт-Вельдер.

– Хорошо.

– И только?! – возмутился Эмиль, – Супруг ты эдакий, а ну давай подробности! В конце концов, рядом начальство, в смысле я, и начальству захотелось поболтать не о дриксах.

– Мне о дриксах тоже не хочется, – признался Ариго и опять замолчал. Не из скрытности – приди в голову подходящие слова, генерал с радостью бы обрушил свое счастье на голову спутника. – Про Ирэну я много писал твоей матери, писать мне проще… Это какое-то чудо, что она меня любит.

– Ты, как я вижу, тоже.

– Эмиль!

Савиньяк передернул плечами, видимо, поправляя таким образом перевязь.

– Со мной в Бордоне на первый взгляд что-то похожее приключилось. Влюбился во вдову, во Франческу Скварца. Мы и раньше встречались, но тут она мне вдруг мать напомнила, и я помчался на ночь глядя рвать цветы. Синие такие, высокие… С чего я потом полез к ней в окно, сам не пойму, мы не договаривались ни о чем, но Франческа меня ждала. Знать, чего мы с Ли у Рокэ набрались, ей было неоткуда, но дамам нравится, когда к ним в окна лезут те, кто им нравится… Вот как сказанул! Утром я попросил ее руки, Франческа ничего не сказала, молчала, теребила эти синие… вроде бы дельфиниумы. Следующей ночью я опять к ней забрался, и так без малого месяц. Сейчас пытаюсь вспомнить, когда я спал, а ведь спал же, иначе бы помер в объятиях. Был как пьяный, пока из Бордона не ушли, в последнюю ночь она, наконец, согласилась. Думал, взлечу, а теперь даже писем не выходит. Нет, я слово сдержу, хорош бы я иначе был, но у тебя-то не так!

– Не так, – подтвердил Ариго, понимая, что улыбается. – Но как же я боялся, что Ирэна очнется… Ну зачем я ей?

– Хорошо тебе, – фыркнул маршал, – я боюсь, что сам очнусь, а может, уже очнулся. Боюсь подумать, ну зачем мне она?

– Если твоя невеста в самом деле похожа на графиню Арлетту, она тебе нужна.

– А ты умный, и не только по-генеральски… – Эмиль осадил коня. – Ли вернется? Скажешь, что не знаешь, попробую убить. Когда Бруно спасем.

– Эм…

– Не отвечай! – Вот теперь сын походил на отца всем. – На дурацкие вопросы не отвечают, а мой вопрос не просто дурацкий, подлый. Наше дело – Доннервальд, и где шляется этот твой Баваар?

Им повезло, «фульгат» словно подслушивал и, как честная закатная тварь, появился, едва его помянули. Ничего тревожащего разведчики не нашли, хоть и старались, частым гребнем прочесав дорогу на север, а потом рассыпавшись по окрестностям Доннервальда. На первый взгляд и город, и крепость в порядке, признаков того, что численность войск увеличилась, не замечено, но дриксы явно настороже. Дороги пусты, внешние караулы даже не удвоены – утроены.

– Два раза встречали гарнизонные разъезды, – подытожил Баваар, – вели себя прилично. Всё как и раньше, хуже не стало.

– Остается поверить, что фок Гетц не успел или передумал, – Савиньяк махнул рукой, подзывая порученца. – Под стенами нам красоваться нечего, но обрадовать или же огорчить хозяев мы, согласно договору, обязаны. Герард…

– Монсеньор!

– Дриксен ты знаешь, бери конвой и галопом в Доннервальд. Уведомишь коменданта, что мы на подходе.

2

Остатки корпуса отходили, благо возможность была – после кавалерийской атаки и встречного рывка Катершванца дриксы взяли паузу. Вряд ли долгую, но не воспользоваться ей было бы неприлично, и фок Варзов, как мог быстро, уводил уцелевших. Самого маршала Арно не видел; кто-то, когда они с Каном добирались до Валентина, рассказал, что старик жив, не ранен и продолжает командовать. Не удалось встретить и фок Дахе, зато получилось расстаться с Ульрихом-Бертольдом. «Спрутов», как самых подвижных, определили в арьергард – удрать, если что, всяко получится, а оставлять горников без присмотра было бы верхом глупости. Арно с «фульгатами» и вовсе тряс хвостом перед самым вражьим клювом, но больше драться не пришлось. «Гуси», выбив талигойцев с позиций у Собачьей горки, лезть в глубь долины не торопились, смеркалось по-зимнему быстро, и теньент присоединился к начальству. Около часа все вместе, укрываясь от усиливающегося ветра, простояли в пятнистых скалах, потом измотанный порученец привез приказ отходить и пригласил полковника Придда к маршалу.

– Ведь думать заставит, – посочувствовал разбирающему поводья другу Арно.

– Военные советы сейчас представляются не самым лучшим времяпровождением, – согласился Валентин. – Остаешься за старшего.

– Я? – устало не понял теньент. – Почему?

– Потому что Савиньяк, – объяснил Зараза и убрался. Арно проводил однокорытника взглядом и принялся распоряжаться. В густых фиолетовых сумерках догнали замыкавших пехотную колонну ноймаров и пристроились за ними. Ехать пришлось при свете факелов, и ехать долго. Вымотанного теньента хватало только на Кана, но со стороны это сходило за спокойствие и уверенность. Болван Костантини решил именно так и восхитился; «потому что Савиньяк» в ответ сумел лишь зевнуть.

Потом были на скорую руку разбитый лагерь, костер и горячая похлебка, запиваемая очень кстати пришедшейся можжевеловой. Арно пил, глядел в огонь и собирался с силами, чтобы стянуть сапоги. И при этом опять уворачивался сразу от врагов и Катершванца, убивал, спотыкался, стирал чужую кровь, понимал, что рядом больше нет Йоганна, снова убивал… Память пропитывала явь, как подлива – хлеб.

– Ты каков есть? – выбравшийся из ночи Йоганн тяжело плюхнулся рядом.

– Цел… кажется. – Что приятель жив, Арно уже знал и даже собирался его поискать, но сначала требовалось подняться.

– Кажется? – заволновался раненый, пусть и не слишком тяжело, бергер. – Я не вижу повязок, но тебя могли ударять по важным местам!

– Да цел я! – хмыкнул виконт. Парочка пустячных порезов почти не беспокоила, особенно по сравнению с тем, что лезло в голову. – Так, касерой только протереть…

– У меня во вьюке имеется хороший бальзам, но я больше не знаю, где есть мои вьюки.

– Да не надо мне ничего! И вообще ранен не я, а ты.

– Я портил брату дедушки атаку, – вздохнул Йоганн, – он на меня ужасно сердитый есть и собираемый менять завещание. Я хочу, чтобы мой великий родственник жил очень долго, но мне нравятся его главные вещи. Я буду держать их в порядке, но кто-то другой? Не знаю.

– Ты еще сто раз исправишься, и Ульрих-Бертольд тебя простит. Как он, кстати? Многих пришиб?

– Брат дедушки любит знать, сколько вокруг «гусей», которые вредят. Ставших не вредными он не считает. Тебе будет приятно слышать, что он тебя хвалившим был, однако тебе много работающим над равновесием надо быть.

– Он же не оглядывался… – Ну кто бы еще, тараня вражеский строй, углядел, что там у него за плечом творит один из бойцов?! – Как он мог видеть?

– Брат дедушки может всё. Он с тобой говорить имеет очень серьезно.

– Спасибо, что предупредил. Лучше расскажи, на что мы с Валентином опоздали.

– Вы не опаздывавшие были, о нет, наоборот совсем! Норберт говорил бы лучше…

– Я тебя спрашиваю.

– Это несправедливо, что есть я, а не Норберт, но слушай. Вчера мы подлавливали «гусей» на переправе через очень быстрый ручей, который не замерзал. Фок Варзов оказывался очень достойным. Я хотел забывать Мельников луг, я бы забывал, но мы были близнецы Катершванц из Катерхаус. Теперь я есть один, а это как половина, только хуже…

– Йоганн, – рыкнул теньент, – пшел вон с Мельникова! Что сделал фок Варзов здесь?

Оказалось, маршал успел-таки подрезать горников и на полдня пальбой с холмов задержал их движение. А потом, якобы отступив и открыв дорогу, что змеей петляла по плоскогорью, рванул коротким путем и успел к утру занять хорошую позицию. Дриксы думали, что путь на Доннервальд открыт, ну и напоролись.

– Считай, два дня выиграть получилось, – подсчитал Арно, – хотя потери… это да. Сколько хоть в строю осталось?

– Про это как раз я узнававшим был. Меньше половины, если без вас. Почти всю артиллерию потеряли. Некоторые пушки получилось взорвать, но остальные – оставляли.

– Ну так и Ли оставил!

– Твой брат жертвовал трофеями и ходил в Гаунау, а «гуси» явились к нам и получили наши пушки.

– Это не «гуси», – напомнил Арно, – это китовники.

Очередной раз пересказывать письмо Лионеля не хотелось, но было нужно. Выручил измотанный капитан с адъютантской повязкой, по виду южанин.

– Сэц-Пуэн, – отрекомендовался он. – Теньент Сэ – это вы?

– К вашим услугам. – Что-то с лицом у него странное… а, так он же одноглазый!

– Вас хочет видеть маршал. Прямо сейчас хочет.

– Идемте, – Арно вскочил, разбередив порезы и, что было много хуже, натертые пятки. – Мама о вас говорила, вы ей очень помогли.

– Госпожа графиня – чудо, – восхитился спутник, – я перед ней очень виноват. Это я навязал всем сумасшедшего ментора, но господин Шабли казался таким беззащитным и столько знал!

– Мне он тоже нравился, – у виконта ныли ноги, но не голова и уж тем более не язык. – То есть нравилось, что ему не нравится повторять манриковские подлоглупости. Кто ж знал, что это не от совести, а от зависти. Как вам север?

– Как-то не думал. Для меня главное, что взяли в армию! Как же я благодарен вашему брату и вашей матушке.

– А вы ей напишите, – осенило Арно. – Мама ужасно любит длинные письма, особенно от очевидцев. Я не видел, как вы обгоняли горников, а ей будет интересно.

– Мне неудобно.

– Очень даже удобно! Валентин… полковник Придд про Мельников луг ей целую поэму настрочил.

– Поэму?

– В смысле огромное письмо. Пишите по горячим следам, я тоже напишу, как мы за вами бегали. Договорились?

– Я попробую. Как раз сегодня ночью дежурю.

– У вас получится, – заверил Арно, – утром я или сам забегу, или пришлю кого-нибудь.

Удачно-то как! Если одноглазый Сэц-Пуэн справится, любящему сыну достаточно будет приписать с полстранички… Что-нибудь вроде «Мама, ты представляешь, кого я тебе нашел! Твоего одноглазого капитана, правда, он потерял повязку, что неудивительно. Сэц-Пуэн сейчас при маршале, и я убедил его расписать приключения корпуса до нашей встречи, которая вышла довольно-таки бурной. Поскольку скромность украшает, больше я не расскажу ничего…»

3

Комендант Доннервальда генерал Ахтентаннен остался дома, если, разумеется, это слово применимо к захваченному городу. Визит вежливости талигойской стороне нанес граф фок Глауберозе, сухопарый высокий господин в годах; впрочем, слово «старик» ему не шло совершенно. Эмиль несколько раз встречал графа в Олларии, где тот посольствовал, но без посторонней помощи вряд ли бы узнал.

– Рад вас приветствовать, – маршал, как принимающая сторона, протянул руку первым, – могу предложить горячего вина, на улице не жарко.

– Я – бывший военный и к тому же северянин, – дрикс, видимо, улыбнулся, – и предпочитаю крепкие напитки, однако начну я, как дипломат, с верительных грамот. Прошу вас.

Знакомые, взмывшие в прыжке силуэты оленей – он и она. Красное небо, золотое солнце, черные росчерки травы, счастье, полет. Бертрам подарил матери дюжину футляров для писем, на первый взгляд одинаковых, но травы гнулись по-разному, а рогатый красавец то почти настигал изящную даму, то отставал. После смерти отца мать оленье счастье куда-то засунула, откуда оно у дрикса?

– Прошу вас к столу. Касера, само собой, найдется.

Герард уже выскакивал за дверь, так что можно было заняться письмом, и Эмиль занялся. Первый секрет у футляра остался прежним, а второй и третий мать, а писала именно она, на сей раз не использовала.

«О мое по-прежнему готовящееся (я не ошиблась?) вступить в законный брак дитя! Сим подтверждаю, что слову графа фок Глауберозе можно доверять.

Мне посчастливилось узнать графа в Олларии, где я оказалась в очень своеобразное время. Фок Глауберозе сразу же произвел на меня приятное впечатление, а его последующие поступки и наши встречи в Старой Придде убедили меня, что этот человек достаточно военный, чтобы ему можно было доверять, и достаточно дипломат, чтобы задумываться о вряд ли тебе интересных, но уверенно влезших в нашу жизнь мерзостях.

Я не сомневаюсь, что ты приложишь все усилия, чтобы дриксенским гостем занялся твой вдумчивый брат, и пишу тебе на тот случай, если Лионель будет недоступен. Представь графа Глауберозе барону Райнштайнеру и на этом успокойся. Разумеется, если у вас не найдется взаимных интересов.

Заодно пользуюсь оказией и кладу письмо в футляр, который должен понравиться твоей невесте, особенно если внутри будет любовное послание. Я попросила Бертрама сделать тебе такой подарок, и он, само собой, его сделал.

На этом можешь считать себя благословленным и возвращаться к своей войне.

Твоя чудовищная мать».

– Графиня Савиньяк считает вас достойным доверия, – проявил дипломатичность Эмиль, – а в людях она разбирается хорошо.

– Мы с госпожой графиней обсуждали странные явления, свидетелями которых оказались. Она полагает, что мое мнение представляет интерес.

– Она полагает, что в этом смысле от меня никакого толку, – не выдержал Эмиль. – Вам нужен или мой брат, но сейчас он отсутствует, или барон Райнштайнер. Он – бергер, однако ставит Излом выше вражды. Вот о делах попроще вам придется беседовать со мной.

– Будет правильно начать именно с них. – Дрикс слегка наклонил голову. – Позвольте сообщить, что о подходе вашей армии мы были предупреждены известным вам братом Орестом. Разумеется, любые подозрения с нашей стороны в том, что Талиг нарушает условия перемирия, исключены. Напротив, мы очень ценим понимание, с которым Проэмперадор Северо-Запада отнесся к положению, в котором оказался фельдмаршал Бруно и оставленные им гарнизоны.

Тем не менее генерал Ахтентаннен просит вас встать лагерем не в ближних предместьях, которые, кстати говоря, после летней осады не в лучшем состоянии, а в некотором отдалении от города.

– Вам не хочется, чтобы мы мозолили глаза гарнизону, и я вас понимаю. Патрули, с которыми встречались мои разведчики, и доставивший письмо Ахтентаннена адъютант оказались не из болтливых, но мятеж в Доннервальде, видимо, все-таки был.

– Вынужден подтвердить, но сейчас положение удовлетворительное. – Глауберозе и не думал юлить. – Могу я узнать, что вас навело на мысль о мятеже?

– Известия, которые я получил от маршала фок Варзов. – Откровенность на откровенность, да и про горников господин посол знает наверняка. – К Доннервальду движется внушительная армия, но подобный марш в зимнее время имеет смысл, только если у них есть союзники…

– Можжевеловая, монсеньор! – Герард не был бы Герардом, если б не раздобыл дриксенское пойло. – И горячее вино.

– Спасибо. Теперь разыщи Райнштайнера.

Дрикс поднял руку.

– Могу я попросить пригласить еще и генерала Ариго? – странным тоном произнес он. – Я хотел бы выразить ему свои соболезнования в связи со смертью сестры. Поверьте, это не простая вежливость.

4

Неподалеку от украшенной пожилой косаткой палатки хмурился и внимательно разглядывал лезвие своей шпаги давешний мараг Эрих. Выглядел парень забавно, будто Понси взял да и стал приличным воякой, не растеряв при этом нелепости. Арно не выдержал, сбавил шаг и посоветовал:

– Не подставлял бы ты ее так прямо под удар, протазан все-таки. Еще б шестопер какой на лезвие принял!

Упоминание шестопера оказалось пророческим. Или не оказалось, если Эрих предвещал барона на манер обгоняющей солнце утренней звезды. Арно с Сэц-Пуэном оставалось до цели всего пара шагов, и тут полог раздвинулся, давая дорогу Ужасу Виндблуме.

– Неплохо, таше отшень, – указующий перст незамедлительно уставился теньенту в грудь. – Фы сносно срашались, но нато рапотать нат рафновезием!

– Господин барон. – О да, этот господин может все! – Йоганн уже передал мне ваши замечания.

– Йоганн поступал прафильно, но зам он не зтоль хорош, как имеет пыть Катершванц из Катерхаус. Пфе! Глупому уфальню разпороли руку. Прафую! Завтра он не поец, и это тогта, когта в зтрою имеют пыть все. Я ф ярости!

– Йоганн очень сожалеет, – попробовал нырнуть в поток баронской речи Арно, – в следующий раз…

– Злетуюшчий раз у этого разини бутет таше не послезафтра. Я не…

– Господин барон, – Валентин, по своему обыкновению, объявился неожиданно и вовремя, – какое счастье, что вы задержались! Виконт, маршал вас ждет немедленно. Господин барон, я осознаю, сколь вы утомлены, но не могу не поделиться своими только что возникшими сомнениями. Их можете развеять только вы…

– Фаши зомнения, – успокоил Катершванц, – как прафило уместны, а назтойчифость опрафтана. Разумеется, я фас буду злушать прямо зейшас. Теньент, фы злышали, фас ждет маршал! Фперет!

Медлить Арно не собирался, хоть и не понимал, за какими кошками сдался командующему. Когда-то фок Варзов выдернул Лионеля из поиска, чтобы сообщить об отце, но о теперешних пакостях они с Валентином знают побольше старого Вольфганга. И все же в груди что-то екнуло.

Давя непонятный страх, виконт вытянулся в струнку и щелкнул каблуками, что было неверно понято избитыми пятками. Не ойкнуть все же удалось, а вот за свою физиономию Арно бы не поручился; к счастью, маршал внимательно рассматривал какую-то писанину. Выглядел он сносно, пожалуй, на Мельниковом было хуже.

– Твой брат советует звать тебя на «ты», – не поднимая головы, сообщил бывший командующий Западной армией. – Устал?

– Нет, господин маршал.

– Вранье, – фок Варзов, чему-то усмехнувшись, отодвинул бумаги. – Садись, с ног ведь валишься.

– Все валятся, господин маршал, – уточнил Арно и с наслаждением уселся на складной стул. В палатке было сухо и тепло, впору уснуть; спасибо горящим ступням, оконфузиться не дадут, но завтра только седло и никаких Катершванцев! – Какие будут приказания?

– Приказания ему нужны… – Старик неторопливо принялся складывать в футляр грифели. – Нового прямого столкновения с горниками нам лучше избегать. Завтра с утра «фульгатам», и не только им, придется внимательно следить за дриксами. Пока не доберемся до своих, поиск будет на тебе. У меня разведчиков и так было небогато, а после сегодняшнего и вовсе полтора десятка солдат осталось да трое местных. Капитан, на котором все висело, погиб, а ты неплохо себя еще в Торке показал.

– Приложу все усилия. – Спасибо Баваару за Кроунера! С таким капралом запросто без капитанов обойдешься.

– Еще бы не приложил! Там, в углу, сундучок, открой.

Не захромать Арно все-таки удалось. Сундучок оказался дважды почтенным: облупленность намекала на возраст, габариты – на немалый вес.

– Возьми флягу и три стопки. Ужинал?

– Да. И пил тоже.

– Тебе завтра в поиск, много не налью, но перевязь, надетая всухую, плохо носится. – Фок Варзов недвусмысленно толкнул к Арно какой-то лист. Пришлось взять.

Нет, своим глазам капитан Савиньяк поверил и почерк узнал с ходу, он даже был готов допустить, что Проэмперадор признал за младшим братом фамильные таланты, но как капитанский патент оказался у фок Варзов?! Что Ли встречался со стариком, Арно слышал, но предвидеть еще тогда, что корпус придется срочно укреплять кавалерией, причем именно «лиловыми»?!

– На отца ты похож, – задумчиво произнес командующий и внезапно рявкнул: – Не вздумай к Окделлу с уговорами лезть, даже если его поймают. Слышишь?!

– Не вздумаю, мне мать рассказала…

– Об убийствах женщин и королей ты, дитя мое, читал достаточно. И о смене сторон в драке тоже… Изменники, лгуны и убийцы порой оказываются чудеснейшими людьми, неблагодарные дряни и мародеры – никогда. Ты ведь бывал у Рокэ?

– Два раза, с отцом и с Ли.

– Теперь там все в золоте и вепрях. Даже ворота…

– Мой маршал, – и снова Придд объявился кстати, – барон Катершванц у себя в палатке.

– Давай к столу, полковник, – велел фок Варзов. – Ты со всеми такой… портретный, или только с вырученным начальством?

– Насколько я могу судить, со всеми, чему и обязан своим армейским прозвищем. Мой маршал, я готов признать это свое качество уродством.

– Везет же мне на уродов, – Вольфганг улыбнулся почти весело, – Алва, братец этого вот капитана, теперь ты. Знать бы, кто станет четвертым.

– Полагаю, барон Рокэ Вейзель. Я имею в виду посмертного сына генерала Вейзеля, чьим опекуном утвержден адмирал Вальдес. Сочетание имени, крови и воспитания обещает нечто поразительное.

– Баронесса сообщила мне свое мнение о последней летней кампании, – маршал кивком указал на стопки, и свежеиспеченному капитану пришлось вновь мучить потрепанные пятки. – И о том, что маршал Савиньяк Бруно бы разбил.

– Ли так не думает! – выпалил Арно, чудом не напоив свой капитанский патент.

– Ты его спрашивал?

– Он мне с дороги в Торку сам написал, в первый раз, к слову сказать. Что воевал бы иначе, но чем бы оно кончилось, никто никогда не узнает, и что его удача в Гаунау не гарантия успеха у Хербсте.

– А моя неудача на Мельниковом лугу, стало быть, не доказывает, что я бы и Ор-Гаролис проиграл?

– Мой маршал, – Валентин подал старику касеру, хотя это следовало сделать Арно. Как свежему капитану. – Насколько я мог понять маршала Лионеля, он полагает, что судьбу кампании определило отнюдь не генеральное сражение. В сложившейся ситуации оно было неизбежным, но оно уже закончилось. Мой маршал, с вашего разрешения… Герцог Алва, отправляя меня на север, велел мне не оглядываться. Он считал, что только в этом случае я дойду сам и доведу тех, кто мне доверится.

– Похоже на Рокэ, – фок Варзов поднял стопку. – Но я оглянусь, хоть и не на этот луг, будь он неладен! Ладно… Капитан, чтоб через двадцать лет был маршалом!

– Приложу все старания! – Арно выпил залпом, как положено. – А об Доннервальд они зубы обломают, то есть об Эмиля…

– Хотелось бы, – фок Варзов опять думал о чем-то своем и невеселом. – Слышал историю о моем племяннике и виконте Рафле, капитан?

– Да. Герцог Алва все устроил…

– Тогда. Сегодня Отто погиб. Вспомним!

– Вспомним, – подтвердил Придд и наполнил подставленную стопку. – Мой маршал, прошу меня простить, но стоит ли вам?

– Стоит! Кстати, раз уж вы тут оба… Засвидетельствуйте-ка мое новое завещание. Да не собираюсь я завтра помирать! – фок Варзов сверкнул глазами не хуже Катершванца. – Пока не увижу над Мариенбургом и Доннервальдом наш флаг, не помру, но то, что подписано сегодняшним днем, Ариго примет, а Рокэ подмахнет. Как миленький.

Детей у меня нет, сыновья Отто в Бергмарк, и графы из них никакие, а герб жаль. Хороший герб, и я хочу, чтобы он со всем причитающимся достался второму сыну Ариго. Это – главное, и еще кое-что по мелочи на стариков вроде фок Дахе. Жермон их так и так не обидел бы, но завещанное в день смерти наследника любая гордость примет.

Арно поставил подпись первым, Валентин – вторым. Ариго согласится, кто б после такого не согласился, но второму сыну еще надо родиться… И первому тоже. Пахло дымом и можжевельником; от этого и еще от невозможности помочь стало грустно. Вдова Вейзеля могла бы маршалу и не писать, а толстого Отто лучше бы держали в Торке.

– Ну точно в отца, – внезапно сказал фок Варзов, – не в мать и не в братьев, а в отца. Его и вспомним.

– Спасибо…

– Вам спасибо. Всем. Что не пьешь, полковник?

– Прошу простить, я тоже вспоминал. Мой маршал, если можно, расскажите нам о Малетте.

– Отвлекаешь? – усмехнулся фок Варзов. – Спасибо, только капитану завтра в поиск, да и мне ложиться пора, ну а Малетта… Сперва мы умирать не собирались, но Хайнрих подошел раньше, чем думалось, и нам стало нужно простоять не два часа, а все шесть.

Так, за капитана Савиньяка мы выпили, остался полковник Придд. Новый командующий арьергардом. Или авангардом, это уж как получится. Вчера мы с фок Дахе выпутались благодаря вам; хотелось бы верить, что благодаря нам выпутается Доннервальд.

5

Ойген с дриксом пили можжевеловую и обсуждали Олларию и Эйнрехт. Жермон пытался слушать и тоже пил. Эмиль то ли сбежал, то ли Фажетти в самом деле с чем-то не справлялся; Ариго тоже мог бы усомниться в Карсфорне, но дрикс хотел видеть именно его. Увидел. Зачем, было не понять, поскольку сперва говорили о том, что не стоит дразнить гарнизон талигойскими знаменами, а после ухода командующего перешли на эйнрехтские зверства. Лично Глауберозе их не видел, но какие-то монахи нарассказывали уйму всего, живо заинтересовавшего Райнштайнера. Жермону думать о свихнувшихся гвардейцах, пусть и дриксенских, было неприятно, но он честно следил за беседой, пока не упустил нить рассуждений. Замерзшие окна ловили отблески свечей, и казалось, что ледяные папоротники расцветают оранжевыми цветочками. Было тепло и как-то странно. Спешили, волновались, собирались драться, а драка затерялась в зимних холмах, теперь только ждать.

– Генерал Ариго разделяет мое мнение, – сообщил собеседнику Ойген. – Герман, это так?

– Конечно, – немедленно подтвердил Жермон, у которого собственного мнения об обсуждаемом предмете не имелось уже с полчаса.

– Ваши наблюдения лишь подтверждают мои выводы, – подвел итог Глауберозе. – Я очень рад состоявшейся между нами беседе.

– Несомненно, она была очень полезна, – удостоверил бергер. Кажется, против этого варита он ничего не имел.

Ариго подкрутил усы, вежливость требовала сказать что-то о важности и своевременности, и Жермон хотел сделать именно это, но почему-то спросил, зачем был нужен лично он.

– Герман не любит обсуждать подобные вещи, – счел своим долгом объяснить выходку побратима Райнштайнер, – но он умен и порой бывает наблюдателен. Я надеялся, он дополнит наши рассуждения.

– Я не смог.

– Очень жаль, – дрикс поднялся. Он был очень серьезен. – Граф Ариго, я просил вас пригласить, потому что считаю своим долгом выразить свои соболезнования в связи с постигшей вас утратой.

Я имел счастье знать вашу сестру. Королева Талига была самой удивительной женщиной, которую я когда-либо встречал. Ее чистота, благородство и мужество не имели равных. Порой мне кажется, что само ее присутствие сдерживало готовое прорваться безумие. Ваша сестра упрекала нас, мужчин, в том, что мы ищем славы и орденов, а женщины хотят всего лишь любить, ждать, верить и не бояться за тех, кто им дорог. Я много думал над ее словами, но, к несчастью, этот год не оставляет нам выбора: то, что затопило наши столицы, должно быть уничтожено любой ценой. Зато после победы Дриксен и Талигу следует попытаться понять друг друга. Простите, я несколько взволнован…

– А я пьян! – выпалил Ариго. – Вы говорили, а я мог только пить. Я не видел Катарину двадцать лет и вспомнил о ней, по-настоящему вспомнил, когда думал, что умираю… Я жив, умерла она, умерла незнакомой, а вот сейчас вы… вы сказали, и я ее увидел, потому что… Закатные твари, женщины в самом деле хотят любить и не бояться. Они хотят, а мы уходим… Мы должны к ним возвращаться, только выходит не всегда…

– И еще, Герман, – Райнштайнер тоже поднялся, теперь они стояли все трое. – Женщины не должны умирать иначе, чем в свой срок, для этого есть мы. Я думаю, это достойно последнего на сегодняшний день тоста.

– Так и будет, – твердо произнес фок Глауберозе.

Граф осушил свою стопку, поклонился и сразу же вышел. Стукнула дверь, заметались огоньки свечей, по морозным окнам пробежали сполохи. В Альт-Вельдере свечи еще не погашены, Ирэна ложится поздно… Он должен к ней вернуться! Должен… Нельзя, чтобы она боялась, теряла, плакала, смотрела безнадежными глазами.

– Герман, ты странно выглядишь, – оказывается, Райнштайнер пересел на стул, где сидел Савиньяк. – И я отнюдь не уверен, что дело в выпитой настойке и очень необычных для варита словах. Ты что-то почувствовал?

– Нет, я просто вспомнил Ирэну. Она сейчас одна.

– Твоя супруга с двумя очень разумными, хоть и по-разному, женщинами, к тому же ты ее не забывал ни на минуту. Остается предположить, что твои чувства по каким-то причинам обострились. Пожалуй, я отмечу это в своих записях, возможно, впоследствии мы узнаем о некоем событии и сделаем надлежащие выводы.

6

– Корпус действительно очень потрепан. – Уже три часа как командующий сразу и авангардом, и арьергардом Валентин разломил последнюю Эдитину лепешку и протянул половину Арно. – Из девяти с половиной тысяч завтра в бой могут идти пять, не больше. Раненые ранеными, но и больных немало. Ускоренные марши даром не проходят, особенно для новобранцев.

– Я не новобранец, – Арно думал не о перевязях, а о ступнях. – И в бой я пойду, но чур, верхом.

– Кавалерийские сапоги – не самая удобная обувь для беготни по каменистым склонам, но выбора у тебя не было. Лучше разуться и растереть ноги, большего сейчас не сделать.

– А меньшего? – попробовал пошутить виконт, получилось, мягко говоря, глуповато. – Ты знаешь, как этот Отто погиб?

– На той самой батарее. Дрались там отчаянно; в конце, когда бой шел уже на позиции, взорвались зарядные ящики. Случайно или их кто-то поджег, уже не выяснить. Мне кажется, маршал считает, что это сделал Отто.

– Так вот в чем дело! Странно все как-то выходит… С одной стороны, и мы молодцы, и старик, с другой – паршиво все! И еще этот ветер, ну чего, спрашивается, выть?!

– Видимо, воется. Ульрих-Бертольд нам бы объяснил, что перед боем воителям следует спать, а не слушать ветер.

– Варнике обещал метель, – припомнил Савиньяк и сам же махнул рукой. – Горников снегом не напугаешь! Скорее уж голубчики попробуют незаметно подобраться вплотную.

– Завтра в поиск, значит, по логике вещей, нужно взять себя в руки и лечь. – Придд смотрел в костер, словно задался целью разглядеть там пресловутую огненную ящерицу. – Не знаю, как тебе, а мне сегодня уснуть будет непросто.

– Вот-вот, – с облегчением подхватил Арно, – И ведь устал же, как пес, а сна ни в одном глазу! Ляжешь, и тут же чушь всякая в голову полезет.

– Когда нельзя или не с кем говорить, приходится думать, но я бы не назвал приходящие по ночам мысли чушью. Ты хорошо помнишь Лаик?

– Дом или парк?

– Свою жизнь там.

– Не очень. В детстве мне в «Загон» просто ужас как хотелось, а на поверку оказалось скучновато.

– Нас все же учили, а не развлекали.

– Учили? – фыркнул «унар Арно». – Чему? Не фехтованию же!

– Значит, ты все-таки поддался Йоганну.

– Ну, поддался. – Чего теперь-то врать? – Йоганн пожертвовал своим местом, вот и я решил… поучаствовать, что ли. Зато Берто меня в самом деле подловил.

– Чтобы затем поддаться опять-таки Катершванцу?

– Думаешь?!

– Иногда, – Валентин улыбнулся. – Тогда я фехтовал, мягко говоря, посредственно, и то, что первого в Лаик чаще всего называет шпага, мне казалось несусветной глупостью. Я и сейчас так считаю.

– Ты только Ульриху-Бертольду об этом не брякни!

– Я постараюсь. – Вторая улыбка за минуту! Нетушки, наши дела отнюдь не унылы. – Именно знакомство с Ужасом Виндблуме меня и навело на некоторые мысли. Ну и пресловутая дуэль, после которой я решил, что буду учиться и научусь!

– Ты и научился.

– Еще осталось кого-нибудь убить, хотя за этим дело вряд ли станет – после победы, а мы должны победить, из щелей выберется множество мерзавцев. Самые дальновидные наверняка лезут уже сейчас, но мы рискуем уйти в сторону. Описательные и точные науки по-лаикски тебе тоже ничего не дали?

– Точные были бы ничего, не обкорми меня ими дома, а описательные… Мэтр Шабли оказался дрянью, но учил он неплохо, дело было не в нем!

– Не в нем. В том, что тебе переставал нравиться Талиг, которому ты, будучи Савиньяком, собирался служить. Знаешь, если мы уцелеем, я поверю, что Излом – благо…

– Я устал, – зевнул Арно, – драться мне лень, а понимать тем более. Объяснил бы ты по-человечески, Излом-то к Лаик каким боком?

– Хорошо, я попробую. То, что в Сэ не в восторге от того, что творится, мне стало ясно по твоим выходкам на уроках, но ты и твои братья – вторая часть уравнения, давай сперва покончим с первой. Ты о ней вряд ли задумывался, ведь Савиньяки последний раз меняли сторону при Франциске.

– То ли дело ты!

– То ли дело я. Или Эпинэ, который еще и Агарис видел. Полагаю, ты согласишься, что у двух последних мятежей не было ни единого шанса. Талиг Сильвестра не просто устоял, он казался если не вечным, то достаточным и для детей, и для внуков ныне живущих. Само собой, на сторону победителей начали переходить те, кто думает лишь о себе. Им требовалось доказать свою лояльность, и они принялись выслуживаться. Сильвестр их привечал, как и Манрики с Колиньярами. Это логично – для прогулок в парке многие покупают не морисков, а линарцев.

– Ну, кому-то и табурет лошадь.

– А кому-то и Заль – генерал. В начале Двадцатилетней такие либо выжидали, чья возьмет, либо перебегали к тем, кто казался сильнейшим… Другое дело, что в твоем доме подлецов и подхалимов не жалуют. Ты вступился за того, кого обижала свинья с перевязью, даже не задаваясь вопросом, кого защищаешь. Для тебя в этой истории главным был Арамона, а любой, кому принимался вредить Свин, становился своим. Продолжайся так и дальше, твоему сыну или внуку могло бы прийти в голову, что Алису свергли рвущиеся к власти мерзавцы, а Борн с Окделлом погибли за честь и свободу.

– А дриксов с гаунау куда девать?

– Нашли бы, особенно если б появился новый Дидерих. Чем дальше, тем наверху скапливалось бы больше грязи, а те, кто с грязью несовместим, уходили бы. С обидой, разочарованием, злостью. Я часто представляю себе лестницу, по одной стороне которой, сжав зубы, спускаются приличные люди, а по второй поднимаются счастливые мерзавцы. Рано или поздно их наверху наберется столько, что за ними настоящего Талига будет уже не разглядеть.

– Слушай, поговори об этом с Ли! Конечно, если только…

– Арно, – потребовал Придд, – не смей даже думать, что с твоим братом что-то случилось. Будь так, мы бы, и ты первый, почувствовали.

– Мы в Гаезау, а Лионель кошки знают где!

– Расстояния ничего не меняют. В Васспарде и Багерлее меня и смерть моей крови разделяло лишь несколько стен, но была еще и Габриэла. Когда она утонула, с точностью до часа неизвестно, но в тот день и примерно в то время я запел. Второй раз после смерти Юстиниана.

– Ты?!

– Представь себе. И это при том, что родичи вечно поющих найери обычно молчаливы.

– А первый раз? Хотя чего я лезу!

– Лезь, мне хочется говорить. Первый раз был, когда мне по совету герцога Алва удалось обмануть гарнизон и стражу. Я подъезжал к роще, где мы с герцогом условились встретиться, и внезапно понял, что пою… Кажется, горники решили утра не дожидаться, так что, раздумав ложиться, мы угадали. Жаль, ты так и не растер ноги.

– Они не очень-то и болят, – без особой уверенности буркнул Арно и обернулся. Торопливо пробирающийся к ним со стороны маршальской палатки офицер ростом и походкой напоминал Сэц-Пуэна, каковым и оказался.

– Садитесь, – Валентин подвинулся, уступая место до предела вымотанному адъютанту. – Будете можжевеловую?

– Потом… – одноглазый капитан вздрогнул и вытер лоб. – Господин полковник, я должен… Должен довести до сведения высших офицеров, что маршал умер. Наверное, сердце… Корпус остался без командующего.

– Садитесь и пейте. – Валентин очень медленно открыл флягу. – Там ровно столько, столько вам сейчас требуется. Арно, тряхни адъютантской стариной, собери полковников. Начнешь с Ульриха-Бертольда, как с самого заслуженного. Кроме того, такая очередность позволит тебе у него не задерживаться.

– Это должен я, – запротестовал Сэц-Пуэн.

– Сидите. Арно…

– Я всё сделаю! – Савиньяк уже мчался к Кану. Завтра – метель и, очень похоже, что бой, а «корпус остался без командующего». Остался. Без. Командующего.

### Глава 5. Гайифа. Трикала. 400-й год К.С. 19–21-й день Осенних Молний

1

Осень рыдала изо всех сил, взбаламученные серые лужи ничего не могли отразить, мертвые листья липли к земле, от которой их не отодрал бы никакой ветер, только ветра не было, как и птиц. Непонятно с чего Карло пришло в голову, что мерзость завелась и принялась заживо жрать провинцию под синим летним небом, а сдохнет под дождем, причем очень скоро сдохнет!

Сквозь водяную завесу проступили долгожданные, стерегущие захваченный Фурисом постоялый двор пирамидальные тополя, а перед глазами Капраса совершенно не к месту встали их собратья у ворот, заботливо выкрашенных дорогой серебристой краской. Возле правого столба торчала одинокая мальва – на вершину длинного, в полтора человеческих роста, стебля присели две розовые бабочки. Совсем недавно у привратницкой были цветочные заросли, но осень и драка втоптали астры и сальвии в грязь. Заезжать в облюбованную смертью усадьбу новоявленному легату было в общем-то незачем, Карло и не собирался. И все же заехал.

– Началось здесь, – объяснил тогда Агас, – и кончилось тоже.

Обрушившиеся на Мирикию ливни не позволили бы поджечь даже солому, а убийцы торопились. Знай они, что Анастас – дезертир и подонок, может, и задержались бы, а так ни дом, ни достойный хоть бы и губернаторского хозяйства птичник даже не разграбили. Все было в полном порядке, лишь на покрывавшей аккуратную аллейку кирпичной крошке валялся сорванный вешателями с воротного столба изящный фонарь. Хозяйки любили свое именьице, похоже, больше им любить было некого.

Теперь женщины, чьих наследников еще предстояло разыскать, упокоились в ими же самими обсаженном цветами семейном склепе; парни легата, не предавшие ни Прибожественного, ни себя, легли на ближайшем кладбище, а сам Лидас в закрытом гробу ждал последнего императорского приказа. В новом партикулярном реестре сервиллионики получили наивысший разряд, и их посмертная судьба решалась в Паоне. Капрас надеялся, что лохматого гвардейца оставят там, где он погиб. Замысел маршала изрядно отдавал язычеством, но Карло твердо решил взять рыбомордую сволочь живьем и прилюдно вздернуть во время похорон.

Отправить дезертиров в Закат, а потом найти и выжечь разбойничьи гнезда стало для Капраса делом совести, но рухнувшая на голову прибожественность требовала немедленных и обязательных действий, в первую очередь – писанины. Рапорты в Паону на высочайшее имя и прибожественным кураторам провинций Карло с грехом пополам изобразил, как и тайное послание Баате. Оставались уведомления губернаторам и предназначенный для публичного зачтения рескрипт, но эту прелесть маршал решил перевалить на Фуриса. Кому, как не бывшему писарю, сообщить чинушам и обывателям о гибели Прибожественного сервиллионика, его последних распоряжениях и предательстве Анастаса? Ну и о согласии маршала Капраса принять на себя… нет, лучше не о согласии, а о готовности. Хотя готовность немедленных действий не подразумевает, а рыбину нужно выловить до получения ответа из Паоны, каким бы тот ни был!

Отделившийся от зеленовато-бурой изгороди патруль положил конец раздумьям, заодно малость приструнив засевшую в душе клыкастую ненавидящую тварь. Капрас кивнул мокрому, несмотря на кожаный плащ, сержанту и позволил рвущемуся в конюшню Солнышку ускорить шаг. У забора сержант заорал «Жаровня!», немного выждал и провозгласил «Перец!», на что изнутри ответили про горчицу и кардамон. Только после этого глухо стукнул запорный брус и створки ворот поползли в стороны. Сколь-нибудь серьезного врага трактирная фортификация бы не задержала, но резиденцию командующего теперь стерегли оставившие лишь узкий проход рогатки, а из глубины двора недвусмысленно таращились пушки. Лужа у ворот, само собой, была повержена, ливень пытался придать ей силы, но перед Фурисом пасовала даже осень. Дурацкая мысль вызвала улыбку, едва ли не первую за последние дни.

– Господин маршал, – штабной адъютант уже стоял на крыльце, а за его спиной виднелся Микис с двумя одежными щетками. – Разрешите доложить. За время вашего отсутствия ничего непредвиденного не произошло.

– Где Фу… – лучше по должности, – господин доверенный куратор? Найдите и пригласите.

– Слушаюсь. Господин маршал, в ваших комнатах произведены некоторые переделки.

– Хорошо.

Доверенный куратор времени и здесь не потерял. Спальню он всего лишь дополнил коврами, креслом и внушительной иконой, а вот кабинет приобрел отчетливо канцелярские черты. Не хватало только императорского портрета и герба, и вряд ли по небрежению. В том, что не касалось его прямых обязанностей, Фурис все сильней попадал под влияние отца Ипполита, а тот в своей нетерпимости к Оресту не уступал Турагису.

Карло успел выдвинуть и задвинуть ящики новой конторки и развернуть лежащую на столе подробную карту Мирикии, тоже новую. Доверенный куратор явился, когда маршал созерцал усевшегося на название ближайшей деревни павлинчика, рядом с которым красовалась каллиграфическая надпись «Ставка командующего».

– Разрешите вас приветствовать от имени вверенного вам корпуса. – Взгляд бывшего писаря шмыгнул к павлинчику, и Карлос понял, что лучше немедленно восхититься.

– У меня никогда не было подобного… помещения. Вы не забыли даже о карте!

– Я всего лишь должным образом исполняю свои обязанности.

– Временно ваши. Вы рождены для должности доверенного куратора Военной Коллегии!

– Я не исключаю, что со временем мои способности будут востребованы на иных должностях, – Фурис почти потупился, – но лишь после преодоления ниспосланных нам свыше испытаний. Вы одобряете меры, принятые для обеспечения безопасности штаб-квартиры?

– Еще бы! О брате Пьетро ничего?

– Делается все возможное.

– Не сомневаюсь.

Галлисы, к которым танкредианцы послали сразу же, о монахе даже не слышали, и у них никто не расшибался. В то, что Пьетро уволокли к каким-то другим Галлисам, никому в округе не известным, не поверила бы и жужелица, оставалось надеяться, что мародерам понадобился врач и, пока у мерзавцев есть раненые, смиренный брат в безопасности. Если у него хватит ума не обличать ересь и не пытаться удрать, а уповать на Создателя и своих, которые рано или поздно отыщут.

– Господин маршал, я взял на себя смелость подготовить ряд документов, оповещающих об имевшей место трагедии и воспоследовавшем за ней вашем вступлении в должность. Вы находите мои слова смешными?

– Не ваши… слова, – Капрас замахал рукой, – свои… намерения. Я прикидывал, как бы перевалить на вас составление этих кошачьих уведомлений, а вы… уже…

– Обязанности доверенного куратора канцелярии подразумевают подготовку соответствующих бумаг. Вопреки вашим опасениям, я выдержал их в эсператистском духе.

– Моим опасениям?

– Видимо, я неправильно истолковал определение «кошачий». Новые, спущенные из Паоны правила, к несчастью, еретичны.

– Вы все истолковываете правильно. – Карло глубоко вздохнул, унимая неуместную веселость, понял, что голоден, и вызвал дежурного ординарца. Оказалось, обед уже готов, мало того, Микис, узрев возвращение командующего, самочинно принялся сервировать стол. Парад совершенств продолжался.

2

Пьетро нашелся сам. Благочестивого брата словно в самом деле кто-то хранил! «Люди Галлисов» завезли его довольно далеко – дорогу клирик не запоминал, да и ехали какими-то проселками. Уже в темноте показался ничем не примечательный постоялый двор, один из проводников туда свернул, дескать, возьмет на всех перекусить и нагонит. Не нагнал. Второй назвал приятеля пьяницей, попросил подождать, повернул назад и тоже сгинул. Прождав чуть ли не до утра и поняв, что спутники не вернутся, Пьетро поехал вперед и выбрался-таки на тракт, где ему попался тугоухий болван, отправивший путника к каким-то Гагисам. Потеряв целый день и оказавшись не столь далеко от резиденции епископа, вымотанный дождем и бессмысленными разъездами парень решил навестить собратьев во Ожидании. Исполнив задуманное и немного отдохнув, он собирался вернуться к легату, но привезший распоряжения его преосвященства монах рассказал об убийстве. Пьетро предлагали дождаться задержавшегося в Тригаликах епископа, однако врач предпочел вернуться в корпус.

Появление монаха обрадовало всех, от доверенного куратора до Микиса, кроме того, это был след, пусть и остывший. Бросились искать загадочный трактир и даже нашли, – толку-то! Хозяин заведения уже уведомил власти о прикончивших друг друга проезжих, парням Василиса достались разве что пойманные лошади. Очень приличные.

«Рыболовам» повезло больше, отряд Анастаса обнаружился в многострадальной Кирке. Пойманный драгунами курьер вез в Паону столь чудовищный рапорт, что Карло счел правильным отправить его по адресу, сопроводив должными пояснениями. Обнаглевшая рыба сама лезла на сковороду, но огонь еще требовалось разжечь, пока же мерзавцы с удобством расположились в гарнизонной казарме, ввергнув Фуриса в нечто вроде исступления. Озверевший канцелярист жаждал крови, Карло тоже, но устраивать в центре передоверенной ему беднягой Лидасом провинции еще один бой маршалу не хотелось. Оставалось выманить уродов из города, что, поскольку Анастас объявил-таки себя прибожественным, проще всего было сделать при помощи поддельного приказа.

Капрас обдумывал пока еще смутный план, возился с текущими бумагами и, благо дожди иссякли, инспектировал зимние квартиры. Турагису маршал собирался написать сразу после инспекции, однако стратег напомнил о себе первым.

Время подходило к обеду, после которого Ламброс с Мидерисом затеяли первые стрельбы с новыми пушками. Артиллеристы жаждали похвастаться, Капрасу тоже хотелось увидеть что-то хорошее, и тут осунувшийся Йорго доложил о курьере из Речной Усадьбы.

– Давай, – распорядился Капрас, со школярской радостью отпихивая очередной канцелярский шедевр.

Адъютант исчез, и тут же в комнату вкатился приодевшийся Ставро. Теперь толстячок щеголял в белом мундире с двойной красно-желтой оторочкой, поверх которого напялил отличную кирасу.

– По воле стратега, – отчеканил он. – Ответ нужен немедленно. Стратег ждет.

– Хорошо, – заставлять бедолагу торчать навытяжку со втянутым пузом было жестоко. – Подожди в приемной или лучше пообедай.

– Стратег ждет ответа, – повторил Ставро, но убрался с готовностью. Карло подавил усмешку и взялся за послание. Турагис где-то разжился новым футляром, белым, с парой огненных коней, по криворукости художника сросшихся в одного, но двуглавого, и с огненным же вензелем. Рисунок изрядно напоминал кагетские росписи, и, очень похоже, выбирала его Гирени.

Письмо Капрас развернул, предвкушая приветы и новости о «патомке», но Турагис на сей раз был настроен отнюдь не игриво.

– «Молодец, что решился, – снисходил до похвалы неуемный старец, – а то я уже думал, пинать придется. Жду в гости, но, чур, не одного! Прихвати с собой роты три-четыре, хватит по разным курятникам сидеть. Погодка надолго наладилась, своей коленке я верю, так что устроим какой-никакой парадик с учениями. Чем лучших наградить, найду, не бедный, а после – праздновать. Что ни говори, удача, она от хорошего стола марширует, а нашей еще шагать и шагать.

К весне в здешних краях порядок наведем, жирок накопим, а осенью за Паонику возьмемся. Тебе есть за что с вонючек спросить, а мне и подавно, но сперва пусть шады Оресту лапы повыдергают, только сам о морисках не думай! Придет время, объясню я этому зверью, что им у нас, как и нам у них, делать нечего. Может, моя матушка, выбирая мне имечко, и погорячилась, но деваться-то некуда – нет у нас другого Сервиллия с мозгами, так что быть мне божественным, а тебе – моим доверенным стратегом. Ну а не выгорит – ни нам, ни павлину хуже не будет, некуда хуже.

Теперь о том, чего не отложишь. Поганому щенку – конец, но радоваться рано, если промешкаем, новый прискачет, так что отгуляем, парней наших перезнакомим и за дело! Гада, что при сервиллионике болтался, кончать надо быстро и со всем кублом. Приедешь, поговорим, как это обтяпать, чтобы лишних не положить. Кирка нам еще пригодится, война стоит дорого, сережек с колечками на всё про всё не напасешься, так что людишек беречь придется. Это Орест горазд обдирал своих по провинциям рассылать, а нам по-хозяйски прибираться нужно, аккуратно. Но и тянуть нечего, и так дотянули.

Да, чтоб не забыть, девчурке своей лекаря все же добудь. Не добудешь – отберу у епископа, Сервиллий я богоданный или кто?..»

3

То, что от перечитываний письма лучше не становятся, Капрас понял еще в Кагете над рассказом старого приятеля о гибели Задаваки. Вот и теперь можно было до одури разглядывать откровения Турагиса и злиться на его покойную мамашу, суть не менялась – застоявшийся стратег рвался в драку и видел только то, что хотел, то есть готовность маршала Капраса порвать с Паоной и перейти под командование местного Сервиллия. Доля вины была и на самом Карло, накатавшем столь пустое письмо, что его можно было заполнить чем угодно, вот старик и заполнил… Теперь оставалось лишь продолжить в том же духе, а именно радостно и предельно кратко сообщить о готовности промять своих людей и заодно обсудить дела. И все равно на первой фразе маршал застрял.

Испортив с полдюжины листов, Карло начал закипать. Каждое следующее начало оказывалось глупей предыдущего, а за неплотно прикрытой дверью, мешая сосредоточиться, пререкались какие-то бацуты. Упавшая на и без того нелепое «необычайно польщен высокой оценкой» клякса оказалась еще и пресловутой последней каплей. Отшвырнув перо, маршал рывком распахнул дверь в приемную и увидел пару адъютантских спин. Негодники развлекались, наблюдая за склокой в столовой, где отважный Микис загораживал маршальский стол от побагровевшего Ставро.

– … тля! – сжимал кулаки толстяк. – Я – доверенный помощник стратега!

– Это стол господина командующего, – шипел Микис, – твое место за столом для комнатных слуг. Ступай вниз!

– Я сяду здесь, дура ты худосочная!

– В ведро ты сядешь. Помойное. А ну пошел вон, пока не вывели!

– Меня?!

– А кого еще? Другой скотины сюда не вваливалось. Сказал бы кто твоему стратегу, пусть хлев затворяет, а то ходят тут… Пахнут…

– Шкуру б с тебя содрать!

– Руки коротки! Чем твой хозяин думал, когда такое чучело брал? Пальцы обкусанные, рубаха коробом. Хотя чего еще в такой дыре найдешь? Провинция…

– Мокрица! Никчема! Раздавлю…

– Это ты можешь! Сала – боров обзавидуется, и манеры те же.

Окажись поблизости сочинитель комедий, он бы замер от восторга, стараясь запомнить каждое слово и каждую гримасу, но Капрас пьесок не кропал.

– Молчать! – с непонятной злостью рявкнул маршал. – Устроили тут…

– Этот за чистый стол лезет! – Микис ткнул пальцем в подобравшегося Ставро. – Да еще и локти… Рассыплет все, а где сейчас мускатный орех взять? Кардамона нет, перец алатский кончается… Захолустье. Привыкли на одном имбире…

– Ступай прочь, – велел слуге Карло и обернулся к адъютантам. – Почему не прекратили?

– Господин маршал… – глаза Йорго предательски бегали, – мы… мы работали и не сразу… расслышали.

– Вымыть уши! Немедленно! И доложить об исполнении. Ставро, передашь стратегу, я исполню все его пожелания!

Вот как сказанулось, и писать не нужно!

– Стратег узнает обо всем, – толстяк был все еще хмур и красен. – О негодяе, которого вы держите.

– Поешь лучше, – отмахнулся Капрас, – и отправляйся.

– Я требую извинений, – Ставро уселся за спорный стол и спихнул какую-то крышку. Запахло лимоном. – Или эта гнусь будет мне прислуживать, или ей ошпарят руки. У меня на глазах.

– Чушь! – Маршал обернулся, адъютанты вопреки приказу были на месте. – Распорядитесь, чтобы Ставро и его охрану накормили. Само собой, не здесь!

– Я требую извинений! – уперся, видимо, укушенный Пургатом чудак. – От вас! За твоих мерзавцев спрос с тебя! И не думай, что стратег тебе спустит!

– Стратег не спустит тебе, – как мог спокойно сказал Карло. – Уймись.

Совет пропал зря, вернее, не пропал, а стронул лавину. Ставро не унялся, куда там, но Микис был забыт, настала очередь Турагиса.

– Да куда он без меня! – брызгал слюной расходившийся толстяк, никого не слушая и, похоже, не соображая. – Стратег, как же! Ни мозгов, ни денег, так бы лошадям хвосты и крутил… В приграничной дыре… Это я его к делу пристроил. Я, Ставро Зервас! Как скажу, так и будет. Старый пень за меня всех заживо сварит! И тебя с девкой твоей, то-то повеселимся…

– Йорго, – велел Капрас, – доставишь этого красавца в Речную Усадьбу, все расскажешь, а заодно передашь, что я принял приглашение стратега.

– Да, господин маршал.

– Выполняй.

– А ну стой! – Ставро вскочил, опрокинув стул, схватил тарелку, грохнул об пол, потянулся за следующей. – Придурок! Тыква мундирная!

– Разрешите взять драгун? – адъютант, молодчина, был спокоен.

– Бери, – сквозь грохот и звон разрешил маршал, – и дай пистолет.

Стрелять Карло не собирался, но взять в руки оружие захотелось.

– Сейчас, господин маршал. Только что зарядил… А ну, поставь!

Йорго всего лишь спасал алатский бокал, но беснующийся толстяк вздрогнул и замотал головой.

– Поставь.

– Слушаюсь…

Спасенный хрусталь вернулся на стол, а для разнообразия побелевший придурок таращился на пистолет в адъютантской руке. И дрожал.

– Господин маршал, – лепетал недавний храбрец, – простите! Я забылся… Сам не знаю, как вышло. Это от полнокровия, у меня полнокровие, а я выехал… Господин стратег мне доверяет, я не мог подвести… Я выехал, не поставив пиявок, и вот… Это дурная кровь, я бы никогда не осмелился! Я так предан господину стратегу! Он великий человек… Он победит морисков! Он и вы! Господин маршал, у меня был приступ… Я мог что-то сказать, что-то ужасное! Я не помню, что говорю, это от чрезмерности… Мне нужен лекарь…

– Позовите Пьетро, – поморщился Карло. – Нет, лучше отведите к нему этого… полнокровного.

– Господин маршал, вы меня прощаете? – толстяк торопливо поднял опрокинутый стул и принялся обтирать сиденье ладонями. – Прощаете?! Я болен… Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта бол…

– Иди уже, – поморщился Карло. Ставро, пряча глаза, торопливо одергивал полы мундира. Делать в приемной больше было нечего, но маршал отчего-то так и стоял, держась рукой за дверной косяк, а потом раздался полный жути звук. Негромкий, низкий, рокочущий… У служебной дверцы рычала собака. Калган. Обычно приветливый пес вытянулся в струнку, обнажив клыки, и в его горле яростно клокотало.

– Вы… – на вцепившемся в ошейник Пагосе не было лица. – Вы, господин Зервас… были в усадьбе… Это вы увели Горту и Близняшу… Вы знали, где кто… Господин граф не продавал лошадей. Никому!

– Чушь! – вновь окрысился толстяк. – Бред!

Рычанье стало громче. Прежний мохнатый увалень исчез – вместо него скалился завидевший смертельного врага боец. Уже не просто скалился – пес бросился в комнату, рывком втащив за собой бледного, как полотно, хозяина. На лестнице что-то зазвенело, в дверном проеме мелькнул Микис. Любопытный балбес так и не убрался.

– Вон! – если Калган рычал, то Ставро лаял. – Дерьмо!

– Это вы!

– Выжил, да?! Выкормыш сучий!

– Прекратить! – Капрас понимал все меньше. – Бацута!

– Калган помнит… Помнит запахи… вы оставили запах… вы там были… С мародерами…

– Пагос, что ты хочешь сказать? – А ведь Пьетро говорил! Говорил, что в Речной Усадьбе нечисто, но чтобы этот тюфяк?!

– Господин маршал… – Парень обернулся на голос, но пес смотрел лишь на Ставро. Как на волка, крадущегося к загону с жеребятами. – Господин граф не продавал Горту! Ее хотели увести… Не вышло! Тогда… Калган! Калган, да стой же!

Посланец Бааты знал, что говорил! Саймуры не зря славились свирепостью, и зло они, похоже, помнили в самом деле. Пагос из последних сил, упираясь, удерживал рычащего зверя, и выглядел парень ошеломленным – похоже, любимца в таком расположении духа он видел впервые.

– Спокойно, – рявкнул Карло в первую очередь себе. – Пагос, я тебя слушаю.

– Господин маршал, вот этот господин… Он и его люди! Они крадут лошадей…

– Крадут?! Ублюдок, ты у меня сейчас… К своему графу жареному…

Белые глаза на красной роже, выхваченный нож, площадная брань, собачий рык, собственный голос, приказывающий уняться. Куда там! Косой, отпугивающий взмах руки, блеск широкого лезвия, рывок к двери. Выстрел и визгливый рев в ответ:

– Дорогу! Прикончу-у-у!!!

Голова, даром что маршальская, еще не понимает, тело само уворачивается от несущейся туши с клинком. Шпаги нет, зато у камина – кочерга. Схватить ее и обернуться – пара мгновений.

– Караул! Сюда!!! – Йорго с обнаженным палашом в руке загораживает начальство, но беломундирный ком злобы теперь катится назад, в столовую. Отлетает в сторону тяжеленный стул, что-то бьется, что-то просто звенит, а Ставро уже у окна. Багровые лапы сбрасывают фуксии, рвут занавеску, вцепляются в раму, сбоку стремительно вскидывается на дыбы что-то светлое.

– Назад! – Осаженный окриком и вытянувшимся в струну ремнем пес так и замирает на задних лапах. – Назад!

– У-убью-у-у! Пащенок!

Жаба с ножом оборачивается, она больше не хочет бежать, ей нужна кровь, кровь Пагоса. Это понимает маршал, это понимает Калган. Рычанье, новый рывок. Сейчас достанет, и отлично!

– Калган! Наза-а…

Бело-желто-красная туша, хрипя и суматошно дергаясь, сползает по простенку, сероватая обивка расцветает здоровенными красными пятнами, кагеты так рисуют пионы… Калган словно бы всхохатывает, смех переходит в скулеж и обрывается. Ставро, без сомнения, мертв, окно цело, горшки разбиты, рассыпавшаяся земля втягивает щедро разливающуюся кровь.

– Нож, – шепчет Йорго, – бросили… бросил…

Опомнившийся Пагос хватает собаку за ошейник, все еще качается шнур от занавесей, тень серой змеей ползает по морде покойника. В проеме кухонной дверцы – Пьетро, вызвали-таки; за плечом монаха упорный Микис, стоит, таращится, ни кошки не соображает. Везунчик он все-таки! Считай, второй раз заново родился…

– Господин маршал, прошу простить… Я… Калган…

Пагос, зажимая рот, бросается вон, следом, едва не сбив разинувшего рот слугу, летит пес. На чистом полу алеют следы, запах крови мешается с запахом лимона и каких-то приправ, на главной лестнице топают и звенят железом драгуны. Проснулись!

– Пусть станут здесь, – на то, чтоб вернуть кочергу на место, Карло хватило. – Конвою… из Речной Усадьбы пока ничего не говорить. Леворукий знает что… Пьетро, вы опоздали, ему уже пустили кровь.

– Это сделал я, – смиренный брат входит в комнату. – Калган имел полное право на месть, Ставро Зеврас в самом деле убийца и пособник убийцы, но следов от собачьих клыков на нем остаться не должно.

### Глава 6. Гельбе. Гайифа. Тригалики. 400-й год К.С. 21-й день Осенних Молний

1

Новость была из тех, о которых начальству докладывают немедленно, однако вид несущегося карьером командира разведчиков вызывает законное любопытство как у солдат, так и у полковников. При отсутствии генерала последнее может изрядно помешать, но тащиться шагом или давать хорошего кругаля по незнакомой равнине?! Арно тихонько ругнулся, Кан, искоса глянув на хозяина, топнул ногой, предлагая пробежаться, и хозяина осенило. Спустя секунду мориск сорвался в галоп, спустя минуту Арно, лихо махнув шляпой авангарду, картинно завалился на конскую спину. Выпрямился, встал в стременах, перекинул тело на одну сторону, на другую, снова встал, вскочил на седло, взмахом шляпы приветствуя следующий батальон… Застоявшийся Савиньяк от радости, что корпус наконец выбрался из вымотавших все жилы горок, пустился во все тяжкие. Одно слово, молодость!

Кан летел, Арно шиковал, в перерывах между фамильно-морисскими трюками поминая выверты судьбы… или войны… или еще кого! Когда искали Вольфганга, мотались по горам, не видя дальше очередного каменистого склона. Зато сейчас вывалились на голое плато, где вытянувшийся колонной корпус прекрасно виден кому угодно. Например, разведчикам горников, которые вот-вот появятся с юга. Ну вот какого кота драного гадов принесло именно сюда и именно сейчас?!

«Спруты» показались, когда взмокший Арно почти решил, что с него хватит. Мориск, замедляя бег, недовольно, но послушно свернул к полковому знамени, у которого, как обычно, шел Валентин. Савиньяк наскоро обтер разгоряченное лицо – что через полчаса станет очень холодно, он понимал, но сейчас хотелось сорвать с себя все до рубашки и упасть в замечательный белый снежок, почти прикрывший симпатичнейшую сухую травку. Вот Кан, тот мог еще бежать и бежать.

– Молодчина, – поблагодарил коня Арно. – Мы еще поскачем, а сейчас давай-ка без глупостей.

Молодчина мотнул головой, что могло сойти за согласие, а могло и не сойти. Оказавшиеся кузенами мориски так и норовили выяснить отношения – жеребцы, куда денешься, но драчунам воли никто давать не собирался, так что дальше прижатых ушей не заходило. На сей раз, впрочем, обошлось даже без этого, вот и говори, что лошади не понимают войну. Понимают они все… получше некоторых.

– Дриксы? – Валентин истолковал конное представление правильно и, приглашая пристроиться сбоку, придержал серого. – Когда нас обнаружат?

– Если не уберемся с плато – где-то через час. – Чужие у «лиловых» не болтались, можно было обойтись без субординации. – За дозорами видели не менее двух полков кавалерии, дальше – пехота, и много. Идут с юга, прямо на нас. Горники или нет, не скажу, знамен не разглядели, здесь будут часа через два, может, чуть раньше. Сколько всего, понять не удалось, пришлось спешно убираться.

– Следы твоих найдут?

– Скорее всего. Передовые дозоры идут, широко развернувшись, кто-нибудь да наткнется.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил Придд, два дня назад он смотрел так же, но тогда они были сами по себе, а внизу гремели пушки.

– Слишком много полковников. – Арно таки сделал глупость и, ослабив шейный платок, распахнул ворот. – Начинать с Ульриха-Бертольда?

– Пока нет, – Валентин слегка свел брови, будто готовясь отвечать урок. – Извини, пожалуйста, мне нужно немного подумать.

– Тогда и я попробую.

– Только закрой горло. Не хочу показаться навязчивым, но твое здоровье в ближайшие дни более чем важно.

– Уж не важней твоих мозгов, – огрызнулся виконт. Валентин не ответил, видимо, сказал все, что считал нужным, и теперь думал, хотя выбор у корпуса был невелик, если вообще был.

Ускориться и вперед? Пехота растянулась, да и обоз, пусть и небольшой, но все-таки есть. Дриксы на южной гряде окажутся меньше чем через час, увидят обязательно и вполне могут догнать.

Повернуть назад и затаиться в недавно пройденных балках? До них ближе, но следы-то вон они! Да и чужие дозоры развернулись широко, их правофланговые запросто заглянут в овражки. Эх, налететь бы да порубить гадов! И порубили бы, не будь идущих следом полков. Но если столкновение неизбежно, то почему бы и не напасть? Прошлый раз вышло недурно.

– Йоганн, – Валентин обернулся, подзывая временно спасенного от родича однокорытника.

– Я весь внимательный.

– Сообщи Костантини, – Придд был собран, напряжен и решителен, Ли бы понравилось, – немедленно поворачиваем на север. Ориентир – вон тот двурогий холм, справа от него должна быть пригодная для прохода балка. Повернув, постепенно, по возможности незаметно убыстряем движение до предельного для пехоты.

– Я все понимающий есть.

Метнувшийся шелковый бирюзовый росчерк, удаляющийся топот.

– Решил обойтись без посторонних полковников? – Арно восхищенно присвистнул. – А я-то думал, зачем ты маршальские карты сгреб?

– Мне стало их жаль… В Васспарде карты было очень просто полюбить, ведь мы никуда не выезжали. Ты согласен, что не стоит полагаться на удачу и рассчитывать на встречу с частями из не враждебного нам доннервальдского гарнизона? Ожидать здесь китовников более логично.

– Согласен.

– Поэтому не будем рисковать, – взгляд Валентина тянулся к распадку между холмами, неотличимыми от тех, что ограничивали плато с юга. – До темноты не столь уж и много. Часа через два нас уже станет не разглядеть, если близко не подпустим, но силы придется перераспределить, и тебе с твоими разведчиками – первому. Лучших отправишь вперед, несколько пар на всякий случай вышлешь в качестве боковых дозоров, оставшихся – присматривать за хвостом. Следы прошедшего корпуса дриксы, договоримся считать этих господ китовниками, найдут обязательно, и тогда нужно будет как можно быстрей понять их намерения. Мчись к своим – узнаешь последние новости, если они есть, отдашь распоряжения и езжай к Ульриху-Бертольду, я буду там. Тебе придется докладывать, причем, поскольку я – Зараза, по всем правилам. Не представляю, что в твоем докладе окажется не предназначенным для чужих ушей, но постарайся о нем умолчать. Чем быстрее управишься, тем лучше. Теньент!

Придд окликнул негромко, но заворачивавший коня Арно дернулся вернуться и хмыкнул, вспомнив, что теперь ходит в капитанах. Парочку теньентов для посылок Спрут унаследовал от фок Варзов, заодно прихватив коробку с грифелями и стопки с косаткой. На счет последних у Арно имелись некоторые подозрения, но виконт держал их при себе.

Отъезжая, Савиньяк слышал, как Валентин рассылает адъютантов. На душе было неспокойно, но наглость, с которой однокорытник решил за всех, восхищала. Тратить время, собирать высших офицеров, на которых нет ни маршала, ни генерала, а только Катершванц с шестопером? Увольте! Карты – и свои, и оставшиеся от Вольфганга – у нас, как и бо́льшая часть кавалерии, а горы и распадки похожи, пойди разбери из середины колонны, это головные свернули или дорога вильнула?

Если б не потребность поторопить пехоту, старшие офицеры узнали бы, что пошли другим путем, лишь на привале, но резко ускорить движение, никому не сказавшись, не выйдет. Значит, зажмем господ полковников между Катершванцем и уже свершившимся поворотом, а ветерану, чтобы уверовать: нашел решение и отдал приказ великий и опытный он – нужно с полчаса, не меньше.

В голову колонны Арно гнал средним галопом без вывертов. Торопиться на свое место – отнюдь не то, что нестись сломя голову на доклад к начальству, но как же растянулась пехота, а уж обоз! И ведь не бросишь… Все, что можно и нужно было оставить и отослать, и так оставили и отослали. Раненых, больных и тело маршала отправили назад, к Варнике, благо горники прошли мимо и освободили дорогу. Туда же турнули пехоту из новонабранных, кто не мог поддерживать темп на марше и висел бы гирей на ногах, а кавалерия, бергеры, ветераны-ноймары и ветераны Варзова двинулись к Доннервальду. Прямо за горниками идти не рискнули, повернуть южнее мешали плохие дороги. Решили обогнать с северной стороны, благо холмы все-таки не горы. И ведь почти обогнали, пусть и пришлось давать большой крюк. Рассчитывали через пару дней встретить своих, и вдруг – дриксы!

До Костантини оставалась пара батальонов, когда сбоку выскочил знакомый всадник, Арно рванул наперерез.

– Новости?

– Пару «лапчатых» хлопнули, – раздраженно доложил Раньер, – уж больно близко подобрались. Таки китовники! Можно было б живьем, да без шума не выходило.

– Остальные ушли?!

– Их и было-то двое. Офицеришки, надо думать, отличиться захотели, вот и забрались, куда не звали.

– Вообще-то их никуда не звали! – Арно снял бесценную трубу и не без колебаний вручил подчиненному. – Сейчас будем сворачивать. Костантини как шел первым, так и пойдет. Наше дело все перед ним обнюхать, а то как бы не нарваться на новый сюрприз. Впереди одна, а то и две армии, причем обе – чужие, налетим на эйнрехтцев, будет весело. Да и за грядой, если верить картам, придется попетлять. Сбиться с пути в сумерках дело нехитрое.

2

Спятивший Ставро дал отличный повод не отвечать по существу, к тому же Капрас был зол, а злость к раздумьям не располагает, так что письмо вышло сразу. Сунув послание в Турагисов футляр, маршал пригладил волосы и вышел в злополучную столовую, куда по приказу Фуриса втащили дополнительную пару кресел и пригнали десяток драгун.

– Лучше б этого убрали, – маршал кивком указал на покойника.

– Я вынужден не согласиться и готов обосновать свое мнение, – выпрямился уже расположившийся в одном из кресел Фурис.

– К кошкам, – отмахнулся Капрас и тоже уселся. – Давайте… Будем надеяться, нас резать не бросятся.

– Все надлежащие меры приняты, – доверенный куратор почти обиделся. – При первом же поползновении…

– Приняты так приняты. – Дай чернильнику волю, он будет объяснять и обосновывать до посинения. Обычно это не раздражало, но сейчас Карло хотелось побыстрей убраться из загаженной комнаты.

– Впустите, – распорядился Фурис, и Йорго распахнул дверь для слуг, за которой, и кто б сомневался, торчали все те же драгуны и вечный Микис.

– Командующий ждет, – возвестил адъютант, и хмурый громила лет тридцати в таком же мундире, что и покойный Ставро, перешагнул порог, довольно ловко щелкнул каблуками и покосился на труп.

– Доверенный конюх Изидор сопровождал курьера стратега Турагиса к маршалу Капрасу, – объявил Йорго. Рядом с настороженным дылдой он выглядел подростком.

– Отвезешь письмо, – бросил Капрас, разглядывая очень может быть что оборотня. Каким трогательным в своей преданности стратегу казался Ставро, как беспокоился о хозяине и гордился его доверием, как старался услужить… Старый, верный слуга. Мразь!

– Курьер стратега Турагиса внезапно сошел с ума, – нудным голосом объяснил взявший основной разговор на себя Фурис. – Безумец произвел вооруженное нападение на командующего корпусом маршала Капраса, во время коего был убит. Поскольку поведение покойного является следствием его внезапной болезни, маршал Капрас не имеет к стратегу никаких претензий.

– Так точно, – Изидор еще раз щелкнул каблуками. – Дозвольте сказать.

– Говори, – махнул рукой Карло, понимая, что хочет выпить, а точнее – напиться.

– Дозвольте доложить… Этих и прежде заносило, – доверенный конюх со злостью глянул на мертвеца. – Токмо терпели, уж больно давно они при стратеге состояли.

– Означенный Зервас, – канцелярист пошевелил уже составленными – и когда успел только?! – бумагами, – пребывая в помраченном состоянии, оскорблял стратега Турагиса даже в большей степени, нежели маршала Капраса, чему есть достойные доверия свидетели. Показания оных, должным образом записанные и заверенные, будут готовы к началу визита маршала в резиденцию стратега Турагиса. Во избежание возможных недоразумений один из свидетелей прискорбного события, послушник ордена Милосердия Пьетро, выезжает в Речную Усадьбу незамедлительно. Ответственность за его безопасность в пути возлагается на людей стратега Турагиса.

– Довезем, – детина неожиданно улыбнулся, сразу перестав напоминать душегуба. – Как же не довезти!

– Создатель хранит не исполнивших до конца свое предназначенье. – Пьетро неторопливо пересек комнату, на мгновенье задержавшись возле мертвеца, и стал рядом с Изидором. Не будь Гирени, Карло, при всей симпатии к Турагису, парня бы к сумасшедшим убийцам не пустил, но дурочке нужен врач. И защитник тоже нужен, хотя лучше бы обойтись без этого. Сообщников Ставро спокойней вылавливать, когда кагетка окажется под крылышком изъявившего полную готовность помочь епископа.

Как среди нескольких сотен вооруженных и натасканных на армейский манер лбов выискивать убийц, маршал не представлял. Калган учует разве что орудовавших в Белой Усадьбе, да и то не всех. Допрашивать с пристрастием? Армия такого не любит, поймаешь одного мерзавца, уйдет дюжина приличных. К радости морисков, Анастаса и мародеров. Маршал угрюмо уставился на покойника. Кровавые пионы на стене потихоньку бурели. Сказать, чтобы сменили обивку, или понадеяться на Фуриса?

– Покойника заберите, – неожиданно для самого себя потребовал Карло – Телегу возьмете у интендантов, возвращать не нужно. Исполняйте.

Доверенный конюх повернулся, как хороший капрал, и убрался.

– Пьетро, – окликнул Карло, – зайдите ко мне.

Он сам не знал, что спросит, но отпустить парня без разговора не мог, и дело было не в брошенном ноже и даже не в мелькнувшем подозрении. Отчего сдохли выманившие Пьетро подонки, маршала занимало меньше всего. Дверь Капрас закрыл сам, очень может быть, оскорбив этим Фуриса.

– Пьетро, я вам доверяю. Возможно, лжете вы, возможно, солгал епископ, ваше прошлое меня не волнует. Я верю вам сейчас, иначе бы я вас к Турагису не пустил.

– Доверие равно удел сильных и излишне слабых, – глаза клирика были спокойны. – Нынешний епископ мирикийский хорошо знал мою мать.

– Вы не похожи, – сорвавшаяся с языка чушь вполне стоила пощечины, но Пьетро и бровью не повел.

– Я не родственник его преосвященству. Мы встретились, когда я сопровождал епископа Оноре.

– Тех двоих убили вы?

– Да. – Ни вопросов, ни объяснений. Молодец!

– Как? То есть почему?

– Я заподозрил ложь, когда мы отъехали уже довольно далеко. Уверившись в своих подозрениях, я решил вернуться. Шанс успеть прежде, чем положение сервиллионика станет безнадежным, оставался, но действовать пришлось очень быстро. Как я узнал позже, мне не хватило около полутора часов.

– Куда вы потом делись? – Не хочет болтать о своих талантах – его право, но что б Лидасу с Агасом было не гасить огонь еще полтора часа!

– Мой спутник, – безмятежно объяснил смиренный брат, – тот, что умер вторым, описал уединенную при всей свой близости к тракту пасеку, где разбойники должны были ждать ночи, и я решил ее посетить. Мне повезло, налетчики, видимо, не желая мокнуть, вернулись именно туда. Войти в дом я не рискнул, но превращенные в конюшни сараи осмотрел.

Как вы помните, я стал свидетелем схватки на переправе через Рцук и могу поручиться: кони пытавшихся прорваться в Кагету разбойников более чем похожи на обнаруженных мною на пасеке.

– Даже так?

– Я отвечаю за свои слова. Это хорошие кавалерийские лошади, привыкшие друг к другу и приученные молчать. Единственным нестроевым конем был показавшийся мне знакомым мерин, сегодня на нем приехал Ставро. Я под благовидным предлогом расспросил людей из Речной Усадьбы, другие на этой лошади не ездили.

– Остальных коней вы проверяли? Я про охрану этого мерзавца…

– Жеребца Изидора и двух вороных кобыл на пасеке не было. Что до прочих, то, хоть порода и масть те же, их всадники к убийству сервиллионика вряд ли причастны. Насколько я понял, они охраняют Речную Усадьбу.

– Уже легче. Вы в самом деле клирик?

– Возможно, я им буду.

– А возможно, лекарем или военным?

– Создателю служат не только молитвой. Если умеешь лечить, убить сумеешь, наоборот – не всегда. Кажется, уносят тело, мне пора идти. Я сразу же отпишу о состоянии госпожи Гирени, покажите мое письмо отцу Ипполиту.

– Хитрецы… – Карло вгляделся в глаза человека, который мог защитить Гирени и напустившего в собственный дом змей старика. – Если б вы были военным, я бы пообещал вам перевязь.

– Полковнику Ламбросу вы ничего не обещаете, – смиренный брат улыбнулся, – вы просто ему верите. Я сделаю все, что смогу, но до смотра беды ожидать не приходится, а дальнейшее в руках Создателя и ваших. Отец Ипполит будет лишь к вечеру, а уезжать по делу без исповеди я не привык. Моим поверенным в делах земных стал доверенный куратор походной канцелярии.

– Фурис? – не понял маршал. – Но почему?

– Он безгрешен и близок к совершенству.

– А я близок к обмороку. – Карло взялся за кувшин. – Будете?

– Не сегодня. – Пьетро вышел, как опытный военный, быстро и при этом несуетливо. Проводить бы, но маршалы мелочь не провожают. Капрас налил-таки вина, пригубил, не распробовал, поставил на стол, вытащил записку Лидаса и перевернул той стороной, где были недописанные стихи. «Стезя моя – сталь и грезы…» Чужая песня и оставшийся навсегда молодым лохматый гвардеец, веривший в победу, императора и что-то еще, куда более важное…

Окончательно удариться в достойную виршеплетов дурь не дал явившийся без приглашения Фурис.

– Господин командующий, – возвестил он, – мой долг сообщить вам доверенные мне сведения исключительной важности, которые, вне всякого сомнения, окажут определяющее влияние на принятие вами окончательного решения, касающегося истребления возмутительных банд, наводнивших вверенные вашему попечению провинции.

3

Снова зима, снова холод и ветер, снова рядом горники, разве что видно чуть дальше. Ползут по серому снегу пехотные колонны, люди еще ничего не знают, они идут к своим, идут драться, но не здесь же, посреди никому не нужного плато, где и зацепиться-то не за что! Мушкетеры, драгуны, ноймары, бергеры… и еще бывшие свитские. Господ полковников у знамени корпуса пока нет, только местоблюстительный Ульрих-Бертольд, Валентин да на почтительном расстоянии – бесхозные адъютанты.

– Добрый вечер, Сэц-Пуэн, – проявил достойную Придда вежливость Арно. – Мне следует извиниться, ведь я так и не взял ваше письмо. Если вы его, разумеется, написали.

– Я начал, – бедняга вытаращил единственный глаз, – но ведь…

– Моя мать хорошо знала маршала фок Варзов. Напишите ей о нем все, что запомнили. Простите, моего доклада ждут.

– Я допишу, – пообещал Сэц-Пуэн, – обязательно. Господин Савиньяк…

– Арно. В крайнем случае капитан Сэ.

– Полковник Катершванц желает говорить с полковником Приддом наедине.

– Это страшно, – согласился Савиньяк, – и я очень боюсь, но мой полковник ждет моего доклада.

Ульрих-Бертольд восседал на превеликом гнедом жеребце. Гнедой значительно молчал, Катершванц фыркал за двоих, держащийся рядом Валентин скромно внимал. Арно тоже б не отказался, однако бергер и впрямь видел затылком.

– Фиконт, – потребовал он, – токлатыфайте. Как фы нахотили «гусей»?

В обнаружении чужих разъездов ничего неподходящего для катершванцевских ушей Арно не видел, а посему доложился по всем правилам, после чего едва не свалился с Кана. От удивления.

– Фаша претузмотрительность и обзтоятельность, – возвестил Ужас Виндблуме, – фесьма похфальная есть. Фы фысылали фланговые тозоры талеко ф зтороны и фофремя узнавали про ненушную корпусу фстречу. Без фас могла ухотить только конница, озтафиф без помошчи пехоту, но это нефозмошно для фоителей есть.

– Благодарю, господин барон, – пробормотал Арно, чувствуя, что ему на шею повесили орден размером с тележное колесо.

– Но фаш узпех не пофод затирать нос! – исправился Катершванц. – А теперь фы, полкофник. Фы – толкофый молотой тшелофек, но фы прифыкали ошидать мой приказ. В зта злутшаях это похфально есть, но фы ротились зто перфым! Мне шестесят тефять лет, и я не могу фечно фам тафать приказы и зофеты. У фас есть голофа, так изфольте ее уфашать, и фы зтанете тостойны прошлых фоителей! Пфе! Фок Фарзоф умирал позафтшера, потому тшто у Малетты ему не тафал умирать молотой Алфа, который не быфал шдафшим приказ от турака с перефязью.

– У Малетты, – не выдержал Арно, – не было вас!

– Та, – подхватил Ульрих-Бертольд, – я нахотился в Торке, и я быфал рат злышать, что в Талиге зтало меньше никтшемных генералоф! Полкофник Придд, фы фызыфали ко мне зтарших офицероф. Фы имеете з ними гофорить зами! Если фы зпрафитесь, я, когта мы зоетинимся з нашей армией, буту назнатшать фас звоим наследником!

– Господин барон, – медленно произнес Валентин, – я постараюсь впредь принимать решения и осуществлять их самостоятельно.

– Фот именно! И польше уференности.

Валентин почтительно наклонил голову, Арно торопливо последовал его примеру. Веселого в их положении было мало, но разоржаться тянуло зверски. Мешали начавшие стягиваться сразу с двух сторон пригорочные полковники. Три дня назад они торчали под знаменем и не могли решить, вытаскивать отрезанного маршала или нет, теперь, дай им волю, примутся сетовать на удаленность начальства и отсутствие равелинов и перевалов. После смерти фок Варзов тоже переливали из пустого в порожнее до самого рассвета, хотя тогда и спорить-то было не о чем.

– Господа, – Придд заговорил первым, не дождавшись хотя бы обмена приветствиями, – у нас мало времени. Я пригласил вас, чтобы сообщить: корпус, обходя обнаруженного разведкой неприятеля, около получаса назад повернул на север. Прошу всех ускорить движение, устающих пехотинцев следует рассадить на повозки. Кавалерия, кроме головного эскадрона и разведчиков, пойдет в хвосте колонны. Нужно спешить, но поскольку маневр уже успешно начат, я готов по мере сил ответить на разумные вопросы.

Сперва полковники обалдели, переведя взгляд с Валентина на красноречиво сопящего Катершванца. Они наверняка были славными людьми и пристойными офицерами, других бы фок Варзов держать не стал, но Арно эти «зтаршие фоители» бесили третий раз кряду. При этом виконт понимал, что несправедлив: оставшийся на обреченной батарее маршал велел спасать корпус, единственный генерал поймал пулю, командир ноймаров тоже, а подхода кавалерии никто не ждал. Да и ночью, окончательно оказавшись без командующего, уцелевшие не рыдали, а решали, что делать. И все же, почему никто не сказал «будет так и только так»? Катершванц и тот лишь фыркал да ругался, а ругаются, когда не могут оборвать одним словом и заставить идти и делать.

– Вы нарушаете субординацию, – ожил вечно опасавшийся «остаться без последних резервов» драгун, – почему мы должны исполнять ваше…

– Лучше повернуть…

– Необходимо располагать точными сведениями…

– Конечно, ваше появление…

– Проще пропустить врага и вернуться…

– Корпус поворачивает на север, – Арно бы положил руку на эфес, Валентин не стал, – однако ваши сомнения мне понятны. Решение принял я, потому что решать требовалось немедленно и я был в состоянии это сделать.

Как вы помните, в строю осталось три с половиной тысячи пехоты и две – кавалерии, в основном моей, при этом я, согласно последнему распоряжению маршала фок Варзов, командую и авангардом, и арьергардом. Кроме того, согласно приказу уже маршала Савиньяка я обязан перейти под начало маршала фок Варзов, в его же отсутствие – действовать по своему усмотрению. Напомню, что по уставу в случае гибели командующего и отсутствия особых распоряжений на сей счет командование последовательно переходит к командующему основными силами, затем авангардом и арьергардом, а по законам войны к тому, кто на это способен. То же правило действует и на флоте.

– В таком случае, – буркнул худощавый мушкетер, которому нравилось согласовывать действия, – извольте письменный приказ.

– Довольно и устного, – взгляд Валентина задержался на лице мушкетера. – Всю ответственность я принимаю на себя. В том числе и потому, что в свою последнюю ночь маршал фок Варзов вспоминал бой у Малетты.

Полковники еще переглядывались, но уже подчинились. Это было очевидно, однако восхищение от ловкости, с которой приятель задурил голову Катершванцу и прибрал к рукам корпус… ну, или то, что от него осталось, требовало выхода.

– Господа, – Арно выслал Кана вперед, – прошу простить мою неучтивость, но я обязан засвидетельствовать, что мой брат… то есть Проэмперадор Севера и Северо-Запада граф Савиньяк в чрезвычайной ситуации желал видеть во главе корпуса полковника Придда.

– Этого шелают фсе разумные фоители, – Катершванц вперил взор в несчастного мушкетера, и виконту показалось, что тот стремительно усыхает. – Если тать фам фолю, фы бутете зтшитать тохлых шап, пока фас не проглотит зумасшетшая рыпа.

Первым ретировался мушкетер, за ним потянулись другие. Арно поискал глазами фок Дахе и нашел. Лишившийся сразу маршала и пушек полковник трясся в седле наравне с молодыми, не давая себе поблажки, он все время молчал, и его опять было жаль.

– Добрый день, – как мог бодро поздоровался Арно. – Вас совсем не волнует, что командование принял мой возмутительно молодой друг?

– Меня волнует, выдержит ли пехота ускоренный марш, – негромко откликнулся фок Дахе. – Вашего друга я видел на батарее. Он тогда знал, что делает, и всегда будет это знать. Капитан, я понимаю, это звучит глупо, но берегите себя.

– Спасибо, – нужно было пошутить, но шутки в голову не приходили. – И вы тоже…

Дальше можно было лишь удрать, и капитан Сэ удрал. То есть поднес руку к шляпе и бросился догонять Валентина. Это было нетрудно, Придд не спешил.

– Я почти поверил, – задумчиво произнес он, – что маршал Лионель хотел бы видеть меня на генеральской должности, но вовремя вспомнил, что отправлял меня к фок Варзов маршал Эмиль.

– Ну и что? – виконту давно так не хотелось показать язык. – Зато я видел, как господа опытные полковники квохтали, когда нужно было собраться и бить. Уверяю тебя, Ли никого из этого курятника на корпус бы не поставил, остаешься ты. И может быть, ты наконец скажешь, почему мы идем на север. Ты собрался опередить горников и выскочить на большой тракт раньше них, но ведь с Доннервальдом пока не ясно.

– В той стороне должен быть Бруно, которому, как и нам, нужно добраться до армии маршала Эмиля, однако возможностей у него заметно больше. Мало того, если у китовников есть хоть капля разума, они постараются выставить принца Зильбершванфлоссе предателем и союзником фрошеров. Найденные нами горники вместе с эйнрехтцами должны попробовать зажать фельдмаршала между двумя своими армиями, но от Талига отсекать не станут. Мы или спрячемся за Бруно, или, если он достаточно быстр, пойдем с ним вместе.

– А что?! – Арно восхищенно присвистнул. – Не самая скверная компания.

– Насколько я помню, впереди приличных дриксов идут твои знакомые быкодеры. Постарайся своевременно им объяснить, что мы не китовники.

…Батальоны один за другим поворачивали на север.

### Глава 7. Талиг. Акона. Талиг. Фалькерзи. 400-й год К.С. 21-й день Осенних Молний

1

Как можно считать праздником самую длинную ночь года, Мэллит не понимала, но рожденные на севере предвкушали удовольствия от праздности, еды и питья. Рынок стал заметно обильней, покупающие улыбались и выбирали лучшее, не страшась цены. Желая разделить охватившую город радость, гоганни спросила Селину, чем хорош Зимний Излом.

– Но это же совсем просто, – засмеялась подруга. – Если ночь самая длинная, следующая будет короче. Когда так плохо, что может стать только лучше, надо радоваться.

– Я знала, что хуже быть не может, – вспомнила злое и грязное Мэллит. – Это не несло счастья.

– Главное – знать, что не только не может, но и не будет… – Селина задумчиво погладила кота и обвела глазами комнату, предназначенную для встречи гостей. – Нужно выкинуть то, что надоело, и придумать блюдо, которое в этом доме еще не ели. Да, и обязательно сжечь пирог.

– Сжечь? – не поняла гоганни. – Зачем и как?

– Не вытащить вовремя из печки. Корки подгорят, и мы их, когда рассветет, выкинем, а начинку съедим прямо ночью. Так делали раньше, а умные люди и сейчас делают, нам Дениза… кормилица рассказывала. Если б не она, папенька бы всех увел, то есть меня, может быть, и нет, а маму и младших точно. Давай лучше подумаем, что на стол ставить. Жаль, Герарда не будет, но мы позовем солдат, они же на нас свой праздник тратят.

– Я буду рада накормить доблестных, – сказала Мэллит. – Нужно сделать блюдо, как зимний праздник. Горькое и острое снаружи и нежное внутри! Ничтожная…

– Мэлхен, ты опять!

– Я запеку мясо прожившей безбедную жизнь свиньи в муке и соли. Полную горечи корку можно выбросить, как учила мудрая Дениза.

– Не просто выбросить. Вместе с ней мы выкинем то плохое, что было в прошлом году. Пусть его слопают беды.

– И пусть они умрут, – добавила гоганни. – Но я боюсь класть яд в пищу.

– С них и соли хватит. Куры от соли дохнут, а у бед мозгов еще меньше. Пошли на рынок, иначе всех проживших безбедную жизнь свиней другие съедят.

Мэллит сперва не поняла, потом рассмеялась и взяла накидку. Золотистая, она была подбита мехом живущего в Седых Землях зверька и стоила дорого, но это был дар первородной Ирэны. Растопивший лед ее сердца генерал привез из Озерного замка много красивого, но ценней всего были письма. Роскошная велела во всем слушать Проэмперадора и полковника Придда и спрашивала, что говорят в Аконе о последнем выстреле нареченного Куртом. Ответа гоганни не знала, ведь она выходила из дома лишь на рынок, а гостей по велению стражей не принимали.

– Идем, – сказала Селина, в синем и белом она была прекрасна, как небо и снег, – лучше переулком, а то нас опять поймают. Солдаты от приличных дам не защита.

Переулок напоминал о сбитых ногах и беге за помощью, но память о боли была лучше встречи с соседкой. Громкоголосая и высокая, с усиками на верхней губе, она породила сына, румяного, как очищенное крутое яйцо, что по недомыслию положили рядом со свеклой. Мэллит избегала ненужного, но его мать караулила у окон. Она видела идущих по улице и выходила, а следом за ней выходил краснощекий. Эти двое были навязчивы, однако слов, на которые можно ответить «нет», еще не сказали.

Сэль объяснила, что в Талиге хорошо воспитанные молодые люди делают предложение, лишь просидев под дверью полгода, а пока придется ходить в обход. Мысль была хороша, но вмещала неприятное и кружная дорога. В угловом доме жили три сестры, и все они желали замуж даже больше убитой служанки. Девицы, их следовало называть «девицы», заметили, куда входят красивые офицеры, и возжаждали того, что называли дружбой, но разве дружит курица с кормушкой? Она к ней стремится, чтобы набить свой зоб, а девицы стремились в чужой дом, чтоб обрести кавалеров. Сестры не любили Селину, но были приторней моркови в меду и липли подобно убивающей мух ленте.

– Ты морщишься, как Маршал, – заметила подруга. – Тебе что-то не нравится?

– Девицы, – зачем скрывать очевидное? – И вдова с усиками и сыном. И полковница, что кладет в кипрейный отвар много сахара, чем убивает вкус. Я не хочу их видеть.

– Они противные, но это хорошо. Когда что-то злит или мешает, думаешь о нем и не так боишься. Я тебе не говорила, что, когда мы жили в Олларии, нас хотели убить?

– Как? – не поняла Мэллит. – За что?

– За бабушку, она перессорилась со всеми соседями. Пока все было спокойно, они терпели, а потом начался бунт. Мы сидели и ждали, когда к нам придут, мне было очень страшно, пока я не догадалась надеть туфли, из которых выросла. Я помнила, что утром мы умрем, но мне жало ноги, и я думала о них. Сейчас мы помним, что Монсеньор, полковник Придд и Герард на войне, а думаем о противных знакомых.

– Это так, – согласилась гоганни, понимая, что ночью обнажит шрам на груди и сядет к зеркалу в надежде увидеть подобного Флоху. – Я хочу победы и возвращения всех, но больше других жду названных тобой. Ты говорила, мы можем не найти мяса, однако сегодня его больше, чем всегда. Я хочу выбрать еще и объедающих яблони зайцев.

– Правильно, – решила Селина, – пусть на столе будет заяц!

Они выбрали лучших из грызущих, а потом Мэллит увидела ягоды цвета красного вина. Они напоминали бусины, а вкусом соперничали с недоступными здесь лимонами, но были лишены аромата. На обратном пути гоганни думала, примет ли столь ценимый отцом отца освежающий соус ягодный сок и чем восполнить отсутствие запаха. Может быть, мятой? Девушка ускорила шаг, торопясь воплотить задуманное, но выигранные минуты пропали.

– Смотри, – Селина сжала гоганни руку. – Вернулся Аспе!

Мэллит посмотрела и увидела идущего навстречу «фульгата». Он казался веселым, и сердце гоганни сперва исполнилось счастья, а затем печали, ведь нареченный Лионелем уехал позже и жизнь его оберегали другие воины.

2

Голоса в адмиральской приемной заставили прислушаться. Сабель и пистолетов, чтобы защитить начальство, хватало и без скромного кэналлийца, но почему бы не посмотреть? Охранником больше, охранником меньше, благо волосы уже под косынкой.

– Вот бы что занятное. – Вальдес тоже оделся для прогулки по морозцу, но явно хотел большего. – Когда нас, наконец, начнут убивать те, кто нужно?

– Скоро, – утешил застоявшегося моряка Лионель. – Кроме того, возможны неожиданности.

– Я тебе еще не говорил? – Бешеный глянул на свое кольцо, но бросать отчего-то не стал, а, напротив, натянул перчатки. – После мешанки мне пришло в голову, что все стало заметно лучше. Если это из-за тмина, придется добыть его для тетушки.

– Это из-за Рокэ, – теперь можно и сказать. – Девять дней назад он был в Лаик и собирался на север. По крайней мере, мне думается именно так.

– О! – возликовал альмиранте. – Так ты теперь можешь гонять зайцев, не страдая о гусях, а я – о тмине? Росио утешит тетушку лучше, он и Эмиля, если что, утешит. Пошли, глянем, что за галдеж…

В увешанной недурными картинками комнатке переминались с ноги на ногу двое мужчин. Физиономия старшего казалась знакомой, второй, кудрявый и круглолицый, Ли еще не попадался.

– Кто-то вновь избрал свободу? – полюбопытствовал Вальдес, и Лионель вспомнил мутные лужи, удравшего поросенка и его хозяев. Жену звали Линда, а мужа – Фред, и у него был подбит глаз.

– Монсеньор… – Фред от растерянности заморгал, причем оба глаза у него были в порядке, – монс…

– Конечно, – развил свою мысль Ротгер, – я могу вновь на нее, то есть на свободу, покуситься, но всякий раз уповать на меня неправильно. Стремления лучше пресекать на месте. Итак?

– Монсеньор, мы… Праздники ж скоро, мы колба́сы привезли, копченые… В подарок, значит, как благодарные обыватели.

– Своевременно и очень мило. – Вальдес вскочил на спинку кресла, снял картину с цветами, фруктами и морискиллами, перевернул и удовлетворенно кивнул. – Без пауков. Мой подарок госпоже… Линде. Дамам, особенно не испытывающим недостатка в колбасах, дарят красивое, но пожирать того, кого я и так лишил неба и ветра, я не стану. Колбасы продайте, а выручку утаите и разделите.

– Монсеньор! – Подталкиваемый к обману супруг с досадой покосился на кудрявого. – Монсеньор ошибается, это не то мясо, совсем не то! Подсвинок жив… Линда не хочет его резать из уважения к вам.

– То есть ваша супруга смотрит на свинью и вспоминает нашу мимолетную встречу? – Вальдес вновь завертел головой. – Память и сентиментальность даруют женщинам крылья, это очень полезно. Жемчугов у меня при себе нет, но вот эти часы вы супруге отвезёте. Колбасу, чья судьба решилась без моего участия, я принимаю. Кто ваш спутник?

– Мое имя – Луиджи Карасси! – кудреватый выступил вперед и умело поклонился. – Я имею честь быть старшим письмоводителем в ратуше и имею счастье быть женихом дочери почтеннейших граждан, обративших на себя ваше высокое внимание. Я буду помнить это чудесное мгновенье всю жизнь.

– А уж как Линда вас вспоминает, – подхватил Фред. – Если какой олух про монсеньора хоть словечко дурное скажет, она ему все объяснит! Не сомневайтесь!

– Верую, – проникновенно произнес Вальдес, разглядывая портьеру. – Ибо. Что, кстати, говорят олухи? Мне интересно.

– Ну… – бывший одноглазый тайком от Ротгера, но не от Ли, дернул спутника за рукав, – Луиджи лучше знает.

– Мы так уважаем монсеньора. – Луиджи часто, по-собачьи, задышал. – Так уважаем… А что написано в той бумажке, что прислали на днях, то всё чушь и ерунда. «Так называемый адмирал…» – ну совсем же неприлично! Это все пришлый военный губернатор воду мутит. Да еще грозится! Порядочные люди – вот как госпожа Линда – никогда ему не поверят! И не нужны нам никакие военные губернаторы, когда к нам приехал монсеньор, это такая честь, такое…

– Что вам подарить? – перебил «так называемый адмирал». – Выбирайте!

– О! – имевший честь и счастье жених от оных почти задохнулся. – О! Я… Мы с моей будущей супругой будем счастливы даже стакану, из которого монсеньор пил воду.

– Посуду я вам не отдам, – отрезал Вальдес. – Как по-вашему, нужно ли хранить верность умершим?

– Как… Как будет угодно монсеньору!

– Мне угодно, чтобы не хранили. Так что вы хотите за исключением стакана? Могу отдать портьеру.

Старшему письмоводителю, несомненно, хотелось много чего, и столь же несомненно, что он не забыл сказки, где бескорыстие получало все, а жадности доставались объедки. Вальдес слишком напоминал закатную тварь, чтоб у него тянуло клянчить. Несчастный чиновник мялся, отводил взгляд, клялся в незабвенности встречи с монсеньором и, разумеется, стремительно оному надоедал.

– Хватит, – Ротгер бросил Фреду кошелек. – Это на утоление печалей и потребностей. Я никогда не пойму одного упорно несчастного по имени Луиджи, так пусть хоть этот женится. Ваша дочь его любит?

– Не могу знать! – поймав кошелек, будущий тесть заговорил по-капральски. – Девицам положено выходить замуж.

– В таком случае хорошо, что я не поймал сбежавшую невесту, – изрек Вальдес. – Чего доброго, с Линды бы сталось из уважения к чудному мгновенью сделать ее девство вечным. Мишель, выдели добрым людям конвой, а то я ощущаю некую ответственность. Пусть их проводит Рединг. Лично и до конца.

Обычно благодарности бесполезны, но Бешеный и «обычно» плавают в разных морях. Луиджи с Фредом, невольно заменив сотню разведчиков, честно заработали картину, часы и таллы.

– Мир полон превратностей, – задумчиво изрек Вальдес, когда благодарные обыватели скрылись за оставшейся на своем месте портьерой. – Ты ловишь сбежавшую свинью и тем даруешь ей долгую и счастливую жизнь, но в миг ловли это кажется посягательством на её право избирать свою судьбу или хотя бы того, кто будет есть колбасу… Заль – просто прелесть, а то я уже начинал волноваться.

– Даже так? – удивился Лионель, чувствуя, что превратности придется обдумать. – И что у тебя все же с не этим Луиджи?

– Я же вроде объяснял: непониманье. Мы едем или ты будешь жевать диспозиции?

– Буду, – кэналлиец Савиньяк поправил косынку. – По дороге.

3

Возле ограды воин Аспе негромко свистнул, и наверху стены показался еще один сподвижник капитана Уилера. Мэллит помнила лицо, но не имя.

– Мелхен, – окликнула Селина, – у нас трудный гость, гулять нам помешают, а я должна тебе много объяснить. Придется лезть.

– Хорошо, – отогнав неуместные сейчас вопросы, согласилась гоганни, и Аспе подсадил ее наверх, а тот, второй, принял. В сад девушка могла спуститься сама, ведь к ней тянули ветви деревья, только мужчины Талига носят женщин на руках. Проэмперадор сказал, что для охраняющих это долг, а для любящих – радость. Мэллит видела, что это так и есть, ведь их с Селиной считают красивыми, красиво же то, что уместно и исполнено смысла.

Нареченный Жермоном генерал легко мог поднять хозяйку Озерного замка, мужчины из дома Савиньяк тоже были сильны, но даже они не испытали бы счастья, вознося в верхнюю спальню красивейшую из правнучек Кабиоховых. Ноша не должна тяготить, а та, которую несут, – испытывать страх падения. Гоганни были для своих еще не рожденных детей погребом жизни и тучность назвали красотой. В Талиге красавицы – сокровище, которым гордятся, но чем легче драгоценность, тем удобней ее защищать и проще показывать.

– Готово, барышня, – «фульгат» улыбался, и Мэллит улыбнулась в ответ.

– Мэлхен у нас храбрая, – Селина уже стояла среди серебряных от инея кустов. – Когда напали разбойники, она вылезла в окно и побежала за подмогой.

– А то мы не знаем! Крохотуля, а отваги на эскадрон!

– Я боялась, – запротестовала гоганни, – но другой дороги не было.

– Ну, эдак и генералы боятся, но идти-то надо.

– Надо, – кивнула подруга, и они пошли; сверкающий сад был прекрасен, а красногрудые птицы на ветке украшали день, как украшает платье яркий цветок.

– Мэлхен, – быстро заговорила Сэль, – я тебе про Надор не все рассказала. Вспоминать не хотелось, а смысла не было, ведь я думала, там все умерли.

– Я не знаю, кого из правнуков Кабиоховых отпустил ставший скверным город, и я тоже желаю забыть.

– Но ты вспомнишь, если к тебе придет знакомый.

– Да, и я хочу, чтобы жили все, но не знаю, станет ли встреча моей радостью.

– Как же хорошо, что ты здесь, – шепнула Селина и открыла дверь. – Пошли на кухню, туда Эйвон не сунется.

– Я подберу травы и пряности для зайцев, они не могут ждать. Имя Эйвон мне неизвестно, кто это?

– Мамин ухажер. – Подруга освободилась от накидки и подбитой мехом обуви, и Мэллит поступила так же. – Теперь он герцог Надорэа, а был граф Ларак. Он влюбился еще в Олларии, когда приезжал за Айри, а в Надоре совсем с ума сошел. Мама не знала, что с ним делать.

– Нареченный Эйвоном подобен капитану Давенпорту?

– Из-за Давенпорта мама бы не плакала, даже если бы его завалило. – Селина вздохнула и оглядела кухню, хотя в ней без приказа не смели менять ничего. – Она бы не радовалась, конечно, но плакать о тех, кто все время дуется, трудно. Такое разве что у ее величества получилось бы, она только мерзавцев не жалела, а капитан Давенпорт – очень порядочный человек. Хорошо, что он сейчас на войне, там ему лучше.

– Ничтожная тоже рада. Если вызывающий жалость жив, то, может быть, жива и названная Айри? Когда смерть разжимает когти, из них могут выпасть двое и больше.

– Нет… – в глазах подруги показались слезы, и Мэллит сделала вид, что озабочена зайцами. Их в самом деле требовалось примирить с теплом, а потом подобрать травы. Гоганни готовила необходимое, а подруга рассказывала, часто вздыхая. Она старалась покорить слезы и покорила.

– Ты ведь слышала о Зое? – спросила Сэль, но ответ был не нужен, и гоганни промолчала. – Сперва Зоя нас с мамой не знала и не любила. Она вцепилась в папеньку, а если бы мама умерла, папенька бы остался с законной женой. Так и будет, если мама не выйдет снова замуж; еще можно стать святой, но это гораздо труднее. Эйвона Зоя побежала спасать, потому что мама сказала, что его любит. Это неправда, только больше она не могла ничего.

– Кубьерта говорит, одна девушка полюбила юношу, но его сердце избрало другую. – Мэллит отсчитала должное количество зерен кориандра и достала ступку. – Девушка с горя заболела. Умирая, она пожелала проститься с тем, кто был ее светом и сердцем. Юноша из жалости произнес слова любви, и они исцелили больную. Ложь принесла беду всем, кроме исцеленной, вошедшей в дом любимого, но не в его сердце.

– Вот именно! Если Эйвон заявится в Альт-Вельдер, маме придется за него выйти ради Зои, и еще потому, что он примется страдать, а это совсем не то, что обиды. Придется оставить графа, то есть герцога, у нас, только выпускать к соседям его нельзя. Тебе помочь?

– Я соединю нужное сама. Когда травы примут друг друга, мы предадим им зайца, только это будет не раньше, чем через два часа. Ты сказала много, а я не поняла ничего. Почему ты не хочешь выпускать герцога Эйвона и не ждешь свою подругу?

– Зое мамин кавалер был важнее. – Глаза Селины были полны слез. – Айри она просто так хотела вытащить, а Эйвона – чтобы папеньку не отобрали. Мы думали, у нее совсем ничего не вышло, она сама так считала, но графа… герцога на тропы выходцев все-таки затянуло. Как оттуда вылезти, он не знал, вот и сидел там, пока не оказался в Кагете у Монсеньора. Если б Айри спаслась, она бы тоже туда попала.

– Монсеньор в Кагете? – гоганни рассыпала тмин. – Но разве заяц с перевязью так далеко?

– В Кагете был герцог Алва, он тоже Монсеньор, ты его не знаешь.

– Я много слышала о Повелевающем Ветрами, он восхищает и вызывает ненависть.

– Только у поганцев, – подруга вздохнула и утерла глаза. – Монсеньор… Проэмперадор и герцог Алва очень дружат. Я не знала, что Монсеньор Лионель посылал Уилера встречать Монсеньора Рокэ… Там все вышло хорошо, но Эйвона надо куда-то девать. То, что Монсеньор Рокэ вернулся, – тайна, да и про Надор лучше помолчать, а этот… герцог Надорэа не сумеет. Раньше он считал тех, кто не носился с его кузеном, врагами и с ними не разговаривал, но мама ему немножко вправила мозги, и теперь Эйвон болтает даже с «фульгатами», потому что очень долго молчал.

Про Кагету у него Аспе вытянул, только он не знает про Зою и папеньку и ничего не понял. Папенька ведь тоже в Кагете был, но все бросил из-за Гизеллы и побежал сюда. Наверное, он не закрыл дверь, вот Эйвон и выбрался. Теперь Монсеньор Рокэ просит маму за ним приглядеть, но к маме я его не пущу. Придется держать герцога здесь и никому не показывать, иначе к нему пристанут родичи наших женихов, а он наговорит лишнего. Ну вот, теперь ты знаешь все, ты мне поможешь?

– Я буду делать, что нужно. Станет ли есть нареченный Эйвоном, что едим мы, или его естество требует иной пищи?

– «Фульгаты» говорят, он теперь все ест, хотя в Надоре у него с желудком было скверно.

– Я буду запекать ему юных кур в смеси из летних трав, она легка и уже готова. – То, что рассказала подруга, было понятно и не радовало. – Не захочет ли новый герцог увидеть покорившую его?

– Захочет, но мы не скажем, что мама в Альт-Вельдере. Пусть ждет письма и ест кур. Домешивай заячьи травы и пошли. Эйвон сидит в нижней гостиной, потому мы и полезли через забор.

– Я домешала, – сказала Мэллит.

Она ждала странного и не ошиблась. Нареченный Эйвоном казался неуместней обглоданных костей в цветочной вазе и лопаты в постели. Судьба не заклеймила его уродством, он все сделал сам, отпустив подобную щетке для сковород бороду и обнажив бледные уши.

– Добрый день, господин герцог. – Селина переступила порог и закрыла дверь. – Сержант Аспе передал мне письмо Монсеньора, он хочет, чтобы вы жили у нас.

– О! – гость вскочил, телом он был высок и худ. – О! Селина… Милое дитя, как я счастлив видеть вас живой, и где… где…

– Господин герцог, – подруга улыбнулась, но в глазах ее не было весны, – я тоже рада, что с вами все в порядке.

– Это ужасно, – странный человек шумно вздохнул, – ужасно… Умоляю, не называйте меня герцогом! Это была шутка Кэналлийского Ворона, шутка дурного тона! Рокэ Алва не столь страшен, как полагала покойная кузина, но он бывает жесток. Мне не следовало его беспокоить во время отдыха, тем более что он был… был слегка… Не важно, главное, я избрал не лучший момент для своего ходатайства. И все же я верю, что юный Ричард жив, он вернется, и мы добьемся справедливости!

– Я уже просила о помощи его величество Хайнриха, – Селина оглядела кресла и буфет в надежде найти несущего спокойствие кота. – Если Окделл сбежал в Гаунау, его найдут и казнят, а Монсеньор ничего не делает зря. Если он отдал вам Надор, значит, так нужно!

– Селина, во имя вашей прекрасной матери, не говорите так!

– Как? – не поняла Сэль. – Убийц и мародеров надо казнить. Господин Эйвон, я представляю вам баронессу Вейзель. Ее можно называть Мелхен.

– Сударыня, я счастлив столь дивному знакомству, – герцог Эйвон поклонился. Военные слегка наклоняли голову и щелкали каблуками, это было гораздо красивее. – Вы должны быть столь же добры, сколь и прекрасны. Убедите вашу подругу не держать зла на… на слишком рано потерявшего отца юношу.

– Разве можно назвать добром хлопоты за сотворившего зло? – удивилась гоганни. Нареченный Эйвоном говорил странно и не походил ни на кого из встреченных за порогом агарисского дома.. Даже дважды именуемый вызывал в памяти сразу барона Райнштайнера и Роскошную. Это было лишь тенью сходства, но оно было, а гость в серых одеждах казался чужим и непонятным.

– Садись, Мелхен, иначе герцог Надорэа так и будет стоять. – Селина отодвинула стул, села и вытащила поверх платья кольцо на цепочке. – Его величество Хайнрих оставил залог. Когда мне принесут голову убийцы, я его верну. Если вы устали, вам лучше лечь, у нас несколько комнат, в которых все готово.

– Нет! – В голосе гостя было страдание. – Я не могу вам верить… Вы – дочь лучшей из женщин, вы любили ее величество, а она прощала даже самых страшных своих врагов. Она не винила ни Квентина Дорака, ни Кэналлийского Ворона…

– Ее величество носила траур по его высокопреосвященству, а Монсеньора Рокэ она любила. Я не прощу убийцу ее величества и Розалин!

– Дитя мое…

– Ее величество зарезал Ричард Окделл. Вы провалились раньше и ничего не знаете, но Айрис вам говорила, что ее брат – подлец и предатель. Сударь, мне не хочется вас обижать, поэтому я сейчас уйду и пришлю домоправителя.

– Я… Селина, умоляю, скажите, где ваша матушка, что с ней?

– Мама здорова, – подруга вновь была спокойна. – Сейчас она с графиней Савиньяк.

– Сторонники Олларов… – герцог был непонятен и безутешен, – это рок. Конечно, Савиньяки – древний род, но, дитя мое, они… За гибель Эгмонта в ответе не только герцог Алва, но и Эмиль Лэкдеми, а граф Савиньяк упивался казнью несчастного Борна.

– Савиньяки служат Талигу, а мой брат – адъютант маршала Эмиля. Я все-таки позову господина Герхарда.

Селина встала, но выйти не удалось, поскольку проснулся спавший в щели меж двумя буфетами кот. Именуемый Маршалом проявил любознательность, он не был зол, но и радости не выказывал.

– Это наш кот, – объяснила Селина, – мама его купила в Найтоне вместе с домом. Мы там жили, пока нас не вызвали ко двору герцога Ноймаринен, только мы туда не доехали, потому что встретили сперва графа Савиньяка, а потом графиню.

Кот кончил обнюхивать гостя и удалился за дверь, стало слышно, как он точит когти. Зверь наносил ущерб дому, и Мэллит вышла, чтобы отнять его от терзаемой стены, кроме того, девушке не нравился разговор. Полные глупости слова будили память о колотушке для мяса. Почему старший из монсеньоров сделал нелепого герцогом, когда названный Лионелем всего лишь граф? Почему прислал сюда, а не к людям Райнштайнера? Бергеры могут без боли для себя стеречь любую болтливость.

– Именуемый Эйвоном глуп, – сказала гоганни отвернувшемуся коту, – идем со мной, и я порадую тебя.

В решетчатом сундуке на окне ждали достойные куры, и Мэллит отдала Маршалу печень крупнейшей, а потом убрала в кладовую приправу – гость не стоил ласки вобравших в себя лето трав, а за дрожь в голосе Селины его хотелось ударить.

4

По словам «фульгатов», Проныра вконец обнаглела, но Савиньяка встречала сдержанная, безупречно воспитанная дама, не опрокинувшая в своей безгрешной жизни ни единого ведра и не тронувшая даже самого глупого конюха ни зубом, ни копытом. Кобыла успела понять, что ее нынешний всадник – здесь самый главный, соответственно, она тоже становится важной особой. А важная особа неважных может лягать и кусать. Людям подобные выводы чести не делают, ну так то людям… Потрепав кусаку по рыжей шее – осенившая деда-маршала мысль посадить «закатных кошек» на варастийских лошадей была отличной – Савиньяк с наслаждением вскочил в седло. Господин адмирал со свитой отбывали на предобеденную прогулку, а проглянувшее солнце и легкий морозец манили подальше от города с его заборами и дымками, заодно предвещая погоню. Зайцу придется выйти на охоту, но думать о будущих плясках сейчас смысла не имело. Все, что можно, уже обдумали, и оставшееся до броска к Олларии время Савиньяк тратил на странности, которые следовало если не понять, то разложить по ольстрам. Проще всего объяснялось собственное спокойствие. Что́ бы ни бубнил Эмиль про «ускользание», они с братом по-прежнему связаны и к тому же заняты каждый своей войной. Не сегодня-завтра следует ждать доклада о выступлении к Доннервальду и очередных упрятанных в шуточки квохтаний. На то, что братец догадается сообщить о навестившем его ночью кошмаре, Ли не рассчитывал, а спрашивать было себе дороже. То есть не себе, а Западной армии, и так хватившей лиха по причине маршальских и генеральских сомнений. Впрочем, отсутствие оных заводит в болото к мармалюкам куда чаще.

Адмиральская кавалькада спокойно рысила меж не знавших нелепых покушений стен, а Ли мысленно напяливал на себя рукавастую тунику со Зверем.

Альдо Сэц-Придд в себя верил, как четыре Фридриха и восемь Феншо. Придурок вознамерился подчинить древние реликвии, положить ноги в белых сапогах на стол и зажить так, как мечтают некоронованные дураки, знать не знающие, что такое трон. В этом Та-Ракан не отличался от прочих заговорщиков и наверняка разделил бы их судьбу, не позарься на фальшивое раканство гоганы. Покойный Енниоль с помощью покупки собирался ни много ни мало остановить Шар Судеб. Не остановил, но заставить пушки стрелять без пороха не смог бы и Вейзель. Вот порох способен наделать дел даже без пушек, особенно в отсутствие Вейзеля…

Первородный и в придачу подобный Огнеглазому Флоху Савиньяк усмехнулся и принялся думать о себе. Необычного набралось довольно много, но какого-то беспорядочного. Самым очевидным была кровь, но заживо всю кровь не отдать. Если первородство связано именно с кровью, отдающий должен так или иначе остыть. Отдать можно и корону. Отрекшийся или низложенный король умирать не обязан, тут всё зависит от победителя. Брат Диамнид изрядно пережил Франциска. Фердинанда прикончили, хоть и тайно. Отрекшегося от императорского титула Лорио признали королем и позволили утвердиться на талигойском огрызке Золотой Империи. Затем началась всеобщая смена титулов и имен, но отказом от первородства это не являлось, по крайней мере, с точки зрения гоганов. Отнюдь не легковерные достославные не сомневались, что первородство можно отдать, а первородные – это внуки Кабиоховы, читай: эории. Понять бы еще, чем они отличаются от всех прочих.

На первый взгляд ничего особенного не наблюдалось, аристократы и аристократы. В Гальтарах заправлял анакс, в Кабитэле его стали звать императором, а когда Золотая Империя развалилась – королем. То же и с Великими домами. Сперва Повелители и четверки кровных вассалов, затем герцоги и графы. Одни фамилии успешно пережили все перемены, другие иссякли, потом Алиса в поисках союзников принялась выискивать потомков сгинувших родов. Самым успешным оказался Штанцлер, но в его происхождение не верил даже Альдо. Зато сам Сэц-Придд до последних минут не сомневался в своей избранности, выискивал гальтарские реликвии и собирался натравить на врагов Зверя. Как часто бывает, вышло ровно наоборот, и зверь в лице Моро растоптал несостоявшееся величие, исторгнув из груди оного предсказуемый вопль о том, что боги – дерьмо.

О последних минутах «избранника Кэртианы» Савиньяк знал со слов матери и Придда, в свою очередь расспросивших непосредственных свидетелей. Дурак решил доказать Катарине, что ему подвластна хотя бы лошадь… Королева сыграла блестяще, и она была кругом права: убивать надо тем, до чего можешь дотянуться, а жертвовать можно вообще всем, начиная и заканчивая собой. Альдо вообразил, что от последнего анакс свободен, – что ж, долг с даром путают многие, но за ставшей подловатой дурью сказкой несомненно что-то стояло. Анакс и Великие Дома. Великие Дома и клятва на крови… Клятва на крови, кровь на полу, предугаданные удары, отступившие выходцы, о которых в Гальтарах никто не слыхал.

Запоминая сложившуюся цепочку, Савиньяк сощурился, вглядываясь в блестящие от инея сады. Итак, от первородства можно отказаться, но смена веры, владений и титулов внуков Кабиоховых в обычных людей не превращает. Выходит, дело все-таки в крови? Или в том, что некие силы этого отказа не заметили, но почему? Первородство нельзя выбросить, его можно лишь передать, причем по каким-то заковыристым правилам? Об этом Кубьерта молчала, хотя списки, лежащие в домах обычных достославных, вряд ли были полными, что-то могло храниться у таких, как Енниоль. Ли представил себе достойное Пфейхтайера наставление по остановке Шара Судеб, стало почти смешно.

Маршал Талига пресек неуместную веселость и натянул на себя очередную шкуру, на сей раз – эсператистскую. Почему Агарис развязал охоту за «демонскими отродьями», только ли из обычных для мерзких победителей жадности и желания исключить саму возможность возмездия? А если церковники охотились за чем-то неведомым? Столь любезные Альдо реликвии не годились. Сдавшийся без боя Лорио отдавал Церкви и Гайифе все, но меч и корону ему оставили, а жезл Эрнани благополучно пребывал в Агарисе, и никакой фанатик не пытался его ни уничтожить, ни присвоить.

Громко зафыркала Проныра, но Лионель был лишь рад отвлечься. Если не можешь ухватить настырную мысль, займись другим, а потом резко вернись к вроде бы брошенным раздумьям. Ложное бегство, обернувшееся неожиданной атакой, – один из лучших способов захватить языка, эта тактика работает и при поиске ответов, а кони и впрямь насторожились. Ветерок в лицо предвещает скорую встречу.

– Не хочешь меня охранить? – полюбопытствовал Вальдес. – Мне без конвоя уже как-то неудобно.

– Приложу все усилия.

– Прилагай.

Проныра рванула с места в карьер. Пусть мориской она не была, но и Вальдес не был Савиньяком. Окажись поворот раза в два дальше, варастийка бы отстала, а так они вылетели к горбатому мостику одновременно. И увидели пятерку весьма приметных всадников.

– «Фульгаты». – Ли растрепал гриву превзошедшей себя самое кобылы.

– Эмиль меня не ценит! – возмутился адмирал. – Дядюшка Везелли доверил мне самое дорогое, а твой братец – нет. Вызвать его, что ли?

– Не надо, – Ли вгляделся в знакомые силуэты, – это не от Эмиля, бери выше.

– Тетушка?!

– Рокэ, как я тебе и говорил.

При Ротгере можно обойтись без ухмылок, можно быть праворуким, можно даже скрипнуть зубами. И счастливым при нем тоже можно быть, а Ли, глядя на парней Уилера, был счастлив. Как и «закатные твари», очередной раз поймавшие невозможность.

– Монсеньор, – обросший щетиной сержант сиял даже ярче, чем в Торке, когда докладывал, что мать жива и в безопасности, – Монсеньора… Первого маршала мы встретили. У меня для вас письмо. И второе, от полковника Придда, на заставе оказии ждало.

– Давай и спасибо.

На то, чтоб вернуться в городок, по дороге угадывая записку Росио, или хотя бы начать с послания Спрута, Ли все же не хватило – прокатившаяся до Лаик и обратно шкатулка была открыта немедленно.

Долгожданное письмо оказалось коротким и веселым, как удачная дуэль. «Тебя видели, – Рокэ писал на гальтарском, но морисскими буквами, – и тебя выдали. Ты мне нужен там, где я буду, но это терпит. Слегка. Сейчас крутись как хочешь и жди вестей от Рамона. Письмо Эмиля я забираю, мне оно нужней, а ты изволь выбросить север из головы…»

– Тебе что-то понравилось? – Вальдес уже был рядом. – Я тоже хочу!

– Оно тебе и так нравится, – Савиньяк привстал в стременах, вглядываясь в зимнее сияние, – то есть она. Я про жизнь.

– Жить приятней, зная, что можно и умереть, небо без тебя не рухнет. – Ротгер тоже смотрел вдаль. – Долг – это прекрасно, но свобода лучше, а для нашей свободы должен вернуться какой-нибудь Альмейда. Ну, или Рокэ… Бедняга, опять он с краю! Поскакали? Вот до того перелеска?

Мориск есть мориск, но и снег есть снег, к тому же Ли был счастлив, а Проныра старалась. Они не проиграли.

> Было страшно и было нужно, а значит, не так уж и страшно.

> Лионель, граф Савиньяк

> Выпейте за слово «нет». Его следует говорить вовремя, а, единожды сказав, не уступать.

> Орест, легат ордена Славы


## XI. «Луна»[3]

> Каждый может разозлиться – это легко; но разозлиться на того, на кого нужно, и настолько, насколько нужно, и тогда, когда нужно, и по той причине, по которой нужно, и так, как нужно, – это дано не каждому.

> Аристотель

### Глава 1. Гельбе. Талиг. Старая Придда. 400-й год К.С. 22-й день Осенних Молний

1

Ординарцы подали шадди и сливки, а дежурный адъютант – новости о выскочивших прямиком на быкодерский разъезд фрошерах. Бруно скривился, взял щипчиками три кусочка сахара, опустил друг за другом в чашку и вопросил:

– Вот как?

Вышколенный Мики в ответ лишь грудь выпятил. Фельдмаршал сделал глоточек, окинул взором допущенных к начальственному завтраку персон и велел доложить подробно. Выскочившие фрошеры оказались со странностями: сперва встряли в перекличку патрулей, да так, что те чуть с коней от удивления не попадали, а потом потребовали передать капитану Эберешу привет от виконта Зэ и его лошадки. О том, как гордость «быкодеров» чуть ли не за уши вытащили из трясины, в которую превратился луг у Трех Курганов, Руппи был наслышан, и отнюдь не от Арно. Вояки подобные истории обожают, так что привет передали, причем быстро – бравый капитан болтался поблизости.

Спасенный спасителя немедленно опознал и тут же погнал в ставку сержанта с докладом. Услышав, что фрошерский корпус перехватил горников на пути к Доннервальду, Бруно поставил чашку на поднос и застучал свое вечное «К Элизе».

– После скоропостижной смерти маршала фок Варзов, – тарабанил под стук адъютант, – командование корпусом принял полковник фок Придд. Успешно оторвавшись от противника, он двинулся на соединение с Северной армией Талига, предполагая обнаружить оную к северу от Доннервальда. В настоящее время корпус приостановил движение и находится в трех хорнах к юго-востоку от нас.

– Вот как? – обронил, не прерывая «музицирования», Бруно. – Сливки были слишком жидкими, поставьте кухмистеру на вид. Ступайте.

Мики ретировался, умело разминувшись с ординарцем, тащившим серебряный поднос со второй порцией шадди и ликерами. В личном обозе командующего немалое место занимали деликатесы, утварь и походная мебель. Привыкший к скромности Ледяного Руппи считал это придурью, а едва ли не дворцовые трапезы и вовсе бесили, однако в них имелся свой резон. Армия уверена: пока старый Бруно, кривя губу, выговаривает за дурные сливки, мир не рухнет.

У каждого свой метод. Когда Савиньяки, придерживая шпагу, идут во главе атакующих колонн, принц Зильбершванфлоссе, поглядывая на часы, созерцает баталию в трубу, прерывая сие занятие на полдник, обед и предвечерний тизан[4]. Беспорядочное питание способствует несварению, а у достойного своей перевязи фельдмаршала неожиданность еще может обрушиться на марше, но никак не во время сражения. Руппи раз двадцать слышал от восторженных свитских, как оставшийся по милости дурно воспитанного урагана без вафель Бруно заявил, что готов терпеть выходки стихии, но не противника. Шутка в самом деле была хороша. До Эзелхардского конфуза.

– Фок Фельсенбург, – командующий неспешно освободился от сохранившей первозданную чистоту салфетки, – извольте передать герцогу фок Придд и виконту Савиньяку мое приглашение на обед. Ввиду сложного положения, в котором оказался талигойский корпус, я не сочту невежливым, если гости будут одеты по-походному. Намекните на это обстоятельство по возможности тактично и заверьте, что я искренне огорчен смертью маршала фок Варзов.

– С разрешения вашего высочества, – фок Вирстен на сей раз свернул свою салфетку прежде Бруно, и неудивительно – на ней зеленело пятно от укропного соуса. – Обычно сопровождающие полковника Фельсенбурга каданские наемники для обеспечения данной, в некотором роде дипломатической, миссии не годятся. При этом ослаблять охрану командующего опасно. Я предлагаю воспользоваться моим конвоем, тем более что в ближайшие несколько часов он мне не потребуется.

– «Забияки» себя недурно показали, – вступился за каданцев Гутеншлянге. – А вот что в самом деле не годится, так это везти гостей через наш главный лагерь. Фрошеры вызывают у солдат большее раздражение, чем эйнрехтцы и тем более горники.

– Придда можно и на месте расспросить, – поддержал Рейфер. – Я помню этого молодого человека по истории с Греслау и могу взять разговор на себя.

– Дриксенские генералы не навещают талигойских полковников, – командующий взял безмолвный аккорд, словно точку поставил. – Руперт, берите любезно предложенный вам конвой и отправляйтесь. Обратно поедете в обход, это вам даст лишний час, чтобы узнать подробности боя, которыми фок Придд вряд ли будет склонен поделиться со мной.

О том, что фрошеры в свою очередь обойдутся без ряда подробностей нынешнего отступления, Бруно не напомнил, то ли доверяя родичу, то ли не желая выказывать при подчиненных нечто вроде слабости. Ее выказал фок Неффе. Генерал-интендант шевельнул лучшими усами Южной армии и потребовал всячески оберегать доброе имя кесарии и не радовать исконных врагов рассказами об имевших место трудностях и недостойном поведении некоторых мерзавцев.

– Господин генерал, – Руперт молодцевато вытянулся, – можете быть уверены, полковник фок Придд не узнает об уже преодоленных трудностях и недостойном поведении ряда покойных офицеров и нижних чинов.

В приемную полковник Фельсенбург выплыл с улыбочкой, сделавшей бы честь самому Хохвенде. У трех столов, успевших повидать немало негоциантов и военных, чинно расселось с десяток свитских. Вирстенов молодчик захватил угол возле окна, за которым Штурриш мотал жилы еще какому-то штабному.

– Мики, – велел Руппи вскочившему лейтенанту, – мне нужен старший адъютант господина начальника канцелярии капитан фок Друм. Пригласите его.

Уронить корону Фельсенбург никогда не боялся, но некоторым подавай субординацию, ну так вот она вам! Кушайте, не подавитесь, только салфеточку нацепите. Во избежание.

– Господин полковник, – Друм щелкнул не ведавшими грязи каблуками.

– Говорите ли вы на талиг? – как мог озабоченно и при этом нежно вопросил Руппи.

– Да, господин полковник.

– Вы сможете поддержать беседу о поэзии?

– Не уверен, господин полковник!

– Вы не читали Майнера или Веннена?

– Прошу простить…

– Пустое, – великосветский бутон стремительно распускался, источая аромат снисходительной приязни. – Я встречал человека, полагавшего Веннена вчерашним днем, а Майнера не знавшего вовсе, этот господин был бы рад встрече с вами, однако за дело. Мне надлежит доставить к фельдмаршалу пару знатных фрошеров, а вам с вашими людьми – меня сопровождать, дабы произвести на гостей неизгладимое впечатление. Называть их следует не по званиям, а по титулам: герцог фок Придд и виконт фок Савиньяк. Вы готовы?

– Да, господин полковник.

– В таком случае, – быстрый взгляд на путешествовавшие с Бруно часы черного дерева, – через пять минут у ворот. Идите.

Фок Друм удалился исключительно красиво, Руппи подмигнул чудом не разоржавшемуся Мики и набросил плащ. Объяснить Штурришу, что тот не годится для парада, но вполне подходит для прогулок по холмам, труда не составило. Объяснить Мороку, что не следует задевать чужих зильберов, Руппи тоже мог, но не стал, и мориск явил себя во всем блеске.

– Пожалуй, – протянул Фельсенбург, глядя на покрывающегося пеной чужого жеребца, – нам лучше слегка расстаться. Запах конского пота не превратит вас в каданца, но господин фок Вирстен может поморщиться. Зачем это вам?

– Вы правы, господин полковник, – не читавший Майнера умник с явной опаской косился на разбуянившегося Морока, – но ваша безопасность…

– Я – будущий брат кесаря, – отрезал Руппи, высылая коня, – и я пока еще в Дриксен.

Совсем уж отдавать повод «господин полковник» не стал, но пробежка вышла отличной, а впереди ждал почти друг, впрочем, китовники «почти» успешно зачеркнули. Пока погань не уймется, Фельсенбургу с Савиньяками по пути, а дальше загадывать нечего, и вообще нет ничего, кроме зимы, солнца, стука копыт и дороги, увы, недолгой.

Кавалькаду «быкодеры» заприметили еще издали. Руппи так и не решил, кто лучше – псы Эбереша или кошки Уилера. Кошки были мельче, но из луж их, в отличие от собак, враги еще не вытаскивали.

Оглянувшись на приотставший эскорт и поймав краем глаза рыжий промельк на склоне ближайшего холма, Руперт спрыгнул наземь и, зацепив поводья за луку седла, сообщил, что жеребец первым не нападет. Если его не трогать.

– Не тронем, – усмехнулся встречавший гостей коренастый капрал, с ходу являя разницу между ветераном и штабным субчиком. – Господин полковник, фрошеры у костра, с капитаном. Дойдете?

– Я – несомненно, а вот мой слегка отставший конвой… Боюсь, он чужд не только поэзии, но и чувства направления.

Капрал прыснул, а Руппи уже шагал к танцующему пламени. Отчего-то ужасно захотелось перейти на бег, обнять вскочившего Арно, потребовать можжевеловой, турнуть к змею навязанную охрану, Вирстена, Бруно… Будь у огня лишь Савиньяк с «быкодерами», Фельсенбург мог и не устоять, но там ждал еще и Придд. Объятий не вышло.

– Мне хотелось бы начать с извинений, – Руппи заговорил на талиг, – в прошлый раз, герцог, я подумал о вас крайне дурно.

– Было бы странно, если б вы восприняли меня иначе, – безупречно одетый молодой полковник вежливо наклонил голову. – Офицер погибшего по вине столичных интриганов флота не мог не проникнуться ко мне неприязнью. Тем не менее наша первая встреча принесла ощутимую пользу – нам не нужно доказывать друг другу, что мы те, за кого себя выдаем.

На это оставалось лишь протянуть руку, и Руппи протянул.

2

Рудольф явился без предупреждения, и Арлетте стало страшно. Ноймаринен, случалось, поручал другим сообщить о радости, но беды друзей считал своей ношей. Графиня помнила и беду, и Рудольфа, и Бертрама с Росио… На похоронах Арно и после Ренквахи. Уговорить Алву не отвозить Жозине шпаги мужа и сыновей удалось, лишь отправив в Старую Эпинэ Эмиля. Как сына подруги и соседа. Рудольфу к графине Савиньяк отправлять некого.

– Вы? – Женщина встала спиной к окну и раздвинула губы в улыбке. – Как странно. Неужели все ваши адъютанты пали жертвами простуды?

– В некоторых случаях достойней прийти самому, – регент слегка выдвинул то кресло, в котором прошлый раз сидела Георгия. – Садитесь, Арлетта.

– Вы полагаете, я от ваших новостей упаду? – еще одна улыбка.

– Я стану бродить, – объяснил гость, – не хочется наступать вам на ноги, а пришел я извиняться. Алву вы в самом деле знаете лучше нас с женой.

– Я польщена. – С Ли все в порядке! Или не в порядке, но гонец еще в пути. – Рокэ дал о себе знать?

– Более чем. Вернулся Эрвин, он не только видел Алву в Лаик собственными глазами, но и привез письма мне и вам. Еще есть послания от Бертрама и вашего приемыша Эпинэ, но их я прошу оставить на потом.

– Хотите, я спрячу письма под подушку? – женщина протянула руку, кажется, не дрожащую. – Любопытно, что сейчас в Лаик?

– Ничего. Бесноватые туда не лезут, а слуги по своему обыкновению не кажут носа наружу. Рокэ вручил Эрвину письма незапечатанными.

– Он и раньше так делал… – Небольшой, сложенный пополам листок жег пальцы. Развернуть сразу? Пожалуй, нет.

– Прошу вас прочесть.

– Тогда извинения лишь начало? – Если б Ворон не захотел, Литенкетте не отдал бы письмо ни отцу, ни Создателю.

– Нам есть что обсудить, – невпопад откликнулся Ноймаринен и побрел к двери, – и прежде всего затеи Алвы. Ваши письма я, само собой, не читал.

– Мне удивиться? – спросила у сутуловатой спины графиня. – Или броситься уверять, что вас я никогда в дурном не заподозрю? Не отвечайте, иначе я, будучи урожденной Рафиано, утоплю вас в любезностях.

– Вы – графиня Савиньяк.

– Тогда я не утоплю вас в любезностях.

Рокэ хотел, чтобы Рудольф о письме знал, то есть его содержимое не секрет. «Всю правду» бумаге доверит разве что девица Арамона, но на пару кусочков рассчитывать можно вполне.

«Арлетта, – «сухое» перо не прописало вторую черточку, это в самом деле Росио! – Кажется, в ночь на 13 О.М. я имел нахальство забраться в Ваш сон и затащить туда тех, о ком таял снег и мерцали лаикские факелы. Если Вас это встревожило, забудьте и улыбнитесь. Совмещение бакранских суеверий с унарскими фокусами имеет все шансы породить парочку чудищ, а я даже не могу как следует попросить у Вас прощения, потому что мчусь к Ли. Он не только отправил за мной своего Уилера, но и прогулялся уже по моему бреду. Было мило и непринужденно, однако со стороны наверняка выглядело странно. Со мной вообще приключилось немало забавного, и мы обязательно над этим посмеемся, а пока готовьтесь к празднику и не вздумайте воображать всяческие ужасы, они кончились. Вам даже о Ро Эпинэ не нужно волноваться, он уже жив, а в дальнейшем еще и счастлив будет, такие в «дальнейшем» всегда оказываются счастливы…»

– Рудольф, вы меня переоценили, – графиня как могла небрежно отложила рухнувшее на голову счастье. – Лучше всех Рокэ знает Лионель, лично я бы послать за Алвой в Лаик не догадалась. Ро… Эпинэ здесь или с Рокэ?

– Здесь барон Капуль-Гизайль, и он рвется к вам.

– Неудивительно, ведь я брала на сохранение один из его антиков. – Проклятый сон ничего не значит, совершенно ничего, но матерям-таки свойственно слабоумие! Первое, что нужно было сделать, проснувшись, это проверить маску, а она о ней напрочь забыла.

– Антики ждут. Впрочем, на вечеринке, Леворукий ее побери, барон будет, Эрвин умудрился это чудо пригласить.

– Тогда используйте его таланты. – Вдвоем мальчишки выберутся! Вдвоем они отовсюду выберутся… – Здешним поварам встреча с Коко пойдет на пользу.

Когда она выучилась поддерживать разговор, думая о другом? Дома или уже у Алисы? Женщина, слегка щурясь, следила за вышагивающей фигурой, улыбалась и пыталась сосредоточиться. В Нохе она ничего странного не видела и не слышала, а Лионель ее только видел. Сейчас она видела их обоих, Лионель отодвинул занавес и прошел к Левию и Арно, Рокэ остался с ней… Если сон – тени Лаик, откуда в нем взялась Георгия? В любом случае Росио что-то устроил, увидел ее и догадался успокоить. Она тоже его видела, но почему? Потому что вместе с Левием забиралась в тот же храм и в ту же галерею, или дело в маске… в масках. Серебряную забрал Ли, золотая – здесь, и отдавать ее хозяину не время!

– Вы чем-то удивлены?

– Скорее раздосадована. Похоже, все силы Рокэ ушли на письмо вам, я получила лишь мурлыканье. – Все в порядке, и хватит бить крыльями! – Мне бы следовало сказать, что регент меня успокаивает, но я, увы, не волновалась. Вы во время разговоров хо́дите, а мне для сосредоточения нужен шадди.

– Вот и хорошо! – неожиданно засмеялся Ноймаринен, маршируя к звонку. – Признаться, я бы предпочел говорить с Лионелем, но Алва на пару с вашим сыном решил заняться Олларией, а это надолго. Вы позволите мне в ожидании шадди помолчать и собраться с мыслями?

Арлетта охотно кивнула. Ноймаринен чего-то хотел, и это «что-то», в отличие от недавнего разговора о женитьбе Ли на Фриде, его не смущало.

3

После первого обмена любезностями свита успевшего стать полковником Руперта отправилась к кошкам, то есть к «фульгатам», а пара полковников и один капитан на морисках ушли вперед. Неожиданностей Фельсенбург не опасался – его люди, как он объяснил, проминали коней на окрестных холмах. «Забияк» Арно помнил по Мельникову лугу, именно они выскочили на свиту Ариго перед самым ураганом и собрались поживиться. Не вышло, разгулявшиеся стихии сожрали и почти победителей, и почти побежденных, уцелели немногие.

– Я видел эти мундиры, – Валентин смотрел на те же яркие пятнышки. – Мы познакомились летом у довольно-таки примечательного курганного кольца. Прошлое лето вообще выдалось необычным.

– Зараза! – Савиньяк невольно поежился и погладил Кана, вспоминая безумную скачку и танцующую за спиной смерть. А, к змею! Выбрались тогда, выберемся всегда, вот возьмем и выберемся! – Руппи, этого спрута в армии прозвали Заразой, и поделом. Видел бы ты, как он запряг чуть ли не десяток полковников, роскошь!

– Я всего лишь исполнил приказ Ульриха-Бертольда, – Валентин слегка понизил голос. – Возможность, пусть и призрачная, получить в полное и потомственное владение шестопер творит чудеса. Канун Зимнего Излома не лучшее время для маршей, хотелось бы тепла и сухости, не правда ли, граф?

– Да, холодновато, – с готовностью рассмеялся Руперт. – Арно, твой с братом подарок, сам видишь, переносит зиму очень даже прилично. Умничка!

– А как же иначе? – возмутился Савиньяк. – Потомки Роньяски – звезды даже среди морисков! Кан, кстати, разведку китовников еще издали учуял и нас предупредил.

– Здесь уместно спросить, где сейчас господин Рейфер? – перешел с лошадей на генералов Придд, и правильно сделал – времени для вывертов не было, его вообще не было.

– Вовремя тебя Ли к своим выставил, – подхватил Арно, – а то объясняться б нам сейчас с каким-нибудь накрахмаленным чучелом.

– Это было бы досадно, – согласился Придд, – но я все-таки хотел бы узнать о Рейфере.

– Рейфер, как и вы, Валентин, командует если не арьергардом, то авангардом, – глаза Фельсенбурга стали жесткими. – Похоже, настоящий разговор начинать мне. У Бруно мы будем минут через сорок. Есть дорога покороче, но старик не считает правильным раздражать солдат вашими мундирами.

– Принц Бруно совершенно прав, – Спрут словно бы рассуждал вслух. – Сейчас перемирие несколько выгоднее Дриксен, но понимают это немногие. Тем, кто просто воевал, должно казаться, что фельдмаршал теряет или продает очевидную победу.

– Им и кажется! Бруно считает, что все скверно, но просто. Вернулись времена Торстена, когда каждый мог влезть на самый верх, вот те, кто понахальней, и лезут. Меня старик не слушает, но это как раз понятно, хуже, что он не верит «львам» с Рейфером.

– Неужели фельдмаршалу не смогли показать хотя бы одного «бесноватого»? – позволил себе удивиться Валентин. – Или принц Бруно настолько уверен в своих оценках?

– Уверен, – фыркнул Руппи. – Как четыре пня. И большинство генералов туда же!

– Может, они и не виноваты? – попытался быть справедливым Арно. – Я с китовниками столкнулся недавно и пока ничего особенного не заметил. То ли мне не везет, то ли горники, хоть и с китом, а не сбесились, «гуси» и «гуси». Когда пришлось выручать остатки ойленфуртского гарнизона, было так же, да и на Мельниковом… Если на то пошло, там озверели скорее мы. Когда поняли, что конец.

– До Франциск-Вельде ничего подобного еще не было, – Придд смотрел вперед, а казалось, что в прошлое лето. – И в Олларии, и в Эйнрехте началось уже после сражения. Как и почему это происходит – пока непонятно, зато последствия вполне очевидны.

– Да уж! – Фельсенбург брезгливо поморщился. – Я на это счастье, не считая вашего Оксхолла, налетал четырежды. Мы таких, к слову сказать, зовем белоглазыми.

– Прошу простить, – быстро сказал Валентин. – «Вы зовете»? Общеизвестное название обычно получает то, что широко распространено.

– «Заяц белооблинялый мелкошишечный», – пробормотал Арно и заработал два вопросительных взгляда. – Так, глупость одна вспомнилась. Правда, веселая.

– Потом расскажешь, – попробовал улыбнуться дрикс. – Ужасно хочется повеселиться… Белоглазых более или менее часто ловят «быкодеры» и мои «забияки», вернее, они ловят дезертиров, и те, случается, бросаются на преследователей. Когда гадов удается скрутить, они приходят в себя, так что генералы видят уже обычных арестантов. К сожалению, той проверки, которую учинил своей армии твой брат, у нас не устроили.

– Очень недальновидно, – заметил Валентин, – но вы хотели поделиться вашими личными впечатлениями.

– Не сказал бы, что хотел, но вам придется докладывать уже своему начальству, а ему нужно знать всё. Арно, прости, я должен спросить, причем не тебя. Маршал Эмиль понимает то, что понимал Проэмперадор?

– Командующий полностью доверяет своему брату и генералу Райнштайнеру, – вывернулся спрут. – Армия готова к любым неожиданностям.

– Можете считать меня завистником! Итак, моя личная коллекция белоглазых. Первым был мушкетер из бывшего корпуса Греслау, почти взбунтовавший очень приличный полк. Мне пришлось вызвать мерзавца и убить на глазах солдат, это помогло. Сообщники удрали, видимо, недостаточно взбесились, хотя накануне бездарно замучили двоих офицеров и пятерых сержантов. Доказать Бруно, что я прикончил именно бесноватого, мне не удалось, но я его глаза видел и за свои слова ручаюсь. Второй – мой дальний родственник, сейчас он у эйнрехтцев. С ним мне тоже пришлось схватиться, но убить его по условиям поединка я не мог. Могу поклясться, что Хельмут готов, но в руках он себя держит, сорвался только раз, на мгновенье. Мне, чтобы понять, хватило, другие, если и заметили, списали на проигрыш. Затем мы ушли в рейд, и вот там случилась настоящая драка.

Интендантская сволочь во главе с лейтенантом затеяла перебежать к китовникам и втихаря отстала от колонны. Мы решили, что дурни заблудились, бросились искать, нашли, тут-то они нам и показали… Ну а четвертого взяли на горячем совсем недавно. Приволокли к Бруно, а урод возьми и расхныкайся.

– У вас сомнений на его счет не возникло?

– Нет! – Руперт свел брови, явно о чем-то думая. – У вас ведь тоже не было сомнений насчет Греслау?

– Вы правы, я знал, что должен его убить, хотя он и сказал, что сдается. Похоже, я время от времени способен узнать бесноватого прежде, чем тот себя проявит. Возможно, для этого он должен прийти в сильное волнение.

– Мне от этого интенданта стало тошно еще в лагере. – Фельсенбург скривился, будто на штабную крысу наступил. – Шварцготвотрум, мне и сейчас тошно становится через день, но поди разбери, от кого!

– Вы ведь путешествовали вместе с девицей Арамона? – вежливо осведомился Спрут. – Девушка и ее брат обладают странной способностью, в их присутствии бесноватые срываются, даже будучи лишены общества себе подобных. Небезызвестный вам капитан Оксхолл выдал себя, напав на Селину, да еще при свидетелях.

– На брата, если его зовут Герард, он тоже набросился, – припомнил Руппи. – Хоть в гости парня приглашай!

– А может, и в самом деле? – подхватил намолчавшийся Арно. – Могу же я на праздник навестить своего утопленника! И взять с собой друга.

– Друзей, Арно, – уточнил Придд. – Мы поедем, если поедем, только вместе, но для этого праздник должен мирно хотя бы начаться.

– Зимний Излом в Дриксен празднуют все, – хмыкнул виконт, – и с куда большим размахом, чем мы. Бруно в прошлом году остановился и не стал преследовать Ариго именно из-за празднеств. Руппи, так ведь?

– Вроде бы, – уверенным Фельсенбург не выглядел. – Меня там не было, но сейчас мы встали крепко. Здесь сносная позиция и пристойное жилье, а люди устали и от маршей, и от холода, и от неопределенности. Для Бруно это не столь уж важно, но он не желает быть атакованным на марше, хотя на стоянке может выйти даже хуже. Вы знаете, что случилось с корпусом Рейфера?

– Большая часть пехоты перешла к Греслау, который вознамерился захватить Южную Марагону.

– А началось с мирного стояния, шлянья от костра к костру и дружеских попоек. Фок Ило явно решил провернуть с Бруно тот же фокус. Сперва он прижал нас у Эзелхарда, но не атаковал, хотя мог, а предъявил ультиматум, дав на размышления четыре дня. Мы вывернулись, и вот опять… Догнал, но совсем уж близко не подходит, его дозоры вежливо раскланиваются, ручками машут, ну чисто родственники! А теперь еще и горники объявились, да и ваш маршал на подходе. Четыре армии и праздник, это…

– Это четыре армии и праздник, – сощурился Арно. – Будет весело. Очень.

4

Удайся графиня Валмон в брата, Бертрам, даже заболев, до астр бы не докатился. Увы, Идалия любила и скулила, а надо было стать полезной до полной незаменимости, вот Маркус Фарнэби это умел! Арлетта всего лишь попросила найти пристойную камеристку, маркиз прислал двух и вдогон – буфетчика, способного варить не только шадди. Ноймаринен нагрянул без предупреждения, однако фарнский кудесник не сплоховал, порадовав гостя любимым глинтвейном. Обсуждение специй и способов варки вышло на удивление непринужденным, но всему есть предел.

– Странная вещь, – признался чему-то в своей кружке Ноймаринен. – Когда я отдавал Рокэ перевязь, меня мало кто понял, но я был прав, и теперь это ясно всем. Одна беда – в том, что не касается войны, от Рокэ толку мало. Дай он себе труд разобраться, он бы, само собой, разобрался, только ему лень.

– Лень? – переспросила Арлетта, потому что собеседнику для откровенности требовался вопрос.

– Алва пишет о лени, хотя это скорей нежелание тратить время на то, что я и так делаю. У Рокэ есть чем заняться. Неужели негодник вам совсем ничего не сообщил?

– Только то, что отправляется к Лионелю. Тон, каким это было заявлено, откровенно намекал на попойку.

Ноймаринен засмеялся, он был рад возвращению настоящего регента и вновь уверен в себе. Росио завалил предшественника комплиментами? Почему?

– Победы, Арлетта, имеют обыкновение заканчиваться попойками, – герцог приподнял стакан. – Рокэ с Лионелем прихлопнут засевших в Олларии придурков еще до весны. После попойки, а без нее не обойтись, ваш сын займется очисткой Кольца, а Рокэ – тем, что мы с Вольфгангом потеряли. Алва именно тот, кто сейчас нужен Талигу. Бунты и безобразия прекратятся сами собой, идти против Ворона – дело дохлое, но выгнать из дома разбойников мало. Нужны мастера, нужны слуги, нужны деньги…

– Я представляю, – остановила объяснения Арлетта. – У меня как-никак сожгли Сэ.

– А у меня спалили полстраны! Именно у меня, потому что Алва разгребать пожарище не намерен. На юге у него Бертрам и этот… Эчеверрия, а здесь, уж извините, я!

– Вы это знали и раньше, причем тогда у вас не было Ворона для побед и устрашений. Случилось что-то еще?

Герцог допил свой глинтвейн, поднялся и двинулся к окну.

– Рокэ сделал генералом Эрвина, – объявил он, поравнявшись с креслом Арлетты. – Рановато, заслуг у парня кот наплакал… Мне это не нравится.

– Почему? – не согласилась графиня, которой именно сейчас нравилось все, в том числе и сын Рудольфа, с ходу подружившийся с Ро. – Заслуги будут, а прочее уже есть.

– Алва, вырвавшись из Багерлее, взялся раздавать подарки. – Герцог потер поясницу. Может, она и ныла, но прежде это означало доверие. – Мне он ничего дать не может, дал сыну. Отказываться поздно, Эрвин успел обрадоваться и нацепить новую перевязь.

– Зря вы так. Граф Литенкетте очень много сделал в Надоре.

– Заворачивать беженцев можно и полковником, но допустим, вы правы, к тому же на военных у Рокэ чутье. Мне казалось, он поторопился с Приддом, но Спрут свое звание заслуживает. Печальный Язык, Мельников луг, Франциск-Вельде… Обрадовать вас, что ли, в ответ? Эрвин вовсю нахваливает вашего Эпинэ. Похоже, парень в состоянии управиться, самое малое, с корпусом. Предел это или нет, пока не понять, но хуже Ги Ариго и младшего Манрика Иноходец всяко не будет.

– Перевязь Эпинэ дала Катарина, она вряд ли думала о большой войне, но Ро справится, поверьте матери маршалов.

– А это уже не моя забота. – Положительно, Ноймаринен помолодел. – Я больше не регент и давно уже не Первый маршал, да и раньше перевязи поганцам раздавал Сильвестр. Алва не спорил, но здесь я ему не судья, я тоже молчал. Вышло – гаже не придумаешь.

– Придумать гаже, чем может выйти, нельзя, – засмеялась Арлетта. – И лучше тоже, но я вас все перебиваю и перебиваю. За Эрвина я рада, так ему и передайте!

– А вы передайте мои поздравления Валмону, он стал Проэмперадором всего Юга до Кэналлоа. Рокэ путешествовал с Эпинэ и Валме, наслушался и принялся регентствовать. Дорак по болезни отправлен в окончательную отставку, и поделом. Проэмперадором Варасты сделали барона из адуанов, его я не видел, кажется, человек в самом деле толковый, а Инголс теперь граф и супрем. Тут тоже не поспоришь. Вы часом не знаете, как давно Рокэ в дружбе с этим сутягой?

– В дружбе? – решила переспросить Арлетта. – Мэтра нашел Лионель, когда разбирался с сакацким наследством. Сыну показалось, что алатский посол хитрит, а мэтр в наследственных тяжбах считался лучшим. Позже старший и сам заинтересовался юридическими дебрями, он любит головоломки.

– Я так и думал, что бакрийским фортелем мы обязаны Лионелю. – Рудольф опять потер поясницу. – Рокэ выиграл войну, а Лионель накинул на уродцев из Золотого договора удавку. Никакого доклада с приказом «огласить в случае необходимости» не было, Алва сообщил другу о саграннской победе, остальное ваш сынок сочинил сам. Возможно, с помощью мэтра Инголса.

– Создатель! – Арлетта вытаращилась на больше не регента, и тот истолковал это по-своему.

– Понимаю, вам об этом не говорили. Как и вашему брату.

– Вы переоцениваете Ли. – Это было правдой. Иногда, чтобы укрепить соперника в его заблуждении, нужно говорить чистую правду.

– Вашего старшего переоценить трудно, – обрадовал герцог, обходя выдвинутый стул. – Хайнрих это тоже уразумел. Обменять Фридриха на Лионеля и заполучить Кадану… Это сто́ит мира с Бергмарк, тем паче вариты в Излом начинают слышать друг друга.

– По дриксенцам это не скажешь, – напомнила графиня, хватая себя за язык, готовый спросить, давно ли Рудольф получил письмо от супруги.

– Значит, «гуси» глупее гаунау и бергеров, только и всего, – припечатал зять Алисы. Сама Георгия дриксенской принцессой себя вряд ли ощущала, а вот несостоявшейся преемницей великой королевы, которой не дали довести свое величие до заоблачных высот…

Герцогиня Ноймаринен прожила жизнь, смирившись с тем, что казалось несокрушимым, а оно взяло и почти рухнуло. Какой повод вознести свергнутую мать выше Диомида с Алваро, а себя с дочерью – выше мужа и сыновей! Урфрида хочет Ли и власти. Желай маркграфиня лишь власти, ее бы не били корчи от ревности. Георгия без любви осталась еще при материнском дворе. Дочь Алисы проиграла Жозине, но перегнил ли проигрыш в ненависть, и если да, то к кому? Не к мужу же, хотя любовь здесь тоже не ночевала. Любя мужа, выбравших отцовскую дорогу сыновей походя не цапнешь; впрочем, любовь всякой бывает, Кара с Габриэлой тоже… любили.

– Зря я вам сказал, – Ноймаринен ничего не понимал, да и откуда бы? – Глупо. Я пришел к вам за помощью и сам же выбил из колеи.

– Все в порядке. – Арлетта улыбнулась, потому что все в самом деле было в порядке. Рокэ жив, здоров и честно ездил в Сагранну, а Георгия со всеми своими умствованиями и пророчествами может хоть удавиться. – Рудольф, что именно вас беспокоит? С чем вы не согласны, а ведь не согласны!

– С отставкой Гогенлоэ и кардинальством Фукиано.

– Разве это новость? Бертрам про Бонифация написал довольно давно, я не помню, чтобы вас это огорчало.

– Никаких уведомлений на его счет ни я, ни Олларианская академия не получали. В том, что Рокэ таскает по Варасте Фукиано и называет кардиналом, я беды не видел. Казалось очевидным, что пьяница останется Дьегаррону, а мы здесь подберем кого-нибудь подходящего. Как по мне, удобней всего было бы сохранить Агния, но Фердинанд беднягу прогнал, а Катарина это решение подтвердила. Ничего удивительного, Манрики с Колиньярами ей слишком хорошо насолили, новый кардинал ел из их рук, вот ему и аукнулось…

– Агний вообще ест из рук.

– Не сказал бы, что ручной кардинал – это так уж плохо, но Придд с Инголсом своими свидетельствами беднягу затоптали окончательно, да и с посланием к марагонцам паршиво вышло. Мне казалось, богословы знают, что делают.

– Вы-то сами этот бред видели?

– Именно что видел. Краем глаза, не до того было. Время появилось – разобрался; чушь, причем в самом деле пакостная. Агнию она, к слову сказать, не нравилась.

– Но он подписал.

– Потому что я велел, а вот доннервальдский епископ вдрызг с сычами из академии разругался и остался при своем мнении. Я с ним говорил – готовый кардинал, толковый, с норовом, но в руках себя держать умеет.

– Какая прелесть, как сказал бы Рокэ, – сощурилась Арлетта. – В Создателя сей муж норовистый верует?

– В Талиг он верует, – буркнул Рудольф. – И север знает, хоть и в Олларии восемь лет отслужил. Я понимаю, для Рокэ если не Сильвестр, то хоть камбала, только нельзя сейчас ставить кардиналом выпивоху и бездельника! В церковном смысле бездельника, как генерал Фукиано хорош, но генералов здесь хватает, так что пусть сидит в своей Варасте и вразумляет местных. Да ему и самому в нынешнее варево соваться вряд ли охота… После стольких-то лет! Про матушку его я и вовсе молчу, тут не в Сагранну, в Бирюзовые земли сбежишь!

– Бонифация я почти не помню. Маркиза Фукиано ужасна, в свое время наше семейство довольно изящно свалило разрыв моей почти помолвки на это обстоятельство, но старую ведьму можно держать на расстоянии. Обходитесь же вы здесь без супруги.

– Я – другое дело. – Рудольф остановился и по-бычьи наклонил голову, эту его позу графиня Савиньяк помнила. – Если Георгия будет при мне, сюда сбегутся и другие жены, особенно те, у которых дочки на выданье. Разводить в Старой Придде малый двор я не намерен – и дорого, и муторно, но увиливать я вам не дам.

– Рудольф, я не увиливаю. – Двор такая вещь, где-то да заведется, и очень похоже, что там, где Георгия… До возвращения Рокэ многие выжидали, теперь ринутся выказывать верноподданнические чувства. Алва на войне, с Бертрама где сядешь, там и слезешь, Рудольф не пускает, остается малолетний король в Ноймаре и его тетушка, урожденная принцесса Оллар…

– Вы не увиливаете, вы молчите.

– Мне трудно судить, лучше ли тот, кого я еще не знаю, того, кого я уже забыла.

– С епископом вы встретитесь послезавтра на приеме, но Гогенлоэ-то вы помните!

– О да.

– Рокэ заменил его на Фарнэби, сославшись на волю Фердинанда.

– В этом что-то есть, вы не находите?

– Гогенлоэ на пару с вашим братом, к слову сказать, до последнего пытался вытащить развоевавшегося байбака из ловушки. Потом они все же уехали. Ко мне. Разумеется, я вернул им должности, благо Фарнэби где-то болтался, а новый экстерриор оказался дрянью и предателем.

– Маркус болтался с королем до выходки Рокслея, потом уехал к себе, – напомнила графиня. – По словам известной вам госпожи Арамона, Фарнэби вел себя очень прилично. В частности, сцепился с мерзавцами, предлагавшими Фердинанду возглавить армию вместо Алвы.

– Ф-фу! – Рудольф вздохнул. – Опять его вечные отдарки, могло быть и хуже… Если б Рокэ пожертвовал Гогенлоэ ради Придда.

– Какая странная мысль.

– Придд не желает знать дядю. Из-за матери, полагаю.

– Подозреваю, мои мальчишки поступили бы именно так, но не подавать руки и лишать должности отнюдь не одно и то же.

– Именно! Если Фарнэби готов служить, я найду, куда его девать, но не за счет Гогенлоэ. Старыми друзьями и соратниками не разбрасываются.

– Я напишу, – пообещала Арлетта. – Кому? Рокэ? Ли? Бертраму?

– Всем, – обрадовал Ноймаринен. – Хорошо хоть в этом сошлись, вот бы вы еще и с преосвященным поладили.

– После Левия мне будет непросто. Я слишком часто вспоминаю кардинала, и отнюдь не потому… не только потому, что меня спас человек, который должен был спасать его высокопреосвященство и, очень может быть, спас бы. Левий варил шадди, копался в древностях, составлял гороскопы, говорил невозможные для клирика и эсператиста вещи. Он ни разу мне не проповедовал, очень хотел стать Эсперадором и терпеть не мог большинство своих собратьев, но он верил своему Адриану и служил тому, во что верил. Хуже того, спасший меня убийца тоже верует и тоже служит. Мне будет обидно, если кардинал Талига окажется вздевшим наперсный знак геренцием или экстерриором.

### Глава 2. Талиг. Фалькерзи. Гельбе. 400-й год К.С. 22-й день Осенних Молний

1

«… я могу лишь надеяться, что Вы получите и прочтете это письмо и что оно принесет пользу. Вы слишком многим нужны и до́роги, даже если забыть о будущем Талига, а это ни для Вас, ни для меня немыслимо. Со своей стороны обязуюсь сделать все возможное не только для девицы Арамона и юной баронессы Вейзель, но и для моего ближайшего друга Арно и графини Савиньяк, если, разумеется, я смогу быть ей полезен хоть в чем-нибудь.

Искренне Ваш Валентин, герцог Придд».

Вряд ли Валентин думал, что утверждает приговор Колиньяру, но именно это он и сделал. Манрика пока спасал Надор и то, что сотворенные незадачливым кансилльером мерзости частично проистекали из желания исправить ошибки Сильвестра. Колиньяры же просто рвались к власти как таковой и ни в какой зелени при этом не плескались, им хватало собственной наглости. Впрочем, общество аконского епископа могло открыть в узниках Денежной горы новые глубины, в коих задохнется даже пресловутая крабья теща…

Дед бывшего обер-прокурора, по словам Бертрама, был приличным человеком, но умудрился воспитать завистливую скотину, уже закономерно вырастившую отменных негодяев. Размышлять, почему у медведей родятся ызарги и как из ызаржиных яиц порой вылупляются орлята, Савиньяк не стал: полученное письмо маршала занимало больше. Располагай Придд временем, он бы переписал свое послание набело, но полк уходил, и полковнику приходилось раз за разом дополнять уже законченное и даже подписанное. Разговором с Мэллит, собственным сном, видениями Арно, купанием эсперы в крови, появлением Райнштайнера с Ариго.

Новых сведений хватало, чтоб попытаться сплести Акону, Лаик и Мишорье воедино, не дожидаясь Рокэ, имелось и время: зайцы, раз уж взялись рассылать указы, дождутся ответов, вот через неделю станет весело всем. Заль с Сабве примутся давить огрызнувшихся, стричь признавших, загонять в стойло отмолчавшихся, но к этому времени сковорода с восемью перцами и одной морковкой будет готова. Она и так почти готова, дело за погодой и Салиганом, а сейчас можно и кошек половить. Итак, что знает Савиньяк, чего не знает Алва, и что знает Алва, чего не знает Савиньяк?

В полном распоряжении Рокэ, кроме Валме, оказались Уилер, Эпинэ с его бывшим сержантом, Салиган, Джанис, адуанский генерал, непонятно откуда взявшийся Ларак, Капуль-Гизайль, камердинер Бертрама и адъютант Эчеверрии. Мало того, Алва три с лишним месяца провел в обществе Левия, после чего навестил в Бордоне морисских родичей и рванул в Сагранну с ее капищами и варварами. Восточные горы прячут многое, что-то да навело на мысль о торских обычаях и запретах.

Бергеры бросают кошек в нетронутый снег и сидят до утра при свечах, чтобы, умерев, узнать друг друга в торосах нового Агмарена. Откуда у ставших горцами моряков эта уверенность и этот ритуал? Кошачьи следы, талая вода, кровь, огонь, камешки для будущих талисманов, бессонная ночь – все это не просто так. Как и облитый набранной опять-таки на закате водой уже бакранский алтарь и прижатые к черному камню ладони. В Сагранне не режут себе рук и не забиваются под крышу, только Рокэ решил смешать два ритуала. Привезший привет из Лаик «фульгат» помнил, что в подвал Алва с приятелями спускался во время обеда и позже, когда уже стемнело. Второй раз им понадобилась вода, причем из колодца не годилась – набирали сами в пруду. Что с ней делали, сержант не представлял, но и часа не прошло, как неуемная компания отправилась в парк за снегом. Закат прорицатели упустили, а полуночи дожидаться не стали, хотя закат – это для побратимства…

Хорошо, снега они набрали и опять полезли вниз, уже надолго. Часы на большой лестнице, когда все наконец разошлись, отзвонили четыре. Больше гонец ничего полезного не знал, и Лионель принялся подсчитывать, увязывая собственные похождения с тем, что творилось в Аконе и Лаик.

Муху с Гвидо он выставил в гости около восьми – Алва в это время как раз набирал снег. Ритуал в Покое озарений начался примерно через полчаса, когда маршал Савиньяк в Мишорье вспоминал старый разговор; это могло быть связано, а могло оказаться совпадением. Маску он в тот вечер не трогал, кровь не проливал, разве что разозлился – и тут же не то прорвался в Лаик, не то был туда выдернут. Ненадолго задержался у заснеженных ворот и пошел к дому, напрямик, сквозь бесплотную чащу. Созерцание Уилера с волкодавом и спуск в подвал заняли еще минут десять. Итак, в начале десятого все, кроме Валме, сидя за каменным столом, ловили смутные образы…

– Со стороны себя увидеть
Живым, увы, не суждено, –

процитировал на гальтарском маршал, очередной раз отдав должное гению Лахузы. «А писать должное обоснование за вас будет Лахуза? – вопрошал холеный, выписанный из Академии ментор. – Я не поверю, что это ваше решение, пока вы не покажете, как вы к нему шли». Писанину близнецы не любили, но по-разному: Эмилю не нравилось скрипеть пером, Лионель предпочитал до последнего все держать в голове и начинать разговор уже с выводов. Сейчас выводов не было, только разрозненные нити, которые для начала требовалось хотя бы разобрать.

– Монсеньор, – сунувшаяся в дверь физиономия вернула день, войну и дела. – Стоунволл, новости, говорит.

– Давайте, – Савиньяк перевернул лист с реестром безумств. – Добрый день, Томас.

– Господин маршал, – драгун торжественно продемонстрировал некий сверток, – это первый результат, который мой тесть решается предъявить. Изначально он был отправлен в Акону и поэтому задержался.

– Показывайте.

Чем, среди прочего, хорош лысый Томас, так это тем, что ему довольно один раз сказать и забыть, результат будет достигнут в должный срок или неделей раньше. Чем хороша война, особенно с равными противниками, так это тем, что она шпорит мысль и поднимает умных сержантов выше глупых полковников.

2

– Порой война – единственная возможность осмотреть ничем не примечательные места, – засмеялся Арно. – Это не я придумал, а маршал Алонсо. Правда, места, которые он осматривал, потом частенько становились примечательными.

– Ты мог бы добавить, что они к тому же становились фрошерскими, – Руппи подмигнул виконту. – Война, кстати, еще и единственная возможность познакомиться с примечательными людьми, не будь ее, я бы остался без Морока и дюжины финтов от Вальдеса и Райнштайнера.

– Хорошо тебе, – подхватил Савиньяк, – я вот скоро без шляпы останусь. Валентин, ты-то что скажешь?

– Не будь войны, я бы рисковал остаться без себя самого, – не принял шутки Придд. – Руперт, вы могли составить собственное впечатление не только об адмирале Вальдесе и бароне Райнштайнере, но и о герцоге Ноймаринен и графе Савиньяк. Мы с Арно сейчас увидим принца Бруно…

– Лично я, – перебил виконт, – его уже видел. Правда, я был слегка не в себе и мало что запомнил, однако нос и уши у фельдмаршала точно есть. Будь иначе, это бросилось бы в глаза, но продолжайте, полковник, у вас так красиво выходит.

– Спасибо, капитан. Я хочу просить Руперта поделиться своими впечатлениями об окружении Бруно. Знать союзника, а мы сейчас несомненные союзники, даже более важно, чем противника.

– Почему бы и не посплетничать? – Фельсенбург слегка задумался. – Начну-ка я с тех, кто скоро испортит вам аппетит. Шрёклих… Граф фок Шрёклих-ур-Раух под началом Бруно воюет лет двенадцать, может, больше. Начальником штаба стал накануне прошлогодней кампании, старик его выбрал не то из пяти, не то из шести штабных красавцев, и он вроде бы не самый мерзкий. На моей памяти Шрёклих ничего не испортил и ничего не исправил, зато приказы выполняет безукоризненно. Когда выполнять нечего, ведет дневник. Что в нем – неведомо, но журнал переплетен в розовый сафьян. С младшими офицерами господин начальник штаба говорит исключительно по делу, с командующим согласен всегда, именно согласен, а не подлизывается. Когда мы влипли у Эзелхарда, сохранял полное спокойствие. Как поведет себя в возможном сражении – не представляю, Бруно должен был знать, кого берет.

– А вы бы его оставили? – осведомился Придд. – Если б заняли место Бруно?

– Я таких не люблю, но я не сухопутчик. На флоте Шрёклиху делать нечего, но лучшие из известных мне моряков не управились бы даже с корпусом, а мой предел – сборный полк, причем с опытными офицерами.

– Валентин с линеалом тоже не справится, – утешил Савиньяк. – Ведь не справишься?

– Вне всякого сомнения. Арно, могу я попросить тебя не перебивать?

– Попросить ты, конечно, можешь…

– Тогда я попрошу Руперта не обращать на тебя внимания.

– Разрешите представить вам следующего, – Руппи слегка поклонился. – Генерал фок Вирстен. Законник, сухарь и при этом язва, хоть и скучная, короче – бумажная крыса во всей красе. Ему бы в судейские, однако семейные традиции привели в армию, ну так он и здесь не растерялся, нашел местечко по душе. Командует канцелярией и военным судом, на моей памяти оправдательных приговоров не случалось. Если спросите, был ли кто невиновен, не отвечу, но дезертиров сейчас нужно стрелять на месте.

– Откуда и как господин фок Вирстен появился?

– Начальник штаба добыл. Прежде чернильник служил в разных местах, главным образом по гарнизонам. С горниками дела не имел, они без письменных столов и нарукавников обходятся, а Вирстен скорей от супа, чем от этой красоты откажется. Дальше идет генерал-интендант и мечта баталиста фок Неффе-ур-Фрохеамсел, и это еще не конец. До конца я имечко так и не выучил, благо его обладатель отзывается на фок Неффе-ур-Фрохеамсел. Внешность на удивление бравая, можно сказать – геройская, похоже, лучшие в армии усы, брови и желудок. Шляпу точно переварит, а то и сапоги, вот за шпоры не поручусь. Фок Неффе – родня Зильбершванфлоссе, достаточно дальняя, но для протекции хватило. Поводов для отстранения не давал, воровство удерживает в допустимых рамках, сам тоже не зарывается, а уж любезности – лопатой греби. Я от него через раз слышу, сколь он уважает славный род Фельсенбургов и его наследника в том числе. Конник… фок Хеллештерн обмолвился, что от его семейки повелитель фуража тоже в восторге.

– Что-то мне захотелось назад, к «быкодерам», – не удержался Арно. – Руппи, я думал, ты с худшего начал, и мы тихохонько дойдем до Рейфера. Как он, кстати?

– Если придется драться на здешних позициях, возглавит правое крыло. Бруно мне, само собой, не докладывает, но вроде бы там будет опаснее всего.

– Опаснее всего для вас будут праздники, – напомнил Придд. – Мне показалось, или вы господину фок Неффе-ур-Фрохеамселу не слишком доверяете?

– Ты запомнил эту жуть?! – восхитился Савиньяк. – Вот так сразу и запомнил?

– В нашем роду случались не менее сложные имена, – объяснил фрошер. – И все же, генерал-интендант вам подозрителен?

– Сам не знаю… – Нужно собраться и объяснить! Объяснишь другому, сам поймешь. – Тошно мне бывает часто, но из-за чего, не пойму, перед рейдом и во время встречи с Оксхоллом было иначе. То, что к китовникам наладились именно интендантские, может быть совпадением. То, что мне не нравятся усы, не значит вообще ничего. «Львы», в смысле адрианианцы, фок Неффе не подозревают, Рейфер с Хеллештерном тоже, им скорее Вирстена удавить хочется, но это другое.

– Кстати, Руперт, вам в последнее время не снилось что-то странное?

– В каком смысле? – растерялся Фельсенбург, наспех припоминая хоть чем-то примечательные сны. – Перед тем, как нас прихватили возле топей, я на кошке скакал и пытался понять, как такое вышло, а чаще всего мне елки снятся.

– Мелкошишечные? – уточнил со смешком Арно. – Или остроконечные?

– Откуда мне знать, елки и елки. В Фельсенбурге ими все горы заросли, наверное, потому мы их на герб и взяли.

– А в ночь на тринадцатый день вам ничего примечательного не снилось? – Придда с мысли елками не сбить, и пушками, похоже, тоже. – Постарайтесь припомнить.

– Вроде нет, а что такое?

– Несколько человек, в том числе мы с Арно, одновременно видели довольно своеобразные вещи.

– Я не видел. – Непонятно с чего стало обидно, так было у моста, когда ушла ведьма. – Всё, лагерь мы обогнули, дальше нам вдоль реки. Бруно устроился в Бархатном форте, он и год назад тут праздновал. Вроде бы шли вперед, и успешно шли, а вернулись, будто и не было ничего!

– К сожалению, было, – фрошер смотрел на припорошенные снегом крыши. – Последние два года перевернули почти всё, почитавшееся незыблемым. Мы уже не мы, не те мы, которыми жили бы и умирали, достанься нам другое время. Простите, я не ко времени разговорился.

– Пустое, – вежливо начал Руппи и… вспомнил! – Мне тоже снилось! Именно в ту ночь… Я непонятно как очутился в Эйнрехте, в толпе. Кого-то я знал, кого-то – нет, некоторые уже умерли, я это помнил, но сейчас они были живы, и это не удивляло. Мы все были живы и стояли неподалеку от Липового парка, то есть я знал, где именно нахожусь, но видеть мог мало, потому что уже стемнело. Я думал о каких-то ключах, мне куда-то страшно не хотелось идти, но я понимал, что идти придется. И тут внезапно рядом отчетливо сказали: «Есть!», и сразу же на юге полыхнуло.

Однажды я видел, как на фрегате рванула крюйт-камера, вышло похоже, но много сильней. Небо багровело и не гасло, на нем четко, будто прорисованные, виднелись ветки – облетевшие, перекрученные… Все стояли и ждали, не пытались ни бежать, ни кричать, ни проверять оружие, а с юга что-то надвигалось. Не пожар, потому что горело по-прежнему в одном месте. Проснулся я сразу и никак не мог поверить, что ничего не случилось, а потом как-то забыл.

3

Тесть Стоунволла не сплоховал, да иначе и быть не могло – Томас никогда бы не предъявил уважаемому начальству хлипкую дрянь. Оставалось изготовить достаточное количество… а, пусть будет «иммортелей», испытать и презентовать дюжину по-варварски изукрашенных образцов Хайнриху. Ну и дожить до сего знаменательного момента, само собой.

– Вы дружны с вашим тестем? – для порядка осведомился Лионель, возвращая драгуну красу грядущих войн. Стоунволл свел брови, совсем уж с лету он не отвечал никогда.

– Я глубоко уважаю господина Балраша, – сообщил он, – мы друг друга понимаем, но я не стремлюсь проводить с ним свободное время.

– Оно у вас бывает? – слегка удивился Савиньяк. – Не подумал бы.

– Я, когда это возможно, использую положенный мне отпуск.

– А, вот вы о чем. Свободное время господина Балраша меня не занимает, в отличие от его мастерских. Стребуйте с него смету на изготовление пока что трех тысяч, хотелось бы опередить гаунау.

– Со всей ответственностью могу сказать, что мой тесть приложит все усилия, – заверил Стоунволл и неожиданно кашлянул. – Господин маршал, мне трудно к вам обращаться, но я не могу не воспользоваться представившейся возможностью… К некоторым вещам я отношусь очень серьезно. Адмирал Вальдес человек во всех смыслах достойный, а в нынешнем рейде он незаменим, но его постоянные шутки относительно моего возможного союза с вдовой генерала Вейзеля мне крайне неприятны. Я никогда не был красавцем и не имел достаточного состояния, однако моя супруга предпочла меня гораздо более привлекательному жениху, и я не могу дать ей повод… обмануть ее доверие! Тем более после того, как три года назад имело место… недоразумение, которое мне так и не удалось до конца искупить.

– Больше вас не заденут, – прервал явно неприятную Томасу исповедь Лионель.

– Благодарю, монсеньор. Постоянно повторяемые намеки начинают многим казаться правдой.

– Постоянные намеки означают лишь то, что адмирал Вальдес беспокоится о семействе Вейзель, опекуном которого является, а вы, по его мнению, могли бы составить счастье баронессы. Разумеется, если бы оказались свободны. Когда ваш тесть будет готов, его примет военный губернатор Надора, оружейным мануфактурам там самое место.

– Я надеюсь, что господин Балраш не заставит себя ждать.

– Хорошо, Томас, – Савиньяк подавил неуместную ухмылку, – идите!

Верный муж блеснул лысиной и удалился. Стоунволл в самом деле не был ни красавцем, ни богачом, но девица с очень недурным приданым предпочла именно его. Любопытно, что три года назад поставило под удар семейное благополучие? Неуместная страсть, совпадение, сплетня, глупая шутка?

– Я никогда так не был близок к тому, чтоб убить женщину, – признался высунувшийся из спальни Вальдес. – Отсюда выкатилось счастье тетушки. Лысое, но недостижимое, пока жива завладевшая им злодейка. Как ты понимаешь, назвать соперницу Юлианы иначе я не могу. Разве что змеей или разлучницей.

– Посоветуйся с Линдой. Полюбили бы девочки Стоунволла или нет?

– Вряд ли… – Ротгер высек огонь и с решительным видом принялся разгребать стол. – Дядюшкин сон мне стоил прорву жемчуга, хотя чего не сделаешь, чтобы родной человек чувствовал себя как дома и даже лучше?

Что-то блеснуло, словно ответило. На темно-синей, впору шить дриксенские морские мундиры, скатерти ловила отблеск свечей одинокая звездочка. Найти к ней цепочку, что ли? Леворукий с адриановой эсперой, такого еще не было.

– Ротгер, мне надо подумать. Ты как хочешь, а я – в дозор. Проедусь…

– Будь другом, помысли сегодня самостоятельно, – Вальдес в порядке исключения уселся за стол, а не на него, – в смысле, без лошадки. Меня укусила совесть, и я собрался написать тетушке, но в одиночестве у меня не получится. Подъемля взор, я должен видеть умную физиономию, по возможности – нудную. Садись на подоконник, а то лень двигать стол, и сунь куда-нибудь эту красоту, пока она сама не засунулась. Я так однажды понсонью потерял, хорошо хоть листики, но Луиджи с кошкой все равно чихали.

– Им повезло, – Савиньяк невольно задержал взгляд на эспере. Она была хороша и сама по себе, особенно на темном сукне. – Серебро на синем – это беспроигрышно… Если стереть запекшуюся кровь.

– Четыре крови, – уточнил Вальдес, подбросив перо, по счастью, еще сухое. – Теперь думай. Можешь об этой штуковине, раз уж она все равно светится.

– Светится? – удивился Лионель.

– Можно и так сказать… – Альмиранте наморщил нос. – А всё ты! Не взял с собой артиллерии, а теперь мне совсем не о чем писать…

– Соври, что взял.

– Тетушке?! – возмутился Ротгер. – Пожалуй… Не забудь, у нас теперь три конных батареи.

– Пять, – не согласился Савиньяк и слегка повернул серебряную загадку.

Как принадлежавшая Приддам древность развеяла наведенный Гизеллой обман, Ли наблюдал лично, но самому выходцу эспера не вредила. Со звездочкой Мэллит выходило еще любопытней, она не только не защитила хозяйку от Удо, но и не дала гоганни сбежать на возникшей из ниоткуда лошади. Непонятная кляча от девушки шарахнулась, а вернувшийся за своим убийцей Борн сказал, что Адриан не любил предателей. Остальное Мэллит плохо запомнила и еще хуже поняла. Вроде бы выходец радовался тому, что Альдо, за которого он принял ставшую Залогом, украл некую вещь, чем обманул сам себя. Сев на пегого коня, клятвопреступник ушел бы от мстителя, но ему помешало нечто, связанное с Адрианом. Если так, ответ очевиден – эспера, больше у гоганни ничего подходящего не водилось.

Действием эсперы объясняется и то, что Мэллит проснулась, когда явилась Гизелла, хоть и не имела к покойной ни малейшего отношения. С одолевавшими ее гадкими мыслями Мэллит справилась сама, пусть и не сразу, после чего бросилась к подруге, но Селина уже успела спровадить гостью. Возможно, перед сестрой Королевы Холода обычные выходцы бессильны, как бессильна перед обычной принцессой разобиженная челядь, а может, маленькая Цилла получила корону потому, что семья Арамона чем-то отличается от других.

В Лаик Свин был прост, как бочонок тинты, его жена оказалась редкостной умницей, но никаких предчувствий и пророчеств за Луизой Арамона не числилось, и выходца в вернувшемся супруге она не распознала. В отличие от Селины, сразу заметившей, что у отца нет тени. Папеньку и Циллу Сэль, по ее собственному признанию, любила мало и после их смерти в слезливое раскаянье не впала. Девушке было жаль мать, не более того. Люцилла старшую сестру при жизни ненавидела, а остыв, похоже, стала побаиваться, называя при этом фульгой. Вряд ли малолетняя пакостница при жизни знала это слово, в семействе Арамона его мог слышать разве что ввалившийся на урок словесности Свин… Этого исключать нельзя, но, скорее всего, Королева Холода обрела знание вместе с короной. Фульги враждебны выходцам, фульги – воплощение огня, а Чезаре Марикьяре, не стань он Адрианом, стал бы Повелителем Молний.

Напрашивался вывод, что Адриан своими звездами защищал невинных, заодно отдавая убийц и клятвопреступников их жертвам. Одна беда – в гальтарские времена о выходцах не слыхали. Эсперы опередили нечисть, самое малое, на половину Круга, хотя о вернувшихся древние рассказывали. О вернувшихся людьми в полном смысле этого слова – с тенью, памятью, болью, любовью, ненавистью… Остывшее каким-то образом вновь становилось горячим. Странно, что никто не связал эту легенду с самим Адрианом, полезшим в заклятые подземелья.

Превращение язычника Чезаре сперва просто в эсператиста, а затем и в святого, с точки зрения Церкви объясняло всё, по сути не объясняя ничего. Полез в подземелья, вернулся, водил армии, побеждал – и вдруг все бросил, принял другое имя и стал во главе ордена. Седьмой и последний из магнусов-зачинателей, он все делал не так, как собратья, прожил чудовищно долго и исчез, оставив заповеди и серебряные звезды, которые не темнеют. Четыре длинных луча, три коротких, но и они не равны, почему? И откуда взялось само число семь? Из банального отрицания абвениатской четверки или же за этим кроется что-то ныне забытое или ведомое лишь избранным? А может, Чезаре тремя короткими лучами защищал четыре главных от якобы единоверцев и защитил. Адрианова звезда стала одним из символов эсператизма, чтимым, но не главным и даже не обязательным. Семь свечей одинаковы, семь лучей различны, а кто захочет, чтобы твой луч был короче или ниже чужого?

Что святые отцы лучи так меж собой и не разделили, неудивительно, но как вышло, что наследие главы ордена и святого разбежалось по всем Золотым землям, а не осело в сокровищницах избранных? Мэллит получила эсперу от солдата, кто знает, через сколько и какие руки она прошла… Эспера Валентина с давних пор хранилась в семействе Альт-Вельдер, жаль, Придд не догадался сравнить обе звездочки. Или догадался, но при сравнении ничего странного не заметил, а письмо у него и так вышло длинным.

Щелкнуло – Вальдес захлопнул чернильницу.

– С тетушкой не получилось, – объявил он, – зато я написал Рокэ и теперь иду спать. Меня после писанины в сон клонит, наверное, это от чернил. Ты часом не придумал, куда Адриан девал восьмой луч?

4

Фельсенбург не преувеличивал, по крайней мере в отношении интендантских усов. Столь воинственной роскоши Арно еще не встречал, да и сам обладатель этой красоты не подкачал. Плечистый, осанистый, громогласный фок Неффе сошел бы за фельдмаршала, не сиди напротив сам Бруно, причем дело было не в принце Зильбершванфлоссе как таковом, а в том, как на него взирал генерал-интендант. Такого обожания Савиньяк не встречал с Лаик, где унар Северин смотрел в рот унару Эстебану, но лучше бы виконту вспомнился кто-нибудь другой! Покойный подонок и его пока живой прихвостень как будто вылезли из золоченого соусника и уселись напротив Арно.

Чудом не ругнувшись, виконт отрезал кусочек мяса и мазанул горчицей, разумеется, сладковатой, северной. Стол вообще не блистал ни разнообразием, ни изысками, зато посуда была дворцовой, а беседе и салфеткам позавидовал бы экстерриор: чопорность, вежливость, накрахмаленность и отглаженность. Подгуляла разве что резиденция, но и ей постарались придать соответствующий вид, надо думать, за счет путешествующего в обозе имущества. Принц кесарии не может быть голодранцем и обходиться без приличествующих удобств, приличествующей охраны, приличествующей свиты…

Савиньяк дожевал свое мясо и как мог изысканно отложил вилку, чувствуя на себе взгляды пары штабных гусаков. Эти усов не носили. Гроза дезертиров Вирстен казался моложе и бесцветней Шрёклиха, Шрёклих – радушней и, пожалуй, умнее Вирстена, а боевых генералов не позвали. Руппи тоже не было – начальнику охраны, пусть и Фельсенбургу, обедать с командующим не по чину. Хотя Бруно мог и банально стеречься: когда ординарцы, втаскивая очередной поднос, раздвинули отделяющий столовую от адъютантской занавес, Арно заметил плечо и шевелюру приятеля. Руппи тряхнул головой, и тут вытканные серебром лебеди сомкнулись, почти столкнувшись клювами. Висела ли эта красота, когда «виконта Зэ» изымали из плена, теньент не помнил, может, и висела; впрочем, тогда Бруно восседал за письменным столом, а кабинеты и столовые, даже походные, украшают по-разному.

Лебеди вновь расступились: пара немолодых сержантов унесла остатки горячего и притащила маленькие тарелочки. Явственно назревал десерт.

– Я глубоко сожалею о гибели графа фок Варзов, – дриксенский фельдмаршал приподнял наполненный ровно на треть бокал. – Вы, герцог, слишком молоды, чтобы осознать: неприятель со временем становится частью жизни.

– Вынужден с вами не согласиться, – ответному жесту Валентина позавидовало бы зеркало. – Гений Лахузы донес мысль о привязанности к постоянным противникам до всех поколений. Я прочел «Час эпиарха» в четырнадцать лет, и монолог саймурского царя, узнавшего о смерти Иадори, заставил меня прослезиться. А ведь я сочувствовал анаксии и знал, что Иадори себя исчерпал, а его преемник нанесет саймурам сокрушительное поражение.

– Вот как? – удивился Бруно. – Известный вам Руперт фок Фельсенбург вряд ли способен на подобное проявление чувств.

– Возможно, мои знания о дриксенской драматургии поверхностны, но я не в силах припомнить ни одного произведения, которое могло бы растрогать господина фок Фельсенбурга, насколько я успел его понять. В свою очередь меня и, подозреваю, моего друга виконта Сэ не трогали и вряд ли тронут пьесы Дидериха, хотя, по всеобщему мнению, они достаточно сентиментальны.

– Моя мать высоко ставит «Песнь о Торстене», – как мог, подхватил знамя изящной словесности Арно, – ее всегда удивляло, что никто на ее основе не написал оперы или хотя бы драмы.

– Дриксен и так есть чем гордиться, – интендант даже пил воинственно. – Вспоминают старье те, у кого нет ничего, кроме прошлого. Уж если сочинять, то про сегодняшние победы! Конечно, вы бы предпочли слушать не о Трех Курганах, а о Торстене. Он для этого достаточно давно умер.

– Я бы не возражал, если б о Торстене сочинили оперу, – Бруно слегка поморщился, – но фок Марге-унд-Бингауэр предпочитает сочинять о нем манифесты. Это делает нежелательным как упоминание о Трех Курганах с нашей стороны, так и о Хексберг – с вашей.

– Сейчас обеим сторонам уместно упоминать Доннервальд и Франциск-Вельде, – фок Вирстен довольно удачно улыбнулся. – По долгу службы я лучше знаю дриксенских преступников, чем талигойских военных, но о герцоге Придде мне слышать доводилось. Вы избавили меня от неприятной обязанности выносить приговор фок Греслау.

– Приговор братьям фок Гетц вам выносить в любом случае, – фельдмаршал с брезгливой миной поднял лежавший рядом с его прибором колокольчик. – У меня подают шадди по-эйнрехтски. Разумеется, вы можете предложенные вам сахар и сливки не использовать.

– Благодарю вас, ваше высочество, – Спрут наклонил голову. – За шадди и за то, что фок Гетц понесет должное наказание.

– Вам, герцог, повезло, – интендант торжественно коснулся усов, в которых зеленели укропные крошки. – Фок Гетц-младший из тех генералов, которых можно застать врасплох. Именно поэтому ему не доверяли участвовать в полноценных кампаниях.

– Все зависит от того, как понимать слово «везение», – холодно возразил начальник штаба. – Если под ним подразумевать счастливое и неожиданное стечение обстоятельств, то бой, в котором пришлось принять участие нашим гостям, к таковым не относится. Герцог Придд, вы согласны?

– Я думаю, что более серьезному, нежели фок Гетц, военачальнику маршал Лэкдеми противопоставил бы генерала Ариго. Возможно, вы еще не знаете, но именно его отход от Печального Языка и ускоренный марш на соединение с основными силами отодвинул генеральную баталию почти на два месяца.

Не знай Арно о выходках однокорытника на Языке, он бы нипочем не догадался, что Придд говорит не с чужих слов. Дриксы и не догадались.

– Фок Рейфер был раздосадован догадливостью командующего талигойским авангардом, – фок Вирстен в самом деле был язвой. – Он полагал, что форт на Долгом мысу будут оборонять более упорно. Похоже, наш шадди.

Взмах вытканных крыл знаменовал очередную процессию с подносами. Арно украдкой принюхался: чем-то напоминающим шадди действительно пахло. Долговязый дрикс в фартуке с монограммой водрузил перед виконтом сверкающий подносик с чашечкой, сахарничкой, лебедем-сливочником и еще чем-то, похожим на пивную кружку с крышкой и еле заметным носиком. Как открывается это чудо, виконт не представлял – «быкодеры» полупленника-полугостя шадди не поили, а пива он не пил сам. Рассеянно повернув сливочник, Арно покосился на Бруно; тот нажал на самый верх ручки, и крышка, по-синичьи тенькнув, отошла. Запах шадди стал сильнее, мама наверняка бы сказала, что в нем ощущаются нотки шерсти и веника. Виконт подавил улыбку, по наитию вдавил пальцем что-то вроде бутона и угадал – кружка немедленно сдалась.

– На юге считают, что север готовить морисский орех не способен, – пошел в безнадежную атаку фок Вирстен.

– Я приложу все усилия, чтобы опровергнуть это мнение, – заверил Валентин. – Непривычный сорт, но я не знаток. Виконт Сэ, может быть, вы скажете больше?

– Увы, – а вот не скажет он, не скажет, и все! – Моя мать, полагаю, определила бы все имеющиеся в напитке ноты, но я Рафиано лишь наполовину.

– Сейчас вам лучше быть Савиньяком, – скрипнул Бруно, оскверняя сливками и так не лучший шадди. – Герцог Придд, я убежденный сторонник соблюдения традиций, в том числе и дипломатических, однако война склоняет к простоте. Сложившаяся ситуация подразумевает немедленные переговоры в очень узком кругу.

Когда мне доложили о подходе талигойского корпуса, я заканчивал письмо маршалу Лэкдеми. Ваше появление я склонен рассматривать как оказию, исключающую нежелательные вопросы. Для доставки письма достало б вашей доброй воли, но мне требуется немедленный ответ, поэтому с вами отправится адъютант графа фок Вирстен с должным конвоем. Я бы предпочел, чтобы его присутствие в вашем корпусе не разглашалось.

– Не сомневаюсь, что маршал Лэкдеми пойдет вам навстречу.

– Благодарю. – Бруно очередной раз приподнял колокольчик и велел вбежавшему ординарцу: – Пригласите капитана фок Друма.

Гусь щелкнул каблуками и исчез под тяжело колыхнувшимся лебединым крылом. Обычно виконт Сэ мародерских позывов не испытывал, но содрать бархатную прелесть, сунуть в мешок и презентовать Лионелю к Излому было бы восхитительно.

5

Что заметили, если заметили, те, кто смотрел в стол, алтарь, ару, Рокэ не написал, возможно, что и ничего; с Аконой, спасибо Придду, ясности было больше. Гоганни выскользнула из дома до того, как «подобный Флоху» шагнул в закатное никуда, и ее тревога полностью объяснялась услышанным разговором. Валентин, Арно и Райнштайнер с Ариго усиленно готовились к маршу и никаких странных ощущений и желаний не испытывали. Пока не уснули. То, что им притащили ошалевшие сплюшцы, можно было трактовать по-всякому, единственным островком в море разночтений была конская нога в яблоках. Грато из сна Арно сбросил Эмиля, когда тот либо проснулся, либо исчез в картине, хотя одно вполне могло быть изнанкой другого. Изнанкой!

Догадка ничем не подкреплялась, но создатель масок мог идти сходным путем. Лионель вытащил реликвию и поочередно вгляделся в черноту и серебряный блеск. Гальтарский лик скрытничал, и Савиньяк без малейшего усилия ощутил себя виконтом Валме, жаждущим выкинуть Рожу в Данар или хотя бы сунуть в сундук поглубже. Не красящий его порыв Проэмперадор сдержал, приняв к сведению, что жизнь со смертью могут в известном смысле оказаться изнанкой друг друга, и прошелся тремя дорогами еще раз.

Время Лионель обычно чувствовал неплохо, но осознание того, что больше он не первый, голову закружило изрядно. Алва вернулся, и Савиньяку больше не нужно выбирать между двумя пожарами! От такого счастья он мог стоять столбом и пять минут, и десять, и двадцать, прежде чем попытался обратить на себя внимание. Тогда Валме его и заметил. Никто никого не понял, и все же лаикская эскапада имела несколько иную природу, чем олларийская и надорские похождения Давенпорта, где «хозяева» гостя видеть не могли.

Одинокая прогулка среди картин, как ни крути, продолжалась часа три, потом он сперва вытащил к себе Эмиля, а затем спровадил назад. Малыш Арно, если Придд записал верно, лег в начале второго, тут же уснул и увидел Эмиля на Грато. Мориск сбросил всадника, загорелся и помчался к какому-то городу… Уж не к тому ли, на который смотрел старинный незнакомец, сменивший на многострадальном портрете Савиньяков? В любом случае от братоубийства до шага в огонь прошло не более получаса. В Аконе малыш, проснувшись, какое-то время боролся с желанием зажечь свет, одевался, говорил с посланцем Придда, перебегал двор, объяснялся уже с самим Валентином. Кровопусканьем друзья занялись, когда наспех глотнувший хайнриховой можжевеловой Лионель пытался вновь погнать визжащую от ужаса память чудовищной галереей.

Как именно он выбирался и выбрался, Савиньяк помнил урывками, но на часы взглянул сразу же. Темная лаикская пустота сменилась отражавшим его собственное лицо зеркалом в пять минут третьего. Арно к этому времени успевал разве что натянуть штаны, так что помощь опоздала или оказалась ненужной, а как заманчиво выглядело! Пролил кровь на эсперу – открыл дверь в чей-то смыкающийся со смертью бред.

Лионель который раз взял подарок в руку и, само собой, ничего не почувствовал – адриановы реликвии не греют, не липнут, не дрожат, ничем не отличаясь от бесчисленных позднейших повторов. До поры до времени не отличаясь. Досадовать можно было долго, но зачем? Савиньяк потер виски и положил эсперу рядом с маской. Серебро светлело одинаково ясно, но черной стороны у эсперы не было. Только свет…

Рассадить лаикские и аконские кошмары по вольерам и снабдить табличками не дал вернувшийся Рединг. Блаженно улыбаясь, полковник водрузил на стол подарки для почивающего в соседней комнатке Вальдеса.

– От госпожи Линды, – доложил он. – Кроме манифеста, само собой.

– Что бы, по-вашему, сейчас сказал Первый маршал Талига? – осведомился просто маршал, любуясь сочетанием голубого воска с розовым атласом.

– «Прелестно»? – чуть не подавился смешком «фульгат».

– Мне тоже так кажется.

Поддельные незабудки в перевязанной ленточкой корзиночке так и тянуло усугубить жемчугом и послать новой графине Креденьи. Проверенные и одобренные лично Редингом закуски обещали украсить праздник, но главным все же было воззвание за двойной подписью Заля и Сабве. Будущий зять Линды не только добыл документ, но и самочинно отправился к начальству, дабы донести, как недавно встретил на дороге противозаконного Вальдеса.

– Надеюсь, – проявил заботу Ли, – молодой человек понимает, что заячьи награды, если они будут, принадлежат ему по праву.

– Я ему сказал, – заверил «фульгат» и сообщил, что на всякий случай проверил и поросенка, и невесту. Расположение пятен полностью удостоверяло свинскую личность, девушка же, по мнению Рединга, была миленькой и довольной, но отнюдь не влюбленной.

– Довольство ближе к счастью, чем принято считать. – Савиньяк поднес корзиночку к глазам, сквозь голубизну и зелень застенчиво проглянуло что-то алое. – Начиная с послезавтрашнего вечера высылайте усиленные разъезды к Кортоне. Нужно встретить человека из Олларии.

– Да, монсеньор. Кадельцы врасплох нас и сейчас не застанут, но караулы будут усилены.

– Праздники нужно праздновать, особенно во время войны. – Послезавтра было бы слишком рано, не иди речь о Рокэ и Салигане. – Караулы усильте, но время дежурства урежьте вдвое. Удачи.

Леворукий любит красное, и шутить он тоже любит… Савиньяк с любопытством раздвинул незабудки – нет, ему не показалось. Заботливо спрятанная в листьях одинокая земляничка намекала на потаенную страсть. Каролина, как тогда думалось – Ариго, часто украшала прическу земляничными букетиками, в которых ягодный жар соседствовал с цветочной невинностью. Графиня то и дело сокрушалась, что у нее нет выбора, ведь она приговорена к алому, и шестилетний Ли посоветовал бедняжке украсить себя соусными плодами. Жаль, он тогда не думал об алатском перце…

Выросший в Проэмперадора змееныш аккуратно укрыл красноречивую ягодку листком, в ответ незабудки доверчиво подмигнули желтенькими середками. Их делали долго, их делали с любовью и удовольствием, а дарили с надеждой на продолжение невероятного знакомства. Кто-то в память о чудном мгновенье кладет в книгу фиалку, кто-то оправляет в золото найденный на дороге камешек, кто-то пишет стихи, а крикливая мещанка сохранила жизнь обошедшемуся ей в немалые деньги поросенку. Графиня Креденьи без этих незабудок обойдется, не стоит она их! Маршал ухватил Линдин презентик и открыл дверь в спальню.

– Могу встать, – немедленно приоткрыл глаз Вальдес. – Но не хочу.

– Лежи, – Савиньяк водрузил приношение у изголовья. – От дамы. Несомненно, с любовью.

– Душевно, – моряк зевнул. – Я готов ей сниться…

– Начинай немедленно, – велел Лионель, возвращаясь к безумному клубку из гаданий, Излома и войны. Лаик Рокэ покинул днем раньше, чем собирался, но у заставы, прочтя письмо Эмиля, повернул к армии – китовники оттеснили и потусторонние фокусы, и Заля. Вот и хорошо; теперь война дело Ворона, если он успевает, и тех, кто уже на месте. Братьев, Придда, Райнштайнера, Ариго, которому неплохо бы уцелеть и вернуться к своей Ирэне. Неплохо бы всем вернуться ко всем и по этому поводу до одури напиться…

### Глава 3. Гельбе. 400-й год К.С. 23-й день Осенних Молний

1

Эмиль чувствовал себя странно, наверное, так бы чувствовал себя витязь из алатской сказки, который не просто встретил мармалюку, но и принялся бы ее спасать. Не по доброте душевной и даже не из глупости, а потому что в самом деле надо. Правда, сказок о спасении мармалюк ни мать, ни кормилица не рассказывали.

– Хорошая погода, пусть и холодная, – глубокомысленно заметил маршал, разглядывая пресловутого «старого быка» Бруно. Бык, в свою очередь, столь же внимательно созерцал оленя.

– Вас полагают хорошим военным, – без особого удовольствия сообщил он, причем тоже на талиг. – Вряд ли вам приятен договор, который заключил со мной ваш брат, но приказ Проэмперадора вы обязаны исполнить.

Беседа начиналась внушительно, только самого приказа ни фельдмаршал, ни доставивший дриксенский вопль о помощи адрианианец не читали. Проэмперадор мог написать брату-маршалу «Не дай взять Доннервальд», а мог – «Пусть измотают друг друга, а потом добей бесноватых». Эмиль предпочел бы поступить именно так, но Ли решил выручать Бруно. Вот этого самого, имеющего наглость чего-то требовать.

– Я не имею никаких приказов на ваш счет. – Брат всем этим варитам улыбается, ну так вот вам улыбочка! – Однако того, что сообщил полковник Придд, довольно, чтобы не иметь к вам претензий из-за поспешного возвращения в Талиг. Мой брат находится в неделе хорошей скачки от ваших неприятностей, так что решение принимать мне, и я его приму.

Ответа Савиньяк ждал со злым нетерпением, но фельдмаршала опередил заявившийся с ним Глауберозе.

– Бой неизбежен, – с какой-то тоской произнес старый дипломат, – армия принца Зильбершванфлоссе не может позволить себе надолго встать лагерем по соседству с носителями скверны. Наш единственный шанс – сражение, причем немедленно, и мы им воспользуемся. Господин маршал, должен ли присутствующий здесь епископ Славы Луциан дополнительно обосновать сказанное мной?

– Никоим образом, – вежливо огрызнулся Эмиль. – Вы собираетесь драться, это все, что мне нужно знать. Вы ждете, что я вас поддержу, давайте говорить об этом. Что скажут и сделают ваши люди, узнав, что им предстоит колотить соотечественников в компании с фрошерами?

Бруно двумя пальцами стукнул по собственному колену. Чопорный дрикс у походного костра производил странное впечатление; на прикрытое расстеленным плащом бревно он опустился, даже не крякнув, но подниматься всяко труднее. Вежливость требовала убраться из приютившего двоих командующих овражка первым, и пусть старики корячатся без свидетелей, но будет ли он вежлив, Эмиль пока не знал. Сперва следовало решить со сражением, а решать можно, лишь поняв, что нужно гусям, а что – Талигу.

– Вы совершенно правы, маршал, – Бруно старался не кривиться, и это ему почти удавалось. – Действовать в одном строю с вашими мои солдаты не готовы. Соответственно, передать часть свободных сил друг другу так, чтобы из этого вышел толк, у нас не получится. Замечу, что я высокого мнения о талигойской кавалерии, в частности о «Вороных», и был бы рад укрепить ими своих, не скрою, подуставших рейтар, однако это невозможно.

– Зато китовники подобными вещами не ограничены, – добавил, глядя в огонь, Глауберозе. Этот у костра выглядел вполне уместно, как и одетый по-военному епископ. – С их стороны перемещения сил возможны, и к этому надо быть готовыми.

– Допустим, – Эмиль стянул подбитую мехом перчатку и провел ладонью по «своему» бревну. – О главном мы еще не договорились, но, раз уж речь зашла о перестановках, вынужден сказать: меня смешение рядов не вдохновляет. Не столько из-за недоверия, хотя и его не отбросить, сколько потому, что я не люблю командовать теми, кого не знаю. Посыл «каждый держит свою сторону поля» выглядит предпочтительней.

– Меня это полностью устраивает, – обрадовал старый пень, сперва устроивший Вольфгангу Мельников луг, а потом не унявший собственных придурков. Будь у этого… принца Зильбершванфлоссе побольше мозгов и поменьше апломба, Ли бы не остался с четырьмя полками против спятившей армии.

– А меня, – хотелось зарычать, но вместо этого Савиньяк осклабился, – полностью устроит, если вы меня убедите в том, что сражение начнется и пойдет так, как нужно. В том, что мне придется вам помогать, вы не ошибаетесь, но любой ценой я делать это не намерен.

– В создавшемся положении спасать армию и кесарию любой ценой будем мы, – Глауберозе так и смотрел в огонь. – Если у нас не выйдет, наступит ваш черед, я имею в виду Талиг.

– Маршал, – вмешался доселе молчавший епископ, – мы заметно продвинемся вперед, если вы примете как данность, что сражение начнется если не завтра во второй половине дня, то послезавтра с самого утра. Китовники будут вынуждены отбросить показное миролюбие, прольется кровь, и виновник этого будет очевиден.

– Кому очевиден? – Выгнать бы Бруно к кошкам! С графом и клириком разговор пошел бы легче… Занятно, но в эсператизме что-то есть. Что этот вот Луциан с его Орестом, что материн Левий пьяного Понси уж точно ублажать бы не стали…

– Очевиден Южной армии кесарии Дриксен, а если повезет, то и части горников, – Глауберозе все же голову поднял. – Не скрою, нам понадобится некоторая помощь с вашей стороны, но она будет необременительной и ни к чему не обязывающей. Вы, как представитель Талига, всего лишь заявите принцу Зильбершванфлоссе протест в связи с нарушением перемирия, выразившимся в появлении на территории Талига Горной армии.

– Хорошо, протест будет. – И пусть делают с ним, что хотят! – Китовники прольют кровь, ваши люди возмутятся, а дальше? Численный перевес не за вами и даже, раз уж я вас поддерживаю, не за нами. Армию горников фок Варзов, а затем и Придд оценили тысяч в тридцать – тридцать пять, эйнрехтцев, по вашим словам, почти шестьдесят, у вас чуть больше сорока, у меня чуть меньше, в артиллерии паритет. При таком раскладе если не все, то очень многое решает командование. Варитских генералов вы, фельдмаршал, знаете лучше не только меня, но и привыкших иметь с вами дело Ариго и Шарли. Что за гуси фок Ило и оба фок Гетца и кого они себе набрали? У вас есть соображения на сей счет?

Соображения у Бруно имелись, он прекрасно знал, ну или считал, что знает загнавших его в угол китовых вожаков. Талигойская сторона была уведомлена, что ни фок Ило, ни Гетц-старший, не говоря уже о младшем, ни прочие, рангом ниже, не обладают сколько-нибудь выдающимися способностями и не имеют опыта командования крупными силами в серьезных сражениях. Фок Ило, как и большинство гвардейских генералов, никогда не возглавлял даже самостоятельно действовавшего корпуса; в последние кампании он проявлял себя расторопным и более или менее хладнокровным, не более того. Успешно командовать полком, даже двумя-тремя, было у него такое при Метлеркампфе, сей господин в состоянии, но это отнюдь не то, что ему предстоит здесь.

– Управление армией в генеральной баталии даже с одним противником, – наставлял старый бык непозволительно молодого оленя, – это музыкальный концерт, к нему надо готовиться и готовиться, постепенно набираясь опыта. Командовать одним из флангов я бы фок Ило при неимении лучшего доверил, но и только. Гетц-старший – другое дело, он во главе Горной армии шесть лет, а до этого, если вы не знаете, имел в подчинении Горный же корпус. Сейчас ему предстоит бой на равнине, но Гетц слишком привык к тесноте Торки, где они с ноймарами и бергерами бесконечно изматывали друг друга в сравнительно мелких стычках. Особые условия местности, свои способы ведения войны, свои традиции…

Поучать фельдмаршал любил, чем напоминал сразу и старика Понси, и дядюшку Гектора, только занудно излагается мысль или же быстро и изящно – неважно, лишь бы правильной была. В себе и своих талантах Бруно не сомневался и главным врагом полагал не генералов, а праздники с их попойками. То, как фельдгусь провел последнюю кампанию, говорило в его пользу. То, что фок Ило, прогулявшись с Фридрихом в Кадану и Гаунау, ничем Ли не поразил, а фок Гетц за шесть лет не добился успеха на перевалах, рассуждения Бруно вроде бы подтверждало, и все же Эмиль усомнился.

– Фельдмаршал, – бросил он, вклинившись в очередные вариации по Пфейхтайеру, – ваши знания о фок Ило сопоставимы со знаниями о моем брате накануне его отъезда к Северной армии. Я ставлю Лионеля как военачальника выше вас, и я в этом не одинок; тем не менее до каданского похода и гаунасских догонялок в «молодом Савиньяке» видели не полководца, а капитана королевской охраны и племянника экстерриора. Вы уверены, что гвардеец фок Ило не преподнесет аналогичного сюрприза?

Бруно пару раз стукнул пальцами по чуть оттаявшему дереву, похоже, это было привычкой.

– Я не собираюсь преуменьшать чужие способности, – отрезал он, – но ни тот, ни другой изменник-командующий в искусстве управления войсками меня не превзойдут.

2

От Савиньяка, вздумай тот напасть, Руппи спасти свое бесценное начальство не успевал, но тут уж что-то одно: или великая тайна, или защитник с палашом. Командующий выбрал тайну, и Фельсенбург ничего против не имел: настоящих врагов, тех, кого живьем не отпустишь и от которых живым не уйдешь, поблизости не имелось.

Фок Ило торчал к северу от Бархатного форта, Гетц устроился восточнее. Армии разделяло не более хорны, но в промежуток между фрошерами и Бруно ни эйнрехтцы, ни горники соваться пока не пробовали, а выискивать фельдмаршала по приречным балкам гадам в голову не приходило. Оно и Бруно не пришло – упрятать встречу в якобы инспекцию предложил Савиньяк. Ну, объехал старик несколько полков, похвалил-поругал, двинулся в окружении привычного эскорта дальше, дело обычное, а что на полдороге свернул, так кто проверит? Да хоть бы и попытались…

Подступы к неглубокому, заросшему кустарником и корявыми деревьями овражку, где съехались две кавалькады, стерегли фрошерские «фульгаты» и родимые «быкодеры». Они же в немалом числе болтались у обоих имевшихся спусков, а ближайшие свитские устроились внизу, у костерка с видом на подлежащих охране особ.

Особы переговаривались, свита в лице Руппи, брата Ореста, Арно и адъютантика Савиньяка, памятного по истории с белоглазым Оксхоллом, молчала. Талигойцам наверняка мешал эсператист, а Руппи – все сразу. То, что выходило сказать адрианианцу, не годилось для фрошеров, по-дружески болтать с Арно в присутствии клирика, пусть тот и носит палаш, не получалось, расспрашивать же еле знакомого брата о сестре и вовсе было неудобно. Положение наверняка спасла бы фляга, но все находились при исполнении. Фельсенбург задрал голову и увидел синюю пустоту: все, кто хотел на юг, давно улетели, и птицы, и тучи.

– Завтра тоже будет ясно, – почти подумал вслух Руппи. – И холодно, еще холодней, чем сейчас.

– Значит, – немедленно откликнулся измолчавшийся Арно, – будем греться. Горники-то подошли?

– Часа через два после вас, можно сказать, вы их и привели.

– Ну, извините, – хохотнул виконт. – И что они поделывают?

– То же, что и эйнрехтцы: стоят. – Тихо стоят, чтоб их, мирно. – Разъезды гоняют по окрестностям, ну так их все гоняют.

– Куда ж без разъездов… Стычки хоть были?

– Не было стычек! Эйнрехтцы нашим разве что цветочки не преподносят, завтра, надо думать, с подарками и выпивкой заявятся. Как же на зимние праздники без примирения и согласия?!

– Стоять и ждать нам нельзя, – брат Орест неторопливо подкинул в костерок пару веток. – И праздновать нельзя…

– Смотря как, – откликнулся Арно. – Руперт, вы рассказывали про начатый под Эзелхардом поединок, теперь вам придется высечь троих, только и всего.

– В эти дни поединки не устраивают. – «Виконт Зэ», молодец, сообразил, что почти дружбой сейчас лучше не трясти. – Даже бескровные.

– Я, как духовник фельдмаршала, получил личное послание фок Ило, – сообщил «лев», тем же тоном он говорил, возвращаясь из Морского суда. – Похоже, оправдываются наши худшие ожидания. Меня очень вежливо и очень подробно просят удержать графа фок Фельсенбурга от нападений на движимых братскими чувствами соотечественников. Вы, Руперт, господ варитов начинаете заметно волновать.

– Какое счастье, – Руперт покосился на «главный» костер, там усиленно разговаривали. – Но я ведь могу и не удержаться!

– Эйнрехтцы именно этого от вас и ждут. Они ставят на зимние праздники, которые, если повести дело с умом, оставят Бруно без доброй трети, а то и больше, армии. Как военачальника мы фок Ило пока не знаем, но ваши таланты он в своем раскладе учел. Задирать вас в этот раз никто не будет, это вам придется на глазах солдат грубить добрым людям, притащившим выпивку и хорошее мясо. Которое, между прочим, в Южной армии сейчас видят только высшие офицеры и свита фельдмаршала.

– Ну кляча ж твоя несусветная! – Арно запустил в костер наскоро слепленным снежком. – Паршиво выходит… Не праздновать, если не нападают, нельзя, отступать дальше нельзя: праздники, да и перехватят на марше. Объединиться с нами – и того хуже… Ну так устройте, чтобы бесноватые напали первыми и при этом выкинули что-то непотребное, Ли бы устроил.

– Это очевидный выход, – согласился брат Орест, – но вынуждать на непотребство тех, кто выказывает нарочитое добронравие, рискованно. Вы же знаете, что бывает с борцом или фехтовальщиком, который рассчитывает на противодействие, а встречает пустоту. Здесь еще сложнее, хотя ваш брат, возможно, решил бы и эту задачу.

– По крайней мере, наших бесноватых он выловил. Правда, Герард?

– Последний месяц ни одного не было, – брат Селины улыбнулся. – Господин Фельсенбург, Сэль, моя сестра, если вы ее помните, говорила, что вас любят кошки.

– Любили, но я их давно не встречал. Вас не затруднит передать сестре мой поклон и поздравления с праздником, вы же празднуете?

– Да, Зимний Излом отмечают по всему Талигу. Селине я обязательно напишу. Господин Фельсенбург, если вас любят кошки, вас могут ненавидеть бесноватые. Вы не пробовали проверять?

– Это я их ненавижу! Вашему Оксхоллу я сам не понял, как зубы вышиб, а он на меня бросаться и не думал.

– Вот ведь незадача, – поддел Арно, – были бы вы, как наш рэй Кальперадо, бесноватых никакой бы фок Ило не удержал!

– Всё, – махнул рукой Руппи, – пора удирать в Талиг! Фельдмаршал мне второй день ставит в пример герцога фок Придда, а теперь и вы со своим рэем.

– Мы были бы рады вас принять, – рэй Кальперадо улыбнулся, он все время улыбался.

– Если фельдмаршал заставит меня писать отчеты, я подумаю, – заверил симпатягу Руппи. Любопытно, как называется сестра рэя и откуда родом их мать?

– Возьмите пару уроков у Заразы, – посоветовал Арно. – Если вы им последуете, то получите удовольствие от самого процесса написания. Затем командующий вас либо расстреляет, либо отправит к «быкодерам».

– Отличный совет, – засмеялся Руппи, припоминая последствия штабного обеда с участием герцога фок Придда. Выпроводив ходячее совершенство к соотечественникам, командующий с учетверенной силой принялся воспитывать свитских, а фок Вирстен и вовсе с цепи сорвался. До визита фрошеров дежурным адъютантам хотя бы дозволялось не менять дважды в день шейные платки и сидеть всей компанией в приемной фельдмаршала. Теперь штабных и канцелярских вышаркали через двор, в бывшую контору, а в комнатенку охраны провели звонок, без которого нельзя было и носу высунуть. Лучшие традиции кесарской гвардии оживали на глазах! По милости потащившего в рейд парадный мундир фрошера. – О, кажется, отговорили.

– Похоже на то.

Маршал уже стоял, остальные сидели – талигойцы прибыли первыми, первыми и уезжают. Савиньяк что-то сказал епископу, повернулся и небрежно махнул рукой свитским. Арно ответил скорей по-родственному, чем по-офицерски, и поднялся, опередив внезапно замечтавшегося Герарда.

– Сегодня все всем всего желают, – виконт вежливо тронул шляпу, – но с этими китовниками ничего толком не понять. Пожелайте себе от моего имени того, что нужно, сами, а мы с полковником Приддом за это обязательно выпьем. Господин Орест, это относится и к вам.

– Я пожелал, – адрианианец встал и протянул Арно руку. – Выпейте за то, чтобы маршал Савиньяк как можно скорей появился на севере, и за слово «нет». Его следует говорить вовремя, а единожды сказав, не уступать.

– Благодарю за совет. Руперт…

– Я с вами.

Бруно ни рукой, ни головой не махнул, а хвоста у фельдмаршала не имелось. Не получивший приказа Фельсенбург поправил перевязь и пошел провожать фрошеров сперва до начальства, потом до лошадей. Шли молча, только под ногами скрипел предварительно утоптанный «фульгатами» снег. За превратившимися в белые стога зарослями пританцовывали мориски с заиндевевшими мордами, небо было еще синим, но длинные тени обещали скорый закат. Незнакомый сержант подвел маршалу коня, Савиньяк, не глядя, растрепал солнечную гриву.

– Герард, – велел он, – проводишь его высочество до ставки, заберешь связных офицеров и представишь их Баваару. Полковник Фельсенбург, желаю вам завтра всей отпущенной на вашу долю удачи. Арно, поехали.

3

Хербсте с притоками встала намертво, но разве лед, пусть и толстенный, препятствие для бергеров, если те рвутся к столь необходимой по случаю Излома рыбе? Втащили на высокий берег пушки и, повторяя подвиг Вейзеля, саданули по несчастной заводи. После пары выстрелов в ход пошли кирки и корзины, горцы долбили и таскали до одури, но до воды добрались. С местом возглавлявшие рыбный рейд Катершванцы угадали, да и муксунцы спросонья ошалели, а кто бы на их месте не ошалел? Улов был просто роскошным, о чем и доложил Райнштайнер, торжественно пригласивший командующего армией на праздничную трапезу.

– Должным образом приготовленная рыба, – возвестил барон, – полезна, поскольку разжижает кровь, однако я вижу в этом блюде еще и память о море. Такую же, как наш герб и цвет нашего знамени.

– Я помню торских хариусов, – Эмиль обвел на карте место бергерской победы. – Но рыба не лучшее блюдо перед боем и тем более после: можно подавиться.

– Бой в ближайшем будущем? – удивился бергер. – Это не для варитов. Именно их пристрастие к празднованию в прошлом году сорвало замысел покойного маршала фок Варзов и сделало нашу летнюю кампанию столь неудачной. Конечно, грози Доннервальду Горная армия, нам бы пришлось ее останавливать, но на некоторое время все устроилось. Сражение начнется вряд ли раньше, чем через неделю.

– Бруно обещает сражение если не завтра к вечеру, то на следующее утро. В бесноватых наш принц все еще не верит, но при этом не сомневается, что от четверти до трети его армии, если не сорвать общую гулянку, перебежит к Марге. Фельдмаршала это, само собой, не устраивает, и еще меньше устраивает открытый союз с нами. Глауберозе с епископом от Славы что-то придумали, и старый бык согласился. Эти двое лично у меня доверие вызывают, так что драться нам придется, причем по отдельности.

– Надеюсь, – почти оживился Райнштайнер, – нам достался фок Гетц.

– Да. Мы встали удачно, а подробности обсудим, когда станет ясно, что у Глауберозе вышло.

– Я немедленно прикажу почистить и заморозить улов. Сохраненный таким образом муксунец при жарке почти неотличим от только что пойманного. Если мы остаемся на наших позициях, их имеет смысл укрепить хотя бы по-торски, облив подступы водой; если же мы пойдем вперед, нужно проверить дорогу, особенно на пути кавалерии. Снега немного, но промоины и ямы он скрывает.

– Пока мы остаемся на месте, но твою идею стоит осуществить уже сейчас и везде, где получится.

– Я займусь этим. – К фортификации и спасению улова Райнштайнер относился одинаково серьезно. Как он со своим занудством умудрился накрепко сойтись с Ариго, Эмиль не понимал, очень может быть потому, что не представлял себе одиночества: рядом всегда был Ли, и почти рядом – Рокэ.

«Мы слегка застоялись, – сообщил Рокэ, когда они обмывали его проэмперадорство, – а это во всех смыслах неправильно. Ты готов пугать кузнечиков и собирать ромашки?»

«На чей гроб?» – уточнил тогда Эмиль, и Алва, открывая бутылку, заметил, что начать придется с Адгемара. Они пили, решали, когда лучше выходить из Тронко, как идти и чем приманивать бириссцев. Теперь каждый получил свою кампанию, и северная, судя по всему, была самой простой… Горная армия в полях вряд ли продемонстрирует что-то великое, разве что полезет на бергерский лед бойчей, чем эйнрехтские гвардейцы. Это если они вообще полезут с фронта, а не попробуют проскочить мимо некстати случившихся фрошеров и зайти Бруно за спину. Ну отличнейшая ведь мысль – пройти берегом, пусть и потратив полдня, развернуться – и здравствуй, принц Зильбершванфлоссе, мы сейчас будем тебя есть… Развернувшиеся в линию горники и вылетающие им в тыл «вороные». Красота!

Изобразить соответствующие стрелки Эмилю помешали кавалерийское суеверие – не говори, куда идешь, пока не пришел – и вернувшийся адъютант.

– Мой маршал! – оттарабанил замерзший и от того еще более серьезный рэй Кальперадо. – Офицеры для связи сторон представлены друг другу и капитану Баваару. Граф Глауберозе просил переслать герцогу Эпинэ его личное письмо. Мой маршал, прошу вас уделить мне десять минут.

– Позже, – Эмиль поднял голову от карты, на которую, как оказалось, смотрел уже полчаса, а думалось, Райнштайнер вышел только что. – Пригласи Хеллингена и поищи фок Дахе.

– Мой маршал, я очень вас прошу…

– Скажешь во время ужина.

Рэй Кальперадо вылетел из палатки спешащим воробьем, только огоньки свечей колыхнулись. Возвращаться к карте Эмиль не стал, вернее, вернулся, но мысленно, пройдясь слева направо полем обещанного сражения. Место было неплохим, но очень уж дриксенским – выходи, стройся и сражайся строго по диспозиции. В Талиге предпочитали позиции с изюминкой, хотя на Мельниковом найденную Вольфгангом изюминку использовал Бруно. И ведь решение было на виду, неужели никто не сообразил?! Пусть фок Варзов был болен, а Маллэ – в печали, но Ариго-то с Райнштайнером! Или от дриксов фортелей не ждали, ведь бык должен переть в лоб. Тупо, упорно, пока не прорвется или не сдохнет…

– Мой маршал, генерал Хеллинген.

– Впусти.

Прежде Эмиль начальника штаба не держал, незачем было. Кавалерийский генерал подчиняется командующему армией, а для хиленькой бумажной возни хватало адъютантов. Рывок к Фельпу требовал прежде всего скорости. «Сильвестр продавал Фоме твою армию и флот Рамона, – хмыкнул на прощание Рокэ, – но мы с Габайру это дело переиграли. Фельп покупает сразу победу, причем у меня, так что лишнего не тащи». Эмиль не тащил ни туда, ни обратно, хотя пушки Дьегаррону он отослал зря, артиллерии откровенно не хватало…

– Добрый вечер, господин командующий.

– Добрый вечер, садитесь. То, что у нас ожидается веселье, вы, надо думать, догадались.

– Приказы в общих чертах готовы. Есть сложности с самым началом, кроме того, вы обещали решить с бывшим корпусом фок Варзов.

– Я решил, – совершенно честно объявил командующий, поскольку решение, принятое мгновение назад, уже решение. – Что до приказа, то Бруно просит нас заявить протест в связи с нарушением перемирия, каковой будет переадресован подлинным нарушителям. Утром нужно отправить к дриксам нашего представителя в приличном чине, который вручит фельдмаршалу мое письмо, остальное берет на себя Глауберозе. Письмо с вас, по сути, оно должно являться ультиматумом.

– Это несложно. Приказ по армии начать в том же ключе?

– Нет. Бруно клянется, что выяснение отношений с фок Гетцем закончится кровопролитием, причем неспятившие гуси обидятся на китовников. Кто на кого бросится первым, не угадаешь, но мы должны выглядеть, как кот, радостно наблюдающий с забора за собачьей дракой.

Уверившись, что мы просто любуемся, горники почти наверняка попробуют ударить Бруно во фланг или тыл, и тут мы вспомним, что это они влезли в Талиг и атаковали корпус старого Вольфганга. Мы вспомним об этом, даже если фок Гетц останется на месте.

– То есть, – уточнил Хеллинген, – в приказе должен упоминаться маршал фок Варзов?

– Именно. – А ведь с затеей Бруно что-то не так… что-то не так и дурно пахнет! – Дриксы могут бить друг друга под любыми гусями, рыбами и жабами, но сунувшиеся к нам пусть пеняют на себя. То, что Вольфганг умер в своей палатке, ничего не значит, он погиб в бою с горниками, а Талиг за своих маршалов спрашивает. Да, кстати! Заготовьте-ка приказ на случай, если кто-то из нас выйдет из строя.

Меня заменяют последовательно Ариго, Фажетти, Райнштайнер и вы, надеюсь, этого хватит. Дальше применительно к нынешнему раскладу. Центр за Фажетти, его, если что, заменю я, а в случае моего отсутствия – вы. Правый фланг за Райнштайнером, его заменяют Гаузнер и Мениго, левый – за Ариго, его заменяет Карсфорн. Бывший корпус фок Варзов на левом фланге, в моем личном резерве. При необходимости они не дадут вбить клин между нами и Бруно, командующий – Придд.

– Мой маршал, это генеральская должность.

– Это должность для человека с мозгами, который не станет впустую терять время, дожидаясь приказа, а генеральство давали и за меньшее, чем рейд в Гаезау. Подготовьте-ка представление на имя Первого маршала о производстве полковника Придда в бригадиры. О том, что это звание упразднено, я помню.

– Слушаюсь. Куда направить курьера?

– К герцогу Алва, – почти засмеялся Эмиль. – Если вы не знаете, где он, представление придержите. Да, граф Глауберозе написал Эпинэ личное письмо. Отправьте обычным порядком до Аконы и дальше.

4

Начальник штаба ушел, фок Дахе не появлялся, можно и нужно было вызвать Фажетти, но маршал хотел сперва найти кольнувшую его занозу, которая пряталась не то в беседе с Бруно, не то в докладе Придда. Эмиль по словечку перебрал оба разговора, ничего не нашел и усомнился. Не в существовании занозы, а в том, где именно она засела. О Ли не вспоминалось уже с неделю, Малыш вернулся, честно навоевав на свою первую «Охоту», Вольфганга было жаль без намека на загадки, жаль было и странного сухопарого дрикса…

В приемную, где с трудом могла разойтись пара Катершванцев, Савиньяк выскочил, словно Арно из классной комнаты. Хеллинген как раз отдавал распоряжения дежурному адъютанту, рядом крутился Герард, тут же оказавшийся у маршала на пути.

– Позже, – шикнул Эмиль. – Хеллинген, верните мне письмо Глауберозе. Я переправлю его матери, она с Эпинэ в переписке.

Дядюшка бы сейчас расфыркался. Экстерриор не терпел, когда объясняют тем, кто не спрашивает, это, дескать, наводит на подозрения. Дипломатов, может, и наводит, а военным лучше объяснить.

За свою жизнь Эмиль совал нос в чужие письма трижды, два раза по ошибке и еще один раз – с подачи заподозрившего пакость братца. Послание Глауберозе стало четвертым, и не прочесть его командующий не мог. Он хотел ошибиться, но не ошибся: граф прощался и вспоминал королеву, из-за которой и взялся за перо.

«Странствующий епископ ордена Славы Луциан, – объяснял Глауберозе, – согласен с тем, что жизнь и смерть Вашей кузины – это жизнь и смерть подвижницы, если не святой. Я прошу Вас принять орденского легата и ответить на его вопросы, даже если они покажутся Вам странными. Ваша кузина была откровенна с Создателем в лице его высокопреосвященства Левия, который был близким другом и сподвижником его преосвященства Луциана. Я надеялся по окончании войны сопровождать его преосвященство к месту упокоения ее величества Катарины и его высокопреосвященства Левия, но положение, в котором оказалась уже моя Дриксен, и мой долг лишили меня этой горькой радости, поэтому я обращаюсь к Вам…»

Фок Глауберозе беспокоился о том, чтобы Эпинэ не выставил вон лезущих в прошлое Катарины клириков, ведь святой нужно подходящее житие; если б не это, граф собирался бы в могилу молча… Наверное. Свой предел есть и у вояк, и у дипломатов, а не закричать порой очень трудно. Другое дело, что при тех, кто тебя провожает на смерть, приличные люди не орут. Встать в заслон проще, чем маршировать мимо остающихся, поэтому и те, и другие до последнего шутят или бранятся. Письма – это для дальних, которых вообще-то тоже неплохо бы пожалеть, хотя, может, Глауберозе кого и пожалел, Иноходец роднёй ему всяко не приходился.

Эмиль сунул письмо в присланный матерью футляр с оленями и чудом не выругался. Он мог гордиться, поскольку догадался, в чем дело, а вместо этого хотелось удрать или хотя бы спрятаться за Рокэ, как было у Барсовых Очей и с этим придурком Оскаром. Росио приказал, все ужаснулись, немного поспорили, исполнили, победили. Всё чудесно, можно напиваться и вспоминать смешное, потому что после победы вспоминаются забавные глупости; правда, невоевавшие над ними почему-то не смеются…

Маршал провел рукой по расстеленной карте, зачем-то зажег новую свечу, обошел комнатенку, застрял у окна, вспомнил фамильную привычку и шарахнулся к столу. Он вряд ли ошибался и все же повторил про себя все доводы еще раз, дыры в рассуждениях не обнаружилось. У Бруно в самом деле остался единственный шанс – вцепиться в горло фок Ило прежде, чем эйнрехтцы с горниками так или иначе перетянут к себе добрую половину его людей. Кто-то сбесится, кто-то пойдет на поводу, кто-то услышит понятное и приятное, а итог один – весной китовники ринутся «возвращать» Южную Марагону. Да, скорее всего, их удастся отбить, но что в итоге останется от и без того не слишком большой армии? А ведь кесария, или как там ее теперь, не уймется! Марге со своей сворой будет раз за разом кидаться на Талиг, в котором собственной дряни тоже хватает. Допустить этого нельзя, значит, Бруно надо помочь, но для этого нужен повод, то есть смерть Глауберозе.

Если китовники по-подлому прикончат не просто парламентера, но любимого ветеранами генерала, друга покойного кесаря и доброго эсператиста, Южная армия в варитские объятия не бросится. Бруно это понимает, эйнрехтский умник, скорей всего, тоже. Фок Ило не хочет крови, ему нужны праздники с дружескими подначками, выпивкой, лестью и намеками на то, что старый Бруно продал победу фрошерам. Как бы вызывающе Глауберозе себя ни вел, эйнрехтцы его не тронут. Если будут в себе…

Подавшийся в разбойники капитан улыбался. Пока бергеры не отыскали награбленное, аконский епископ стерпел все выходки Ли, но присутствие Герарда превратило его в комок мерзкой ярости, не прошло и четверти часа. Как и капитана Оксхолла, который любезничал с Фельсенбургом, пока не появился ничем не примечательный адъютантик. Чтобы эйнрехтцы бросились на Глауберозе, с Глауберозе должен быть рэй Кальперадо, чтобы с Глауберозе был рэй Кальперадо, представитель Талига должен не просто заявить протест Бруно, он должен отправиться к фок Ило. С адъютантом.

Убийство парламентеров – безупречный довод, после этого только драка. У Бруно нет никакого союза с Талигом, есть подлецы, которых нужно немедленно наказать, а то, что этим же подлецам прямо сейчас мстит кто-то другой, так подлецы же! Подлецы, убийцы, выродки, белоглазые твари, против которых все средства хороши. Гибель мальчишки, которого ты учил и наконец научил, не спешиваясь, открывать ворота, это и есть средство. Победу делают из того, из чего можно, Рокэ делал, и ты сделаешь. Ты – командующий армией, а не адепт этого, как его, милосердия.

– Герард, – крикнул Эмиль, распахнув дверь, – зайди.

– Монсеньор, – адъютант щелкнул каблуками, но не улыбнулся. Неужели что-то почувствовал? – полковник фок Дахе пришел.

– Путь подождет. Садись, ты ведь чего-то хочешь? – Пусть сперва скажет, что ему нужно. Если это просьба, если Савиньяки, все четверо, в силах ее исполнить, она будет исполнена.

– Да, Монсеньор! Монсеньор… Вы ведь знаете, как на нас с Сэль… Первый маршал Талига говорил, что нельзя не делать то, что за тебя сделать некому. Вывести из себя бесноватых можем только мы с Сэль, но здесь ее нет, и она девушка. Мы с Арно и Приддом хотели на праздники пойти к Руперту, чтобы проверить, нет ли у Бруно бесноватых, но у фок Ило они точно есть. Нужно, чтобы люди Бруно поняли, кем стали их соотечественники, причем очень быстро. Руперт… фок Фельсенбург говорит, стоять и ждать нельзя, а мы должны дриксам заявить протест. Господин начальник штаба его уже написал, позвольте мне отвезти… Так, чтобы я поехал дальше, к фок Ило.

– Ты хочешь сказать, – чужим голосом уточнил Эмиль, – что берешься вывести эйнрехтских бесноватых из себя и вынудить их напасть на людей Бруно?

– Да, Монсеньор, иначе они могут сдержаться, а со мной у них не выйдет.

– Ты понимаешь, что это значит? Для тебя значит?

– Конечно. Если бы не вы и не Монсеньор Рокэ, меня бы убили еще в Октавианскую ночь вместе с мамой и остальными. Сейчас проще, ведь я пойду один… У меня было два очень хороших года. С Монсеньором Рокэ, потом с вами, я вам так благодарен… И… вы ведь меня отпустите?

– Нет!

– Но иначе может ничего не…

– Теньент Кальперадо! Я никуда вас не отпускаю. Я приказываю вам сопровождать полковника фок Дахе сперва к принцу Зильбершванфлоссе, а затем к фок Ило. Вы должны заставить бесноватых, если они там есть, проявить себя, после чего попробовать выбраться, ни на кого и ни на что не оглядываясь. Шанс невелик, но он есть, а ваши способности в этой войне слишком ценны, чтобы жертвовать ими ради совести. Вам ясен приказ?

Рокэ объяснил бы доходчивей, но он про эту кошачью совесть всё понял уже давно, а ты только сейчас.

– Монсеньор…

– Вам ясен приказ?

– Да.

– Очень хорошо, теперь пригласи фок Дахе. Что-то еще?

– «История Двадцатилетней войны»… Ее нужно вернуть Монсеньору Рокэ.

– Ты что, ее так и таскал с собой?!

– Я думал, эти знания мне понадобятся. Там так хорошо написано, особенно о маневрировании… Монсеньор, пожалуйста, не говорите, что вы позаботитесь о маме и Сэль. Это вы все равно сделаете.

– Сделаю, а ты все-таки безобразник. – Ли улыбается, и ты улыбайся! – Вспомнил о книге и забыл о Мирте. А я было решил, ты стал настоящим конником.

– Монсеньор! Мирта… Это же ваша лошадь, вы же ее…

– Плевать, что моя, ты на ней воюешь, ты о ней и должен помнить! Зови фок Дахе, книжку утром отдашь Сэц-Пуэну, пусть почитает, ему полезно.

Фок Дахе хотел умереть, так что второй разговор будет проще. И сложней, потому что бедняга не захочет тянуть с собой парнишку. Но потащит. Представитель армии Талига полковник фок Дахе… Не сходится, краплеными картами надо играть честно, так что умирать хромому полковнику генералом.

### Глава 4. Гайифа. Речная Усадьба. Гельбе. 400-й год К.С. 24-й день Осенних Молний

1

Флаги и розы желтого и красного воска приветствовали Капраса уже на развилке, где заметно прибавилось вояк, по случаю «парадика» вырядившихся в яркие, почти гвардейские мундиры. Дальше красота лишь нарастала. Стены поместья сияли солнечной желтизной, а вдоль по-прежнему ухабистой дороги выстроились, повторяя ныне отмененную гербовую радугу, жерди, на которых еще не высохла краска. Празднично, радостно и трогательно… Если не знать. Карло знал: Фурис не просто пересказал то, что благочестивый брат вытряс из сопровождавших его ублюдков, но и прибавил собственные изыскания. Сошлось всё, даже подвески с рубинами, судьбу владельцев которых проследил бывший писарь. В один прекрасный день бедняги с небольшим караваном выехали из Кипары и сгинули, причем непутевый наследник, на которого грешил Агас, к этому времени успел скончаться.

Спорить с очевидностью и прятать голову под крыло Капрас не собирался – Речная Усадьба вне всякого сомнения являлась рассадником охватившей две провинции заразы. Двуногое зверье следовало побыстрее перебить, однако в то, что в банде заправляет Турагис, не верилось, хоть умри. Разбойников, пользуясь простодушием и, чего греха таить, самомнением стратега, наверняка расплодил покойный Ставро с помощью пресловутых Галлисов. Миндальничать с негодяями маршал не собирался, оставалось решить, ставить ли старика в известность заранее или предъявить ему уже трупы.

Фурис настаивал на «решительных, немедленных и неожиданных действиях», отец Ипполит требовал того же, но жизнь научила Карло определенной гибкости.

«Подготовимся к самому плохому, – объявил командующий алчущим крови подчиненным, – но сохраним возможность маневра. Пьетро взялся найти доказательства, успеет – приступим немедленно, нет – подождем, не уподобляться же Анастасу!» Напоминать о призраке не понадобилось, соратники дружно опустили глаза, и только разучившийся улыбаться Агас потребовал, чтобы личную охрану Прибожественного увеличили до трех десятков ветеранов. Маршал нехотя кивнул – за свою шкуру он не опасался, но при его нынешней должности разъезжать без свиты было просто невместно – после чего заговорил о «парадике».

Для участия в затее Турагиса выделили сборный кавалерийский эскадрон, роту пехоты и пушку. Якобы для торжественности и чтобы показать стратегу, что присланные им ценности пошли на дело. Они в самом деле пошли, но если на штурм идти все же придется, холостой выстрел послужит сигналом для тех, кто под праздничный шумок окольными путями выйдет на позиции вокруг поместья. Два полных батальона под командованием испытанного Гапзиса и эскадрон легкоконных займутся заречным лагерем и его обитателями. Ламброс, если сумеет протащить свою батарею, их поддержит, а еще две тысячи человек возьмут в кольцо главную усадьбу, из распахнутых ворот которой как раз сейчас выкатывалась встреча. Очень торжественная.

– Доверенный смотритель летних владений стратега Турагиса Софронидис, – лихо представился молодцеватый красавец на снежно-рыжем жеребце императорской[5] породы. – Уполномочен встретить маршала Капраса и сопроводить на плац.

– Благодарю, – буркнул так до конца не решивший, что делать и делать ли, Карло.

– Стратег выйдет к началу парада, – блеснул зубами Софронидис, – вам подготовлена приличествующая знане… знаменательным событиям и вашему званию лошадь.

– Солнышко – подарок стратега Турагиса. – Карло потрепал по шее явно вспомнившего дорогу в родную конюшню жеребца.

– Это отличный строевой конь, но он оседлан для марша, а не для парада.

– Хорошо, – сдался Капрас, – Давайте вашего.

– Благодарю маршала. – Софронидис махнул желтой перчаткой, и к Карло подвели щеголявшего ало-золотым чепраком имперца. Конь стоял смирно, похоже, он перевидал немало всадников. Карло поднялся в седло и узнал, что до плаца, помимо почетного караула, его сопровождают доверенный помощник и двое адъютантов, участники же парада получат инструкции от доверенного смотрителя зимних владений и распорядителя празднеств, но их проход состоится лишь после объезда войск Речного корпуса.

– Фурис, Агас, Йорго, – не стал вдаваться в подробности Карло, – со мной. Медерис, остаетесь за старшего.

Маршальской свите красных чепраков не полагалось, так что обошлись своими лошадками. Встречающие картинно расступились, пропуская почетного гостя в голову кавалькады, и начиненный пакостями праздник стал еще ближе.

Когда безымянный «парадный» конь перешагнул проведенную по земле желтую полосу, грохнула музыка, живо напомнив о деревенских свадьбах. Тем не менее это был несомненный марш, причем тот, которым в Паоне встречают Доверенного стратега. В прежние времена подобное немало бы польстило самолюбию, сейчас Карло поежился – уж больно скверно сложилось у Забардзакиса, причем во всех смыслах. Капрас не желал ни проигрывать кампанию за кампанией, ни портить жизнь приличным людям, ни глотать расплавленный сургуч, и вообще – зачем ему эти кошачьи литавры? Он не стратег, а простой маршал и, если угодно, временный Прибожественный, так до конца и не решивший, что и когда делать.

Марш отгремел и тут же начался сызнова. Ничего удивительного, «Встречу Доверенного стратега» играют раз за разом, пока оный стратег следует сквозь Восемь триумфальных арок к полю Золотых Роз, куда уже выехал император. В Речной Усадьбе арка была одна, в конце идущей от свежеокрашенных ворот аллеи, дальше начинался упомянутый Софронидисом плац, прошлый раз служивший для проминки лошадей, а сейчас удостоенный чести принимать «парадик». Несильный ветер радостно играл многочисленными флагами, но сама дочиста выметенная аллея была пуста. В Белой Усадьбе тоже пришлось ехать по ухоженному безлюдью навстречу несусветной мерзости и дружелюбному балбесу, так и не успевшему понять, с кем связался. От схожести еще живого старика с уже мертвым мальчишкой стало вовсе скверно, Карло со злостью покосился на Софронидиса, тот понял по-своему.

– За Мирикийскую арку, – ага, это таки арка! – езжайт… то бишь маршал следует один. Свита присоединяется к этим… парадирующим.

– Понятно.

Торжественные проезды в империи всегда уважали, считая делом важным и требующим строгого порядка. Под вопли вошедших в раж флейт и бубнов Карло миновал увитое все теми же восковыми розанами дощатое несчастье и оказался на вылизанной площадке меж конюшен, по обе стороны коей выстроился местный гарнизон. В другое время выпятившие грудь конюхи привели бы в умиление, сейчас Капрас мог думать лишь о том, что вешавшие мертвого Лидаса и живых хозяек ублюдки наверняка болтаются поблизости. В парадных мундирах.

Вполне пристойно взревели фанфары по обе стороны «Мирикийской» арочки. Карло сам не понял, как шевельнул поводом, по старой гвардейской привычке переводя лошадь в парадную рысь. Конь понял, он был к такому приучен, но кем и где? Фанфары вновь протрубили, разряженные шеренги торопливо повернули головы, но отнюдь не к Карло. Впереди, сразу под двумя знаменами – старым, императорским и незнакомым, багряно-золотым – ну как же, чтобы такой человек – да без личного знамени! – возвышался Турагис на белом коне.

Именно так император принимает доверенного стратега. Император! Осознав этакое кощунство, ординарный подданный божественного Сервиллия должен был кинуться сперва наутек, а потом – доносить. Прибожественному Сервиллионику в подобном случае следовало карать, желательно прилюдно, но Капрас, даже не сбившись с парадной рыси, продолжал ехать вперед, к огромному всаднику в новом, роскошном, но старомодном мундире. Согласно придворному церемониалу, военачальнику надлежит, если не последует иных приказаний, не доезжая до августейшего наездника дюжины бье, спешиться, но Дивин, как правило, приказывал стратегу оставаться в седле и следовать за собой. Капрас рассчитывал именно на это, поскольку прилюдно преклонить колено перед помещиком средней руки Прибожественный не мог. И маршал не мог, и бывший гвардеец…

Обошлось. Совсем уж императорских почестей от гостя Турагис ожидать все же не стал и, когда до него оставалась пара корпусов, тронул коня. Принимать парады старик умел, белый в золоте красавец повернул, где и когда следовало. Карло успешно повторил хозяйский маневр, выдерживая затверженную в гвардейские годы дистанцию, так вдвоем, под наяривающий «Великого павлина» оркестр, они и двинулись вдоль выстроившихся «войск».

Перед каждым, видимо, эскадроном стратег придерживал жеребца и поднимал руку, вояки более или менее складно орали, Капрас молчал и смотрел. До настоящего паонского порядка здешним красавцам было скакать и скакать. Ни равнения в строю, ни неподвижности – и сами вертятся, и лошади тоже смирно не стоят – о ровных шеренгах и речи не идет, но вооружены бацуты хоть и не слишком богато, но единообразно, и они в мундирах и одинаковых шляпах. Поголовно!

Торжественный выезд завершился у как нарочно развернувшихся знамен. По наитию Карло последовал за хозяином, который, не спешиваясь, поднялся на невысокий настил. Теперь они стояли рядом, над головой реяли знакомый с юности павлин в венке из роз и что-то «лошадиное», а позади застыла добравшаяся в обход свита – поворачивая, Карло успел заметить Агаса и шею фурисовой кобылы. Вновь взвыли фанфары. Все верно, перед торжественным прохождением подают именно этот сигнал.

Первыми, опять-таки как положено, пошли гости, вливаясь на плац через неудобную арку и очень достойно разворачиваясь. Слаженно печатающие шаги кипарцы словно бы затаптывали пакостную неопределенность с вероятной дракой в конце. Уверенно и четко марширующая пехота каждым шагом напоминала, что сегодня в самом деле праздник, ну а то, что своим корпусом он может гордиться, маршал знал и так.

– Сам ведь их до приличного состояния довел, – словно подслушал мысли Турагис. – Без инструкций этой вшивой Коллегии и без «божественных»…

– Сам, – подтвердил Карло и, опьянев от музыки, солнца и слитного топота, кокетливо соврал: – Я на своих уже смотреть устал, меня больше ваши конюхи занимают.

– Ты, может, и нагляделся, – стратег разглядывал роты очень придирчиво, – а мне их в бой вести. На Паону и дальше. Эх ты, прибожественный…

В этот миг Карло и понял, что никакой старик не предводитель грабителей. Ну не может разбойник думать о спасении Паоны и такими глазами смотреть на идущие войска! Это под силу только полководцу, по милости кошки-судьбы и чернильных уродов оставшемуся без армии, считай, без жизни.

Прогарцевали парни Василиса, под одобрительные вопли прокатили пушку… Без доказательств к Турагису лучше не соваться, так что сегодня просто отпразднуем. До послезавтра никто не сдохнет, а потом прижмем Галлисов, выловим пару банд, и вот тогда…

– Твои – молодцы! – весело рявкнул Турагис, – а теперь смотри на моих. Внимательно смотри. Потом скажешь, за что с остолопов шкуру драть.

– Если будет за что.

– Как не быть! Летечком большинство только конюшни чистить и могло, ну и корма там задать…

Насчет лета старик откровенно лукавил: в движении «конюхи» выглядели на уровне кагетских дружинников – пусть не самых богатых казаронов, а тех, что помельче, но все равно, чувствовался в них и порядок, и выучка. Строй на ходу держали… ну, не как армия, конечно, но все же прилично, да и лошади справные, в корпусе такие очень даже пригодятся. Мда-а-а… Это уже не хвастливые письма, это очень серьезно. И опасно, хотя участники «парадика», похоже, последние месяцы не душегубствовали, а репетировали. Вон как аккуратно расходятся, стоит дойти до вышки с флагом в конце подъездной аллеи.

– Ну как тебе мои молодцы?

– Вы их всерьез погоняли!

– Еще б не всерьез, – прямо-таки просиял Турагис, – только усы крутить – еще не стрелять, так что пока на подхвате будут. Ладно, пойдем, выпьем для порядка по стаканчику, а потом ты – к девочке, я – к мальчикам. В праздник солдат бросать чуть ли не хуже, чем в бою. Что? Не согласен?

– Согласен, – подводить старика к мысли о пригретых уродах нужно прямо сейчас. – Праздник праздником, и я вам об этом уже писал, но не могу не сказать. Ваш доверенный человек…

– Ставро-то? – огромная рука, выпустив повод, рассекла воздух. – Не бери в голову! Спятил, нагадил, сдох, и Зверь с ним. Не очень-то это теперь важно, вот порежь он тебя – скверно бы вышло, а так всё к лучшему.

2

Демонстрируя, что все идет как положено и никаких сюрпризов и неприятностей нет даже на горизонте, Бруно превосходил сам себя. Уверенный в себе и армии командующий вовсю изображал озабоченность предстоящими, чтоб их, празднованиями, а неотлучно торчащий при начальстве Фельсенбург сию картину дополнял.

Распоряжения об особом дополнении к повседневному солдатскому рациону съели час, доклады штабных и интендантов о ходе придания Бархатному форту вида, соответствующего величайшему событию года – ночному генеральскому ужину, еще пару. Ровно в одиннадцать командующий традиционно укрепил силы шадди по-эйнрехтски и взялся за праздничный гвардейский молебен во славу Дриксен с последующей обязательной по уставу раздачей кесарского глинтвейна… Для приготовления оного у генерал-интенданта имелось все необходимое, но сложности таки подкрались. Единственная в здешней дыре церковь принадлежала недостроенному аббатству и находилась ровно на полпути между позициями Бруно и лагерем фок Ило. Когда Гельбе проглотили фрошеры, эсператистская паства оказалась вне закона, а олларианская не завелась. Строительство прекратилось, но уже готовый придорожный храм[6] с часовней не тронули. При талигойцах за ним присматривал какой-то огородник; вернувшийся в Гельбе вместе с Бруно епископ пожаловал доброму человеку Благословенную грамоту, но сам храм вновь так и не освятили, к тому же он был тесноват. Впрочем, бравого фок Неффе, в отличие от Вирстена, все устраивало.

– Ограда позволит упорядочить раздачу напитка и исключит повторные подходы к котлам, – топорщил усы интендант. – Кроме того, порядок и дисциплина укрепляются, когда всё проводится в предназначенном для этого месте и с соблюдением субординации. В храме достаточно места для командования и высших офицеров, свитские успешно размещаются в Покое озарений и на крыльце, а прочие на тракте и в прилегающих полях. По окончании службы находящиеся снаружи по трое в ряд пройдут через ворота, пристроятся к свитским и, совершив положенное обхождение храма, тремя колоннами проследуют к расположенным за часовней котлам, защищенным внешней стеной, после чего покинут церковный двор через обращенные в сторону аббатства ворота. Это полностью исключит обман и злоупотребления.

– Зато привлечет разъезды фок Ило, – уже второй раз напомнил фок Вирстен. – Стычки в канун знаменующего в том числе и примирение праздника недостойны чтущих и ожидающих, а совместно выпитое вино сближает.

– Изменники отреклись от кесаря и Создателя!

– Только от кесаря, – уточнил отец Луциан. – Фок Марге пользуется полной поддержкой кардинала Дриксен, который за отсутствием Эсперадора и конклава не может быть отозван.

– Сан не защищает от ответственности перед короной, – отрезал глава трибунала, и Руппи немедленно стало стыдно. За собственную дремучесть и неповешенного мерзавца со «Звезды», впрочем, клирика Альмейда вернет. Особенно узнав для чего.

– Храм должным образом не очищен и не освящен, – ушел от обсуждения кардинальского будущего «лев», – но святой Адриан неоднократно служил под открытым небом. Подобное незазорно и нам, следующим его путем. У северных ворот форта я видел подходящее поле.

– Меня это устраивает. – Фельдмаршал провел пальцем по столу и, видимо обнаружив пылинку, поморщился. – Сближаться с фок Ило и братьями фок Гетц я не намерен во всех смыслах. Фок Шрёклих, подготовьте приказ: на время празднеств северо-восточную оконечность лагеря занимают части Рейфера. Они не станут пьянствовать в обществе убийц своих товарищей. Ваше преосвященство, вы сможете начать вечернюю службу в урочное время?

– Солнце сегодня садится в три и три четверти, служба начнется в половину четвертого. Затягивать я не стану, но времени господину фок Неффе должно хватить.

– Слышите? – скрипнул Бруно. – Идите и готовьтесь.

– Я тоже вас покину. – Отец Луциан неторопливо вышел вслед за интендантом, но командующий тут же вызвал личного повара с буфетчиком. Военно-кастрюльный совет обещал затянуться, и застоявшийся Руппи скользнул к двери.

– Фок Фельсенбург, – окликнул Бруно. – Ваше место здесь.

– Господин командующий, я сегодня еще не проверял внешние караулы.

– За безопасность резиденции отвечает фок Вирстен. Вы можете отлучиться для личных надобностей, но не более чем на восемь минут.

Для личных надобностей Руппи отлучился. Отдышаться, глотнуть воды и выругаться. Самоуверенность фельдмаршала бесила, только штабная жизнь учит многому, в том числе и шевелить мозгами. О переговорах с фрошерами Бруно перед Фельсенбургом, ясное дело, не отчитывался, а поговорить без свидетелей со «львами» не вышло, но слов маршала Лэкдеми Руппи не забыл. «Полковник Фельсенбург, желаю вам завтра всей отпущенной вам удачи…» Удачи! Всей, которая наскребется, и на вот этот самый день…

Самой большой сегодняшней удачей стала бы свара, обрывающая любую возможность для лобызаний с китовниками, не понимать этого старый бык не может… Руперт хлебнул холодного воздуха, полюбовался вылетевшим изо рта облачком пара и вернулся, дабы услышать, что в сравнении с прошлым годом следует уменьшить число графинов можжевеловой, но увеличить количество прохладительного. Буфетчик сделал пометку в специальном журнале, и командующий перешел к сервировке.

Обсуждение салфеток, столового серебра и размеров порций продолжалось, но это было чистой воды враньем. Бутафорией это было! Под Эзелхардом, пока не появилась возможность удрать, Бруно лез из кожи вон, чтобы предотвратить предательство, а что сегодня? Переместить несколько полков, отслужить молебен и сварить глинтвейн? И зачем держать при себе Фельсенбурга, когда форт на Вирстене? День начальника охраны господина командующего начинается с инспекции разъездов, а тут даже сменить белье и побриться не отпустили, пригнали штабного цирюльника. Что внук бабушки Элизы разболтает обслуге о поездке на переговоры, Бруно не боится, об утренних докладах папаши Симона не знает, остаются «львы», которые могут сказать что-нибудь не то, и хорошо подстроенная «случайность».

– Господин фельдмаршал, – Мики вклинился в разговор о подаче заливного, – срочный курьер. Слово «Одинокий лебедь».

– Выйдите, – велел Бруно, и отсутствие «Вот как?» окончательно убедило Руппи, что дело нечисто. – Все, кроме фок Фельсенбурга.

3

Турагис почти не пил и при этом был откровенно пьян удавшимся «парадиком» и тем, что корпус старик уже считал своим. Подрастерявшийся от напористого до чудовищности чужого счастья Карло промешкал с объяснениями, а потом плотину прорвало. Не знай маршал о разбойниках и о том, что радоваться стратегу от силы два дня, он бы в грохочущий поток все же нырнул. Во избежание осложнений с Паоной, которую кто-нибудь да озаботился бы поставить в известность о союзе временного Прибожественного с кощунником. Грядущие облавы и рапорт об уничтожении виновных в гибели легата лишали доносчиков яда, и Капрас почти спокойно слушал, как Сервиллий Турагис силами почти не обстрелянного корпуса и своих «конюхов» отбрасывает язычников от столицы, а потом топит в бассейне Восьми Павлинов «шелудивых недопесков».

Стратег помешался, теперь это стало окончательно ясно. Нет, он не лез под стол и не ловил летучих кошек, все было проще и хуже. Карло после Фельпа хотя бы получил приказ сформировать корпус, а потом появилась Гирени и обозначилась война; вышвырнутому в захолустье Турагису остались разве что кони, конюхи да огрызки новостей, которые и стали зернами бреда. Доказавшее былую правоту стратега нашествие и появление поблизости готового к бою корпуса превратили эти зерна в здоровенные деревья, по веткам которых обезьянами скакали обида, ненависть, желание отыграться и снова обида.

– Дураки, – ревел старик, – ничтожества! Они созданы, чтоб их колошматили, и их колошматят! Алва разнес в клочья сперва кагетов, потом тебя и бордонских тупарей! Что, он гений? Демон? Единственный и великий? Как же… Кэналлиец и кэналлиец… Бабник, пьяница и сорвиголова, ни стратегии, ни тактики, ни терпения, ни знаний, зато свободен от придурков… Делает, что хочет, плюет на всякие поганые циркуляры и побеждает… И будет побеждать, пока против него уроды с бумажками! Нам нужна свобода, парень! Свобода и полная власть над своими людьми. Вот тогда корпус будет значить больше армии, а верховный стратег – больше каплуна на троне, чье бы имя тот ни спер!

Явившийся конюх знакомо щелкнул каблуками и выпятил грудь, после чего объявил, что имеет доложить стратегу нечто. Решив воспользоваться случаем, Капрас стал подниматься, но Турагис махнул ручищей, сиди, мол, и вышел, предоставив гостю разглядывать остатки явно былой роскоши. Промотавшийся владелец Речной Усадьбы любил охотничьи сцены не меньше, чем виноторговец из Кирки – пасторали с юными пастухами. Карло лениво разглядывал огромных оранжевых волков, на которых кидались полуголые дамы с рогатинами, и пытался соображать, но внезапно навалившееся отупение не давало протиснуться дальше завтрашнего дня.

– На кой тебе сдался, – хозяин начал говорить еще за дверью, – этот задохлик чернильный? Я про писарюгу твоего…

– Фурис – умница, – отрезал застигнутый врасплох Карло и торопливо пояснил: – С ним я могу не думать ни о бумагах, ни о снабжении, и без дела при штабе никто не болтается. Да и во время мятежа в Кирке он себя отлично показал.

– А на голову он тебе не усядется? – Стратег плеснул себе вина, но что значит два стакана на такую громадину? – А то Ставро мой, сам знаешь! Вот ведь гадюка… Только что сапоги не лизал, а за спиной пакостил, да как бы только пакостил, врал, что я у него на побегушках! Я! У этого брюха!

– За Фуриса я ручаюсь, – быстро и совершенно искренне сказал Карло. – Просто он говорит, как пишет.

– И задницу отсидел, – хохотнул вновь развеселившийся Турагис. – Все гулять будут, а он на брюхе валяться и кашку лопать…

– То есть?

– Схватило его. Чернильная хвороба, уж не знаю, как она по наукам называется, так что тебе к вечеру в свиту другая морда потребуется.

– Обойдусь!

– Ну уж нет! – Хозяин грохнул едва початым стаканом, полетели брызги. – Ты мой доверенный стратег, и мы не куда-нибудь идем, а к своим парням. Императоры много чего надурили, но в чем правы, в том правы. Не можем мы ро́вней казаться, так что изволь быть с помощником и адъютантами, и чтоб больше о церемониях не болтать… Войдем вместе, ты при мне, твои свитские при тебе, потом десяток моих доверенных и твои офицеры. Садимся за стол на помосте, со мной во главе, ты будешь по правую руку, а по левую… Может, Пьетро твоего? Хороший ведь парень, хоть и затюканный. Не знаешь, с чего его в церковь понесло?

– Вроде бы нынешний епископ мирикийский хорошо знал его мать.

– Мать, говоришь, знал? – прыснул Турагис. – Хорошо? Ну ты и сказанул! Только не дело мальчишку без железок держать! Видел бы ты, как он на моих ребят смотрит! Обормоты и рады, взялись святого братца стрелять учить… Смех смехом, а глаз у скромника верный, да и рука ничего.

– Врачу иначе нельзя.

– Кто бы спорил, только раз он при нас, пусть не одних хворых резать учится. Не всегда же при нем охрана болтаться будет… Но епископу я «патомка» не верну, да паршивец и сам не захочет! Покажет себя хорошо – не пожалеет… Всю шушеру, что Оресту подпевает, передавить придется, но кого попало к корыту не пущу, так что быть Пьетро, если серятину свою не скинет, епископом, а то и больше! Да не простым, а доверенным.

– Доверенным епископом? – Карло опять ничего не понимал!

– Именно, – просиял лошадиными зубами стратег. – Духовники с исповедниками мне и через порог не нужны, но клирика таскать при себе придется, привыкли к ним, куда денешься. Этот, Ипполит, будет при тебе, то есть при доверенном стратеге…

Все началось сызнова. Разгром язычниками ненавистного Ореста, разгром подлинным, а не мнимым Сервиллием язычников, наказание предателей и бездельников, вразумление соседей… Капрас слушал, кивал и понимал, что выпускать удачно сбившихся в кучу мерзавцев нельзя, но сперва придется вытащить Гирени и где-то запереть хозяина. Рассчитывать на помощь будущего победителя язычников не приходится, хотя смерть Ставро он воспринял спокойно. Оплакивать бандитов Турагис, само собой, не станет, его добьет или, того хуже, сподвигнет на глупости конец мечты о собственной армии, так что лучше все же задним числом…

– А кончим воевать, – весело заключил стратег, – я тебе Йерну отдам! Будешь наместником, чем плохо? Только чур уговор – женись! Баата соврал, да в яблочко… И ему при сестрице сподручней от Талига к нам повернуться, а то ведь без побережья оставим. Ну, женишься?

– Я…

– Уел я тебя? Как напакостить да брюхатую кобылку старику спихнуть, так ты молодец! А как отвечать, так и нет тебя? Нет уж, голубчик, женишься! Я так девочке и сказал, что прикажу. Как богоданный Сервиллий и верховный стратег. Ладно, не вертись, пошли, проведаем… Я Пьетро спросил, ты ей не навредишь, а она тебе, хе-хе, и вовсе!

4

В приемной командующего было безупречно и пока еще не празднично: ничего лишнего и никого бездельничающего, но довести до подобного совершенства двор господин интендант с господином начальником штаба не успели. Штурриша, во всяком случае, им изжить не удалось: принарядившийся по случаю праздников каданец сосредоточенно наблюдал за сгребающими неглубокий снежок ординарцами. Говорят, созерцание чужого труда способствует обострению ума. Руппи спровадил рвущегося помогать своему кумиру Мики за Рауфом, вышел на крыльцо и тоже уставился на орудующих лопатами здоровенных сержантов. Обострить ум требовалось немедленно, потому что фельдмаршал, отстучав пару тактов, сообщил о переговорах фрошеров с китовниками и велел принять меры на случай, если что-то пойдет не так, напоследок осчастливив наблюдением, что от эйнрехтских предателей можно ожидать всего. На сем инструкция и завершилась, подробности Руппи узнавал уже у Вирстена.

Повелитель интендантов не имел ни малейшего шанса прибрать храм для раздачи глинтвейна, поскольку Савиньяк внезапно вспомнил, что не потребовал объяснений за фортели фок Гетца, и прислал что-то вроде ультиматума. Бруно за горников отвечать не пожелал и через адрианианцев переправил письмо фок Ило, но чем дольше армии мирно стоят рядом, тем выше шансы на успешную обработку соседей. При таком раскладе китовники просто не могли не согласиться выслушать претензии фрошера, а тот умудрился обвинить всех дриксов скопом, не понимая или не желая понимать, как обстоят дела в кесарии. Это Савиньяк-то!

– Штурриш, – с умеренным раздражением окликнул Фельсенбург с отдраенного, но все равно унылого крыльца, – подойдите.

Первым делом «забияка» приподнял шляпу, вторым – растоптал заботливо собранный сугробчик, после чего в два прыжка достиг начальства и по всем правилам отдал честь.

– Вам так нравится резвиться в снегу? – отвечать на приветствия как положено Руппи терпеть не мог. – Если да, вы будете рады.

– Не буду, – фыркнул малыш, – разве что меня в овраг спихнут. Ну где тут снег? Нет, наш бравый усорыл всегда найдет, что сгребать, были б лопаты…

– Штурриш!

– Слушаю, господин полковник!

– Придорожный храм от Нойеклостер знаете?

– Пуста с Капустом? Знаю, вестимо.

– Пуста с Капустом?

– Так там сторож с семейством огородище развели. Оборотистые ребятки, капусту квасят, всю часовню бочками забили.

– Удачно, что вы там побывали. – Бруно ничего толком не сказал, но мозги-то на что? – В церкви, благо она не освящена, в три часа начнутся переговоры. Фрошеры нам за Гаезау заявили протест, старик сплавил их китовникам, но командующие – важные персоны, пока их помощники предварительно не договорятся, самим встречаться невместно. От Савиньяка… от маршала Лэкдеми будет какой-то генерал, от горников – младший фок Гетц, насчет эйнрехтцев – не знаю, но вряд ли они такое дело оставят без присмотра. Мы сами не участвуем, наше дело доставить к месту фрошеров и посредников, то есть фок Глауберозе и брата Ореста. Я со своей ротой их сопровождаю, с другой стороны тоже эскорт до полусотни уж не знаю кого. И мы, и они встаем на тракте каждый со своей стороны, не доезжая до церкви четверть хорны. Оговаривая условия, сошлись на том, что, кроме переговорщиков со свитами, никого ближе этого расстояния не окажется. Пока понятно?

– Да, – порой это трепло бывало кратким.

– Отберите два десятка своих, только тихо. Пойдете в рейтарских плащах, как доберемся, встанете позади рейтар, так, чтобы вас не заметили. Подходы с обеих сторон открытые, с погодой нам повезло, а солнце еще не сядет, видно будет далеко. Если начнутся безобразия, летите карьером к церкви, вытаскивайте, кого можно, хватайте пленного и назад. Вы быстрые и на голову, и на ногу, у китовников таких шустрых нет, пока они сообразят и подтянутся, вы должны уже оказаться за нашими спинами. Я буду на тракте. Вас пропустим, с погоней, если появится, поговорим.

– Ясно, – Штурриш больше не ерничал. – Только китовникам сейчас безобразить не с чего, им бы дурачков поохмурять.

Не с чего? Фридриху требовалось вытащить Бермессера, и в Эйнрехте объявился вездесущий молодой человек со светлыми глазами, на пути которого горели суды и погибали свидетели. Бруно требуется, чтобы на переговорах что-то пошло «не так», причем по вине «эйнрехтских предателей», и оно пойдет. Так пойдет, что Фельсенбургу придется принимать меры немедленно, ни с кем не советуясь и в своем стиле.

– Я сказал «если».

Каданец, наскоро щелкнув каблуками, убрался, и Руппи занялся рейтарами, с этими обошлось без объяснений: увидят драку, сообразят сами.

5

Не прилагая усилий, шагать вровень с Турагисом мог разве что конь; Карло приходилось почти бежать, но по сторонам маршал смотреть пытался. Другое дело, что смотреть скоро стало не на что: кроме главной лестницы и анфилады на втором этаже, где уцелели хотя бы люстры с плафонами, дом являл собой махровую казарму. Чисто, пусто, безлюдно и безлико, впрочем, что еще опальному вояке нужно? Кроме семьи.

– Вот, – стратег резко остановился у неожиданно яркой красной двери, – тут она, твоя драгоценность… По соседству с моими. Эй, там, открывайте!

Открыли сразу, но не Пьетро, а крутобедрая улыбчивая тетка в годах, с ходу удостоенная хозяйского щипка и счастливо хихикнувшая.

– Курка ты нухутская, – за щипком последовал шлепок, но «курка», видимо, будучи привычной, на ногах удержалась. – К госпоже жених пришел, так что марш к подружкам, а то язык, поди, шерстью оброс! Жених, заходи, пригнись только. Эй, лекарь! Почему тут у тебя не пищат? Непорядок.

– Госпожа Гирени уснула, – появившийся из-за желтой занавески Пьетро чуть улыбнулся. – Глубоко, но ненадолго, на таком сроке это обычное явление. При желании сон можно прервать, это не повредит ни матери, ни ребенку, но минут через двадцать госпожа проснется сама и будет чувствовать себя полностью отдохнувшей.

– Что и требуется, – громовым шепотом порадовался Турагис. – Вот ему… Давай, братец, показывай, как тут и что, да я пойду, своим орлам покажусь.

Гирени в желтом атласном платьице посапывала на узкой кушетке, обхватив подушку. Карло никогда еще не видел ее спящей, это было чудесно, и еще чудесней будет, когда девчурка проснется. Полностью отдохнувшей…

– Ну? – Хлопок по плечу застал залюбовавшегося маршала врасплох. – Будешь увиливать и дальше?

– Не буду, – совершенно искренне шепнул Карло. – Вы правы.

– То-то! Вечерком заодно и помолвку сбрызнем. Так… Даю тебе для устройства личных дел четыре… три часа с четвертью, потом при мне будешь. Пьетро, тебе здесь торчать нечего, пошли!

– Господин стратег, – безмятежно откликнулся врач, – сперва я должен объяснить господину маршалу… некоторые, вероятно, неизвестные ему вещи. Пользуясь случаем, прошу вашего разрешения после этого примкнуть к празднующим.

– Пострелять захотел? – в упор спросил Турагис. – Примыкай, плохому не научим!

– Благодарю стратега.

– После поблагодаришь, когда будет за что, а оно будет, и скоро. Сегодня с нами ужинаешь, начал постреливать, начинай и погуливать. Маршал, чтоб через три с четвертью был у меня! Под дверью парочку парней поставлю: и потревожить не дадут, и на место доставят. Ну, счастливо… нареченный!

Провожать Турагиса отправился Пьетро. Уберись клирик сразу же, Карло бы сел рядом с дурешкой и держал бы ее за руку, пока не проснется, но выказывать свои чувства при пусть еще только послушнике было неловко. Карло вышел в переднюю комнату и устроился в обитом кожей кресле, вернувшийся Пьетро встал рядом.

– Госпоже Гирени ни к чему слушать и тем более видеть то, что может произойти в поместье, – обрадовал он. – Я заранее принял меры, дав ей после завтрака успокоительного. Лекарство совершенно безвредно, клянусь Создателем и своей кровью, зато госпожа, если вы решитесь её забирать, ничего не почувствует.

– Я бы предпочел завтра, – признался Карло, слегка досадуя на поторопившегося, пусть и из лучших побуждений, умника. – Один день ничего не меняет или это успокоительное лучше часто не принимать?

– Два раза еще не часто, – успокоил Пьетро. – Судьба госпожи Гирени, как и судьба северных провинций, в ваших руках, я могу лишь поделиться тем, что узнал. Вам следует принять как данность, что господин Турагис полновластный и единоличный хозяин Речной Усадьбы и предводитель ее обитателей. Без ведома стратега здесь не делают ничего.

– Вы уверены?

– Я готов поклясться и в этом, и в том, что Речная Усадьба – гнездо скверны. Сегодня здесь собралось большинство разбойничьих главарей, однако после вечерней аудиенции они разъедутся по своим бандам. Большинство известных мне военных не упустили бы шанса одним ударом обезглавить самые опасные шайки, кроме того, я отнюдь не уверен, что нам представится другой столь удобный случай вынести отсюда госпожу Гирени.

– То есть? – Девочку в самом деле лучше забрать! Нечего ей делать под одной крышей с мерзавцами, да еще под праздник. И мерзавцев отпускать нельзя, лови их потом по трем провинциям…

Пьетро неспешно опустил занавески и принялся зажигать свечи.

– Три часа нас никто не побеспокоит, – напомнил он, – этого более чем достаточно, чтобы выйти, а при желании и вернуться.

– Хорошо. Смешно признаться, но мне жаль праздника. – И Турагиса жаль, старого упрямца тоже бы неплохо обезопасить… Нет, в усадьбе старика, может, и слушают, особенно его ветераны, но резвящаяся по провинции нелюдь… Эти были при Ставро, а теперь сами по себе, хотя что-то, может, и привозят. Вот именно! Привозят драгоценности, приводят лошадей и заявляют, что отобрали у грабителей. Турагис верит и берет, как же не взять для хорошего дела? Трат уйма, старых хозяев не найти, не превосходительным же отдавать, чтоб раскрали или профукали!

– Мой маршал, я сейчас госпожу укутаю, но нести ее придется вам. – Пьетро водрузил канделябр на столик у печи, говорить по душам он не собирался, и правильно. Решать, тем более за других, не ему, а от сочувствия и болтовни сейчас сплошной вред.

– Идемте. – Очищать так очищать, не выйдет благости, и пирушки с помолвкой не выйдет, а жаль. «Парадик» был хорош, особенно когда пошли парни Василиса.

– Идти не столь уж и далеко, к тому же по дороге вы увидите то, что облегчит вашу совесть.

Заверять, что его совесть перенесет и не такое, маршал не стал. Пьетро возился в соседней комнате, Карло, чуть приподняв занавеску, следил за двором, который время от времени перебегали немолодые слуги, и непонятно с чего представлял полудохлого осла, который на самом деле был совестью. На осла взваливали мешок за мешком, а он понуро стоял, лишь иногда двигая ушами и мотая хвостом.

– Госпоже может повредить падение. – Монах с завернутой в плащ спящей женщиной на руках выглядел странно, хоть и не так, как придумавшийся осел. Карло торопливо шагнул навстречу.

– Я не упаду. – И тем более он не уронит, но зачем лишние объяснения? Осеним себя знаком, пока руки не заняты, и вперед.

Вот ведь, он не только прежде не видел, как она спит, он и на руках ее не носил! Не слишком тяжело, зато непривычно… Как бы в самом деле не свалиться, особенно если будут лестницы. Дурак – выбираясь из дома, лестниц не миновать.

– Давненько я… не носил на руках… дам.

– Я бы с радостью вас заменил, но вы не сможете заменить меня самое малое до половины пути.

Анфилада из уютных, не чета остальному дому, комнаток. В спальне занавески теперь тоже сдвинуты, милый полумрак, мерцающий ночничок, как бы хорошо было здесь эти три часа, пусть даже Гирени и спала. Дальше света больше, комнатка служанки, за ней каморка с иконами, здесь, надо думать, ночевал Пьетро, потом какая-то гардеробная – шкафы, дюжина дорожных сундуков, расписная ширма и вот он, ход для прислуги. Дверцу, похоже, не отпирали со времен прежних владельцев, однако Пьетро отодвинул ржавый засов без усилий. Тихий скрип и тихие же пояснения:

– О замке и петлях я позаботился.

М-да, интересно… то есть нет, не интересно! Пусть врач-послушник и кладезь всяческих загадок, ломать голову сейчас не время. Нужно вытащить Гирени, взять за горло разбойников, куда-то запереть свихнувшегося старика, который к ночи станет еще и несчастным. Церковь несет утешение, но о Турагиса утешители зубы обломают, так, может, остаться? Подарить стратегу напоследок вечер счастья – и позволить швали разбежаться?

– Господин Капрас, если вы твердо решили…

– Твердо.

В дверцу маршал со своей ношей протиснулся первым, сзади опять скрипнуло: Пьетро «позаботился» о замке.

– Куда теперь? – Не зашумит ли кто, не подаст ли сигнал тревоги оставленная стратегом охрана? Нет, тихо… пока тихо.

– Обычно здесь никого не бывает, но лучше идти молча.

Иными словами, заткнись и ступай за проводником. Правильно вообще-то.

Полутемный коридор, маленькие окошки так высоко, что их не моют даже «конюхи». Гирени вздрагивает, ей что-то снится… Поворот, узкая лестница на второй этаж, но Пьетро ныряет под неё. Там опять какие-то сундуки и за ними дверка, совсем маленькая, её и заметить-то трудно.

– Я обратил внимание, что на сундуке у стены напротив смазана пыль, – шепотом объясняет монах. – Кто-то проходил и смахнул то ли плащом, то ли рукавом, вот я и проверил.

Тут и сейчас-то ни змея не видно, – только слышно – звяканье, скрежет, шуршанье. Проверил он! Забрался в темень под лестницу, разглядел смазанную пыль и ну проверять!

Щелчок, скрип дверных петель. Гирени вздрагивает, но не просыпается, ничего себе успокоительное…

– Не торопитесь, – предупреждает клирик, – сейчас я зажгу фонарь. С госпожой поосторожней, тут низко.

С госпожой обошлось, но сам Карло в притолоку лбом врезался; спасибо, несильно, разгона не было. Потереть бы, да руки заняты… Желтоватый луч неторопливо пробегает от стены к стене, словно рисует небольшую, до половины забитую сундуками и ящиками комнатку без окон. Что-то вроде кладовой, но пылью не пахнет. Чисто, даже смазывать нечего, неужто убирают?

– Помните, – Пьетро поднимает свой фонарь, – семейство Праксисов? Губернаторский секретарь говорил, они еще в середине лета пропали! Смотрите.

Зеленоватый сундук, на нем ящик поменьше, с перламутровыми инкрустациями по всем поверхностям и гербами. Четыре ириса и удодий.

– Я не знаю их герба. – Бедные Праксисы… Зря они взяли себе удодия, ничего хорошего он не приносит. – По-вашему, это склад добычи?

– Несомненно, хотя не думаю, что здесь всё. Господин маршал, нам следует поторопиться. Осторожно, сейчас будут ступеньки!

– Важный военный склад, согласно старым уложениям, должен иметь два обычных выхода и один потайной.

– Я дурно в этом разбираюсь, но потайной выход здесь действительно есть, и мы им воспользуемся.

Луч фонаря отскакивает от перламутрового ириса, словно прощается. В Речной Усадьбе всё «как положено» – стратегу так хотелось вырастить армию, пусть игрушечную, но свою. Отсюда и мундиры, и доклады, и устроенные по всем правилам склады, через которые «доверенные» бандиты наверняка попробуют удрать. Не все же они свихнулись, кто-то просто мародер, а мародеры свои шкуры ценят.

Четырнадцать крутых ступенек и сразу темный низкий коридор, по счастью – совсем короткий. Очередная дверь, очередной засов, этот смазан на совесть. Пьетро снова смиренно колдует над замком, ну не агнец ли? Беленький, тихонький, только видит в темноте не хуже кошки, а случись что, сперва упадет на все четыре лапы, а потом еще и глаза выцарапает.

Щелчок, в лицо бьет дневной свет. Морозно, ясно, радостно…

– Где мы?

– В овражке, что спускается к реке. За поворотом нас должны ждать, теперь я могу принять госпожу Гирени.

– Спасибо. Кто нас ждет?

– Не знаю. – Смиренный брат ловко подхватывает девочку, не всякий гвардеец так сумеет. – Сразу после парада господину Фурису стало плохо.

– Это мне сейчас станет плохо. От вас обоих.

– Пусть это станет единственной причиной вашего скверного самочувствия на долгие годы. Если не трудно, раздвиньте ветки.

Зеленоватые и красные прутья кажутся весенними, свежий, чудесный ветерок пробирается под плащ. Гирени закутана на совесть, но лучше б ей побыстрее в тепло… Под ногами пружинят влажные бурые листья, наверху яркая синяя полоса. Солнце в канун Зимнего Излома обещает щедрый год, но на что? Шагов за спиной не слышно, не потому ли у церковников в ходу веревочные сандалии? Да и эти их балахоны. Под ними чего только не спрячешь! У смиренного братца что-то любопытное наверняка нашлось, иначе б галлисовы ублюдки с ним не откровенничали… А ведь успей монах вернуться, Лидас вполне мог бы уцелеть. Чистил бы пистолет, ругался с отцом Ипполитом, писал про звезду над Паоной, верил в победу и Ореста… О том, что Прибожественный Сервиллионик успел поверить еще и маршалу Капрасу, никто не догадывался, а он поверил. Как и Турагис, который, сам того не зная, пускает за свой стол убийц, но сегодняшнее застолье не задастся.

Шорох… И опять. Там, где кот скользнет тенью, пес чем-нибудь да зашуршит, а уж лошадь или мул…

– Господин маршал, давайте подождем здесь.

– Как скажете. Вы слышали?

– Да.

Принимаются ныть плечи, когда тащил кагетку, даже когда просто шел, все было в порядке, а сейчас разнылись, ничего, бывает! В бою тоже все здоровы, как кони, болячки берут свое потом, когда кончается… Только какое, к Леворукому, «кончается»? Всё впереди, и правильное, и мерзкое, и несправедливое.

– Господин маршал, – монах, послушник, лекарь, вовсе незнамо кто, наклоняет голову, словно хочет поцеловать Гирени, – как только заботу о госпоже примут ваши люди, я вернусь в усадьбу.

– Какого?.. Пьетро, объясните!

– Чуть позже. Церковь порицает суеверия, но некоторые слуги ее избегают говорить о еще не сбывшемся. Если позволит Создатель, у обитателей усадьбы вскоре появятся неотложные дела. Большего я сейчас сказать не могу.

– Так не говорите! Только… для меня вина Турагиса, именно Турагиса, а не его… конюхов отнюдь не очевидна. Стратег сошел с ума, этим воспользовались.

– Обещаю сделать все от меня зависящее, чтобы судьбу стратега определили вы, окончательно убедившись в его вине или же невиновности.

– Господин маршал!

Из-за поворота выплывают исцеленный Фурис и, чтоб его, Микис. Ну это-то чучело здесь каким боком?! Хотя Гирени умелый слуга в самом деле нужней капрала.

– Господин командующий, – рапортует канцелярист, – все меры по обеспечению должных удобств для госпожи Гирени и подготовке штурма возмутительного разбойничьего гнезда приняты.

– Сударь, – тянет лапы Микис, – дозвольте принять девицу.

– Только осторожней! Она… спит.

– Мы все понимаем, это здешним пентюхам, что овцу тащить, что барышню, без разницы. Никакой деликатности…

– Мир вам.

Освобожденный от ноши Пьетро делает шаг назад, в рыжее горло оврага, и опускает капюшон. Тайны церкви… Раньше они казались чушью, вроде сказок о колдовстве и тайных любовниках императора. Колыхнулись ветки, и всё. Мышь, и та бы произвела больше шума, но Пьетро отнюдь не мышь. Плечи ноют все сильнее, в горле пересохло, но сейчас не до плеч и даже не до девочки.

– Фурис, мы штурмуем главное… гнездо одновременно с заречным.

### Глава 5. Гайифа. Речная Усадьба. Гельбе. 400-й год К.С. 24-й день Осенних Молний

1

Это было чистоплюйством, но командовать штурмом со спины Солнышка Карло не смог. Пришлось требовать запасного коня – приведенный ординарцами гнедой родился в Кагете, но о предательстве напоминал и он: брошенный на милость Лисенка Курподай и проданный Хаммаил будто вылезли из притоптанного бурьяна и вцепились в стремена. Написать про них Баате, что ли?

Казар не собирался трогать тех, кто его примет, только бедняга Курподай, кажется, любил угробленных Адгемаром братьев… А, к Леворукому! К Леворукому, к Змею, к бешеным огурцам и дожихам, потом спросится за все и сразу, а сейчас надо делать дело, мерзкое, да куда денешься! Все готовы, остается дождаться обещанного выстрела или, если у Пьетро не выйдет, начать побоище по общему сигналу. Тут главный расчет на внезапность и быстроту, чтоб не опомнились. На первый взгляд, усадьба с ее оградой и вооруженными мушкетами защитниками для двух хороших полков на полтора укуса, но с полоумных станется резаться до последнего, а хорошие солдаты сейчас дороги. Во всех смыслах.

– Фурис, – окликнул маршал восседавшего на мышастой кобыле сподвижника, – когда сможе… Проклятье, забыл спросить, как вы себя чувствуете!

– Должным образом, – бывший писарь взял и… улыбнулся! – Я, знаете ли, никогда не страдал заболеванием, которое в некоторых кругах считается неизбежным спутником грамотности и усидчивости. Чтобы его избежать, нужно всего лишь должным образом нагружать ноги и начинать день со стакана мятной воды. В свою очередь приношу свои извинения за обман, но мне показалось правильным под благовидным предлогом увидеться с братом Пьетро. Злоумышленники, сделав на мой счет естественные, хоть и ошибочные выводы, сочли мое желание уединиться с врачом закономерным. Считаю нужным добавить, что симптомы заболевания я узнал от возмутительного субполковника Брацаса, что лишний раз доказывает как предопределенность победы праведных сил, так и отсутствие связи подразумеваемого заболевания с делопроизводством.

– Наверное, – пробормотал Карло, переводя взгляд на «заречное» логовище. Там пока все было тихо. Ха, а ведь для Гапзиса с Ламбросом, уже обложивших свою цель, «заречной» кажется главная усадьба.

– Я вас прервал. Как вы оцениваете расклад сил внутри поместья? Меня после парада сразу утащил… пригласил к себе стратег Турагис.

– Мой маршал, я бы советовал не называть этого человека по должности, подразумевающей наличие ощутимых заслуг перед отечеством.

– Если Турагис вожак этой сволочи, я назову его преступником, но стратегом до суда он быть не перестанет. Так что вы там рассмотрели?

– Когда я покидал усадьбу, – преспокойно вернулся к делу Фурис, – большинство не отправившихся на противоположный берег преступников находилось справа за домом, у конюшен, а наши люди расположились слева. Должен отметить распорядительность полковника Василиса, солдаты предупреждены и наготове. Я лично видел вроде бы разбившихся на группы у костров мушкетеров. Со стороны они выглядят беззаботными, но очевидно, что в любой момент готовы броситься к должным образом составленному в пирамиды оружию. Кавалеристы далеко не отходят от так и не расседланных лошадей, а капитан Медерис находится возле орудия. Если бы злоумышленники наблюдали за гостями усадьбы, они бы насторожились, но любимое развлечение должно оказаться для них гораздо интереснее; немногочисленные же замеченные мной слуги заняты своими делами.

– Не знаете, что именно затеял Пьетро?

– Мне известно лишь, что он исповедался у епископа Мирикийского и получил полное отпущение.

– Рад за него!..

На возвращение избавившийся от непривычного к прогулкам по подземельям спутника Пьетро вряд ли потратил больше четверти часа. Затем смиренный братец, якобы оставив маршала у любовницы, с позволения Турагиса присоединился к знакомым «конюхам», а дальше? Медерис не новичок, он подаст сигнал, едва случится что-то, облегчающее штурм. Начнется пожар? Из конюшен вырвутся лошади? Поймают вора?

– Господин маршал, если бы брат Пьетро посвятил меня в подробности, я бы вам сообщил, но, мне думается, он взял в помощники капитана Левентиса. Капитан Левентис очень остро переживает гибель своего друга и хочет покарать преступников.

– Я тоже хочу.

Ветер играет флагами, небо чистое, ни облачка, а перед глазами скачут пьяные птицы и тычется в небо столб давно развеявшегося дыма. Они все так из Белой Усадьбы и не выбрались, а бедняга Агас влетел еще и в Цветочную, с ее мальвами и повешенными. Может, когда удастся схватить за горло мерзавцев, отпустит?

Напрягся и запрядал ушами гнедой, и почти сразу ветерок принес что-то невнятное. Крики? Вопить можно и от радости, и от азарта, а разбойники сейчас вовсю радуются жизни и не ожидают никакого подвоха.

– Фурис, слышали?

– Да, господин командующий, но шум не является определяющим признаком.

– Верно.

Тишина, напряженная, недобрая, а ведь скоро праздник… Как же мечталось встретить новый Круг дома! Вот и встречаем. Ветерок, будто в ответ, бросается таким знакомым треском, и вновь глухое нестройное гуденье. Опять выстрелы, шум громче, человеку с опытом не составляет труда понять, что где-то разгорелась настоящая драка. Не с солдатами, иначе б стреляли залпами, но в такой ситуации офицеры должны немедленно поднять своих людей. Пара минут, и на плацу встанет правильный четырехугольник, ощетинившийся сталью. Похоже, больше ждать нечего…

– Горнист!

– Господин командующий, возможно, еще не очевидн…

Грохает пушка, подтверждая, что веселье таки началось, коротко ржет непривычный к молчанью кагетский конь, и тут же вступает горн, которому отвечают несколько с границ усадьбы и еще один – от реки.

– Господин маршал… господин маршал, – подменивший застрявших в усадьбе Агаса с Йорго теньент указывает себе за плечо. – Подходит рота Афендули, и дальше первый мушкетерский!

Слева, из протянувшегося вдоль границы усадьбы подлеска, появились идущие тихой рысью драгуны, а рядом, стараясь не отставать, один за другим разворачивались из колонн в шеренги батальоны мушкетерского полка.

– Операция начинается успешно, – Фурис с видом заправского вояки поправил перевязь, – все направления возможного бегства преступников сейчас будут перекрыты.

– Да, молодцы! Надеюсь, Гапзис с Ламбросом тоже не оплошают.

Не оплошали – из-за реки уверенно бухнули пушки, и Карло живо развернулся на звук. В светлом круге подзорной трубы проплыли серо-коричневый строй заброшенных садов, украсившийся тремя султанами порохового дыма, и разлетающаяся под ударами ядер бревенчатая стена…

– Большинство преступников находится за рекой.

– Вы правы, едемте туда. Заодно посмотрим, как бьют новые пушки, – а здесь пусть орудуют Василис с Афендули. Им Турагис не писал откровенных писем, не дарил лошадей, не требовал жениться… И из армии их за чужие промахи тоже не выкидывали, вот маршал Капрас после Фельпа участи Турагиса избежал чудом… Только бы за всем стоял Ставро с каким-нибудь «доверенным» подонком!

– Господин маршал, возможно, нам лучше разделиться. С военной точки зрения взятие заречного лагеря важнее, но в главной усадьбе сразу после штурма возникнет множество неотложных дел по принятию и сохранению находящегося там имущества.

– Вы правы, оставайтесь, – кивнул Карло, напоследок приникая к окуляру. Отшлифованные стекла послушно приблизили убогую постройку, почти сарай, из которой высыпало десятка два обмундированных «конюхов», еще с полсотни появились откуда-то из-за угла. Впереди – два каких-то вожака, один тоже в мундире, второй – в желтой рубахе. Машут саблями, гонят своих навстречу появившимся из садов солдатам Гапзиса. Светло-зеленые шеренги останавливаются, ровняются…

Посылая кагета в кентер, Капрас словно бы услышал разносящиеся по рядам пехоты команды:

– Первая шеренга! Целься! Пали!

– Вторая шеренга! Целься! Пали!

– Третья шеренга…

Гапзис видел и не такое, на него можно положиться, но пусть первым с Турагисом объясняется Фурис. Да, это трусость и малодушие; да, если старик невиновен, неизбежное объяснение выйдет жутким, но оно будет еще не сейчас. Сейчас – совсем уже близкая река с ловко взятым под охрану мостиком, солнечная позолота, бурые заросли с просвечивающей сквозь них стеной и запах дыма. Сегодняшнее небо тоже изгадили…

2

С севера подтянулись эйнрехтцы, с востока – горники, перед оградой мерзавцы объединились. Руппи как мог внимательно рассмотрел на первый взгляд обычных рейтар на крупных строевых лошадях; правда, эйнрехтские успели сменить белые кесарские мундиры на что-то бурое с яркими вставками. Китовники неторопливо выстроились в несколько рядов, после чего вперед выехали два офицера с десятком солдат. Все верно. Переговорщики появляются позже эскортов, которым вначале предстоит совместно проверить церковь и двор. Участвуй в затее одни лишь честные вариты, это бы выглядело не слишком красиво, но за фрошеров принц Зильбершванфлоссе никаких гарантий дать не может, ведь он им не союзник…

– Рауф, – велел Руппи, – отправляйтесь. В разговоры по возможности не вступайте.

– Слушаюсь, – капитан завернул своего полукровку. Макс с Рихардом наверняка обидятся, но подчиненные для сегодняшнего дела годятся лучше приятелей, которым пришлось бы слишком многое объяснять.

Фельсенбург проводил отъезжающих взглядом и перевел трубу влево: китовники честно направлялись к «дорожным» воротам, вторые, «аббатские», для обеих сторон оказались дальними и неудобными, их даже открывать не стали, зачем? Все и так расписано как по нотам.

То, что фельдмаршал, переслав письмо Савиньяка, по сути им подыграл, господа вариты наверняка списали если не на старческую замшелость, то на попытку загородиться фрошерами, праздники опять же… Сегодня если о чем и договорятся, то о следующей встрече. Талигойцы уберутся, а посредников можно и угостить. Свитских тоже, само собой, не забудут, и к себе пригласят, и сами вечером начнут подкатывать. Все просто, никакого подвоха, но зачем Бруно на этом позорище сумасшедший Фельсенбург, и зачем Фельсенбургу вся его удача?

Рауф вернулся быстро и с, мягко говоря, безрадостной физиономией. Двор, часовня и церковь ничего подозрительного не скрывали, зато капитан встретил приятеля. В начале прошлогодней кампании парень поймал пулю, был отпущен для излечения, осенью вернулся в строй…

– В какой именно? – господин полковник очень постарались не рявкнуть.

– Говорит, в дриксенский.

– Ну и дурак!

– Я так ему и сказал, а он выпить предложил.

– Поссорились?

– Если бы!.. Как же мне это не нравится!

– А я просто в восторге! Ступайте к своим.

Вариты были предсказуемы и дружелюбны, Фельсенбург не осведомлен, сюрприз – неминуем. Какой и от кого? Бруно знает или думает, что знает, чего можно ждать от своего родственника, значит, ему нужна драка с хорошей кровью, но начаться должно внезапно и по чужой вине. Насмотревшийся на сухопутные подлости Руппи заподозрил бы убийство парламентеров, если б придумал, как такое провернуть под носом охраны и свалить на китовников, да и то… Смерть фрошеров вряд ли огорчит противников перемирия, готовых за Марагону простить Эйнрехту всё и Гудрун. Убийство своих? Виноватыми сделают талигойцев. Прикончить собравшегося на переговоры младшего Гетца – значит вручить горникам половину Южной армии даже без попоек…

Руперт ломал голову, пока из задних рядов не доложили о приближении графа фок Глауберозе, в сопровождении троих человек подъезжавшего со стороны основного лагеря. На так и прижившихся у Руппи часах было без двадцати пяти три, на душе было мерзко.

3

Турагис спал мирно и непробудно, совсем как утром Гирени. Старик даже не храпел, надо думать, потому, что, оберегая сломанную руку, его уложили на правый бок. Благочестивый брат свое обещание сдержал – «сам себе Сервиллий» был жив, почти цел, и его судьбу предстояло решить маршалу Капрасу, о чем маршал Капрас трусливо жалел. Будь его воля, Карло немедленно удрал бы из кабинета, где несколько часов назад пил с человеком, которого полагал всего-навсего сумасшедшим. Увы, легатам и воякам бегать не положено, маршал потер лоб и обернулся к Пьетро, перебиравшему четки у изголовья пациента.

– У вас нет при себе чего-нибудь успокоительного, только не столь… зверского?

– Нет, – безмятежно откликнулся клирик, – но я могу спуститься в бывшие комнаты госпожи.

– Не нужно! – рыкнул Капрас, не желавший оставаться наедине с Турагисом, пусть и спящим. – Проклятье, ну не думал я, что это в самом деле он, не мог думать!

– Преосвященный Оноре очень долго не мог думать дурно о собратьях во Ожидании.

– Нашли с кем сравнивать! Ну и гадко же все сложилось… Вы меня послушались, но я-то считал… стратега Турагиса очумевшим без привычного дела стариком!

– Жизни стратега ничего не угрожало, с таким переломом справится и коновал. Все, что я сделал, это оставил господина Турагиса дожидаться вашего решения.

– «Ничего не угрожало» еще не значит, что никто не угрожал. А, пошло оно все!.. Расскажите лучше, как вы все это провернули, только не говорите, что с помощью Создателя, не поверю.

– Создатель в пути, Он может лишь укрепить наш дух, и Он сделал это. Пагос – удивительно добрый человек, но он согласился, что прощать следует лишь поверженное зло.

– Вы хотите сказать, что вам помогал Пагос?!

– И капитан Левентис.

– Странно, что вы без Микиса обошлись!

– Я думал и о нем. Если б Пагос не переступил через свое незлобие, нам потребовалась бы иная помощь.

Но Пагос переступил, а дальше за дело взялись удача и наглость, которой у смиренного брата было хоть отбавляй. Пьетро еще в первое свое появление выяснил подробности собачьих боев и тогда же, пока еще на всякий случай, расписал «конюхам» достоинства кагетских овчарок, о которых якобы узнал из записок шлявшегося по Сагранне монаха. Разумеется, «конюхи» не преминули упомянуть саймуров при Пургате, и понеслось… Когда среди псов, которых, прельстившись хорошей ценой, тащили в усадьбу всякие проходимцы, обнаружился молодой саймур, его не могли не купить. Растерянного Калгана водворили в лучшую клетку, для боя он пока не годился, но последнее время схватки предварял эдакий собачий «парадик».

Все больше увлекавшийся кагетской забавой и полагавший правильным разделять радости подчиненных стратег с саймуром на ремне открыл праздничное шествие, и тут казавшийся смирным кобель неистово рванулся. Турагис от неожиданности упал, не выпуская обмотанного вокруг запястья поводка, так что новый рывок сломал стратегу руку. Оказавшийся поблизости Агас бросился «на помощь» и полоснул кинжалом натянутый в струну ремень, освободив сразу и Турагиса, и Калгана. Саймур перемахнул невысокий забор и под вопли Пургата пропал, счастливо избежав немногочисленных пуль. Кое-как севший стратег рявкнул на подручных и, приметив в толпе лекаря, велел осмотреть руку. Перелом оказался нехорошим, к тому же Турагис очень кстати тут же потерял сознание. Правда, не самостоятельно, но «конюхи» ничего не заподозрили, сочтя причинами обморока боль и удар головой.

– Я объяснил, – Пьетро негромко кашлянул, – что хозяин в скверном состоянии и если и оправится, то очень нескоро. После чего спросил, к кому из доверенных управляющих при необходимости следует обращаться, ведь прежде в отсутствие стратега всем заправлял Ставро. Мой вопрос породил спор, быстро переросший во вполне ожидаемую ссору. Против самого сильного объединились трое других, но известный вам Изидор, когда я покидал собачий плац, оставался в стороне, именно его люди под моим наблюдением перенесли стратега сюда. Я напоил больного успокоительным, и тут ударила пушка, но об этом рассказывать уже не мне.

– Ясно, – буркнул Карло, успевший выслушать доклад Василиса. С чего началось, полковник не понял, но драка распространилась по усадьбе, как пожар. Четыре шайки с упоением резали друг друга, пятая понемногу «помогала» всем. О том, что гости могут присоединиться к веселью, Турагисовы красавцы сперва не подумали, а потом стало поздно. С подходом драгун бой закончился очень быстро – разбойнички уже успели друг друга хорошенько потрепать, а тут такая силища навалилась. Часть «конюхов» смогла добраться до реки со стороны конюшен, так этих везунчиков встречали на том берегу, Карло наблюдал лично. Еще пару лодок расстреляли ниже по течению, если кто и ухитрился спастись вплавь, то считаные единицы. Дом и конюшни к этому времени Василис уже взял под охрану, о чем и сообщил; довольный Карло тряханул полковнику руку и прошел к хозяину, где на рабочем столе его ждали улики. Нет, смиренный брат не расковырял очередной тайник, племенные и хозяйственные книги Турагис держал под рукой.

Сперва Карло не понял, до такой степени не понял, что подозвал Пьетро. Тот полистал белые, тисненные серебром тома и подтвердил, что это племенные книги из Белой Усадьбы. Все они, кроме последней, были заполнены одной рукой, затем почерк менялся на другой, памятный Капрасу по задорным, полным дружелюбия письмам. Над записями о Лунной Гортензии маршал застрял надолго. Прежний хозяин успел сделать запись о последней случке, после чего Турагис пометил, что лошадь временно отправлена на Осенний выпас под ответственность управляющего. На следующей странице значилось, что жеребая кобыла имперской породы конфискована паонским ублюдком, за что с управляющего Осенним выпасом в полной мере взыскано. «Взыскано!..»

Лидас, почти впихнув Горту Пагосу, давал понять, что знает всё или почти всё, только зачем? Гвардейская бравада, желание дать противнику шанс или… попытка вынудить вожака мародеров сорвать маску? Если так, ловушка сразу и сработала, и нет. Турагис, проглотив наживку, ударил, застав охотника врасплох, остальное доделало предательство Анастаса. Имел ли место сговор или зарящаяся на прибожественность рыбина просто воспользовалась случаем? И что теперь делать с разбойничьим главарем? Бывшим героем, угодившим в канцелярские жернова… Приютившим Гирени другом, оборотнем, грабителем, убийцей!

– Когда он проснется?

– Если не принять особых мер, часа через три.

– Хорошо… Спешить некуда. – Взглянуть на диван Карло себя все же заставил. Турагис по-прежнему спал, лицо старика было строгим, гордым и отрешенным, хоть аллегорию чистой совести малюй.

– Господин маршал, – вездесущий Фурис явился удивительно кстати, и Карло его чудом не расцеловал, – я счел обязательным незамедлительно сообщить вам об обнаружении…

– Взаимно, – маршал кивнул на стол и бюро. – Это по вашей части! Он по военной привычке записывал всё.

– Это облегчит составление реестра, – одобрил доверенный куратор походной канцелярии. – Господин командующий, капитан Левентис опознал некоторые предметы, но желательно, чтобы вы подтвердили его правоту.

– Я?

– В известном вам тайнике хранился тюк, видимо, предназначенный на случай внезапного отбытия. При его вскрытии было обнаружено значительное количество ценностей. Некоторые из них могут быть вам знакомы.

Они были знакомы, все эти кольца и ордена, которыми на границе сверкали Каракисы, как столичные, так и кагетские. Одни удирали от Ореста в Казарию, другие – от Лисенка в Гайифу, в итоге всей стаей рванули в Алат, но Леворукий большой шутник, и ему надо кормить своих тварей.

– Каракисы не добрались до Алата, – буркнул Карло, понимая, что хочет напиться. – Они никуда не добрались.

4

Показалось, что времени прошло много, чуть ли не полчаса, но Глауберозе не появился. Что-то случилось? Вот именно, причем с твоей головой, поскольку сейчас всего-навсего без двадцати. Не терпится? Ну так вперед, командующий эскортом имеет полное право встретить уважаемого человека и всё еще посла всё еще кесарии во всё еще Талиге. Обычная вежливость, но Фельсенбург, сам не понимая почему, даже головы не поворачивал. Так и гарцевал перед строем своих рейтар. Все мерзли, кутались в плащи, косились в сторону церкви, ждали. Дождались.

– Здравствуйте, полковник, – подъехавший наконец дипломат обвел глазами раздвинутую полосой дороги бело-голубую равнину. – Знаете, Гельбе – это именно Дриксен… Чтоб это понять, достаточно побывать в Талиге, где тракты обсаживают деревьями. Так в самом деле разумнее, но мы в душе моряки, а моряки не загораживают горизонт.

– Скоро солнце станет красным, – невпопад откликнулся Руппи и понял, что почти повторил за хексбергскими ведьмами.

– Последний закат… осени, – граф дурацкому ответу не удивился, а может, просто не расслышал. – В детстве мы ждем от зимних празднеств немедленных подарков, а главного как-то не замечаем. Самая длинная ночь дарит нам дорогу к лету.

– Одну минуту. – Руперт поднял трубу. – Группа всадников… две группы миновали своих рейтар и повернули к церкви. Девять и десять.

– Оговоренный конвой для каждой из сторон – пять солдат и офицер. – Глауберозе поправил безупречный шарф. – Согласно неписаным дипломатическим правилам, встречающий является хозяином, причем на нейтральной территории встречает тот, кто явился первым. Когда оговаривались условия переговоров, были сверены и часы, но стрелки так просто подвести. Сколько на ваших?

– Без четверти три.

– Появление без семнадцати или без четырнадцати выглядело бы достовернее, хотя вряд ли дело в желании покрасоваться. Хозяевам свойственно угощать, тем более под праздник, а свиты остаются ждать во дворе. Рискну предположить, что китовникам это совместное ожидание ценнее самих переговоров, которые они постараются затянуть… Граф, вы сожалели о смерти его величества?

– Да. – Школа бабушки Элизы даром не прошла, на вопросы, подразумевающие единственный ответ, Руппи отвечал коротко и правильно. И потом, он в самом деле сожалел, хотя выбрал бы другие слова… С Готфридом ушли сразу детство, юность и уверенность, что все так или иначе уляжется. Нет, не само, но есть же умные люди, которые знают, что делают. Умные люди были и делали, правда, получалось у них отнюдь не то, что задумывалось, а потом Проэмперадор Савиньяк без обиняков и вывертов бросил, что впереди на самом деле никого. Умные, сильные и взрослые не заметили, что не они плывут, а их несет.

– Впервые я увидел вас на Кесарском поле, – вспомнил Глауберозе. – Многие удивлялись решению вашей бабушки взять малолетнего внука на казнь.

– Казнили барона, который отравил супругу. Что это означает, я тогда не понимал.

– Главное, вы понимаете, что происходит сейчас. Воспитание ее высочества Элизы принесло очень своевременные плоды.

В другое время Руппи бы возразил. Или спросил. Или попытался объясниться, потому что старый дипломат мог понять, только сейчас было не до казненных отравителей. Да и не успевал он ничего сказать: из-за плохонького лесочка показалась небольшая кавалькада – фрошеры, в отличие от варитов, были пунктуальны.

– Всё должно происходить вовремя, – граф Глауберозе еле заметно улыбнулся. – Засвидетельствуйте при случае мое почтение герцогине Штарквинд. Возможно, вы не знаете, что она запретила Друзьям кесаря сравнивать себя с цветами и сказочными созданиями, но дипломат рано или поздно обойдет любой запрет. Я смело сравниваю Элизу фок Зильбершванфлоссе сразу и со сказочным созданием, и с цветком. С Катариной Оллар. Желаю вам всего наилучшего.

– Благодарю вас. Рауф, выровняйте шеренги, будем красивыми.

Стоять столбом Руппи никто не приказывал, и полковник тронул Морока коленом, вынуждая шагать рядом с зильбером Глауберозе. Три немолодых сержанта без разговоров пристроились позади. Спутник молчал, Руппи к нему не лез, до переговоров оставалось всего ничего. Если у графа есть план, самое время по нему пройтись, а если никакого плана нет, старик сейчас собирается, как перед поединком, который нужно во что бы то ни стало выиграть. Проклятье, солнце в самом деле вот-вот станет красным. «Красное солнце, двери в Закат»…

5

Маршал велел найти Ламброса с Агасом, а Ламброс с Агасом, как оказалось, искали маршала и нашли. В обществе спящего сном праведника убийцы, судьбу которого нужно было решать, причем быстро. Главным было именно это, но начал Капрас с более чем заслуженной похвалы артиллеристам.

– Я полностью разделяю выраженное командующим глубокое удовлетворение, – внес свою лепту и Фурис. Бывший писарь очень любил хвалить и поощрять, но отчего-то у него чаще получалось отчитывать. – Мощь и точность вашей стрельбы поражают воображение, возведенные преступниками стены были сметены огненным валом ваших доблестных орудий.

– Стрельба – это, конечно, хорошо, – весело не согласился Ламброс, – только она для нас не новость, а вот ускоренный марш, да по таким, с позволения сказать, дорогам… И ни одна упряжка не подвела, все доехали! А были бы те дуры, что при Дараме… Завтра к вечеру бы дотащили, и то, знаете ли, не уверен, сколько смогли бы с ходу пустить в дело.

– Вы с Медерисом в самом деле редкие молодцы, – от души признал Карло, – однако сейчас нам придется заняться дрянью. Капитан Левентис, для начала я хочу услышать о сговоре за спиной командующего.

– О чем? – Агас изобразил добротное гвардейское непонимание.

– О фокусе с собакой.

– Я был должен отплатить за Лидаса!

– Мы еще не отплатили даже наполовину. – В первую очередь за Прибожественного мстит его преемник. Наверное… – С Анастасом придется трудней, чем здесь, его врасплох не застать. Так чья затея с псом?

– Моя, – Пьетро убрал четки и присоединился к компании у стола. – Однажды я видел, как хорошо обученный волкодав растерзал троих бесноватых, и это был далеко не предел, однако Калган на людей еще не бросался.

– Да и Турагиса в Белой Усадьбе не было…

– Это как раз несущественно. Собаки, любые, чуют бесноватых, когда те срываются или готовы сорваться.

– Так Калган рычал на Ставро не потому, что узнал?!

– Ну да… – Агас покосился на своего безмятежного сообщника. – Пьетро придумал сделать из собачьей злости улику. Мой маршал, мы всего лишь подозревали, доказательств почти не было, вы бы нам не поверили.

– Мне и сейчас не верится… Итак, Калган рвался к хозяину, Пьетро крутился в толпе, а что делал ты?

– Подал сигнал, когда Пагосу показаться. Он стоял лицом к ветру, я подал знак, парень пробежал за конюшнями, чтобы ветер дул уже от него, и позвал, да пес уже и сам учуял. Он бы бросился на любого, кто его не пускает к хозяину, но…

– Более чем вероятная смерть стратега, – вступил смиренный брат, – исключала мое вмешательство, а нам была нужна ссора между вожаками. Кроме того, я не хотел рисковать жизнью собаки больше, чем это было необходимо.

– Понятно, – хмыкнул маршал, – вы предпочитаете рисковать собственными. В том, что мародерами верховодит Турагис, вас убедил Лидас?

– Если бы! – Агас по-лошадиному мотнул башкой, напомнив погибшего приятеля. – Лидас знал наверняка, но ничего, дурак такой, не доказывал! Дескать, раз мы сразу не поверили, он ничего больше не скажет, пока не возьмет мерзавцев с поличным и не ткнет нас носом. Вот и ткнул…

– У мельницы тоже здешние орудовали? – Улыбки на лице артиллериста больше не было. – Я про Кипару…

– Там, – объяснил присоединившимся к корпусу позже Карло, – мы впервые столкнулись с мародерами.

– И с отцом Ипполитом, – подал голос Пьетро. – Я сужу лишь по его рассказу, но господина Турагиса действия разбойников с мельницы скорее исключают. Его люди вышколены заметно лучше, и к тому же они используют лошадей, а кипарские мародеры пришли с реки, на лодках.

– О конном хозяйстве возмутительного дворянина Турагиса следует позаботиться, – вклинился Фурис. – Я подготовлю первичную бумагу о конфискации, но потребуется подробная опись.

– Люди вам потребуются, – фыркнул Ламброс, – и много.

– Проинспектировать здешние конюшни следует незамедлительно.

– Мы их проинспектируем после того, как решим судьбу… Сервиллия Турагиса. – Капрас обвел глазами двоих офицеров, канцеляриста и одного, гм, послушника. – То, что, самое малое, за Белой Усадьбой, убийствами Лидаса… Прибожественного сервиллионика и нескольких состоятельных семейств стоит именно Турагис, сомнений не осталось. В обычное время обычных разбойников передают местным властям, но сейчас не до того, да и не хочу я, чтобы мародерство и беззакония связывали с военным, пусть и бывшим. Пусть люди думают так же, как и я, а я упирался до последнего. Мне казалось, бандиты прикрываются стариком и заодно учатся у него воинскому делу.

– Я так думал еще утром, – насупился Ламброс. – Не знаю, как теперь смотреть на свои пушки! Еще приснятся те, с кого эти… кольца сдирали.

– Сударь, – теперь Пьетро смотрел артиллеристу в глаза, – вы, судя по всему, не испытывали симпатии к господам Каракисам. Что до других пропавших семейств, то многие из них покидали Гайифу, желая избегнуть опасности. Отъезжающие всегда были и будут лакомой добычей для грабителей: их вряд ли скоро хватятся, и они везут с собой ценности.

– И что с того? – уныло буркнул невантец.

– Погибшие, особенно те, кто не способен сражаться, не заслужили своей участи, – отрезал клирик, – но часть принадлежавших им ценностей следовало бы конфисковать и пустить на защиту тех, кто не удрал. В частности, на пушки, которые вам еще пригодятся.

– Вы никакой не монах, – выпалил Ламброс, – но, раздери вас закатные твари, вы правы!

– Не все монахи говорят одно и то же. Господин маршал, я передал стратега в ваши руки, не сомневаясь в его вине, и сделал бы это без вашей просьбы. Если бы Турагис попытался возглавить оборону или бежать, я бы его убил без колебаний, но решать судьбу преступника должна власть.

– Так монахи тоже говорят? – невольно усмехнулся Капрас. – Хотя с отца Ипполита станется… Хорошо, решать мне, и я решаю. Бывший стратег Турагис будет немедленно и тайно казнен, всю ответственность я принимаю на себя.

– Согласно никем не отмененным уложениям, – Фурис поднялся из-за стола и расправил мундир, – доверенный куратор походной канцелярии также является главой военного суда, чье решение утверждает или же отменяет командующий. В таковом качестве я приговариваю господина Турагиса к смерти. В особо сложных или же вопиющих случаях глава военного суда волен выбирать доверенных советчиков числом от двух до восьми, чье мнение может быть принято им во внимание. Я назначаю таковыми присутствующих здесь полковника Ламброса и капитана Левентиса.

– Я согласен с приговором, – вскочивший Ламброс замер, вытянув руки по швам. Будто на… «парадике». – Да, смертная казнь. Да, тайная.

– Да, – подтвердил и Агас, – и еще раз да.

– Господин командующий, утверждаете ли вы решение Тайного Военного Суда при Малом Северорожденном Славном корпусе, дарованном Сладостной Кипарой и Златоструйной Мирикией?

– Утверждаю, но Турагис будет казнен по приказу Прибожественного Сервиллионика. Это добыча Лидаса, господа, и его воля.

– Осужденному будут зачитаны оба приговора, – и не подумал спорить Фурис. – Остается решить, прерывать ли сон преступника или же отсрочить исполнение казни до его пробуждения. Я полагаю правильным не откладывать.

– Тогда лучше связать, – нахмурился Ламброс, – причем как следует.

– Да, старик так просто не сдастся. – Вот так всегда! Думалось, всё, а самое мерзкое еще и не начиналось. – Только надо ли… зачитывать? Пусть умрет во сне.

– Преступник должен услышать приговор, – бывший писарь был тверд. – Я не верю, что господин Турагис раскается, и считаю его богохульником и святотатцем, но лишение осужденного возможности воззвать перед смертью к Создателю будет уже нашим грехом.

– Отнюдь нет, – Пьетро, словно в доказательство, вновь взялся за четки. – Зачтение приговора нужно судьям земным, но не горним. Одним – для очистки совести, другим – чтобы насытить зверя, которого часто зовут справедливостью. Осужденному это дает разве что возможность выплеснуть напоследок свою ярость.

– Благочестивый брат, вы…

– Фурис, помолчите! Пьетро, я согласен с вами! Мало того, я не дам его разбудить, но неужели лишить последней молитвы в самом деле не грех?

– Разумеется. Создатель даровал возможность найти дорогу в Рассветные сады даже самым грешным; равно как и праведные, переступив последний порог, должны доказать, что праведность их была порождена не страхом перед земной карой и не отсутствием возможности творить зло.

– И все же…

– Хватит, – пресек нарождающийся богословский спор Карло. – Турагис умрет сейчас, и умрет во сне без молитв и зачтений. Пьетро, вы сможете… в этом помочь?

– Смогу, – не стал отпираться послушник Милосердия, – и, если не будет другого выхода, сделаю, но затем мне придется покинуть корпус. Сейчас вы так не считаете, но вы – совестливый человек и поэтому станете видеть во мне не лекаря и не клирика, а палача.

– К кошкам! – Агас зачем-то стянул перчатку и швырнул на книгу из Белой Усадьбы. – Это сделаю я, и считайте меня кем хотите! Я бы предпочел, чтобы тварь проснулась и увидела свою смерть, но нельзя так нельзя. Надеюсь, хоть закатные твари не оплошают…

– Они сто́ят возлагаемых на них надежд, – подтвердил спутник убитого святого. – И они не ошибаются.

– Делай, – Карло зачем-то подвинул книгу, из-под перчатки выползло «..унная Гортензия от Лунной Фрез…». – Как закончишь, пойдем… посчитаем лошадей.

### Глава 6. Гельбе. ТАЛИГ. Фалькерзи. 400-й год К.С. 24-й день Осенних Молний

1

Первым ехал лапушка фок Друм, за ним попарно следовали здоровенные штабные конвойные, из-за которых брата Ореста и талигойцев было не разглядеть, но пресловутые «закатные твари» по бокам кавалькады не вились.

– Господин фок Глауберозе. – Адъютантская рука в безупречной перчатке взметнулась к безупречной же шляпе. – Согласно полученному приказу сопровождаю легата ордена Славы и духовника командующего, в свою очередь, сопровождающего господина фок Дахе, генерала от артиллерии Северной армии королевства Талиг, на переговоры с представителями Горной армии.

– Талигойцы решили обойтись без эскорта?

– Генерал фок Дахе оставил своих людей на месте встречи с господином легатом. С ним следует лишь один из его адъютантов, также являющийся переводчиком. Генерал фок Дахе не владеет дриксен.

Фок Дахе? «Фок» и не владеет дриксен? Всех фрошерских генералов Руппи, само собой, не знал, но не послал же Савиньяк на переговоры гарнизонного бирюка? Для разговора, и особенно для ссоры с горниками прямо-таки просится Райнштайнер.

– Благодарю вас, капитан, – фок Глауберозе смотрел поверх полной исполнительности башки. – Вы и ваши люди свободны.

– Господин граф, я получил указания от…

– Вы их в полной мере выполнили.

Когда со штабными песиками говорят таким тоном, штабные песики поджимают хвостики и бегут к хозяевам с доносиком. Друм боднул предвечерний холод, однако остался на месте, лишь махнул рукой своему курятнику. Стражи Вирстена послушно перестроились, и Руппи увидел брата Ореста и пару фрошеров. Худой пожилой генерал Руппи прежде не попадался, но рядом с ним ехал… рэй Герард!

– Граф фок Фельсенбург, – теперь старый дипломат смотрел поверх собеседника, – благодарю вас. Вам пора присоединиться к вашим людям.

– Сперва я верну брату Оресту… одну вещь!

«До свиданья» Руппи не сказал, какое тут к кошкам свидание, а «прощайте» – это для маминых романсов. И для тех, кому умирать первыми, как было с «Ноордкроне».

«Мы не найдем покоя, пока Вернер фок Бермессер не познакомится с топором»… Теперь шаутбенахт фок Шнееталь спокоен, но у бывшего лейтенанта новые долги. Уже не перед кораблем…

Несколько почти оленьих прыжков Морока, словно бы вспыхнувший снег, знакомое невозмутимое лицо.

– Брат Орест!

– Да, брат мой?

– Ваш палаш.

– Он ваш, – отрезает «лев». – Брат Ротгер, надеюсь, вы сможете обойтись без… корзины.

Кажущееся с этого тракта невозвратно давним лето. Рукопожатие на окраине Эйнрехта, еще простой мир, уже мерзкий год…

– Кошка нуждается в корзине, – словно сами по себе произносят губы, – лошадь в поводьях, а человек сам себе и поводья, и корзина.

– Вы правильно запомнили.

– Вы вовремя сказали.

Наружу рвутся, распихивая и топча друг друга, иные слова, сентиментальные, дурацкие… К кошкам! Тем самым, трехцветным… Слова нужны для какого-то подлого оправданьица, тебе нужны – не этим троим. Уходящим понадобится удача, вся, которая только может найтись, сперва им, тебе – потом, так что стой и смотри, как адрианианец и пара фрошеров присоединяются к Глауберозе и его ветеранам, как выстраивается и трогается в путь обреченная кавалькада. Никто не оглядывается, не машет рукой, не посылает благословений. Семеро всадников, пустое, ни облачка, небо, длинные тени, нетронутые снега вдоль тракта, скоро солнце станет красным… Тьфу, вот ведь привязалось!

Неосвященная церковь ждет, открыв два черных рта. Свиты остаются во дворе, переговорщики затворяются в Покое озарений, если среди них есть белоглазые, драка там и начнется. Если же господа китовники просто сволочи, фрошеры вернутся назад живыми, а дипломат с клириком примут приглашение… Их обязательно пригласят, даже без свиты, хотя к ветеранам Глауберозе в душу тоже полезут. А может начаться и во дворе, для этого фок Дахе нужно либо сразу оставить там своего адъютанта, либо отослать по ходу дела. Адъютантов часто отсылают.

– Господин полковник, я должен немедленно доложить моему генералу о том, что участники переговоров прибыли в оговоренном составе.

– Капитан фок Друм, я вам не начальник, а граф фок Глауберозе вас отпустил.

– Господин фок Фельсенбург, я хочу, чтобы вы знали, будь моя воля, я бы…

Субчик всё понял и хочет удрать, ну а кто не хочет?! Только удирают тоже по-разному и от разного. Чтобы не глядеть в трубу, как умирают те, кто осознанно явился за смертью. Чтобы оказаться подальше от ответственности, если что пойдет не так, и от стычки, если… когда та выкатится за пределы двора и перекинется на эскорты.

– …мой тяжелый долг.

– Ну так отдавайте его, кому задолжали!

– Господин полковник, что-то не так?

– Все прекрасно. Убирайтесь, вас, видимо, ждут.

– Так точно.

Холеный зильбер поспешно – и хозяин велел, и страшный мориск окрысился – разворачивается и красивым кентером уносит штабную сволочь к начальству. Все прекрасно, все идет, как задумано; игрушечные всадники уже вливаются в распахнутые ворота, наверняка на них начертано что-то благостное о любви Создателя к малым сим и ожидании Его… Вот так кощунниками и становятся. Руппи заставил себя неспешно – неспешно! – опустить трубу и двинуться вдоль настороженных рейтар.

Переступают с ноги на ногу, фыркают, прижимают уши кони, выдавая замерших в седлах всадников, из лошадиных ноздрей вылетают нежные облачка пара, по снегу скачут мелкие острые искорки, и нет вещи навязчивей часов! Так и норовят затянуть руку в карман, вцепиться в пальцы, прыгнуть к глазам.

– Морок, спокойно.

Жеребец понимающе хрюкает – он-то держится, а вот ты? Сбоку невозмутимо шагает синяя предвечерняя тень. Шеренга наконец кончилась, второй ряд, третий – и вот она, «мелочь» в рейтарских плащах. Штурриш, само собой, с краю, Морок приветливо взмахивает гривой: с каданской кобылой он сдружился еще у Эзелхарда.

– Новости, господин полковник? – не приподнять шляпу при виде Руппи «забияка» не может в той же степени, как и не нахлобучивать ее поглубже, заметив Вирстена.

– Новостей нет, есть предчувствие. Я вам сказал, как действовать, если случится что-нибудь непредвиденное?

– Да, господин полковник.

– Не люблю повторяться. Когда оно случится, действуйте, как сочтете нужным. Возьмите-ка мою трубу, она лучше вашей.

– У вас и конь лучше, и пистолеты.

– Пожалуй, – от выстрела порой зависит жизнь, сейчас не твоя, значит… – Обменяемся до вечера… на удачу.

– Куда ж без нее? – совать морисское диво в ольстры «забияка» не стал, заткнул за пояс, после чего всмотрелся уже с помощью новой трубы во вражеских, раздери их Гудрун, всадников, немного подумал и поморщился:

– Близковато, не больше минуты у нас будет, если коровы эти не станут мух ловить. Ну а замешкаются – так поболе. Попробуем, господин полковник! Получится или нет – как кости выпадут, но весело будет.

2

Вальдес рассеянно огляделся, выбирая, где бы усесться, дабы избежать кресла или стула.

– Тебе не отвертеться, – объявил он. – Я собираю всю компанию, выбор есть только у Давенпорта. Между тобой и гнусной, мокрой ночью.

– Думаю, – зевнул Лионель, – наш «сытный» друг предпочтет ночь. Возьми его как-нибудь в Хексберг, капитан Давенпорт придаст твоим девочкам серьезности.

– Таких не берут на гору, – Ротгер остановился на кроватной спинке, кою и оседлал. – Будут ведьмовка и Балинтова мешанка… Я ведь к тебе на предмет ближайшего будущего и Рокэ еще не приставал?

– Не приставал. Ты таким образом чтишь память дяди?

– Это мысль! Я чтил именно ее и, как всегда, несерьезно и неосознанно. Больше я не чту и тем более не ожидаю. Чего регент хочет от нас и вообще?

– Он рванул спасать Бруно и хочет нас с тобой видеть.

– Не врешь? – строго, впору покойному Вейзелю, вопросил альмиранте. – Может, он жаждет видеть тебя?

– Нас, – спокойно подтвердил Лионель. – Удачно, что ты созвал старших офицеров. Излом Изломом, но кое-что сказать им придется.

– Только праздник не испорть.

– Я его усугублю, нам придется несколько меньше умирать.

– Даже так? А Залю?

– Заля с распростертыми объятиями будет ждать восхищенная Данария в лице Салигана, но дуксам для распростирания нужно какое-то время. А Залю нужно отсутствие выбора, и оно у него будет.

– Так вот ты чем занимался эти дни, – Вальдес стащил-таки с пальца кольцо, с любопытством осмотрел со всех сторон и подбросил, – я аж волноваться начал. Гривой не потряхиваешь, удил не грызешь…

– Ты решил податься в кавалеристы?

– Не выйдет. Тогда Эмилю придется стать моряком, а этому учиться надо… В лошадях есть что-то от девочек, только они умирают; меня это не устраивает, лучше смертным буду я. Не сейчас, само собой, и не завтра. Так что ты надумал?

– Нового – ничего. Мы по-прежнему должны загнать зайцев в Олларию. Тонкость в том, как передать заразу по эстафете дуксу Салигу. Рединг сообщает, что Заль двинулся нужной нам дорогой, так почему бы нам не объединить наш первый план со вторым? Мы собирались кадельцев перетопить, мы этого не можем, значит, наш замысел должен стать для несостоявшегося утопленника очевидным: Вальдес заманивает несчастных на убой, Эмиль Савиньяк с конным корпусом идет сзади и сбоку, исключая возвращение по собственным следам, а возле озера поджидает Лионель Савиньяк. При таком раскладе Залю остается одно – удрать в единственно возможном направлении и накляузничать Рудольфу. Тебя верный короне заяц обвинит в измене и самоуправствах, о себе же сообщит, что, горя́ рвением и праведным гневом, готов совершить то, что по непонятной ему, такому верноподданному, честному и горящему, причине не делает регент. То бишь взять Олларию.

– Душевно, – Вальдес подбросил кольцо правой рукой и поймал левой. – Я, само собой, его упущу, куда мне тягаться с сухопутным генералом, но зайчик должен увидеть хотя бы тень олешка.

– Увидит, хотя долго жонглировать призраками у нас не выйдет. Устроим приличный встречный бой и столкнем разведчиков Заля с алатами и решившим развлечься поиском Эмилем. Если прибавить слухи, то до появления Раймона с морковкой хватит. Заяц помчится в Олларию не только из-за пригорающих пяток, но и в надежде в самом деле урвать свой кусок. Если выгорит, он или начнет торговаться и выговаривать у Рудольфа маршальство, или с помощью все того же Салигана одуреет окончательно.

– В Хексберг мы, было дело, прикидывали, как, если припрет, изобразить возвращение Салины с авангардом. Вернулся целый Альмейда!

– Здесь возвращаться нам. Если выйдет. Ты когда-нибудь думал, за что тебя любят девочки?

– Бррррр, – альмиранте затряс головой, как отряхивающийся кот. – А кого им еще любить? Вот за что меня любил дядюшка, я не представляю! Мы были такими разными.

– Дядюшка не подходит.

– Тебе не хватает любви?

– Мне не хватает эориев и красавцев, а прямо сейчас – еще и кошки. Когда соберутся твои офицеры?

– Мои – к десяти.

– Им придется часок-другой подождать. Ты у нас наполовину бергер, сегодня – Излом, так что слезай и пошли за снегом.

3

Впереди полыхнуло, в глаза брызнула пламенная россыпь, сразу золотая и кровавая, словно закатное солнце было из хрусталя, словно оно разбилось… И тут же дикое, залихватское «Ай-йя-я-я!» за спиной и сбоку. «Забияки»!

Два десятка лошадей срываются в дикий галоп, несутся к ослепшей церкви. Их провожает низкое солнце, оно еще на небе, оно успело стать красным, оно предупредило, подало сигнал, отразившись от вылетевших наружу стеклянных осколков. Для карауливших каданцев этого хватило, а вот ты, герой и умник, не понял, чудом не захлебнувшись в накатившем алом мареве. Ничего, вынырнул, а теперь соберись! Тебе сейчас драться, причем красиво, по-торстеновски. Так, чтобы оценили и подонки с китами, и свои.

Размеренные движения, спокойствие, уверенность – на тебя смотрят. Пока лишь три десятка рейтар, но начинать им. Роты, полки, армии завтра подхватят то, что закрутится здесь и сейчас, лихо закрутится, впору воспеть. Лет эдак через четыреста, когда нынешние смерти, глупости, ошибки станут «былыми деяниями»…

Незнакомый мутноватый окуляр, как может, приближает стену и распахнутые ворота, сквозь них видны кусок двора и храмовое крыльцо. Церковные двери настежь, вверх по лесенке блохами скачут крохотные фигурки, исчезают в черноте. Точно, внутри началось… Что творится у коновязи, отсюда не видать, но вроде никто не мечется, ни люди, ни лошади, а чем занят эскорт?

Поворот, в поле зрения трубы – чужие рейтары. Ага, только проснулись! Суета, толкотня, но первые, пусть и вразнобой, уже тронулись навстречу летящим к воротам снежным вихрям. Где-то с десяток, не больше, остальные топчутся, ошалело вертя головами. Похоже, Штурриш успевает, ты бы тоже мог… Нет, не мог. Сегодня фок Фельсенбург первым не нападает, сегодня только защита, только праведный гнев, но вдруг мелочь вытащит хотя бы кого-то?! Брат Орест должен продержаться…

Скачущие «забияки» окончательно закрывают то, что творится за воротами, первые доскакали, кинулись внутрь, что там сейчас – можно лишь гадать. И ждать. Если повезет, каданцев с добычей, и в любом случае – боя.

Вытаскивать, даже трогать часы было непристойно, и Руппи считал удары сердца, а китовники приближались и не успевали – малышня уже вылетала со двора. Треснуло несколько выстрелов – впустую, никто не упал. «Забияки» в самом деле быстрее – разрыв между всадниками растет, причем шустро, только хватит ли выносливости у лошадей? Штурриш уверял, что хватит, и с избытком. Мол, и до самого лагеря пронесемся…

Время стоит, сердце колотится, солнце все сильней наливается кровью, и с ним вместе краснеют снега. Каданцы пролетают мимо, двое – с грузом. Кто?! Хоть бы брат Орест и… брат Селины…

Десяток во главе со Штурришем, окружив «добытчиков», несется дальше, остальные разворачиваются, пристраиваясь к рейтарам Руппи. Следом накатывают китовники, топот копыт и звяканье железа раздаются и сзади – Рауф, как и велено, выводит своих. Сбоку подскакивает сержант, помощник Штурриша.

– Господинкх… полковник, там кхе… – «забияку» душит кашель или не кашель? – Чуть не… кхе… в куски. Звери какие-то! Хуже техкх… обозныкх… Рычали, визжали. Святого отца забрать… кхе… успели, живой ли – не скажу. Пленный есть, точно живой.

Брат Орест мертв. Откуда это знание? Почему именно сейчас, вместо надежды, которой, по идее, должно прибавиться?

– Для начала спасибо, прочее – вечером. – Он не удивлен, совершенно не удивлен. Зол, раздосадован, это да, это есть, и еще пустота… Будто дерево в аллее спилили. Была ель, осталась дыра, но с дырами как раз ясно. А вот на кого злоба и с чего досада, не поймешь, и разбираться совершенно не время, китовники уже рядом. Не рейтары, горные егеря, они быстрее, а рейтары свернули во двор.

Егеря с галопа переходят на медленную рысь, ровняют ряды, подтягиваются отставшие. Осаживают. Рожа офицера кажется знакомой, но при фок Гетце болтался другой. Того хотелось убить на месте, этого – вспомнить.

Два отряда стоят друг напротив друга готовыми к драке волками. Теперь убрать трубу, выслать мориска вперед, упереть руку в бок, пусть смотрят, кто-нибудь да узнает.

– Приготовиться! – командует сзади Рауф. Молодец, удачно подгадал, ни раньше ни позже, в самый раз.

– Морок! – можно было коленом, но захотелось услышать свой голос, просто услышать. – Вперед.

Сумасшедший прыжок – и вот он, егерь. Где же мы встречались, балбес?

– Ну что, покорители гор? – а теперь в самый раз ухмыльнуться. – Кого легче было убивать, монаха или старика?

– Фрошеры… Они начали…

– Старик с адъютантиком? Двое против двух дюжин? Даже не смешно.

Парень хватает ртом холод, пытается думать. Десять… восемь секунд на ответ дать можно. Раз, два…

«Назад, – внезапно требует с церковного двора горн, – под знамя».

Ветра нет, но нет и шума. Ледяной вечер подхватывает кавалерийский сигнал, подбрасывает к еще бледной луне.

Китовники переглядываются, они смотрят человеческими глазами и не хотят драки. Офицер подбирает поводья, сейчас повернет.

– Стоять, капитан! И запоминать. Я, Руперт фок Фельсенбург, за сегодняшнее спрошу. Не с вас, вы просто ждали, – с вашего фок Гетца и с не вашего фок Ило. Господа командующие могут считать себя вызванными и не могут увильнуть, если, разумеется, считают себя варитами. Вот теперь проваливайте!

Капитан, вряд ли соображая, что творит, отдает честь полковнику и разворачивает коня. Горн все еще надрывается, созывая тех, кто слышит. Громко, неистово ржет, будто проклинает, Морок… Ты кричать не вправе, конь это сделал за тебя, а теперь расцепить руки и поднять трубу. Рейтары давно втянулись во двор, не закрыв ворот, – и теперь там какая-то суета… Судя по тому, как взблескивают на замахах клинки, кровавая. Но если наших уже убили, кого рубят сейчас?

4

Последнюю свою шутку дурного тона Лионель помнил отлично. Дело было у Анри-Гийома, упивавшегося своей верностью королеве, пусть вдовствующей и по сути низложенной, герцога это лишь распаляло. Посетителей замка встречал портрет августейшей четы во всем блеске профуканного величия; во избежание ссор это принималось как данность, благо Алису держали во дворце и выводили на обязательные церемонии. Подлинные правители Талига считали возню с королевой-матерью примирением, наследник Савиньяков не считал никак, его просто взбесило отсутствие в парадных залах Старой Эпинэ маршалов Шарля и Рене. Ночью венценосные супруги были отделаны в лучших лаикских традициях.

Хозяин на гостей не подумал и сразу взялся за внуков, отчего Ли почувствовал себя свиньей. Он бы признался, если б не мать. «Рыцарю чужой гусыни полезно усомниться в безмозглой покорности домочадцев, – отрезала она, – но ты, дитя мое, удручаешь. Где изящество? Где неповторимость? Изволь впредь выражать свое мнение так, чтобы его никто не присвоил и никто не подделал». Ли изволил, но сегодня манерами пришлось пожертвовать, он не для того резанул многострадальную руку, чтобы отступить перед вылизанной до сияния лестницей. Проныра, кажется, думала так же. Кобыле не терпелось познакомиться с апартаментами Повелителей Молний, и Лионель послал варастийскую красотку наверх. Звякнула, высекая искру, подкова, запахло гарью, лошадь уверенно взбиралась по белым ступеням, и ступеней этих было куда больше, чем в любом из известных Савиньяку дворцов.

Кобыла бодро цокала по мрамору, ловили солнце развешенные по стенам трофеи, а впереди важно золотилась тяжеленная рама с кем-то героическим в реющем алом плаще. Ни сырости, ни плесени, ни гнусных картин… Очень может быть, что из-за Проныры, опередившей кошку, изо всех сил цеплявшуюся за куртку Вальдеса. И раньше умудрявшаяся открывать дверь конюшни варастийка зачуяла что-то любопытное и, напрочь губя снежную девственность, потопала прямиком к Ли. То, что она срывает бергерский ритуал, Проныра не знала; впрочем, лошадь можно было водворить в денник, а кошку бросить по другую сторону дорожки. Савиньяк так бы и поступил, собирайся он брататься с Ротгером всерьез, но маршал искал дорогу в закат, а закат, осень, молнии и коней древние отдавали одному богу. Или демону.

Вскочив на неоседланную кобылу, Савиньяк проехался притихшим двором, воскрешая в памяти черно-красные тени самого безумного из своих закатов. Ненужная кошка перебралась на плечо альмиранте, в голове забился знакомый мотив с новыми словами.

– «С белым снегом смешается кровь, – протянул адмирал, – с белым снегом…»

– Примерно, – не стал вдаваться в подробности Ли, хватая руками поющий холод. – Отойди, не нужно смешивать следы.

Вальдес зыркнул не хуже злящегося Моро, но отступил. Сегодня он был маяком, а Ли кораблем, который будет плыть, пока не ополовинятся водяные бочки, а потом повернет, то есть попробует повернуть, хотя сперва нужно уйти, и это Савиньяку удалось. В целом расчет оказался верным, только с местом он промахнулся: собирался в зимнюю Лаик, угодил в осеннюю Эпинэ, причем верхом и сразу во дворец, на разросшуюся от былых триумфов лестницу.

– Ты где? – весело спросило истрепанное знамя с молнией.

– Кажется, в Старой Эпинэ, – не стал скрытничать Ли. – Который час?

Все шло, как задумано: один пробивался незнамо куда, другой со стилетом и эсперой прикрывал.

– Успеваем пока, – заверила реликвия и замолчала. Штандарты Двадцатилетней и увитые орденскими лентами шпаги остались далеко внизу, рыцарские мечи и щиты с грубыми рисунками тоже закончились, уступив место гребенчатым шлемам. Конца антикам было не видать: Золотая Анаксия украшала сей мир дольше империй и королевств, даже вместе взятых. Монотонность начинала раздражать, и, поравнявшись с чем-то приглянувшимся ему копьем, Савиньяк спешился. Результат сказался немедленно – солнце погасло, а лестница утратила парадную бесконечность. Внизу темнел памятный с детства вестибюль, вверху, совсем рядом, красовался возрожденный портрет. Отнюдь не великий Франциск в черно-белом и Алиса в голубом величаво и глупо таращились на гостя, а за их спинами горела Тарника. То крыло, которое предпочитали уже Фердинанд с Катариной…

Оставшиеся до величеств ступени Лионель преодолел неспешно, ведя Проныру в поводу. Старую Эпинэ он знал, хоть и хуже, чем Гайярэ. Самым разумным казалось начать обход замка с башни, где Ойген обнаружил вернувшегося наследника и умирающую хозяйку, а закончить в усыпальнице возле гробницы Левия. Смущала лошадь, протащить которую крутой винтовой лестницей, даже угодив в морок, представлялось затруднительным. Оставить бродить по залам? Прогнать? Вывести в парк, если такое возможно? И чем это обернется для всей затеи? Раз уж ты, наплевав на бергерские традиции, променял кошачий след на конский, выжми из этого все, что можно и нельзя…

– Многовато кровушки, – буркнул незримый Ротгер. – Сам вернешься?

– Позже, – откликнулся Лионель, поднося к глазам руку, на ней белели полоски шрамов; крови не было, то есть не было здесь.

В лицо дохну́ло горелым – в картине жгли мясо, причем наполовину загороженный Алисой дымный пейзаж успел измениться, теперь горела не Тарника, а какая-то церковь. По закатному небу гарцевали дымные всадники, между ними носилось воронье…

Проныра за спиной хрюкнула и попыталась положить голову на плечо, от чего мир немедленно похорошел. Дымные всадники на полотне стали прозрачней, небо – светлее, и это при том, что располыхалось не на шутку! Шитая золотом Алисина голубизна в закатных отсветах полиловела, по щеке королевы катилась тяжелая слеза, а король сгинул, позволив разглядеть пыльную дорогу и на ней двоих. Кажется, военных, кажется, талигойских.

Брякнули удила – Проныра замотала головой, рвущаяся с картины вонь ей не нравилась, и немудрено. Там жгли не только мясо, но и волосы, перья, шерсть, конские гривы. И порох. Там воевали…

– Возвращайся, – посоветовал рассеченный молнией штандарт, и по-своему он был прав. Вернуться Савиньяку хотелось, но это не значило ровным счетом ничего. Прикинув ширину лестницы и простенка, маршал прикрыл глаза, вспоминая предыдущие приключения. Мысленно прогулявшись лаикской галереей от фамильного портрета до камина, Савиньяк позволил себе вернуться в Эпинэ. Стены и реликвии остались на прежних местах, изменился лишь портрет.

Лиловая Алиса уже не плакала – рыдала, нарисованное небо стало черным, но отблески пожара освещали дорогу и ставшую заметно ближе пару. Первый, какой-то скособоченный, вел второго за руку, как водят слепых. Окажись все по одну сторону рамы, Савиньяк смог бы разглядеть путников в трубу и даже узнать. Если встречал прежде. Маршал не отрывал взгляда от картины, но движений не видел, просто мужчины, а это без сомнения были мужчины, приближались, становясь больше и темнее – солнце зашло, пожар затухал…

Неуклюжие фигуры, льющая слезы чужеземная королева, запах войны, привычный и при этом странно отталкивающий, зачем все это? Его ждут алаты, кончается год, горит синим пламенем ведьмовка… Пора, но он ничего не узнал, вернее – не понял, а надо успеть хотя бы пробежаться по дворцу. В Старой Эпинэ не одна лестница, и картина тоже не одна.

– Прощайте, сударыня, – Лионель кивнул королеве, которую не желал признавать таковой даже в бреду. Августейшая гусыня, само собой, не ответила, но мгновенье спустя сквозь плач проступила улыбка. Алиса была довольна, но радовать дриксенскую чуму в планы Проэмперадора не входило, ее место вообще было в другой рамке, ускакавшей с нарочным в Эйнрехт. Любопытно, что осталось от миниатюры с Неистовым, если, конечно, осталось… Фридрих мог растоптать злополучный презент, Гудрун – прижать к груди, Марге – выковырять изумруды, дабы традиционным способом освежить варитский венец… Мысли клубились ужи́ной свадьбой, королева тихонько отступала в глубь картины, она почти поравнялась с бредущей парой.

В какой момент в лаикской галерее появился Эмиль, Ли не заметил, очень может быть, брат так же выступил из чужого пожара, проваливаясь в граничащий с небытием бред. Себя, вырывающегося из увешанной картинами западни, Савиньяк не видел, но там тоже были дымы, люди и кони, а мостом меж полотнами и бредом стали сперва кровь и проливший ее клинок, а потом огонь. Из двух возможностей он выбрал камин, но ведь была и другая… Она и сейчас есть, а значит, вперед!

Выхватить кинжал, полоснуть по недопорченной четверть века назад картине, вскочить в седло, сдерживая ошалевшую от охватившего холст пламени лошадь. В раме бушевал огненный шквал, поглотивший королеву, ночь, путников. Нестерпимо жаркий ветер опалял лицо, но горящей свалкой больше не пахло. Камин с двумя мертвыми гербами скрывал выход, а что прячет это пламя? Закат? Древний город? Незнакомца в красном плаще? Забытое? Невиданное?

Ли мог гордиться, обошлось без шпор; кобыла всхрапнула, будто пожаловалась, и гигантским – Моро бы позавидовал – прыжком влетела в огонь. Брызнуло что-то вроде расплавленного золота, а может, это разбилось солнце. Где-то били пушки, где-то рычал гром, наискось метнулась горящая птица, пылала и грива Проныры; если б не сон малыша Арно, было бы страшно. Позади встала багровая стена, впереди полыхала другая, горели травы, сгустками огня металось воронье, и только двое на дороге оставались людьми. Их можно было обогнуть, Ли бы это сумел даже сейчас, но…

– Вон! – Так бы он рявкнул на братцев или на собаку, если б она у него была. – Кругом и домой! Марш!

Слепого мальчишку сбила грудью Проныра, старик как-то отскочил, мелькнула генеральская перевязь. Почти ставшая огнем кобыла уже не ржала, рычала, летя навстречу пламенной стене. Впереди ударила молния, породив нечто вроде волны с рыжим гребнем, к ней с того, что назвать небесами не получалось, тянулся перевернутый смерч. Молния саданула вновь, совсем рядом, расколов огненное поле, светлая широкая тропа уводила в сторону и назад, звала, приглашала, манила солнцем и синевой.

«Белым снегом укроет следы, белым снегом…»

– Не вмешивайся! – заорал Ли Вальдесу, который то ли слышал, то ли уже нет, и светлый поворот затянуло дымом. Огненная волна сплелась со смерчем, теперь пламя росло из земли, как пшеница, взлетало фазаньими выводками, свивалось в рыжие хлысты, Савиньяк их почти не замечал, зная одно – доскакать. Было страшно и было нужно, а значит, не так уж и страшно.

5

Развалюху с чудом уцелевшим флюгером на обглоданной ветрами крыше Руппи помнил, она торчала точно на полдороге к церкви, которую теперь уж точно никто не освятит. Погони не было, и, судя по всему, уже не будет, так чего ползти похмельными червями? Фельсенбург тронул теперь уже безоговорочно свой палаш и перевел Морока в полный галоп. Мориск рванул, будто понимая, что названная своим именем беда лучше надежды с ее розовым ядом. Брат Орест погиб, погибли все… Глядевший в небо Глауберозе, его вряд ли знавшие, что едут умирать, ветераны, очень спокойный фрошерский генерал и переставший улыбаться Герард. «Кошка нуждается в корзинке»… Кошка очень боится псов, но прыгнет на них, когда нужно спасать котят. Люди тоже прыгнут и тоже спасая – друзей, родню, дело. Не все, конечно, но рэй, как же его, Калерадо, что ли, смог. Осталась сестра, наверняка еще кто-то. Если удастся выкрутиться, надо ее найти, отдать парню должное, пусть и посмертно, что-то привезти… Не деньги, денег Селина не возьмет, как не взял бы старый Канмахер.

Крыша с погнутым жестяным ягненком уходит назад, солнце валится за горизонт, заливая все кровью издыхающей наконец осени. Пусть проваливает и забирает с собой всю дрянь, которую сможет поднять! Шарить в карманах на скаку трудно, но Руппи удалось вытащить завалявшуюся монету, с полпригоршни орешков и часы. Вот и отлично!

– Убирайтесь, – выкрикнул Фельсенбург, зашвыривая дорогущую пакость в окровавленный сугроб, – в Закат, к кошкам, к тварям… Прочь! Подавитесь…

Вдогонку за часами – орехи и золото, меченый лебедем кружок напоследок вспыхивает, если следом скачут жадные придурки, могут и подобрать. Пальцы расстегивают ольстру, заряженный пистолет ждет боя…

Короткий взгляд через плечо – никто не сворачивает, не бросается поднимать беду, то ли не заметили на скаку, то ли дела в армии не столь уж и плохи. Скачем дальше, впереди что-то блестит – мушкеты, и вряд ли это случайность. Если б горников не отозвали, уже вовсю бы шла рубка, если б горников не отозвали, сумасшедший Фельсенбург со своей полусотней, огрызаясь, пятился бы от двух сотен китовников.

Красные снега, красное небо, знакомые красные мундиры. Авангард Рейфера! Куда-то шли, почему-то встали… Аккурат на пути ожидаемой погони. Морок послушно переходит на кентер, подавая пример тем, кто сзади, нет, лучше строевая рысь и каменная морда. Как у фрошерского Заразы.

Солдаты вертят головами, переглядываются, длинный офицер… капитан, и даже знакомый, выступает вперед. Конечно, можно объехать…

– В чем дело?

– Господин полковник, нас в самом деле предали?

– У вас есть основания предполагать подобное?

– Только что мимо нас галопом проскакало десятка два каданцев, один крикнул о предательстве.

– Я бы скорей назвал это подлостью. – Хоть бы сказали, что можно говорить, а что нет, начальнички! А… Не врать же! – Китовники убили графа Глауберозе и, весьма вероятно, брата Ореста… духовника командующего. Фрошеров, которых сами же и пригласили на переговоры, тоже прикончили, зачем и почему – непонятно. Будьте настороже, мало ли чего «эти» выкинут.

– Будем!

Вот и начинается, но почему горники повернули? «Всех под знамя»… Не рассчитывают же ублюдки, что Южная армия спишет им Глауберозе?!

Морок фыркнул, предлагая продолжить скачку.

– Нет, – рыкнул на себя и на жеребца Руперт. – Рысью.

Черной ниткой по красным снегам, обгоняя драку, догоняя смерть. Закат – отличное время, чтобы поджечь фитиль, но грохнет с рассветом. У въезда в лагерь идет молебен, мимо не проскочишь. Учись, полковник, пока живы «львы»!

Сладковатый запах кесарского глинтвейна, обветренные физиономии, сразу растерянные и яростные. Перед Фельсенбургом расступаются быстро, впору себя поздравить… В другой день! Приглушенный ропот, пляшущие по пуговицам и эфесам непонятные блики – от заходящего солнца не дождешься, а факелов еще нет, рано… Пения не слыхать, то ли отслужили уже, то ли разговор с Создателем прерван ради разговора с армией. Гвардейцев много, затеряться в такой толпе не штука, но тебе на запад, к уходящему в землю алому кругу. Ветер, словно издеваясь, пахнет праздником, из сотен ртов вырываются облачка пара – начинает холодать, и резко. Толкучка сменяется подобием шеренг, со спины коня уже можно разглядеть переносной алтарь и то, что рядом. Отец Луциан в парадном облачении, полковые священники, служки и кто-то неподвижный на расстеленном плаще. Штурриш, прижимая руки к груди, что-то объясняет, слов сквозь гомон не разобрать. Бруно с доброй дюжиной генералов слушают каданца, все тепло закутаны, только Хеллештерн в одном мундире. Так вот чей плащ…

Мотает головой, косится на всадника Морок – предупреждает, о чем? Мертвецы и кровь мориска не волнуют.

Луциан поднимает руки, гомон стихает. Пара «забияк» вытаскивает вперед кого-то в драном офицерском мундире. Эйнрехтец. Судя по перевязи – полковник, судя по визгу – крыса!

### Глава 7. Гайифа. Речная Усадьба и окрестности. Талиг. Фалькерзи. 400-й год К.С. 24-й день Осенних Молний

1

Булано-пегий двухголовый жеребенок вовсю хрустел морковками. Одна голова ела быстрее, и у нее под черной гривкой виднелась белая звездочка.

– Близняша, – повторял, как заведенный, Пагос, у ног которого лежал обзаведшийся черными пятнами Калган. – Близняшка…

Первая морковка кончилась, голова со звездочкой фыркнула и попыталась обмусолить парню ухо, вторая еще угощалась.

– Господин, они все тут, – Пагос бережно отстранился от создания, которому надлежало вызывать оторопь. – Рысаки, охотничьи, выездные, все… Кроме малышни, то есть пони.

– Наверное, пони были не нужны, – глухо сказал Агас, и Карло вспомнил поначалу показавшийся добрым сон с Гирени, стратегом и длинногривой лошадкой.

– Наверное… Простите, вы желаете посмотреть?

– Да, – подтвердил Капрас, которому захотелось убраться еще и отсюда. – Нашлись лошадиные книги, или как вы их там называете, на всю конюшню. Похоже, три из Белой Усадьбы.

– Это очень удачно, господин. – Пагос сглотнул, крашеный саймур вскочил и с каким-то мурлыканьем сунулся под руку вновь обретенному хозяину. – Я многого не помню. Господин граф и господин Харалакис, старший конюх, могли рассказать любую родословную, а я…

– Малому Северорожденному Славному корпусу нужны в должном количестве достойные верховые и упряжные лошади, – поспешил на подмогу Фурис. Карло с облегчением взял из корзинки морковку и протянул двухглавке, а он-то думал, что конь на футляре для писем получился таким по косорукости художника! И какая муха укусила Турагиса, когда он выбирал себе знамя? Двуглавые жеребята и телята приносят беду, Близняша и принесла. Помиловавшему уродца бедняге графу, его дочкам, всей Белой Усадьбе, а теперь еще и Турагису… Кто следующий? И что с этой Близняшей теперь делать, отправить следом за стратегом или куда-то пристроить? Ни о чем не подозревающая нечисть высунулась из денника и вовсю тянулась обеими мордами к пятнистому Калгану. Хмурый Агас изучал опрокинутое ведро, Фурис все еще объяснял Пагосу, в чем будут заключаться его новые обязанности, парень робко возражал в том смысле, что мало знает и никогда ничем не командовал, но спорить с доверенным куратором? Все возражения стремительно шагающий к генеральству писарь знал лучше возражавшего и был, в отличие от отца Ипполита и Лидаса, непрошибаем.

Карло Капрас круто повернулся и, подавив глупое желание пнуть и так опрокинутое ведро, почти выскочил из конюшни. Валявшиеся на самом виду трупы убрали, но до праздничных атрибутов Фурис не добрался, и незлой ветерок вовсю шевелил радужные флажки и два знамени, на одном из которых красовалась ставшая взрослой, злой и золотой Близняша. Факелы уже горели, и вряд ли в честь праздника – в захваченной крепости не должно быть темных углов, хотя какая из сельской усадьбы крепость? Не Фельп, даже не Гурпо…

Пора было убираться к себе и встречать Зимний Излом. Начинать новый год в мародерском логовище маршал не собирался, хотя дом был не просто удобен, но готов к празднику. Капрас никогда не страдал чрезмерной щепетильностью, только, не болтайся рядом Фурис, трофейное вино отправилось бы в речку вместе с заботливо приготовленным угощением. Доверенный куратор был рачительней командующего, он нашел применение всему, что успел осмотреть, но поместье было слишком велико, а день – короток, и зануда согласился прервать инспекцию после осмотра конюшен. Карло тоже согласился. С тем, что бросать на произвол судьбы отменно налаженное конное хозяйство нельзя. Бросать на произвол судьбы вообще нельзя, однако ж бросают – людей, государей, провинции, армии.

Маршал ежился, глядя на быстро темнеющий плац и вышагивающих от знамен к воротцам и обратно часовых, потом позади стукнуло: Агасу то ли надоело слушать предназначенные не ему указания, то ли капитан счел своим долгом присмотреть за начальством.

– Вышел? – хмыкнул Карло. – Мститель…

– Смерть – это еще не месть. Старая гадина убралась в Закат, не поняв, что ей конец.

– Я верую в Создателя! – отрезал Капрас. – Наше дело не позволить мародерам резать людей, а казни, если ты вдруг забыл, дело не гвардейское[7].

– А меня разжаловали, – напомнил Левентис. – Пьетро может верить во что хочет, но мне нужна справедливость здесь, и желательно немедленно.

– Потерпишь!

Агас не огрызнулся, но и не ушел, так и стоял рядом, разглядывая улиткой вползающую на крышу луну. Фурис с Пагосом застряли в конюшне, видимо, осматривали лошадей, вдали хлопнул одиночный выстрел, потом зацокали копыта и показался всадник… Микис!

Испугаться за потесненную навалившимися делами Гирени Капрас не успел, слуга довольно ловко, хоть и без гвардейского шика, спешился, шмыгнул носом и сообщил позабытым возле двери конюшни вилам:

– Готовиться ж пора, до праздника всего ничего! Барышне радость обещали, а теперь они одни и очень расстроены, а еще палатка… В ней разве красиво сделаешь? И с «Вечером» припозднились, не пропитается! «Вечер» утром резать надо, чтоб пропиталось, а теперь барышня плачут…

– Хватит! – Карло отвернулся от зудящего слуги и рявкнул в черную теплую дыру: – Фурис, заканчивайте там с делами, едем!

2

Они мчались, видимо, степью. Под горячими ветрами гнулось, осыпая искры, пламя, а впереди рвал тучи черный смерч, все сильней напоминая башню, над которой кружат то ли клубы дыма, то ли тучи. Словно льдины в водоворотах Хербсте. Льдины… Не лучшее сравнение для Заката, если это Закат, хотя похож – горячо, неблагостно и… прекрасно!

Лионель исхитрился и глянул на свои ноги, они пока существовали, сжимающие свитые из искр поводья руки – тоже, зато Проныра стала огнем, оставаясь при этом лошадью. Такова природа Заката или дело в самой варастийке, и байки, возводящие рыжую степную породу к грозовым жеребцам, не такие уж байки?

Справа, будто в ответ, вспорола багряную жуть молния, породив очередную, на глазах затягивающуюся тропу. То ли путь назад, то ли ловушка, но башня всяко важнее. Пока есть башня, пока Проныра в силах скакать, а ты – думать, сворачивать нельзя. Башня может оказаться западнёй, тупиком, смертью, а может открыть дорогу если не тебе, то Росио, Придду, Райнштайнеру, кому-нибудь еще не родившемуся, кто поймет и посмеет. Кому-то синева и белые тропы, кому-то – пламя, не самый худший закон мироздания.

– Э-гей! – крик выходит звонким, как на берегу. Вдогон крику летит «фульгатский» посвист – «Я здесь! Я нашел важное! Все сюда!».

Кого он зовет? Кто услышит? Кто откликнется? Забавно, если сам Леворукий.

Очередной зигзаг. Облака – это все-таки облака, а не дым – крутит все неистовей, чего-то требует гром, о чем-то просит ветер. Если башня исчезнет, он спрыгнет и проверит, каков Закат для пешего, всадника огонь не трогает, и звуки пламя тоже не слизнуло.

Дальнее ржанье, близкий гром. Теперь по сторонам танцуют вихри, малыш на Мельниковом удирал от похожих, и ведь удрал! Черно-красные змеи изгибаются женскими фигурами со вскинутыми руками, и это тоже красиво. Меж пляшущих колонн проскальзывает золотой неоседланный жеребец, вскидывается на дыбы, разворачивается, летит рядом. Порожденный закатом, он сильней Проныры, сильней и быстрее, но идет с кобылой ноздря в ноздрю. Не мориск, мориски меньше, хотя стать та же, и не только стать – Грато вел бы себя так же. Новая молния рождает новый разрыв. Путь из Заката в Рассвет? Может, и так, утро не враг вечеру, а день – ночи, разве могут враждовать берега? Только в эсператистских мозгах, да и то не в лучших…

Гривастый спутник встает на свечку, призывно ржет… Давненько ты не ездил без седла, а без уздечки и вовсе никогда. Проныра старается, как же она старается! Бросать лошадей – подлость, бросить свою лошадь еще и глупость, но золотой явился за тобой, а ты идешь до конца! До любого. Белая тропа уже совсем рядом, ухватиться за чужое пламя, привстать, прыгнуть.

– Домой!

Грато знает этот приказ, варастийка тоже. Хуже, что кобыла вряд ли представляет, где тот дом, и все же…

– Домой, Проныра! Домой!

Не слушает, мчится наметом, почти стелется по огненным колосьям. Ее выбор, а вихри отстали. Небо становится небом, трава – травой, пусть и рыжей, впереди полыхает закат, огромное солнце висит над старой башней. Рокэ видел такую, но войти не смог, туда вообще не войдешь, по крайней мере из Гальтар, а из Заката? Скачка все стремительней, хотя куда уж больше! Грохочут копыта, грохочет прибой – он-то здесь откуда? Наперерез метнулась длиннокрылая птица. Альбатрос…

Запах дыма, полыни и поздних цветов, запах осени, памяти, дорог. Башня приближается, растет, здесь она не морок, эдакий черный столб на границе земли и неба с вечным солнцем над зубцами. Уж не ее ли вариты назвали маяком, тем самым, что гаснет в Излом? «Пепел должен остыть», – объяснял Ойген… Да, горячий пепел выгребать трудно, но и холодный сам собой не уберется; за маяками смотрят, маяки зажигают, как истинные, так и ложные. Издали огонь маяка кажется низкой звездой, но у звезды-костра не может быть одинаковых лучей. Выходит, вот он, ответ, или слишком просто? Уцелевшие «львы» либо скрытничают, за что их осуждать не приходится, либо сами тычутся в разные стороны в поисках неизвестно чего. Если так, на выход из тупика можно налететь лишь случайно, и единственная тропинка – кровь, которой клялись. Настоящая кровь… Ее еще нужно найти, потому что твоей на все не хватит.

Конский бег становится тише, лошади переходят на рысь, потом на шаг, и вот он, морок, сказка, призрак, пугало.

Стена словно отлита из черной стали, но это камень, темный, блестящий, неповторимый… Хорошо, что Рокэ трогал Кольца Гальтар и башню Беньяска, сверкающий монолит не удивляет, он такой, каким и должен быть. Вопрос, есть ли здесь вход? За башней встает что-то вроде застывшей волны из такого же камня, коням не пройти. Тебе тоже, но к стене льнут гибкие лозы, эта понсонья еще жива, она не убьет… Пахнет морем и травной горечью, совсем как в Алвасете, багряные соцветия тянутся к самому лицу, они сразу и смерть, и жизнь. Вдали, там, оттуда он прискакал, бушует гроза, а здесь стрекочут цикады, вечер, покой… Сапоги касаются осенней травы, в лошадиных глазах плавают звезды. Обычные, вечные, яркие – лечь бы на спину и смотреть, но погасший маяк – это неправильно; маяки должны гореть, а моряки – возвращаться и возвращать.

Лозы понсоньи кажутся прочными, главное, не повредить соцветий, но тебе случалось открывать гайифские шкатулки, разница не столь уж и велика; смерть, которую нужно обойти, только и всего. В семействе Савиньяк никогда не рождались близнецы и вряд ли родятся впредь. Эмиль повторяет отца, Арно – Эмиля, а ты никого не повторяешь, ты появился, чтобы пройти закатной дорогой, ты ею прошел. Почти… Осталось забраться наверх, вытряхнуть старый пепел и зажечь маяк. Скорее всего, кровью, иначе с чего бы первородные ею клялись?

3

Пьетро очередной раз не соврал: Гирени проснулась отдохнувшей и бодрой, пожалуй, даже слишком.

– Лучшэ праздноват в балшом доме, – тараторила кагетка, – там всо гатова. Старый Сэрвылый гаварыт, ты будеш там на мнэ женытца. Он балшой стратег, и он тэбэ велыт, но если ты нэ хочешь, нэ надо! Пуст тэбэ будэт харашо, кагда муж нэ хочет жену, ему плохо, илы он ее убывает и женытся, как ему харашо…

– Погоди, – попытался прикрикнуть Капрас, до смерти довольный, что в часе езды от Речной Усадьбы сыскался сносный трактирчик. – Будет тебе и праздник, и подарки, только завтра. Подарки сплюшцы таскают, так что лежи тихо, а то спугнешь.

– Пуст! – немедленно шмыгнула носишком Гирени. – Старый Сэрвылый обещал брат мэна на пыр с табой. Я хачу выдет, как будэт красыво… Гдэ мое красывое платье, я должна его надэват! Мнэ его прывозылы издалэка, чтобы я тыбэ нравылась! И гдэ мая дура-курка, она мэна прычесает.

– Курка? – не понял Карло. Что говорить кагетке про Турагиса, и говорить ли, маршал пока не решил, а Пьетро тактично убрался.

– Курка глупая, – объяснила девчушка, – она мнэ служит, ее мнэ дарыл старый Сэрвылый. Гдэ он? Он тэбэ скажэт, что мэна нужно на пыр!

– Гирени, его нет.

– Ты мэна забырал ы нэ сказал стратэгу? Зачэм? Он хароший, он мэна лубыт, он будэт на тэба ругатца!

– Не будет! Гирени, мне пора к моим офицерам, а тебе пора спать, завтра мы поедем…

– Нэт! – Сейчас разревется, и что с ней такой делать?! – Нэт!.. Прышлы мнэ мою курку и платье, и сэргы с бусамы… Я сэгодна хачу быт красывой и нэ хачу спат. Сэрвылый обещал, я саду радом с табой и всэ станут сматрэт…

Девочка ничего не знала и хотела праздника, который ей обещали. У нее было красивое платье, очень похоже, с кого-то снятое, бусы и сережки. Ей обещали подарки, дорогие, куда дороже, чем он мог себе позволить, она бы сидела рядом с «лубымым», на нее бы все смотрели… Бацута!

– Гирени, – Капрас сжал тоненькие запястья, – попробуй понять. Турагис… Старый Сервиллий собрал разбойников, они грабили и убивали людей на дорогах. Я не мог позволить им это делать, мне пришлось… его остановить. Сейчас я должен идти, а тебе надо спать. Завтра мы поедем за подарками, потом я отвезу тебя к епископу…

– Нэт! Лучше оставлай мена у Сэрвылыя. На дорогах всэ бэрут, когда война и нэт умного казара, а твой казар поганый щенок и нычего нэ знает. Сэрвылый бэрот для дэла и нэмного для мэна, он мэна лубыт…

– Он тебе рассказывал? – не поверил собственным ушам маршал. – Про то, откуда у него… сережки?!

– Стратэг Сэрвылый брал у труслывых, и еще у подлых, чтобы гнат врагов от вашей Паоны. Так всэгда дэлают, когда надо много нужного покупат, а дэнег мало.

– Больше не будут! – рявкнул Карло и выскочил из жарко натопленной комнатки в другую, еще меньше. У двери на покрытом вязаной накидкой сундуке клевал носом Йорго. Подслушивает адъютант или нет, Карло до сих пор так и не понял, но сейчас парень слишком умаялся.

– Найди хозяйку, – распорядился он, – только быстро, и отправь к госпоже, она ложится спать! Люди собрались?

– Не все еще.

– Хорошо… Ну и жарища!

Маршал как мог спокойно спустился на первый этаж, где в общем зальчике радовал глаз разукрашенный зеленью и бумажными цветами стол, у которого священнодействовал Микис. Рядом крутились хозяин заведения и два его сына, Микис хмурился и зудел. Мимоходом услыхав, что никакого обращения в провинции не понимают, вот и кладут ножи не тем боком, а вилки и вовсе как грабли, Карло вышел на закрытую веранду, где чинно беседовали приглашенные.

Фурис что-то объяснял артиллеристам, Василис с Николетисом наперебой вспоминали какие-то прыжки через рогатки, отец Ипполит квохтал над растерянным Пагосом, а стоявшие наособицу Пьетро с Агасом чему-то улыбались. Глянешь, не зная, вроде бы все разбрелись по разным углам, но – внезапно понял Карло – эти люди вместе, причем надолго! В корпус их занесло разными дорогами, из Кагеты вернулись уже хорошие знакомые, но друзьями, если не больше, их сделали слухи о морисках, проклятая мельница, еще более проклятые усадьбы и сегодняшний штурм. Северорожденный корпус перерос свое название, став армией Кипары и Мирикии, пусть маленькой, но готовой к бою. Именно это и нужно сказать, поднимая первый тост. Чтобы запомнить пришедшие в голову слова, маршал тихонько произнес их вслух, и тут же будто с неба свалилась заключительная фраза, которая – нет, не повторяла – отражала предсмертные стихи Лидаса. Будто вода – пылающий мост…

– Пустыте мэна! – завопило сбоку, где обнаружилась садовая дверь. – Я хачу выдет этого гразнага лгуна, я ыду гаварыт ему правду! Он – глупэц и трус, он дэржал мэна в гадком кублэ, он нэ вэзот мэна к ымпэратору…

Ало-золотая куча вкатилась на террасу, потрясая кулаками и блестя галунами. Сабли придурку Турагис все же не дал, зато одел и раскормил. Пламенеющий казарон с лоснящейся ряхой, которая теперь слегка скрадывала нос, прокатился между кавалеристами и топнул ногой.

– Гдэ маи псы?! – взревел он, – гдэ маи комнаты?! Кагда мы едэм к ымператору, он ждот мэна, он будэт знат правду! Ты прэдавал ымператора и заточал мэна у старого бэздэлныка и дурака. Он сдыхал, как тупой баран, тэпэр я трэбаю…

Разожравшийся урод никого не забыл оскорбить. Тех, кто его пригрел и снабдил псами, тех, кто его не прибил вместе с разбойниками, а взял с собой; мертвого Хаммаила, живого Баату, далекого Курподая, всех кагетов, всех гайифцев, весь корпус…

– Какал я на тэба! – надрывался Пургат. – На тваих свынскых ослов, на тваю пахлую Мырыкыю! Вас будут давыт как тараканов, я буду давыт, вы будытэ хрустэт под маим каблуком вот так!

Первой жертвой казаронского гнева стала ни в чем не повинная глиняная кружка, позабытая кем-то на подоконнике. Пургат, не забывая потрясать кулаками, затопал сапожищами по пестрым осколкам, в самом деле хрустнуло, и тут на Карло накатило.

– Йорго! – не хуже кагета рявкнул маршал. – Пистолет.

– Я дабьюс уваженный и прызнания маих заслуг! Я…

– Мой маршал, – адъютант протягивает пистолет, в глазах удивленное сомнение. Брать в руки оружие, чтобы, помахав им перед чужим носом, убрать – нелепо, а Пургат давно стал чем-то вроде несварения, к придурку привыкли, солдатам так и вовсе смешно.

– Почему мэна, госта ымпэратора, не звалы на пыр?! Со всэм уваженыем? Мэна удалылы, чтобы я нэ гаварыл правду, чтобы я не мэшал дэзертырам сидэт в ванучей Мырыкыы, когда ымпэратор сражаетца!!!

Карло спустил курок совершенно осознанно; он целил в дубовый лоб, но Леворукий защищает своих бацут. Сухо и безобидно щелкнуло, кошачий кремень осекся, к вящему удовольствию Пургата.

– Трус! Храмой мэрын, я гавару в твое тупое лицо, ты…

– Пистолет, – прорычал маршал, не глядя протягивая руку. Оружие нашлось сразу и на сей раз не подвело. Грохнуло, алый бархат на груди урода дернулся, будто под ним оказалась мышь, и тут же из дыры плюнуло кровью. Подавившийся не то словом, не то кашлем казарон грохнулся на спину, кисло завонял сгоревший порох…

– Бацута! – Карло оглянулся и увидел сжимающих свои пистолеты офицеров; с пустыми руками был лишь Фурис. – Кажется, это ваше оружие?

– Да, – подтвердил бывший писарь, – и очень надежное, я наводил справки. Мастер Файерман из Эйнрехта достоин исключительного доверия.

– Благодарю. Все, за что вы беретесь, осечек не дает. Во всех смыслах. Пусть… уберут.

– Чего ждать? – весело откликнулся Медерис, оттеснив уже перебирающего над покойником четки Пьетро и хватая труп за дорогущие сапоги с гигантскими шпорами, – заодно и уважение окажем!

– Именно, – подхватил Агас. – Самое-пресамое уважение. Не кто-нибудь, а сам командующий прибил. Лично.

– Бери выше, – поправил Ламброс, завладевая лапами казарона, – сам Прибожественный эту бацуту кончил. Ну и отожрался, скот эдакий!

– Да, опоздал я, – пробормотал Карло, косясь на отца Ипполита, но тот, кажется, не злился. – Зря я эту скотину у Хаммаила отбил.

– Кто знает, – Пьетро неторопливо убрал четки. – В том, что вы сверх меры продлили бытие сего хулителя и взяли с собой, есть определенный смысл. Вы сбросили напряжение сегодняшнего дня, не обидев ненароком никого из соратников, и заодно исправили былую ошибку. Спасать тех, кто приходит на пир, чтобы его испортить, противно Создателю, заповедовавшему детям своим радость и любовь.

– Ничего себе! – ахнул Ламброс. – И кто ж такую прелесть сказанул?

– Так мог бы сказануть мой дед, – кротко откликнулся клирик, – но сказанул ли, я не знаю. Господин командующий, к нам изволит присоедини…

Гирени, раскинув руки, сбежала по ступенькам и с воплем бросилась к очередной раз растерявшемуся Карло. Выручил Пьетро, ловко остановив разогнавшуюся кагетку на самом краю кровавой лужи.

– Осторожно! – запоздало прикрикнул Карло. – Ну кто тебя только…

– Ты – казар! – хлопать в ладоши Гирени не могла, но глаза девчонки сияли. – Тэпэр я панымала! Старый Сэрвылый был харошим, но хатэл быт казаром, ты его убывал, Пургат тэба ругал, казара нэлза ругат, ты его убыл. Так правылно! Ты лубимый, ты казар, а патомка женыш на дочке казарона бэз братов, и он станэт казарон.

– Я сам сделаю детку казароном, – Капрас перехватил у Пьетро горячие ручонки и потеснил кагетку к лестнице, – или твоего брата попрошу!

– Так нэлза! – замотала головой Гирени, – толка жэнытца на дочке!

– Почему это нельзя? Ламброс, вы в Кагете торчали дольше меня, о чем она?

– Новых казаронов быть не может, – засмеялся артиллерист, – ведь они получились из перьев золотой птицы, которая умерла над Сагранной. Если в роду не остается мужчин, наследует дочь, а ее муж становится казароном, да и это только при Адгемаре пошло, раньше казаронами были сыновья, а не муж наследницы. Казар может отдать земли, но не кровь!

– Фу ты, пропасть! Гирени, потомок… твой сын будет гайифским казароном, а теперь иди спи, иначе не будет подарков. Те, кто их носит, – трусишки и приходят только к спящим.

– Как мыши?

– Вот-вот…

– Я понала, дэтка будэт ымпэрским казароном, я ыду спат, но ты лубымый.

– Ты, – шепнул Карло, – тоже… любимая. Идем.

Может, им в спину и смеялись, но Карло не оглядывался и больше не злился и не тревожился, что про него станут болтать его обалдуи. Пусть несут что хотят, все равно все они, если потребуется, умрут за него, а он – за них, за корпус, за вот этот домишко с тряпочками и девичьим виноградом на веранде. Хотя лучше уцелеть и передавить всех гнид, начиная с Анастаса.

Бросать север сейчас нельзя, кто бы ни звал. Орест, конечно, разозлится, но на чистку провинций сил у Паоны не хватит, а без фуража, рекрутов и оружия морисков всяко не отбросить. Если у императора есть мозги, он это поймет самое позднее к лету, тогда можно будет и объясниться. Вот с этой ублюдочной Бакрией, читай – Талигом, договариваться нужно немедленно, и тут без Бааты не обойтись. Казару, чтобы избавиться от беженцев, придется стать посредником между маршалом Дьегарроном и… Леворукий с ним, пусть будет Проэмперадор… Субимператор Кипары и Мирикии!

> Глупый скажет, что ночь не дает свече ничего, но разве дню нужны огоньки, разве днем их разглядишь? Созданные из воска сгорят, так и не став нужными. Ночь превращает ничтожный огонек в звезду, как же свече не отдать сердце ночи?

> Мэллит-Мелания, баронесса Сакаци

> Со штабными, даже лучшими, говори согласно требованиям устава, и при этом как можно меньше.

> Руперт, граф фок Фельсенбург


## XII. «Верховная жрица»[8]

> Если хочешь что-то понять, то посмотри на это со звезды.

> Шарль де Голль

### Глава 1. Гельбе. 400-й год К.С. 24-й день Осенних Молний

1

Они оба родились Савиньяками, потому Арно и слышал не только то, что командующий говорит, но и то, о чем решил умолчать. Правильно, между прочим…

– О делах все, – Эмиль обвел проэмперадорским, впору Ли, взглядом генералов, полковников и братца-капитана. – Пить перед сражением не лучшая затея, но мы должны помянуть маршала фок Варзов, генерала фок Дахе и теньента Кальперадо. И встретить Излом мы тоже должны. Завтра станет ясно, кто кого загнал в угол, но пока мы еще в «сегодня». Прошу к столу, господа.

Господа молча вставали и шли к двери, они успели повидать слишком много, чтобы молоть языками, не переварив новости и приказы. Больше других понимал разве что Райнштайнер, иначе б не явился без Катершванца. Ужас Виндблуме был прекрасен в бою и незаменим при взнуздывании полковников, но вынести Ульриха-Бертольда сейчас виконт бы не смог. Арно вообще предпочел бы провести вечер если не в поиске, то с Валентином и Йоганном, но брат рассудил по-своему. Придда вызвали как командующего корпусом, Арно оказался среди приглашенных из-за фок Дахе; Эмиль как-то понял, что их с хромым полковником связало накрепко, пусть и ненадолго…

– Капитан, можно вас? – Сэц-Пуэн был виноват лишь в том, что вновь начал «выкать». За это не кусают, и виконт не укусил.

– Можно, но мы перешли на «ты».

– Я помню… Проклятье, в голове не укладывается, – одноглазый капитан непроизвольно поднес руку к лицу. – Ну почему не я?!

– Потому что Герард! – таки рыкнул Арно. – На тебя бесноватые не бросаются, и с тебя, между прочим, письмо для матери…

– Никак не могу закончить, – пожаловался Сэц-Пуэн, – написал про бой и про маршала фок Варзов, а теперь еще и это… Или про сегодняшнее не нужно?

– Нужно, матери еще… то есть моей матери придется утешать мать Герарда.

– Тогда я сегодня и допишу. Тебя ищет твой «фульгат», если не путаю, Барсук, говорит – срочно.

– Иду. – Вот бы какая оказия сорваться в поиск! Хотя можно и приврать, вреда никому не будет, а помянуть погибших можно и с «фульгатами», с ними даже лучше.

Нарочито вытянувшийся при виде начальства Барсук напоминал суслика, в любой другой день это было бы весело. С другой стороны, дело разведчиков искать следы, а не читать в чужих душах.

– Ну, – заставил себя улыбнуться Арно, – что у вас? Кроунер новую елку нашел?

– Эт’нас сыскали, – мотнул головой Барсук. – Мелкие, рыженькие такие, они на холмах крутились, как вы в гости к гусям ездили.

– Каданцы. Что дальше?

– Письмо они вам привезли от своего полковника. Срочное, говорят, непременно нужно, чтоб до Излома прочли, ну меня сюда и погнали.

– Раз погнали, – виконт кивком подозвал зевавшего штабного ординарца, – перекуси, назад вместе двинем.

2

Справа ловила молнии пламенная бесконечность, слева смеялось расшалившееся море, в котором тонуло и не могло утонуть солнце, и оно же играло с бесконечностью снежной, ласкало юные травы, рвало грозовые облака. Если древние боги обитали в подобных местах, можно лишь удивляться, что они спускались на землю. Ли Савиньяк был человеком, он собирался вернуться к армии, причем быстро. Забравшись туда, куда попадали разве что сказочные герои, маршал не нашел ни чудовищ, ни золота с красотками, ни пепла, ни откровений, а в том, что мир с его морями и грозами прекрасен, он и прежде не сомневался, тем более после хорошего галопа. Рывок сквозь Закат вышел страшным, изумительным и… коротким. Каким окажется возвращение, маршал не представлял, но по своим следам пройти вряд ли удастся. Сплетенные из жизни и смерти лозы пропали, едва он перебрался на ровную – ни щели, ни выбоины – площадку, но горьковатый запах неубитой понсоньи все еще мешался с соленым дыханием моря, предвещая очередную погоню. За чем?

Савиньяк тронул льдисто-черный зубец, которому следовало отражать если не гостя, то одно из солнц, но гематитовое зеркало изволило лениться. Мало того, зубцы не отбрасывали тени, хотя к самому Лионелю льнуло аж четыре. «Четверых один собрал…» Четверых!

– Этой песенкой ты нас еще не пугал.

– Она не для Сэ, но Сильвестра, я, похоже, убедил.

– Ты и меня убедил, знать бы в чем. Откуда ты ее взял?

– Оттуда. Догадаешься?

– Смерть с гитарой?

– И Карлос. Никак не отделаюсь от мысли, что, уступи я, и смерть осталась бы в Алвасете. Я думал, она играет по матери, а хотели меня…

– Или соберано Алваро.

– Отец, похоже, так и счел. В последние годы он не расставался с гитарой, но она не понадобилась и не спасла. Алвасете молчит, то ли я что-то спугнул, то ли выбирать стало не из кого. Пей, ты обещал меня догнать.

– Я не отставал, сейчас начну подпевать. «Четверых один убил. Утром…»

– Можно и так, на эту мелодию много чего ложится. Мы с Джастином как-то сочинили строф двадцать, это был веселый вечер. Через неделю явился Гирке.

– Когда вы пели, Гирке уже выехал.

– Пел я, ты прав, и все равно забудь.

– Между мной и твоей песенкой ещё остается Сильвестр, но я готов не слушать, а призывать.

– С кого думаешь начать?

– С Манриков. Четверых Колиньяров не набирается, а без Килеана ты сей мир уже оставил…

«Четверых один собрал» и отправил в Закат, хотя Килеану с братьями Капотта там не место, огненные кони и молнии достойны лучшего. Савиньяк с трудом оторвал взгляд от далекой грозы. С башни видишь четыре солнца, взглянешь со стороны – над зубцами повисает огромное красное светило. Единственное. Если это шутка богов, то ее на разные лады повторили, самое малое, дважды – госпожа Арамона в последнюю ночь Надора видела четыре сходящиеся луны, а мать говорила о луне, расколотой похожей на Данар трещиной.

Дыханье нохского колодца призывало полнолуние, заодно превращая людей в четкие эсператистские иконы; тень костяного дерева луны множила и красила желтым, но стоило из нее выйти, всё становилось обычным.

О сходящихся лунах говорил и Давенпорт, и еще во сне капитана был Невепрь, которого наяву удавалось разглядеть, лишь зажмурившись. Селина не в счет, она – «фульга», помнящая слова выходцев… Ли наскоро прикинул расстояние до центра площадки и быстро пошел вперед. Подвохов маршал не исключал, однако обошлось, он спокойно встал посреди каменного «зеркала». Вальдес сказал бы «Эномбрэдастрапэ!», Савиньяк просто закрыл глаза, и все исчезло. Все, кроме одинокого алого огня над самой головой. Закатное солнце? Луна? Ставший вдруг чудовищно близким Фульгат? Или башня отвечает тому, кто к ней прорвался, и тому же Валентину светил бы Найер? А может, это и есть пресловутый маяк, другого-то здесь нет, здесь вообще нет ничего, кроме красоты. Она важней солнц и океанов, она зовет и приказывает, как и положено истинному маяку. На огонь летят мошки и плывут корабли, а кого тянет в закат?

Смотреть в багровеющее небо – дурная примета, но ведь смотрят и будут смотреть, не все, конечно. Кто-то замурует окно, кто-то отвернется, кто-то просто не заметит, а кто-то сорвется в бешеный галоп. Скачки за уходящим солнцем, кровь, клятвы, предчувствия, сны Рокэ про поиск вассалов, сны малыша Арно и Придда… Лионель вслепую вытащил кинжал, привыкший к его крови по обе стороны Заката. Все сходилось, оставалось проверить, не рискуя теми, кто нужен. Эмиль, Ариго с Райнштайнером, Вальдес, Придд, молодой Фельсенбург отпадали, Рокэ тем более, к тому же зовет он, а не его. Малыша нельзя трогать из-за матери, Хайнриха просто нельзя.

– Чарльз Давенпорт, – четко произнес Лионель, чувствуя уже знакомую боль, – извольте немедленно явиться.

Ответа не последовало, хотя мгновенно не являются даже обожающие начальство капралы. Савиньяк ждал, перебирая и произнося вслух так или иначе подходящие имена.

– Пьетро Сэц-Гайярэ. Габриэль Дорак. Дэвид Рокслей. Ричард Окделл. Джон-Люк Тристрам, Ангерран Карлион, Мариус Берхайм… Конрад Борн… Франсуа Рафиано… Людвиг Ноймаринен… Альберт Мекчеи… Луиджи Джильди… Альберт фок Фельсенбург…

3

Футляра у Руппи не нашлось, он просто скатал письмо и завернул в кожу. Ничего, уцелело, и даже не слишком помялось. Разворачивая запечатанный свиток, Арно не сомневался, что в нем соболезнования, и ошибся.

«Арно, – брал с места в карьер родич кесаря, – мы друзья, мы перешли на «ты», так что я, взявшись за перо, никоим образом не грешу против устава. Офицер кесарии вправе перед боем написать другу, и я этим правом пользуюсь, ведь рядом со мной нет ни однокорытника, ни брата, на которых я мог бы излить свои чувства и сомнения. Для начала засвидетельствую, что я – это я, поскольку помню, как ты заканчивал письмо графине Савиньяк. Меня очень удивили количество страниц и то, что ты отправил его, не перечитывая, я завидовал тебе тогда, завидую и сейчас, в чем и признаюсь.

О гибели рэя Герарда и генерала, чье имя я, к стыду своему, запамятовал, ты наверняка уже знаешь, как и о том, что господин фельдмаршал намерен отомстить за гибель графа Глауберозе и своего духовника. Армия с этим решением согласна, и нас завтра ждет хорошая мясорубка. Убийство парламентеров прощают лишь те, кто проиграл не только войну, но и себя, однако в случившемся есть странности, важность которых я оценить пока не могу. Постараюсь быть кратким. Известным тебе «забиякам» удалось вытащить тело брата Ореста и захватить пленного из числа эйнрехтцев, который повредился в уме, вообразив себя крысой. Не скрою, его поведение повергло нас в оторопь, и теперь добрая половина солдат уверена, что причиной безумия стала пролитая в храме кровь, тем паче убийство произошло на закате, да еще накануне Излома.

Должен тебе сказать, что я и мои люди готовились к схватке, которая после гибели парламентеров казалась неизбежной. Начали мы, как водится, с перепалки, однако в последний момент горников, а на нас выскочили именно они, отозвали. О дальнейшем я знаю со слов капитана фок Замме, четыре года назад сменившего гвардейский мундир на горный. Он, в отличие от своих новых товарищей, не простил бы Марге убийства принцессы Гудрун даже за три Марагоны, но держал свои чувства при себе. Скорей всего, фок Гетц-младший взял бывшего гвардейца с собой в расчете, что он втянет в разговор меня, вышло же ровно наоборот. Мои слова об убийстве стариков и монахов и то, что он увидел во дворе храма, сподвигли Замме сменить сторону, и он с тремя своими солдатами перебежал к нам, едва не пав жертвой сперва солдатской ярости, а затем бдительности Вирстена. Мне пришлось отбивать беднягу дважды, причем второй раз я бы не справился, не поддержи меня епископ Луциан, который, между прочим, без спроса умудрился благословить всю вашу фамилию, вдруг да поможет.

Теперь о том, что произошло. В церковь вошло пятнадцать человек: ваши люди, граф фок Глауберозе, брат Орест, фок Гетц-младший, приятель фок Ило генерал фок Цоппер, пара полковников и адъютанты. Во дворе остались эскорты – по десятку эйнрехтцев и горников и трое людей Глауберозе. Драка завязалась в церкви, на шум бросилось пятеро горников и двое эйнрехтцев, потом из открытой двери раздались странные и дикие звуки, и во двор вырвался брат Орест и с десяток существ, которых назвать людьми невозможно. Они воображали себя крысами, причем бешеными, потому что здоровая крыса нападает, лишь будучи загнана в угол, эти же бросались без разбора на тех, кто ближе. Свихнулся и эйнрехтский эскорт, где оказались сплошь белоглазые, в здравом уме остались только спутники Глауберозе, которых почти сразу смяли, и горники. Один из них исхитрился выбраться из схватки и укрыться за капустными бочками, не лучший поступок, но теперь мы хотя бы знаем, с чего началось.

Когда во двор ворвались мои «забияки», там шла какая-то звериная грызня над трупами, но каданцам все же удалось вытащить тело брата Ореста и захватить одну из «крыс». Появившиеся еще через несколько минут горные рейтары были атакованы сразу и белоглазыми, и свихнувшимися. Напор был столь силен, что старший офицер горников стал созывать всех, кого мог, тем самым не дав мне убить фок Замме, теперь я этому рад. Войти в церковь удалось, лишь перебив двуногое зверье, внутри были одни трупы, причем в жутком состоянии, а стены и пол были залиты кровью.

Некоторые слова на бумаге выглядят до омерзения ханжески, но я должен сказать, что мне очень жаль Герарда, и я должен хоть чем-нибудь помочь его сестре. Желаю тебе и твоему другу пережить завтрашний день. Я бы дорого дал, чтобы нашими противниками были всего лишь сволочи, пусть даже и белоглазые, но нас вполне может ждать нечто еще более чудовищное.

После подобного рассказа поздравления выглядят странно, но я тебя все равно поздравляю. Смерть не должна оставлять за собой последнее слово даже на бумаге. Мы переживем Излом, выиграем свои войны и напьемся. Хотя нет! Сперва мы устроим ска́чки, причем я поставлю на Морока, чьим бы сыном ни был твой Кан.

Удачи завтра и всегда. Р.».

– И тебе удачи, – пробормотал под нос Арно, пробираясь сквозь звон бокалов и приглушенный разговор к оказавшемуся среди кавалеристов Придду, который, быстро поклонившись собеседникам, двинулся навстречу.

– Валентин, – шепнул капитан Сэ, – Фельсенбург хочет тебе что-то сообщить, но вы не удосужились выпить с ним брудершафт. Читай.

– Сейчас, – Придд вытер платком и так чистые руки. – Нужно именно прочесть?

– Угу, пересказывать мне не хочется… Ты ведь знаешь мать Герарда?

– Мы встречались. Сейчас госпожа Луиза по просьбе твоей матери гостит у моей сестры, так что придется ехать в Альт-Вельдер. Разумеется, если мы оба уцелеем. Позволь мне заняться письмом, судя по всему, это важно.

– О неважном Руппи не напишет. – Виконт взял с ближайшего подноса бокал, но далеко не отошел, да и пить не стал. Не из-за завтрашнего боя и уж точно не из-за болтавшего с Ариго брата, просто не тянуло. Арно повернул алатскую, и откуда только взялась, красоту и взглянул на свет, как это делал Алва. В гранатовом тумане полыхнула безумно-алая звезда, отчего-то запахло полынью и дымом, совсем как дома по осени… Осень сегодня наконец уберется, хотя в зиме тоже хорошего мало, тем более в здешней.

Винная звезда дрожит и мерцает, как настоящая; красное вино в хрустале – это красиво, не то что кровь на снегу, а завтра ее будет много, так много, что перестанешь замечать. Погибни фок Дахе на батарее, как собирался, жить с этим было бы легче, бой и бой, кто-то остается в заслоне, кто-кто уходит и дерется дальше, а вот так…

– На мой взгляд, – Арно даже не понял, когда Валентин вернулся, – Фельсенбург писал не твоему однокорытнику, а твоему брату.

– Хорошо, я ему покажу, пусть только разъедутся.

– Не стоит. Командующий письмо уже видел. Ты о чем-то думал?

– Так, глупости, показалось, что в бокале звезда… – А дымом в самом деле тянет, ветер, куда деваться, вот и дымит, с дымоходами тут возиться некому, не Валмон. – Как видел?! Когда?!

– Я счел правильным показать письмо, и я почти не сомневаюсь, что Фельсенбург хотел именно этого.

– Я не об этом, как ты успел?

– Прости, не понял. Что именно тебя удивляет?

– Что я не замети… Ну вот!

– Господа! – Эмиль во главе стола глядел так, будто сражение уже началось. – Прошу освежить бокалы.

Освежать было нечего, Арно еще не пил, но ординарец с бутылкой этого не знал, плеснул вина и побежал дальше.

– Господа, – громко и четко повторил Эмиль, – нам всем пора возвращаться к своим делам. Последний тост за тех, кому завтра придется жарче всего. Живите!

Разлетевшийся снежными искрами хрусталь, тонкий звон, вцепившаяся в губы горечь. За кого они сейчас пьют? Скорей всего, за Ариго, хотя, может быть, что и за себя.

### Глава 2. Талиг. Акона. 400-й год К.С. 24-й день Осенних Скал

1

Стол был излишне обилен, но Селина объяснила, что нареченный Эйвоном должен увидеть не меньше дюжины блюд и пожелать отведать все.

– Тогда он быстро уснет, – подруга зябко повела плечами, – папенька после еды всегда засыпал, а мы с тобой спустимся к военным, с ними очень приятно праздновать. И потом, «спруты» тут сидят из-за нас, нужно, чтоб им было не хуже, чем у «Хромого полковника».

– Отец злобной вернулся с войны и собирает гостей? – растерялась уставшая от стояния возле печи Мэллит.

– Я про трактир, куда пошли «фульгаты». Нужно говорить – в «Хромом полковнике», но простые люди часто говорят «у», а мы с мамой простые, чего бы бабушка ни насочиняла. Не понимаю, зачем ей это надо! Дедушка ее не бросил, даже когда понял, что она все время врет и кривляется; так гораздо лучше, чем родись она сразу графиней или богачкой, ведь тогда бы ее терпели из расчета! Бабушка этого не понимает, ей лишь бы титул, если она узнает, что к маме сватается герцог, то удавится.

– Убить себя, – припомнила гоганни, с тревогой глядя на кутающуюся в шаль подругу, – оскорбить Кабиоха.

– Создателя тоже, но я опять напутала, то есть забыла, что с тобой надо говорить понятно. Сама не знаю, что на меня сегодня накатило, извини.

– Мне нечего извинять, но я полна беспокойства. Сэль, ты здорова?

– Ты о чем?

– На тебя накатило, здесь тепло, но ты взяла шаль, а твои щеки красны, как грудки птиц, которых мы кормим.

– Это снегири. Я в самом деле с обеда мерзну. Так еще никогда не было, но лицо горит, когда про тебя вспоминают. Может быть, папенька? Он остыл, вот и мне холодно.

– Давшие жизнь всегда помнят детей своих.

– Бабушка не помнит, да и папенька через раз. – Подруга смотрела на заполненный снедью стол, но что было в ее сердце? – Эйвона посадим между двумя зайцами, а потом я его спрошу, который лучше. Тут даже Уилер растеряется, а Эйвон еще и есть не привык.

– Я опять не понимаю, – призналась гоганни. – Человек живет, потому что ест, иначе он умрет, как огонь без дров.

– Дрова всякие бывают… Раньше Эйвон болел и ел одну размазню, а теперь наверстывает. Когда он съест все, что не доел в Надоре, станет класть себе меньше, и нам, чтобы его спроваживать спать, придется придумать что-то другое.

– Я тоже болела в детстве, – вспомнила Мэллит и порадовалась, что сумела сказать, как рожденная в Талиге. – Мне давали лучшее из лучшего, но оно приносило не радость, а рвоту.

– С Эйвоном наоборот, он и заболел-то потому, что ел сдохших от старости коров.

– Мертвое исполняется яда!

– Опять я как не с тобой говорю! Коровы были живыми, но очень старыми, вот их и забивали, чтобы мясо не пропало.

– Винный уксус или хотя бы луковый сок делают жесткое мягче. Такая пища не станет праздником, но перестанет быть бедой, и ее победят даже слабые зубы. Неужели провалившиеся не знали лука?

– В Надоре все делали, как хуже, – Селина еще плотней закуталась в свою шаль. – Герцогиня Мирабелла думала, что это нравится Создателю.

– Вы называете Создателем Кабиоха, а ему не может нравиться скверное!

– У нас часто говорят, что так хочет Создатель. Он молчит, вот люди и выдумывают, хотя с их стороны это очень некрасиво. Мне бы не понравилось, если бы я ушла по делу, а Бренда сказала бы госпоже полковнице, что я хочу замуж за ее сына.

– Если бы старшая над кухнями так сказала, ты бы велела ей собрать вещи и уйти!

– Вот именно! Если Создатель вернется, он может разозлиться на тех, кто говорит за него, больше, чем на убийц и воров.

– Кабиох запретил торговать именем его, – согласилась гоганни, – а это очень похоже. Будет лучше, если ты ляжешь, и я заварю цветы липы.

– Нет, – подруга отбросила шаль, и ею тут же завладел именуемый Маршалом. – Пора одеваться, сегодня нужно быть красивыми.

– Кто здесь нуждается в нашей красоте? – Мэллит вздохнула и ощутила боль в груди. – Те, в ком нуждаемся мы, далеко, и мысли их не о нас.

– Дениза говорила, каким Излом встретишь, таким тебя запомнят сплюшцы и потащат по чужим снам.

– Я рыжая и должна носить зеленое. – Сон о поясе невесты обещал добро, а день принес смерть нареченного Куртом. – У меня есть зеленая лента и подарки той, что стала графиней Ариго, но я удивлена и не уверена. Если Дениза говорит истинное, нам всегда должны сниться одетые для праздника, а это не так.

– Сны сами по себе, – плечи Сэль опять вздрогнули, – сплюшцы в них чего только не волокут! Мне сегодня приснился граф Фельсенбург, только я думала не о нем, а о его величестве Хайнрихе и о том, что пора сменить наволочки, но красивыми должны быть мы сами, а не платья. Давай я тебе помогу; мама была бы лучше, но я помню, что она говорила нам с Айри. Рыжие в самом деле носят зеленое, и это очень красивый цвет, но для тебя в нем будет слишком просто.

2

Мэлхен ждала, а он решил спрямить путь и, как последний болван, заплутал в этих проклятых складах… Вот ведь понастроили, уроды, на радость бесноватым! Капитан Давенпорт чудом сдержался и не пнул одинокую бочку, судьба, как водится, благородства не оценила: Чарльз поскользнулся на припорошенном снежком льду и врезался в заиндевевшую стену, хорошо хоть не головой. На стене образовалось здоровенное темное пятно, на спине, очень похоже, к ночи проступят синяки. На радость зубоскалу Бертольду, который обязательно спросит, за что его баронесса Вейзель огрела сковородкой. Приятелю хорошо, он с девицами ладит, Давенпорт тоже ладил, пока не влюбился. Капитан потер плечо и почти побежал, придумывая, как объяснить опоздание. Расписываться в собственной глупости не хотелось, но за какими кошками Мэлхен назначила свидание на складах и… назначила ли?! С Бертольда станется и пошутить под Излом, а Бэзил еще и подыграет!

Додумать, что он сделает с шутниками, помешало знакомое пятно, непостижимым образом забежавшее вперед. Давенпорт вытаращился на бело-бурую стену и расхохотался. Это было другое пятно, вернее, два, а рядом не имелось ни бочки, ни замерзшей лужи, ни… его собственных следов! Разозлившись, он проскочил нужный поворот, так что от злости в самом деле глупеют. Почти спокойно Чарльз дошел до конца склада, за которым оказалась присыпанная нетронутым снежком тропинка; не веря своим глазам, капитан обернулся – следов не было, были пятна на стенах, много пятен…

– Бред! – буркнул капитан, главным образом чтобы услышать собственный голос. Услышал. Прикоснуться к земле, сапогам и сараю тоже вышло. На щеку упала маленькая одинокая снежинка, запорошить следы ей было не по силам. Давенпорт смахнул холодную пушинку и понял, что потерял перчатки и вдобавок порезался. Над крышами поднималась ржаво-красная луна, казалось, она растет на здоровенном облетевшем дереве, по которому во время боя скакал Вальдес. Пахло дымом и конюшней, но ни лошадей, ни конюхов слышно не было, стояла какая-то странная тишина, затем сзади таки вздохнула лошадь. Чарльз рывком обернулся – показавшийся узким проход был пуст, зато на ближайшей стене красовалась надорская кляча. Капитан видел выписанные с чудовищной дотошностью заиндевевшую морду и нелепый короткий хвост, между которыми шла какая-то мешанина из светлых и темных пятен. Взмокший от непонятного ужаса Давенпорт с криком шарахнулся к противоположной стене и почувствовал сквозь мундирное сукно что-то мягкое и живое. Фыркнуло и тут же заржало. Плохо соображая, что он делает, Давенпорт вскочил в седло, конь, будто того и ждал, рванул с места в карьер.

Как они оказались в снежных полях, Чарльз не понял, похоже, размалеванный амбар был последним, похоже, рядом были ворота, у которых кто-то оставил оседланного коня. Досадуя на собственную глупость, капитан попытался повернуть, какое там! Он был щепкой, найденная лошадь – рекой на стремнине… То ли истосковавшись по скачке, то ли желая избавиться от чужого седока, она неслась к влипшей в горизонт красной луне. Оставалось либо надеяться, что дурища выдохнется прежде, чем переломает себе ноги в скрытых снегом колдобинах, либо прыгать.

Получить пару переломов всяко лучше, чем убиться или очнуться калекой. Чарльз перехватил поводья, исхитрился поправить шляпу и вновь испугался. Того, что задние ворота этих кошачьих складов настежь, а караулы пропали. Дежурить на Излом определили не склонных отлынивать даже в праздник бергеров, их отсутствие означало одно. Предательство! Потому и тишина, и оседланный конь – для курьера, который помчится за уже ждущими приглашения кадельцами. Просочиться под прикрытием праздника в город и начать резню, что может быть проще и безотказней?

Гадать, как такое вышло, поздно и по большому счету незачем – пронесет, пусть начальство разбирается. Чарльз встал в стременах и уперся сжатыми кулаками во взмыленную конскую шею. Сейчас главным было подчинить понесшую тварь и добраться до Савиньяка. Раньше убийц добраться!

3

Сэль разбирала ленты и украшения, а Мэллит смотрела, как подруга морщит лоб, и пыталась унять растущую тревогу. Роскошная уложила бы Селину в постель и заставила выпить целебный отвар, но гоганни не умела говорить громко и властно. Правда, когда потребовалось войти к Проэмперадору, она сумела настоять… Воины и помощники ее послушали, а первородный не отверг, хотя гоганни ждала именно этого. Люди боятся змей, но когда змея мертва, палку, размозжившую гадине голову, ломают и выбрасывают. Отважная Каэлли отсекла руку убийце и тем спасла любимого, но была им изгнана, ведь прекрасный Гариоль отдавал свое сердце певчей птичке, а не сторожевой собаке. В ночь звездного окна Мэллит рассказала об этом, и маршал Ли назвал Гариоля сусликом. «Песнь о неблагодарном суслике не может быть прекрасной, – сказал он, – и сам суслик не может. Что стало с Каэлли?» Об этом Кубьерта молчала, и непостижимый решил по-своему.

– Кубьерта молчит, потому что Каэлли ушла. От ничтожества можно только уйти, оно опасней несущего лихорадку комара и неприятней исполненного погибших мух варенья. Баронесса, у вас прелестные губы, мне хочется их целовать и не хочется слушать о неблагодарных и неумных.

Велевший называть себя по имени замолчал, и Мэллит поняла, что смеется, позабыв страх и больше не веря в дурное. Теперь она вновь боялась, и страшней всего была мысль о погасших звездах…

– Вот, – Селина протягивала черную ленту и золотую каменную слезу. – Бархатку – на шею, а волосы уберешь в сетку, только не полностью… Нет, лучше я!

Мэллит послушно села у зеркала; подруга встала сзади, ее пальцы были горячи от болезни. Нужно устроить так, чтобы они легли спать в одной комнате, тогда завтра Сэль останется в постели, ведь дверь будет заперта, а окно давно замазали. Проэмперадор был далеко, и все же гоганни каждый вечер зажигала свечу и ставила на подоконник. Огонек обретал в черном стекле двойника – это свеча делила свое сердце с ночью.

– О чем ты думаешь? – спросила подруга, высвобождая из-под сетки одинокую прядь.

– О свече. – Названный Лионелем наполнил дни ничтожной золотом цветов, а ночи – жаркими звездами и страхом потери. – Глупый скажет, что ночь не дает свече ничего, но разве дню нужны огоньки, разве днем их разглядишь? Созданные из воска сгорят, так и не став нужными. Ночь превращает ничтожный огонек в звезду, как же свече не отдать сердце ночи?

– Ты все правильно сделала, – зеркало делало лицо подруги странным, почти чужим, – и ты сама как свечка. Тебе нужна ночь, а она – черная.

– Но полна света! Сэль, я больше не думаю о лживом… красотуне! Я открывала окно, и в него входили. Ты должна знать, ведь это твой дом!

– Дом нам снял Монсеньор, и он совсем не мой… Удачно, что тебе понравился кавалер, который умеет лазить по деревьям, хотя он все делает хорошо.

– Почему ты так говоришь? Я не назвала имени!

– Если б он делал плохо, ты бы не выкинула из головы Таракана. То есть, лживого и противного. Встань и повернись, я застегну бархатку.

Мэллит повиновалась, но черная лента упала на пол, а Сэль метнулась к двери. Гоганни, ничего не понимая, бросилась следом. Громко и странно закричал кот, запахло горьким, как йерба, дымом.

– Сэль?! – хрипло выдохнули под лестницей. – Ты откуд…

– Это ты откуда? – перебила подруга. – Тебя что, собаки рвали? Господин полковник, добрый вечер, что у вас с плечом?

4

Броситься предупреждать Савиньяка, даже не выяснив, пришла Мэлхен или нет! Такое надо суметь! Чарльз сумел и теперь чувствовал себя последним дураком, потому что с Проэмперадором, само собой, ни змея не случилось.

– Склады вы штурмовали в Лумеле, – обрадовал выслушавший сбивчивый рапорт Савиньяк. – Странно, что они так запали вам в душу, в вашей жизни случались гораздо более яркие моменты. Что вы видите?

– Господин маршал…

– Что вы видите, кроме меня? – уточнил маршал, глядя мимо Чарльза. Он был в одной рубашке, но, кажется, не мерз, хотя ждущий собутыльника Хайнрих был в короткой торской шубе, а луну окружал морозный ореол.

– Господин маршал, кроме вас я вижу его величество Хайнриха.

– Где?

– Под сосной, – Чарльз все еще сдерживался, хоть и из последних сил, – у стола. Его величество, видимо, ждет вас.

– Отлично. Идите и поговорите с его величеством.

– Господин маршал, о чем?

– Хотя бы о пиве и землетрясениях. Ступайте.

Приказы выполняют, даже глупые, даже издевательские. Или посылают приказавшего к кошкам, срывают перевязь и уходят. Навсегда. Увы, такой роскоши Чарльз позволить себе не мог из-за войны и Мелхен. Приемная дочь Вейзелей с дезертиром не свяжется, а оставить армию сейчас – стать дезертиром. Капитан как мог четко повернулся и отправился к сосне, на чьей вершине курицей в гнезде восседала огромная красноватая луна, чем-то занимавшая Хайнриха. Гаунау потягивал пиво и таращился в небо, талигойского офицера он то ли не замечал, то ли не желал замечать.

– Ваше величество, – Давенпорт отдал честь, – Проэмперадор граф Савиньяк направил меня к вам.

– Арамона был бы в восхищении. – Савиньяк поставил на грубый стол бокал алатского хрусталя с чем-то багряным, казалось, внутрь бросили звезду.

Чарльз рывком обернулся, позади была тьма, в которую вреза́лся снежный уступ. Черное и белое, камень и снег, цвета Талига…

– Что вы видите? – опять пристал Проэмперадор.

– Обрыв… Мой маршал, вы же были там, а здесь сидел медведь, то есть Хайнрих!

– Познавательно.

Савиньяк опять смотрел мимо, Чарльз попробовал проследить за взглядом маршала, но разглядел разве что смутные тени. «Фульгаты», надо думать, Савиньяк таскает их всюду… Что делать дальше, капитан не представлял, его не замечали, а сам он не понимал, как выбраться из дурацкой ситуации, он даже забыл, куда дел лошадь. Оставил свитским? Привязал? Следов на камнях, а это были камни, не снег, как сперва показалось, не осталось, вроде бы он пришел справа, но там виднелась стена, увешанная какими-то портретами. Если пойдет снег, живописи конец…

– Вас что-то волнует?

Отвечать отвратительно, не отвечать нельзя. Начальство, чтоб его, к тому же незаменимое. Второго Мельникова луга армии, а значит, и Талигу, не пережить!

– Господин маршал, меня удивляют картины. Зачем их повесили на улице?

– Для вас, я полагаю. Подойдите и посмотрите.

Это Чарльза устраивало – если он при виде Савиньяка не рехнулся, в стене должна быть дверь или калитка, за которой ждет лошадь. Сбегать Давенпорт не собирался, просто хотелось увериться, что он в здравом уме. Он приехал доложить Проэмперадору об измене на складах, ему велели доложить вражескому королю, король оказался Савиньяком, Савиньяк сидел под сосной со светящимся бокалом, на сосне висела луна, под ногами был светлый камень, вокруг – темнота, на которой висели картины без рам, и первым шел портрет Рокслея. Предавший Фердинанда подонок тупо и значительно взирал на своего убийцу, за спиной отца стоял Джеймс, а под ногами у них валялся окровавленный Дэвид, на котором, будто на каком-то бревне, восседала обнаженная Дженнифер, и это было особенно мерзко. До встречи с Мелхен Чарльз своими приключениями даже гордился, теперь предпочел бы забыть… Капитан почти шарахнулся от поганого холста, желая ему поскорей облупиться, но на следующей картине красовались все те же Рокслеи, разве что на трупе теперь сидел Джеймс, а маршал Генри держал на руках супругу в огромном гиацинтовом венке. Следующий портрет был конным, проклятая семья горячила заиндевевших кляч, Дженнифер опять была голой, Дэвид – мертвым, глава фамилии блестел загадочными орденами, Джеймс пьяно улыбался. В эту улыбку Чарльз и всадил пулю из словно бы прыгнувшего в руку пистолета. Промасленное полотно лопнуло, запахло паленой шерстью, капитан едва успел отскочить, давая дорогу своре мелких, заживо горящих собачонок с яркими бантиками.

– Мальчик, – томно произнесла графиня, – здесь так душно… Я задыхаюсь, дай мне прохладительного. Ты так красиво его разливаешь, я все помню, я свободна… Ты освободил меня, я твоя до скончания времен!

– Сударыня… Вы заблуждаетесь… Я стрелял в предателя, я не претендую на ваше… на вас… Я люблю другую!

– Ты любишь меня, – Дженнифер подняла холеную руку, на ней красовался браслет Давенпортов, а высокую прическу украшал виноград и четыре розы. – Ты мне нужен, мне нужен ты, ты нужен мне, мне ты нужен… Только мне…

– Вы мне не нужны! Слышите, я люблю другую!

– Ты любишь меня… меня… меня…

– Капитан Давенпорт, назад!

Впереди, возле самых ног – пропасть, внизу, в тумане, что-то рушится, шевелится, ревет. Там был замок, там будет озеро, черное озеро, в которое станут смотреться сосны… Из черных крон уйдут луны, прилетят птицы, совьют гнезда, чтобы жить, умирать и снова жить, пока не придет пора и этим берегам. Тогда камни вздрогнут, а над обреченной рощей закружатся сперва самцы, а потом и самки. Им будет жаль гнезд и яиц, но в конце концов они улетят. Когда ничего нельзя сделать, нужно улетать, улетать и вить гнезда в другом месте… Темная крылатая тень проносится мимо, опускается на подставленную кем-то руку. Красный камзол, черная перчатка, Савиньяк! Улыбается, он вечно улыбается.

– Капитан, вам что-нибудь нужно?

Еще как! Не сойти с ума и не видеть эту ухмылку.

– Господин маршал, я… прошу направить меня в действующую армию.

– Более действующей у меня нет. – Маршал щурится в темноту, на худой щеке кровь. Чья? – Вы отправитесь либо к герцогу Ноймаринен, либо к графу фок Варзов – на выбор. Когда проснетесь, запишите в подробностях этот сон и приложите к записи просьбу о переводе.

– Господин маршал, простите, я не понимаю.

– Это ваше обычное состояние, но сейчас мало кто понял бы, так что запоминайте. От вас требуется проснуться, записать в подробностях свои впечатления, напиться, проспаться и после обеда явиться ко мне или, если меня не будет, к Вальдесу. Поняли?

– Да!

Вороненый морисский пистолет смотрит в лицо Чарльзу, нет, это взлетает с черной печатки коршун. Разбивается бокал, освободившаяся звезда взмывает в небо, и оно становится красным.

5

– Сэль, если ты это напридумывала…

– Ты меня укусишь? – подруга показала брату кончик языка. – Сам подумай, кто больше похож на придумщика? Мы с Мэлхен толком даже не оделись, и тут вы с господином фок Дахе!

– Мэлхен, – Герард, морщась, принялся застегивать пуговицы на новой куртке, – Сэль не шутит? Если я напился, влез в драку и получил по голове, а господин фок Дахе меня привел домой, так и скажи! Я больше не стану пить, даже если Монсеньор прикажет, я же помню папеньку!

– Ты не напивался.

– Сэль, я с Мэлхен говорю!

– Подруга сказала, как было, – подтвердила гоганни, глядя на ссадину, разделившую щеку Герарда на две неравные части. – Мы накрыли праздничный стол, выбрали украшения и стали причесываться. Закричал Маршал, не воин, а кот. Сэль вышла посмотреть, я спустилась позже и увидела тебя вместе с хромым полковником. Вы стояли у воинской скорлупы, и вас обоих тошнило.

– В том месте убили господина Густава, – добавила Селина и вздохнула. – Мне его очень жаль, но теперь там дверь для выходцев. Живые через нее тоже могут пройти, только потом почти всем будет очень скверно. Нас с мамой от холода к холоду водила Зоя, а вы как-то сами вылезли. Может, ты по голове и получил, но все было на самом деле, и нужно обязательно рассказать об этом Монсеньору.

– Ему не до того… Сэль, я рад, что у вас все в порядке, но мне пора!

– Под самый Излом?

– У нас завтра сражение! Фок Дахе досталось больше, чем мне, пусть он останется у вас.

– Ты тоже ранен.

– Ерунда, переживу… Сэль, мне в самом деле надо! Если я стану отсиживаться в Аконе, когда наши дерутся…

– Станешь. Стол накрыт, а к завтрашнему сражению ты все равно не успеваешь!

– И поэтому буду объедаться в тылу? Не уговаривай меня, я все равно уеду!

– Только сперва поешь и выспишься. В одиночку сейчас не путешествуют, а портить солдатам праздник – свинство. И потом, ты дороги не знаешь.

– Сперва все равно на Доннервальд, а дальше по пути разузнаю.

– Маршал Лэкдеми без тебя обойдется, езжай к Монсеньору.

– Сэль!

– Монсеньор Рокэ – Первый маршал и регент. – Подруга принялась сворачивать испорченную одежду. – Ты должен ему доложить про ваши безобразия. «Фульгаты» знают, где Монсеньор, но сейчас они устроили загул, мы их до утра не найдем. Мэлхен, бери это чудо за шиворот и тащи в столовую.

– Я сам пойду… Ну и хитрюга же ты, Сэль! Ты не врешь? Монсеньор Рокэ в самом деле вернулся?!

– Спроси Эйвона, он его сделал герцогом Надорэа и подсунул нам.

– Эйвона Ларака?! Он же погиб!

– Нет, он тоже вылез, только ничего между Надором и собакой не помнит. Жаль, что он заодно не забыл, что хочет жениться на маме, теперь он будет к тебе с этим приставать. Я выкину это рванье и выпущу Маршала, он в корзине и ему грустно, а вы идите в столовую, пока зайцы со стола не удрали!

– У вас сегодня заяц? – спросил Герард, но в его голосе не звучала прежняя радость.

– У нас много всего, – засмеялась Селина и убежала. Герард провел пальцем по припухшей щеке и взялся за перевязь.

– Сэль с мамой в самом деле ходили с Зоей, – объяснял он, застегивая пряжки. – И отца я два раза видел, когда он уже выходцем стал, но его же сейчас не было!

– Видел ли нар… ты кого-нибудь? – спросила гоганни, думая о Проэмперадоре и нареченном Валентином. – Я поняла, что с вами были двое достойных и много бесноватых.

– Да не помню я, может, и видел! Слушай, у тебя там не остынет?

– То, что должно быть горячим, греется, но долгое ожидание отбирает часть аромата и добавляет резкости.

– Тогда пошли, я ведь в самом деле есть хочу. Это стыдно, я понимаю…

– Почему, ведь голод наш спутник с рождения и до конца?

– Я о том, что выбрались только мы с фок Дахе, это несправедливо!

– Когда умирают не все, кто мог, нужно радоваться, – твердо сказала гоганни. – Генерал Вейзель погиб, а Роскошная велела варить для тех, кто дрался, новый обед, ведь суп из соленой гусятины с квашеной капустой и жемчужной крупой мы вылили на врагов. Ты дрался, но после драки моются, едят и спят, а ты только помылся, и Сэль тебя перевязала.

Герард нахмурился, обдумывая услышанное; если б он стал спорить, гоганни бы сказала про герцога Придда. Первородный Валентин не щадил себя и, сожалея о погибших, дополнял свою ношу выпавшей из мертвых рук. Проэмперадор поступал так же, но заговорить о нем было бы странно.

– Ты – умница, – сказал брат Сэль, и Мэлхен невзначай удивилась тому, что ненавистное слово перестало обжигать и пачкать. – Если бы с фок Дахе вернулся Сэц-Алан, я бы сказал ему то же, что ты мне, только за себя все равно стыдно…

– Мне будет стыдно, если перестоит соус. – Мэллит поняла, что надо улыбнуться, взять огорченного за руку и отвести. Краткая дорога ушла на подбор слов для герцога Надорэа, ведь нелепый мог уже быть у стола. Опасения не оправдались – в украшенной к праздникам комнате ждал лишь кот.

– Вот ведь паршивец! – в голосе Герарда не было гнева. – Сэль его ищет, а он на моем месте развалился!

Занявший стул зевнул и прикрыл глаза; во сне его редко тревожили, но Герард решил сесть, где всегда, и сел, посрамив зверя. Черно-белый вспрыгнул на буфет и отвернулся, выражая неудовольствие, он и прежде так делал. Мэллит сказала об этом и передвинула горящие плошки, что не давали мясу остыть, она собиралась спросить о нареченном Арно, но зазвонили часы и вошел грезящий о любви Эйвон. На его шее был подобный слоеному блюду воротник, а одеяние украшал поддельный цветок, розовый, с толстым стеблем и черной серединкой. Если б не появился Герард, платье Мэллит украсили бы иммортели, но одеться для праздника они с подругой так и не успели.

### Глава 3. Талиг. Акона. ТАЛИГ. Фалькерзи. 400-й год К.С. 24-й день Осенних Молний – 1-й день Зимних Скал

1

Мэллит не забыла ужина, который казался последним. Глупая, она любила лживого красотуна и не знала об ошибке Енниоля. Окажись названный Альдо первородным, Ночь Расплаты забрала бы тогда еще не злой город. Лгавший всем не верил в силу оскорбленной Луны, прочие о ней не знали, но за дворцовым столом, обильным, пусть и не лучшим, места радости не нашлось, не было ее и сейчас. Севшая так, чтобы видеть часы, Селина почти не говорила, и рядом с ней молчал хромой полковник. Голова потерявшего злую дочь была обвязана и напоминала ком из снега, а на тарелке перед ним усыхали запеченные в сливках с мукой грибы. Возглавлявший стол Герард выбрал левого зайца и оставался ему верен, но оценил ли он луковый соус, гоганни не знала. Нареченный Эйвоном ел много и с удовольствием, однако пища его не усыпляла. Герцог рассказывал о странном человеке, родством с которым гордился; брат Селины почитал старость, и все же ему было неприятно. Поняв это, Мэллит подобрала нужные слова и спросила:

– Герцог Надорэа, почему вас восхищает нерадивость, за которую в ухоженных домах прогоняют слуг, и измена присяге, за которую повесили гадостного Пэллота? Ваш кузен был нерадив, зачем в его память есть старых коров и запивать их дурным вином? Ваш кузен стал клятвопреступником, зачем говорить о нем с теми, кому неприятны предатели?

– Мэлхен, вы не можете… не можете судить об Эгмонте! – оскорбленный торопливо проглотил крупный кусок, он мог подавиться, но не подавился. – Вы не встречали кузена, вы никогда не поймете… Это особенное величие! Горькая обреченность и разочарование – слишком тяжелая ноша даже для рыцаря. Юная, неопытная девица этого не поймет, и хвала Создателю.

– Я на самом деле не понимаю, – сейчас нужно говорить «я», сейчас нужно быть дочерью Курта. – Если воин перестает находить в жизни радость, он идет защищать тех, кто слаб, но хочет жить и радоваться. Когда защитника убивают, о нем плачут те, кого он сберег, но странный Эгмонт не защитил никого. Он утопил в своих слезах множество достойных и оставил свой дом с родными и слугами врагам, о таком нельзя вспоминать хорошо.

– Милая девочка, вы еще не любили! Кузен долгие, мучительно долгие, бесконечные годы жил с разбитым сердцем…

– Осколки надо сразу выбрасывать, иначе они изрежут непричастных. Почему ваш родич не убил свою боль вместе с собой?

– Это грех! Ваша матушка должна была вам объяснить.

– Мне объяснили. – Лучше очистить от чешуи семь и одну рыбу, чем слушать нелепое! – Прерывающие свою жизнь оскорбляют Создателя, но сотворивший всё и нас справедлив. Он не оценит свою обиду дороже бед детей своих. У перв… герцога Эпинэ были родители и братья, они бы жили, если бы ваш родич догадался в должное время умереть.

– Как вы можете! – Герцог Надорэа выронил вилку и не заметил этого. – Вы хороши собой, вы, как истинная дочь Бергмарк, станете добродетельной супругой, вы уже сейчас дивная хозяйка, но не пытайтесь судить о том… О том…

– Я не хочу, чтобы лучшие и любимые гибли из-за… дундуков! – Она не закричит и не ударит глупого по лицу. Она будет улыбаться, ей смешно, ведь у нареченного Эйвоном на воротнике зеленый лук.

– Мэлхен вправе судить, – Герард был воспитан должным образом, взволнованный, он отложил свою вилку. – Мы все вправе, потому что живем в Талиге, а Эгмонт Окделл и Карл Борн Талиг предали.

– Мы дрались и будем драться, – добавила Мэллит, стыдясь своего волнения и вспоминая черные глаза и уходящую армию. – Но как защитившим дом свой на пороге его уважать бьющих в спину?

– Так и есть, барышня, – фок Дахе заговорил в первый раз за вечер. – Сударь, вы проезжали Варасту, неужели вам не рассказывали, что там творилось два года назад? Бирисских разбойников на Варасту натравили те же негодяи, что помогали надорским мятежникам.

– Это были неизбежные жертвы, неизбежные… Сердце Эгмонта обливалось кровью, но долг вынудил его…

– Долг генерала воевать с врагами Талига, а не подпевать им, – Сэль взяла кусок правого зайца и положила говорящему гадкое. – Вы кушайте, все равно с вами никто не согласен.

– Именно, Сэль! – подхватил Герард, – Если бы Монсеньор Рокэ не перешел Ренкваху…

Брат подруги рассказывал понятно и подробно, Мэллит слушала с интересом, ведь она многого не знала. Нет, от нее ничего не скрывали, напротив, ее считали своей. Разве может дочь генерала Вейзеля не знать, как воевали в Сагранне и Торке? Разве может прощать врагов Талига?

– Пора наполнять стаканы, – гоганни совсем забыла о хромом полковнике, а тот вновь заговорил. – Говорят, прежде приход Излома чувствовали, а сейчас приходится верить часам. У нас ровно сорок минут, чтобы вспомнить доброе и… забыть то, что лучше оставить на старом берегу.

– Часы идут верно, – Герард взялся за кувшин со сладким вином. – Еще утром я думал… Не думал, что встречу Излом дома, но подарки можно дарить до прихода весны. Сэль, ты согласна подождать?

– Мы с Мэлхен подождем, – улыбнулась подруга, и Мэллит поняла, что хочет говорить.

– Я готова ждать, – начала гоганни, чувствуя сразу боль и радость, – но подарки не больше чем приправа к главному. То, что покупают на рынке, приносит счастье, когда есть успехи и нет беды. Ваш… В Талиге поднимают кубки мужчины, но у нас тоже есть желания, и это не ленты и не туфли. Господин полковник, вы деретесь дольше Герарда, а герцог Надорэа познал болезнь, но не войну… Пожалуйста, скажите за нас с Сэль! Радостью радостей и даром даров для нас будет свет победы в глазах вернувшихся…

2

Темная вода ловила стоящую в зените звезду, пахло опавшей листвой и красной сакацкой мятой. В Черной Алати пели правду: оседлав грозового коня, доскачешь до осени. Оставалось под скрипичное безумие выйти из костра, осушить чарку и поцеловать рябиновые губы…

– Осень, – сказал вслух Лионель, проверяя новый морок. – Осень и Фульгат.

– Уже нет, – Балинт Мекчеи, чуть младше, чем на парном алвасетском портрете, разбирал поводья. – Кончилась осень, а Фульгат, да, светит, куда ему деваться?

Фульгат светил. Ярко, неистово, казалось, обезумевшая звезда зовет и требует. Так требуют полковая труба, пробитое пулями знамя, глаза глядящих в спину витязям женщин.

– Тебе пора, – засмеялся Балинт. – Живи!

– Живи! – откликнулся в тон Савиньяк. Прах Балинта давно развеян, а здесь он усмехается в черные усы. За спиной господаря полыхает костер, к нему тянутся усыпанные ягодами ветви. Или это таки портрет, проступивший в черном блестящем камне, или… отражение? Лионель резко обернулся, одинокий костер за спиной полыхал вовсю, не прыгнуть через него было просто немыслимо!

Алатская то ли забава, то ли молитва, рыжая пламенная грива, радостное, короткое ржание, кровь и серебро. В лицо бьет дымный ветер, костер взрывается и съеживается, становясь звездочкой на рыжем конском лбу. Лошадь в доме, да еще с эсперой в челке, бредовей любых башен, но не тогда, когда рядом Вальдес.

Савиньяк усмехнулся и выпутал из гривы окровавленный подарок. Проныра стояла смирно, только ушами прядала – водворение в гостиную кобылу не смущало. Лионель положил эсперу на раскрытую ладонь, варастийка фыркнула и потянулась к серебру.

– Ей шло, – заметил от стола Ротгер. – Кровь – моя, звезда Адрианова, фантазии твои. Я всего лишь довел их до логического конца, в смысле привел лошадку.

– А что делал я?

– Походил на покойника, Манрикам бы понравилось. Было на редкость скучно, но я терпел, пока не изломалось. Алаты вот-вот начнут волноваться, а взволнованный алат пьет больше спокойного, нам может не хватить.

– На Излом витязи приносят четверной запас, – Лионель взял Проныру под уздцы. – В Старой Эпинэ, а меня для начала занесло именно туда, я затащил ее на второй этаж.

– Скверно, – Альмиранте вытащил из розоватой от двух смешавшихся кровей воды свое кольцо и немедленно подбросил. – Не люблю обезьянничать. Что ты еще натворил?

– Ничего особенного. Резал картины, хватался за понсонью, прыгал через огонь и пристрелил Давенпорта, остальные не явились.

– И я?

– Тебя я не звал. – Думать он будет завтра. Перебирать видения по крупице и думать, а сейчас ему нужны разве что тюрегвизе и костер. – В этом году с делами все!

– У тебя, может, и все, а мне еще нужно вспомнить дядюшку. У алатов это вряд ли получится, а вовсе не вспоминать – свинство и прочее неуважение.

– Начинай прямо сейчас, – Лионель распахнул дверь. «Фульгаты»-сообщники явно ожидали чего-то смачного: ну не просто же так Бешеный втащил в дом лошадь! – Найдите Давенпорта. Завтра после обеда он должен быть у меня. С рапортом.

– Именно завтра, – строго уточнил Ротгер. – Сегодня мы радуемся, причем все. Прикажи им, я недостаточно авторитетен.

– Потому что ты сидишь на столе, – объяснил Ли, вскакивая в седло на глазах «закатных тварей», по всему подозревавших пари. – Распоряжение адмирала вы слышали. Исполняйте.

– Да, Монсеньор!

Поводья маршал разобрать не успел, Проныра сама, без шенкелей, встала в полный сбор[9]. Варастийка была готова к любым подвигам, мало того, она хотела этих подвигов, хотела делать что-то очень нужное всаднику. Вот так и понимаешь – лошадь тебя не просто признала, она твоя!

– Поедем на одной кобыле! – Вальдес изловчился и оказался сзади, – это очень смиренно, к тому же лошадка тебя любит. Девушка тоже.

– Какая девушка?

– Рыженькая баронесса с эсперой, я слегка за нее отвечаю. От Юлианы в этом смысле никакого проку, только и может научить, как выходить замуж за бергеров, а здесь бергеры не годятся. Тут вообще мало кто годится.

В ответ Ли шевельнул коленом, Проныра, ничуть не возражая против дополнительного груза, затопала по паркету, ловко обходя навощенную мебель. С лестницей и крыльцом варастийка тоже справилась неплохо, понять бы еще, помнит ли она себя огненной? И видел ли сны о пламени Грато?

– Ты задумчив, – сообщил у конюшен Ротгер, – и молчалив. Скажи хоть что-нибудь, а то я начну бояться.

– Не надо, – рассеянно откликнулся Лионель, любуясь ночным хрусталем. – Вернемся, хорошо бы получить от Проныры и Грато жеребят.

– Конник не может не думать о жеребятах, – со знанием дела сообщил сидящий за спиной моряк. – За что ты Давенпорта? Он, конечно, надутый, необаятельный и, несомненно, докучает девушкам, но, когда припечет, бодает, кого нужно; я сам видел! Тетушку я такому ни за что не отдам, но это не повод хвататься за пистолет. Где ты его, кстати, взял, я про пистолет?

– Он появился. Если ты достаточно смирился, перебирайся на своего. Устроим по дороге скачки.

– Смирился, – Вальдес уже стоял на свежем снегу, – но временно. Паршивый все-таки год выдался! Дядюшку убили, Кальдмеер уверовал, девочки плачут, пора с этим кончать.

– Кто бы спорил? – Ли закинул голову, выискивая Фульгат. Самая длинная ночь года выдалась картинной, с лунными блестками и длинными черно-синими тенями, не хватало разве что любви или нечисти.

3

Крик кота был яростен и неистов, но глаза Сэль просияли.

– Выпущу-ка я его погулять, – Сэль улыбнулась и встала. – Заодно мы с Мэлхен башмаки выкинем. Как раз до полуночи успеем.

– Угу, – кивнул Герард. Обиженный Эйвон и хромой полковник не сказали ничего, а названный Маршалом рычал и скреб дерево, пытаясь дотянуться до задвижки. Селина подхватила гневного под живот, и гоганни торопливо распахнула дверь. С лестницы тянуло холодом и сыростью, словно вернулась осень.

– Только бы это был папенька, – шепнула подруга. – Если ты его разглядишь, подтверди, что все так, как я скажу. На самом деле я буду врать, иначе не получится.

– Хорошо, – пообещала Мэлхен, – но разве вернувшиеся приходят раньше полуночи?

– Я подвела часы, – объяснила Селина. – Сейчас невесты выбрасывают за порог старую обувь, вот и мы тоже. То есть так будут думать, хотя лучше бы они уснули. Открой корзинку.

Кот все понял. Заорав, он растопырил лапы, но Селина знала, что делать, и черно-белый оказался бессилен. Он рычал и сотрясал сработанную лучшим плетельщиком Аконы тюрьму, но кому страшен плененный?

– Если явился кто-то скверный, мы тебя выпустим. – Подруга вытащила из кармана толстый золотой браслет и надела на руку. – Этот браслет господин Густав купил для Норы, но она так и не поймала жениха, а потом все умерли. Я думала отдать его фок Дахе, ведь это настоящее золото, хоть и дутое, а полковник очень потратился на похороны господина Густава. Потом я поняла, что дарить господину фок Дахе браслет невесты бестактно, и сунула его в старое бюро. Нужно, чтобы папенька поверил, что это подарок капитана Уилера.

– Ты будешь говорить, а я свидетельствовать, что так и есть?

– Придется, – вздохнула подруга, и они пошли навстречу сквозняку. В самой дальней из нижних комнат шумели солдаты, они ничего не слышали и не чувствовали. Только кошки видят выходцев и рвут их когтями, но что, если подобное дано и не поддавшимся чарам людям? Тогда ничтожная поможет Маршалу. Гизелли один раз уже испугалась кошачьих когтей, она отступит снова.

– Я первая, – тихо велела Селина и передала рычащую корзину Мэллит. Гоганни положила руку на запор из ремней – со стилетом она не расставалась даже ночами, но бить в молчащее сердце нет смысла. Терка для моркови и яблок стала бы лучшим оружием против вернувшейся злодейки, ведь та гордилась своей красотой. Нужно было зайти на кухню, но удачная мысль опоздала: Сэль чуть приподняла юбку и присела, приветствуя невидимого.

– Папенька, – сказала она, – как хорошо, что ты нашел для нас время! А где Зоя?

– Один я! – мужской голос был груб и вкрадчив, как у нечестного повара. – Пусти папеньку сыночка вразумить! Головка у него умненькая, зря он ей рискует. Чудом ведь не ушел теньентишкой, ни орденочка не нажив, ни деточек… Ох, стыдненько б мне было! Сам в генеральской должности, а сыночек из адъютантишек не вылез, домика столичного не завел, только имечко зря сменил, не докликаться…

Это был отец подруги, и он не желал зла! Гоганни быстро отнесла корзину в гостиную и вернулась. Полутемная лестница с нишей казались обычными, но глаза начинали болеть, грудь тоже заныла.

– Кровиночка ты моя, – упрашивала пустота, – пусти меня домик посмотреть, я же не просто так, я подарочки подберу. Сейчас много подарочков, протяни руку и бери, никто не хватится, а тебе сгодится. Или хочешь – за золотом сходим, лежит ведь, ждет!

– Пусть лежит, – перебила Селина. – Папенька, если хочешь помочь Герарду, отведи его к Монсеньору Рокэ! Прямо сейчас, это очень важно.

– Он был скверным унаром! – Что-то глухо стукнуло, будто упал обернутый войлоком камень. – Злым! Не хочу его я видеть…

– Монсеньор – Первый маршал Талига, – голос подруги звенел все сильнее. – Он должен знать!

– Не поведу я к нему сыночка единственного, не желаю, чтоб кровушку мою дурному учили! – Кто это говорит? Что нужно ему, и зачем здесь ничтожная? Лучше уйти… Гости! Они не знают, когда убирать из-под жаркого согревающие плошки, они все погубят…

– Папенька, – почти крикнула Селина, – ты же хочешь, чтобы у Герарда были ордена!

– Умненькие орденочки в тихом местечке собирают, – отозвался невидимый. Подруга называет его папенькой, но ведь у нее нет отца! – Главное, местечко найти, а дальше все будет, и орденочки, и денежки…

– Герард присягу принес. Он не станет прятаться, у нас война.

– А то я не знаю! Глупенькие вы… Тихонько жить надо, свои делишечки обделывать, как воробушки да голубочки. Все своим заняты, норками, детками, и только вы враждуете. Зачем? Жалкие вы, чего хотите, куда торопитесь? Ей все не нужны. Ей…

– Папенька, это на нас напали, но ты все равно не поймешь. Герард не станет искать место!

– Ну так ты ему найди. Приданое у тебя герцогское, красота – королевская! Заставь графа своего белявого короночку добыть, ему это раз плюнуть. Станешь ты, деточка моя, герцогиней, тут-то людишечки к тебе нужные и потянутся, а ты с них местечко для братика, да орденочки, да денежек на домик. Свое не трать, нечего! Будешь богаче мужа, он тебя держаться станет, хоть бы и герцог.

Герцогу всяко больше требуется, чем графу вшивому-паршивому, а вам жить нужно так, чтоб рухлядь эта, бабка твоя, волосенки себе последние от зависти повыдергивала. Тут платьицами да камешками не обойдешься, кареты с лошадками нужны, слуги, поместьица с парками, да не абы какими, а чтоб с фонтанами. И нечего тянуть, а то как бы красавчика твоего какая змеюка не утянула. У меня над ним власти нет пока, вот поженитесь, я свою кровиночку защитить сумею…

– Я за Монсеньора не выйду, – Сэль шагнула вперед. – Я выхожу за капитана Уилера, ты его видел, он мармалюку Гизеллу от теньента Савиньяка отогнал.

– Ха! – Кто здесь хохочет? И почему к горлу подступает тошнота? Так бывало в детстве, но теперь ничтожная здорова… – Ха! Не так про любименьких щебечут! Глазок не опустила, румянчиком не пошла, при тебе сердечко твое, зачем папеньку обманывать? Хочешь, чтоб забрал я негодяя, я его и так заберу, скажи только да дорожку отвори. Не войти мне к чужому, не ухватить…

– Папенька!

– Кровин…

– Папенька, я не хочу в герцогини, мне дворцы не нравятся, и люди в них противные. Я хочу в Алат, а капитан Уилер получил в наследство перечные огороды. Мы будем делать тюрегвизе, а я стану ходить в лес за черной малиной. Из нее наливка даже лучше твоей тинты, и маме Антал нравится. Правда, Мэлхен?

– Это истина, – Мэллит, сдерживая тошноту, встала рядом с Сэль. – Я видела, как капитан Уилер надел Сэль браслет, и слышала, что она ответила. Я поеду с Сэль в Алат и буду ей помогать. Кроме перца нужен кориандр, синий базилик и то, что вы зовете перечной мятой.

– Не-е-е-т! – Крик был страшен, и Мэллит схватила подругу за руку. Перед глазами зазмеились полупрозрачные черви, но сквозь их мельтешение девушка рассмотрела того, кто стоял в нише. Высокий и статный, он был обделен красотой, Сэль отнюдь не казалась его дочерью, а Герард – сыном.

– Подруге нужна моя помощь, и я ей помогу.

– Не сметь! – нога в странном черно-белом сапоге топнула оземь, и гоганни узнала звук. – Капитан?! Голодранец паршивый! Не дам!

– Ничего ты нам не сделаешь. – Как же горячи пальцы Сэль! – Антал знает, как с вами управляться, и я тоже знаю. Не хочешь благословить, обойдемся.

– Это она! – похожий на нераскрывшийся гриб палец протянулся к гоганни, и прозрачное стало извиваться быстрее. – Счастье твое украсть наладилась, гадючка! Выйдешь ты, голубка глупенькая, за нищеброда, увезет он тебя в гиблое место, а поганица эта домик твой захватит, платьица-рубашечки наденет, женихов переманит!

– Не так, – кричит она или шепчет? – Сэль – моя подруга, я ее не предам!

– Ха, – отвратительный упер руки в бока. – Сучка ты вертлявая! Предашь ты мою кровиночку, потому как суть твоя такая. Все вы, девки-бабы, одинаковы! На чужих мужей-женихов рот разеваете, чужие колечки-сережки примеряете… Только и есть одна доченька моя, глупышечка, сердечко золотенькое. Зла не помнит, гадин привечает, денежки на ветер бросает. Нет бы себе красивенько сделать, спаленку-будуарчик парчой обтянуть, простынок-перинок прикупить.

– Папенька, мы с Анталом купим все, что нужно. Передай, пожалуйста, Зое мои поздравления с Изломом, мы будем очень ей рады. Прости, пожалуйста, нам с Мэлхен нужно вернуться к гостям.

– Доченька моя, одумайся! Не губи себя, не позорь мое имечко, не становись капитаншей, жабе сахарной на радость, мне на поругание. Нельзя, чтоб графиня тухлая, молью траченная, выше тебя стояла, чтоб на порог не пускала, старые тряпки дарила…

– Я к бабушке и господину графу не поеду и ничего от них не возьму. Если ты поможешь Герарду, ему дадут орден, и ты сможешь гордиться.

– Так мелкий же дадут! Да и нет сыночечка у меня теперь, отобрали, загородили. Пусть и правильно, кто ж от титула откажется, только обидно мне и горестно! Обижен я на сынка своего, ох, обижен, вот ты для меня главнюсенькая! Я ради тебя Ее обманул, не пошел к злодею, хоть и в чести у Нее…

– Папенька, ты должен помочь Герарду. Если ты это сделаешь, я за Уилера не выйду.

– И другого голодранца приваживать примешься? А вот чтоб по моему выбору браслетик взяла, и чтоб холеру эту, бабку свою, обскакала?

– Хорошо, папенька, я обскачу госпожу Креденьи.

– За того красавчика, что убивицу ущучил, иди! Не гляди, что граф, ему королем стать, как тебе косыньки отрастить. Ты браслетик от него сейчас возьми, но свадебку чтоб уже с герцогом, а дальше годочек-другой и потерпеть не грех. Не быстрое это дело, на трон лезть, пока нынешнего королишку избудешь, пока кого надо запряжешь…

– Папенька, давай я за другого герцога выйду.

– Нет! Другому королем не бывать, разве что змею злобному, что меня тиранил… Не хочу к нему идти и не пойду, нет в нем ко мне уважения! А может, ты на него губу раскатала? На глаза его бесстыжие? Не будет тебе благословения моего!

– Папенька, за Монсеньора Рокэ я тоже не выйду.

– Поклянись!

– Клянусь. Папенька, я сейчас позову Герарда, и ты…

– Куда?! Клянись по моему выбору браслет взять!

– Нет, папенька. За Монсеньора Лионеля я выйти не могу.

– Выйдешь! Или не видать брату твоему орденочка! Да ты глазки-то протри, чем тебе такой красавчик не угодил? Надо бы лучше, да некуда, другая б сразу к нему в постельку – шасть, а ты носом крутишь!

– Папенька, давай я сразу выйду за короля? Только проводи Герарда.

– Да как же ты короля ловить станешь в платьишечке плохоньком, в городишке занюханном?!

– Это мое дело. – Подруга быстро вытащила из волос шпильку. – Если ты вот прямо сейчас проводишь Герарда к монсеньору Рокэ, я выйду или за короля, или за кого ты скажешь. А если не проводишь, на Весенний Излом Антал на мне женится. Клянусь кровью.

Вернувшийся взвыл, как воет пес, и затряс кулаками; он был страшен и отвратителен. Гоганни поняла, что сейчас не удержит ужин и осквернит пол, но подруга высвободила руку, и мертвый стал не виден. Осталась лишь Сэль, смотрящая в никуда, ее прическа рассыпалась, а губы дрожали.

– Если ты исполнишь, – шепнула подруга, – исполню и я. Клянусь кровью.

– Ты сказала, – проревела в ответ пустота, – тебя услышали!

### Глава 4. Гельбе. 1-й год К.В. 1-й день Зимних Скал

1

Бруно изо всех сил пытался вытряхнуть Руппи из корзины, однако наследник Фельсенбургов цеплялся за прутья всеми когтями. Это была его корзина, он обещал брату Оресту удержаться, и он удержится!

– Сударь, – окликнул, не переставая трясти, фельдмаршал, – вода согрелась.

– Какая еще вода?! – рыкнул Руппи, и корзинка обернулась походной койкой, а Бруно – папашей Симоном. – Который час?

– Семь уже, – подтвердил худшие предположения палач, – от фок Неффе приходили, первый завтрак готов. Подадут, когда скажете.

– Я с рейтарами поем. – Фельсенбург, оценивая щетину, провел пальцами по щеке. В другой бы день сошло, но слипшийся со сражением праздник требовал безупречности. Злобно покосившись на поджидавшее его отглаженное роскошество, Руппи перебрался на табурет; папаша Симон справедливо счел это сигналом и без лишних слов приступил к бритью. Цирюльник из палача вышел всяко не хуже, чем из флотского лейтенанта – рейтарский полковник. Тут же вспомнилось, как накануне выхода…. накануне последнего выхода из Метхенберг Бюнц хмыкнул, что капитан от лейтенанта отличается тем, что перед сражением не подпрыгивает. Шнееталь с Ледяным рассмеялись, а Руперт фок Фельсенбург малость обиделся, хоть и заржал громче всех. Как же он тогда подпрыгивал!

– Это первое мое крупное сражение на суше, – признался Руппи, когда стало можно говорить. – Мне бы в бой рваться, да не тянет.

– Оно и понятно, – живо отозвался палач. – После вчерашнего-то.

– После вчерашнего мы должны отомстить, – напомнил больше себе, чем слуге Фельсенбург. – За убитых парламентеров армии мстят всегда.

И за убитых клириков, и за убитых генералов, если они любимые… Глауберозе любили, да и брат Орест после Эзелхарда стал своим, но вероломства со стороны китовников не было. Резню подстроили Бруно с Савиньяком, то ли вместе, то ли порознь. Сегодняшний бой – результат разыгранной фельдмаршалом и маршалом комбинации, хоть бы не зря все было! Китовников нужно не просто разбить – уничтожить, чтобы скверна осталась здесь, в припорошенных снегом травах Гельбе. И чтобы жертвы, добровольные и не очень, не оказались напрасными.

– Сударь, – папаша Симон убрал тазик и отошел – одевался Руппи сам, – лучше бы вам знать, что такое бывало уже. Сам не видел, врать не буду, но в гильдии мастерам о дурных делах рассказывают, чтоб при случае не ошиблись. Белоглазых я нагляделся, но каданцы другую тварь приволокли. Меня его преосвященство для проверки вызывал, ну, я проверил, все сходится.

– Что сходится? – Руппи выглянул в окошко, знаменующей фельдмаршальское пробуждение суеты во дворе пока не наблюдалось.

– Признаки, – палач подал перевязь, – как сошлись четыре признака, считай, доказано, а тут даже больше. Сумасшедший, что бы ему ни мерещилось, говорить и на своих двоих ходить не перестанет; одержимым богохульствовать положено, белоглазые, сами знаете, а эти вот – не люди больше.

– Похоже на то. Ну и когда такое случалось?

– При кесаре Людвиге. Жена мужу, пока тот в отъезде был, изменила, да потом то ли Создателя убоялась, то ли свекрови, и в Эйну прыгнула, только вытащили ее. Грешница во всем призналась, ее к мужниной родне вернули, все честь по чести, а ночью она пропала, а все, кто в доме был, чисто крысами стали. Узнать бы, не сгинул ли в той церкви кто.

– После боя Штурриш расспросит огородника. – Руппи не глядя застегнул последнюю пряжку, палаш привычно коснулся бедра. Сколько баллад написано об отцовских мечах, которые сыновья отбирают у предателей и убийц, находят на поле боя, получают из рук матерей… Меч Фельсенбургов честно висит в фамильном замке, если только живой отец не вывез его вместе с семьей в Штарквинд к бабке. Элиза продолжает свои игры даже сейчас… Бруно тоже, но до фельдмаршала хотя бы дошло, что тянуть нельзя. Вождь всех варитов тоже понял, что опасней всего сейчас Бруно, значит, берем плащ и вперед. Битва битвой, тем более она еще не началась, а забывать о том, что ты отвечаешь за охрану командующего, не стоит.

На марше утренние доклады Руппи принимал в своей палатке, но, завладев Бархатным фортом, Вирстен с Неффе развели почти дворцовые порядки, пришлось тащиться на второй двор. Сокращая дорогу, Фельсенбург пошел через главный дом, и зря, поскольку праздничные гирлянды и веночки со слащавыми бантиками вызывали желание сорвать хотя бы один и нахлобучить на интендантскую башку. Почему их развесили вчера, Руппи понимал – убийство переговорщиков для изготовившегося к празднику командования должно было выглядеть полной неожиданностью, но за ночь блестящую дрянь могли бы и снять. Армия идет в бой, нарушая неписаный запрет, чтобы отомстить за Глауберозе и брата Ореста, а тут мишура и ягодки!

Вежливо ответив на приветствия – того, что тянет кого-нибудь убить, причем немедленно, лучше не показывать, – Руппи успешно разминулся с возглавляемой щекастым капитаном вереницей ординарцев и выскочил на главное крыльцо. Подчиненные уже топтались по чистенькому снежку – ждали начальство. Начальство, сжав зубы, выслушало рапорты, велело седлать Морока и, вернувшись под фонарь, развернуло записку от Штурриша, в которой пряталась еще одна.

«Господин полковник, – значилось в ней, – от своего имени и от имени моего друга выражаю Вам искреннюю признательность как за вовремя доставленные сведения, так и за разделенную с нами скорбь. Примите наши уверения в том, что Ваши потери не оставили нас равнодушными; нам всем остается одно – и далее исполнять свой долг настолько, насколько это необходимо».

– Каданцы что-то обнаружили? – Одетый в парадный мундир Вирстен выглядел отнюдь не празднично. – Для охраны форта приняты все возможные меры, но за его пределами жизнь командующего зависит от вашей расторопности.

– Мелочь напоминает о вчерашних заслугах, – скривился Руппи, неспешно убирая улику, – и о наградных.

– Заслуги следует вознаграждать. Нельзя требовать от наемников тех чувств, которые испытываем мы.

– Я не требую, и я заплачу́, но у меня тоже есть чувства… Господин генерал, я должен расставить внешние караулы лично, могу я попросить вас об одолжении? Генерал-интендант, видимо, забыл снять праздничные украшения, не могли бы вы отдать соответствующие распоряжения?

– Могу и сейчас отдам. Вы присоединитесь к нам за завтраком или подъедете сразу в ставку? Ваш рапорт можно поставить как в девять двадцать, так и в девять сорок пять.

– В девять сорок пять, – созерцать довольного собой Бруно со присными дольше, чем необходимо, Руппи не собирался. – Возможно, в девять пятьдесят.

– Не опаздывайте, – напоминает канцелярист, но думает он уже о другом. Им всем есть о чем подумать, но в седле это делать удобнее.

Два дюжих сержанта налегают на створки, открывая ворота, Морок бодро фыркает, срывается с места, копыта взбивают снежную пыль…

2

Все шло по плану до такой степени, что стало тошно. Подгори у кашеваров их варево или оплошай брадобрей, Эмилю стало бы спокойней, но господина командующего не ошпарили и не порезали, а завтрак удался на славу. Синий рассвет, и тот радовал полным отсутствием ветра. Ночь прошла спокойно, день еще не начался, и до утреннего доклада делать было нечего. Савиньяк пригладил волосы, расправил шейный платок, перебрался к тому, что в занятой маршалом халупе следовало называть столом, и неожиданно для самого себя, вывел:

«Моя далекая Франческа! Ты вправе мне не отвечать, ты могла меня уже забыть, если это так, то это моя вина, ведь я тебе не писал. Не мог, не хотел, не находил времени, не знал, о чем говорить, думал о другом и был дураком и слегка трусом. Нет, я не забыл бордонских дельфиниумов и твоих поцелуев, но я проснулся и принялся воевать. Водить армии и думать о любви получается не у всех, у меня не вышло, зато сегодня, прямо сейчас, я понял, почему молчал. Ты – особенная, тебя можно любить, лишь отдаваясь своей любви полностью, не допуская ни единой посторонней мысли. Когда тебя видишь, это приходит само, но я ушел, и за меня взялась жизнь; я не мог думать только о тебе, и я перестал думать о тебе вообще. Если мы встретимся, если ты меня примешь, возможно, я вновь стану твоим, пока не уйду. Это скверно, но это так.

Я не успел понять, как мой отец любил мою мать, но у них было что-то другое, во всяком случае, письма в Сэ приходили часто. Родители были единым целым, наверное, поэтому у них и родились близнецы, к тому же до невозможности разные. Лионель никогда не влюблялся и не влюбится, зато он всегда найдет, о чем говорить со своей невестой, когда она у него появится. Я бросился в любовь с головой и боюсь второй встречи: вдруг все кончится и мы будем говорить о твоих дуксах и моих генералах, я подарю тебе что-то драгоценное, оно окажется не в твоем вкусе, но ты об этом не скажешь и пригласишь меня к столу. Мы сядем друг против друга, ты объяснишь, что за соус сейчас подадут, я выражу восхищение… Ужас!

Франческа, умоляю, пойми меня правильно, я не смогу просто жить с тобой в одном доме, мне нужно вернуть наше безумие, вскрики, невнятные обещания. Я должен собирать для тебя звезды, позабыв обо всем, кроме тебя. Если этого не будет, у нас ничего не выйдет, я не смогу с тобой просто говорить, обедать, спать, это будет предательством самого прекрасного, что со мной случилось. Один мой генерал умудрился влюбиться в женщину из дома Приддов и в три дня жениться на ней. Он уверен и в себе, в своей любви, я не уверен ни в чем. Я хочу летать, Франческа, однажды ты подарила мне крылья, подари вновь. Я не думал, что можно влюбиться до страха – нет, не смерти, не измены, а обыденности. Я влюбился, и я тебе в этом признаюсь. Почему сейчас? Не знаю, по-моему, я видел что-то во сне… Мне кажется, это были винно-красные, пахнущие горечью цветочные гроздья, и еще там, во сне, шумело море и собиралась гроза. Это была наша любовь, а потом я проснулся в заметенной снегом сторожке, за окном мело, в сенях клевали носом дежурные адъютанты. Они спят даже перед боем, потому что к войне привыкаешь, а привыкать к любви я не согласен.

Сейчас я допишу это письмо, выслушаю доклад начальника штаба, сяду в седло и объеду войска. Потом начнется сражение, и я выброшу из головы все, кроме него, затем будут подсчеты потерь, мы станем вспоминать погибших и решать, что делать завтра, послезавтра, через неделю. Этим вечером мне будет не до моих личных чувств, а завтра я испугаюсь этого своего письма, только вернуть его будет уже невозможно. Ты должна знать, как я тебя люблю и чего боюсь. Если я тебя оскорбил, что ж, прости, но я честен и с тобой, и с собой. Ты стала самым прекрасным в моей жизни, и мне до безумия жаль, что моему брату подобного не испытать. Проклятье, это не испытать вообще никому! Я всегда буду помнить тебя среди цветов – синих и красных. Синие я рвал под стрекот цикад, еще не зная, что мне подарит наступающая ночь, красные я видел во сне, и они велели мне объясниться. Я исполнил.

Эмиль, который хочет, безумно хочет быть твоим.

Гельбе. Утро первого дня Зимних Скал первого года Круга Ветра. Наверное, это что-то да значит. Я не перечитываю, что написал, не прошу о прощении, я вообще ничего не прошу…»

Маршал все-таки соврал, потому что перечитал написанное дважды и лишь потом вложил в футляр со счастливыми оленями. Одноглазый, оставшийся от фок Варзов капитан взял безумное послание. Теперь вместо Герарда будет он.

Скрипнула рассохшаяся дверь, сквозняк пригнул пламя свечи. Вот и все, сказалось и сказалось, надо было раньше, но уж как вышло. Появившийся точно в срок начальник штаба доложил, что уже достаточно рассвело, чтобы можно было двигаться, не боясь спутать направления.

– Очень хорошо, – одобрил командующий и напомнил о морозе и о том, чтобы после стычек обязательно старались подбирать раненых, не откладывая «на потом».

– Разумеется – слегка удивился Хеллинген. – до «потом» люди просто не доживут. Разрешите идти?

– Ступайте сразу на командный пункт, я объеду войска и к вам присоединюсь. Наблюдатели готовы? Я должен знать, что творится у Бруно, не только от его гусей.

3

Подчиненные не подвели. Каждый стоял там, где велено, так что Руппи слегка успокоился и не слегка взял себя в руки, готовясь к многочасовому торчанию при особе фельдмаршала. Точного времени Фельсенбург не знал, но низкое, еще розовое солнце подтверждало: к докладу он всяко успевает. Погода вообще то ли издевалась, то ли не обращала внимания на глупости, которыми занимаются люди. Все, кому сегодня приспичило драться, когда-нибудь умрут, а зимы так и будут круг за кругом перетекать в весны, бросаясь то снегом, то цветами. Вечности все равно, кто победит, за кем останется Гельбе, что запишут хронисты, кому наставят памятников, кого проклянут…

Высокое небо с редкими разводами облаков и переливающиеся из голубоватого в жемчужно-сиреневый снега настраивали на философский и при этом поганый лад. Борясь с достойными дурного поэта мыслями, Руппи рванул галопом к ставке Бруно и только поэтому не разминулся с отправляющимся в войска епископом. Отец Луциан безмятежно придержал гнедую полумориску, он был таким же, как всегда.

– Ваше преосвященство, – внезапно попросил Руппи. – Благословите.

– Охотно, сын мой, – адрианианец вытащил из-под плаща вороненые часы. – Они стремятся несколько опередить время, но это лучше, чем наоборот.

– Но, ваше преосвященство…

– Тебе нужны часы, а благословение ты получил, приняв решение отбить своего адмирала. Оно пребудет с тобой до смерти или пока ты не совершишь что-либо противное Адриановым заповедям.

– Я написал фрошерам о том, что произошло у церкви.

– Ты поступил верно, – кивнул «лев» и уехал. Дареные часы показывали полдесятого, и Руппи неспешно поднялся к кесарскому Лебедю.

Для наблюдения за сражением Бруно облюбовал горку позади и чуть сбоку от центра позиции. Точно посредине, у перекрытого Гутеншлянге тракта, подходящего холма не нашлось, но видно было хорошо и отсюда. Пока еще чистый морозный воздух позволял разглядеть не только двойную линию полков Гутеншлянге, но и построения рейферовских ветеранов на правом фланге, готовые к стрельбе батареи и сзади, рядом с пригорком, ровные темно-синие прямоугольники гвардии.

Конец созерцанию положил скрип снега за спиной.

– Видимо, с праздником, – подошедший Хеллештерн протянул руку и поежился. – Ну и холодина.

– Зато ветра нет. Я думал, ты уже уехал.

– Уехал Рейфер, меня пока придержали. Вот думаю, как часто в нашей жизни все шло по плану, составленному начальством? Собственно, это большая редкость, сколько ни вспоминай.

– Мне вспоминать нечего, я на берегу недавно. – Вот освобождение Ледяного удалось, но тут уж всё сам, без высокого начальства. – Но у болот Эзелхарда вышло, как задумали.

– Пожалуй, хотя и там тебе пришлось повертеться.

– Не слишком. Пакость устроили только обозники, спасибо доблестному Неффе, нашел, кого подсунуть, но в итоге обернулось удачно. Брошенным пушкам могли и не поверить, зато фуры с трупами были просто загляденье.

– Пожалуй, – согласился кавалерист, – хвост старик отбросил с шиком, но спасение задницы в его изначальные планы не входило, мы шли побеждать, а не удирать. Если честно, последней нашей удачей был Доннервальд.

– Разве не Три Кургана?

– Какое там! Бруно с весны добивался генерального сражения, а оно свалилось на нас, как шишка с елки! Шли за одним, нашли другое, обрадовались, вцепились, а буря все взяла и спутала. Мне еще повезло, наш фланг не задело, но на фрошерские пятки только любоваться и оставалось… Ты – доложить, что супостаты не подберутся?

– Разве что с боем.

– Тут спрос будет уже не с тебя, а с Гутеншлянге. Тебе не пора?

– Пожалуй.

Штабная палатка, как и «ограда» из плотной ткани, защищающая свиту от ветра, путешествовала с Бруно не один год. Командующий любил свои вещи и без крайней необходимости не менял, вот о его человеческих привязанностях известно было мало. Жениться принц Зильбершванфлоссе так во всяком случае и не собрался.

– Мороз.

– Солнце.

– Чудесный день, господин Фельсенбург, не правда ли?

– Несомненно.

– Командующий все еще занят, но вы можете пройти.

– Благодарю.

Внутри – тепло, то есть теплей, чем в снежных полях. Плащей и шляп никто из господ генералов не снял, хотя походные жаровни старались вовсю. Свитские сгрудились у задней стенки, интендант терзал усы и Вирстена, Гутеншлянге с Бруно разглядывали карту и что-то бубнили себе под нос, Шрёклих с командующим гвардией внимали. Руппи тоже попробовал. Из монотонного бормотанья форелинами выпрыгивало «фрошеры… бок Рейферу прикрыть обещали… Ариго у Трех Курганов был… неплох…»

У Трех Курганов хороши были все, но ураган слизнул и победу, и поражение. Как оказалось, к лучшему, потому что сегодня без фрошеров не справиться. Непонятно, удастся ли справиться даже вместе с ними. Рейфер на вчерашнем приеме был хмур не только из-за Глауберозе.

– Фельсенбург! – громовой шепот, и ручища интенданта опускается на плечо. – Что с вами? Такой молодец, и хмурится! Нехорошо.

Сказать бы тебе, так ведь не поймешь!

– Господин генерал, мне не нравится… смотреть на сражение с холма.

И еще меня бесишь ты и неопределенность. То ли весь день проторчишь без дела, то ли придется так или иначе драться. Если простоишь – значит, планы Бруно увенчались успехом, командующий молодец, а Ило с Гетцем – возомнившие о себе выскочки. Придется геройствовать, значит, что-то пошло не так, и вовсе не обязательно – в лучшую сторону.

– А вы привыкайте! Фельсенбургам, ха-ха, положено командовать, а вам еще повезло. Его высочество отличный учитель. Вот увидите…

– Неффе, – Бруно на палец отодвинул карту, – нельзя ли потише! Фельсенбург, что у вас? Только без подробностей.

– Слушаюсь, господин фельдмаршал. Охрана ставки устроена согласно уставу. Рейтары вверенного мне полка окружили холм, присланный командующим гвардии батальон занял свое место у подножия, каданские разъезды образовали внешнее кольцо охранения.

– Благодарю, – без особого интереса скрипнул Бруно, пожевал губами и, сверившись с часами, изрек: – Время. Попрошу сигнал.

Дежурный адъютант скользнул к выходу, колыхнулся сероватый полог. Несколько ударов сердца, и снаружи запели трубы. Одна, другая… Командующий неторопливо надел отороченные мехом перчатки и поднялся.

– Пора к знамени, господа.

Глухо и невнятно, далеко все-таки, зарокотали барабаны: дриксенская пехота двинулась вперед.

### Глава 5. Гельбе. 1-й год К.В. 1-й день Зимних Скал

1

Грато дурил с самого утра: не шутил, не заигрывал, а злился на весь свет. То ли бесноватых чуял, уж больно много их припожаловало, то ли переживал о пропавшей Мирте. Кобыла, впрочем, могла и отыскаться. В отличие от всадника, хоть бы уж не зря все было…

– Хватит! – бросил маршал коню и себе, пуская мориска по снежному полю. Прочь от суеты разворачивающихся на позициях полков и от бесполезных, слюнявых сожалений. Скачка вышла недолгой – обогнули один холм, взлетели на другой, встали, поджидая приотставшую свиту. Успевшее взобраться довольно-таки высоко солнце разогнало тени по многочисленным лощинам, но та, над которой стоял Савиньяк, кипела неистовыми осенними красками.

Красные с золотом плащи и мундиры, красные и желтые вымпелы на пиках, флажки и флаги среди снега и камней казались еще ярче. Алатские витязи не проспали и вовсю готовились к сражению, эдакий островок жизни среди северного зимнего сна.

У котлов никого – отзавтракали и, похоже, снарядились сами, теперь дело за лошадьми. Любоваться, как витязи седлают коней, как по готовности тянутся в более широкую часть лощины, где и строятся, можно долго, но навстречу уже торопится Карои с парой своих офицеров. Заметили, охотнички закатные!

– Радуйся, – Гашпар протянул руку первым, и Савиньяк ее с готовностью тряханул. – Скоро весна!

– Я помню. – С Райнштайнером про все эти изломы, пожалуй, забудешь. – Первый день Зимних Скал – значит, начался новый отсчет, и все. По крайней мере, до вечера.

– Праздник начнется раньше, – заверил родич и союзник. – Мне снился первый Балинт, и даже мой конь понимает, к чему это.

Может, снился, а может и нет, алаты даже не хотят драться – жаждут! Еще бы, столько времени пробирались в чужих плащах вслед за армией, спеть от души и то не давали. Дошли, и опять торчать в стороне и от врагов, и от союзников, а тут Излом, вероломство, и, наконец, сражение.

– Мне тоже кое-что снилось, – не стал вдаваться в подробности Эмиль. – Но сейчас пора просыпаться. Всем. Три с половиной тысячи панцирной кавалерии – сюрприз, который преподносят лишь раз и в нужный момент. Естественно, этот момент не настанет ни прямо сейчас, ни в начале сражения, так что потерпите еще малость.

– Мы терпим, – алат засмеялся и подкрутил усы, Ариго это делал иначе. – Так терпим, что руку на рукояти сабли сводит. Полюбуешься на моих?

– А зачем бы я тогда приехал?

– Э! За тюрегвизе, конечно. Мы-то согреемся, а тебе стоять!

– Давай, – подмигнул Савиньяк. Фляга возникла немедленно. Ритуальный глоток – и рысцой вдоль уже построившегося первого, самого заслуженного эскадрона. Совсем уж молодых лиц мало, все больше зрелые мужи; то и дело мелькают медвежьи шкуры – знак особых заслуг владельца. Алат помнит, как и Бергмарк, помнит и не расстается с оружием даже во сне. Потертые ножны твердят об отцовских и дедовских подвигах, длинные пики, от которых давным-давно отказались конники как Талига, так и его врагов, торчат над шеренгами густым частоколом, красно-желтые флажки обвивают древки – безветрие…

– Скажешь, старина рыцарская, ушедшая, – Гашпар убирает заветную флягу до вечера, – но ведь если правильно пустить в ход?

– О да, – хотя верней было бы сказать «О, та!» и добавить «Пфе!». – Прапрадедовский шестопер разбивает вражьи головы просто отлично.

– Шестоперы – это к пиву.

Одна из лошадей, мотнув головой, на мощном выдохе обдает товарок паром из ноздрей. Морозно и ясно, самое то для конной атаки.

– Поздороваешься?

– С кем?

– Да хоть бы и с Коломаном, – Гашпар кивком указывает на крайнего в шеренге, чернобрового и, судя по выбившейся из-под шлема пряди, седого. – Альберту крепко повезло, что он тут, но не повезло, что его братья в Алати.

Осадить Грато, хохотнуть, как же без этого!

– С праздником, витязь! Радуйся.

– Не выходит радоваться, господарь, – жалуется Коломан, – кончар чешется. Когда?

– Скоро. Готовьтесь.

– Как это, – возмущается витязь, – чтобы мы да не были готовы?

– И до ночи сможем прождать, – подхватывает сосед, краснощекий и белозубый, – но не хотим…

– Лучше, конечно, пораньше.

– «Вороные» железом звенеть начнут, нам завидно будет…

– Если и будет, то недолго. Живите!

Вздыбить Грато, махнуть рукой, резко развернуться, галопом пройти вдоль строя, свернуть к холмам. Это не бравада, это уважение. Витязи должны видеть конника и воина, а ты еще и брат господаря Сакаци.

– Гашпар, – Карои на своем золотом почти не отстал, – как начнется, тебе лучше быть при мне. Отсюда, даже с вершины ближайшего холма, ничего толком не разглядишь. Оставь кого-нибудь из старшин, а сам, как будете совсем готовы, давай в ставку.

О том, что у дриксов уже что-то началось, Эмиль понял на полпути от алатского лагеря: отзвуки пушечных выстрелов, долетавшие с севера, разночтений не допускали. Тем не менее доклад не скрывавшего облегчения Хеллингена – начальнику штаба всегда спокойней, когда командующий на глазах, – Савиньяк выслушал со всем вниманием. Пока ничего требующего немедленного вмешательства не происходило. Фажетти, Ариго с Шарли и Райнштайнер доносили о том, что войска вышли на предписанные позиции, Ойген заодно подтвердил, что везде, где возможно, устроены наледи, все в порядке было и у Рёдера, а гонец из ставки Бруно уведомил, что фельдмаршал в оговоренное время начал сражение, атаковав центр позиции фок Ило.

– Рад за них обоих. – Эмиль поднял трубу. – Наших оппонентов пока не видно. Холмы, снег, пустота… А небо какое чистое!

– Облака еще будут – откликнулся Хеллинген, – пусть здесь и меньше пушек, чем палило на Мельниковом, если дело затянется, тучи дыма нам обеспечены. В целом же, пока горники не сделают первый шаг, все будет идти, как ожидалось.

– И хорошо, – одобрил командующий, продолжая разглядывать изрытое какими-то овражками и лощинками, будто гигантский кабан долго пасся, пространство, – удивляться я не стремлюсь, хотя горные киты удивительны сами по себе. Рокэ… Герцог Алва назвал бы подобных тварей извращением и был бы прав. О, вроде бы появились!

– Вы совершенно правы, – начальник штаба тоже приник к окуляру. – Собираются обойти Бруно с тыла.

– Ожидаемо… Что ж, пора прикрывать господину фельдмаршалу задницу. Не сказал бы, что я от этого в восторге, но куда денешься?

Деваться было некуда – темно-серые змеи, хорошо видные на белом фоне, неторопливо выползали на поле, обтекая холмы напротив крыла Ариго.

2

За левым плечом Жермона уже более получаса вовсю громыхало, но горники к начавшемуся веселью присоединяться не торопились. Казавшиеся на белом снегу какими-то слякотными пехотные колонны подтягивались неуклонно, но до странности медленно и тихо. Ни барабанов, ни труб.

– Кавалерии почти не видно, – Шарли оторвался от окуляра своей трубы и почесал бровь. – Фок Ило не поделился или за холмами прячутся?

– Меня другое занимает, – традиционно не выспавшийся Карсфорн зажмурился и быстро потряс головой. – Они не перестраиваются для атаки, хотя пора, причем давно.

– Если им нужны мы, – начал Жермон и вдруг, вспомнив про догадливого ежа, улыбнулся. – Но охота идет за Бруно, и Гетц может попробовать внаглую проскочить мимо нас.

– Заключим пари? – оживился предводитель «Вороных», – у меня как раз алатское кончилось.

– Мне ставить нечего, – признался Ариго, – разве что пива у Райнштайнера занять.

– На пиво я не спорю, но у твоего шурина «Змеиная кровь» не переводится.

– Я сожалею, – вмешался не отрывавший взгляда от поля Гэвин, – но Придд присоединился к армии без обоза. Кроме того, пари стремительно утрачивает смысл, они не желают задерживаться.

– Пожалуй, – признал Себастьен, – и этого я горным мерзавцам прощать не намерен.

– Твоя злость придется кстати, – одобрил Жермон, и беседа увяла. Серые колонны продолжали двигаться мимо готовых их встретить полков авангарда, все больше забирая к северу.

– Почти полхорны, – оценил расстояние Карсфорн. – Для артиллерии далековато, для мушкетов – тем паче.

Шарли пожал плечами:

– Приказ ясен – напомнил он, – наше дело не позволить фок Гетцу выйти в тыл правому флангу Бруно. Если наши почитатели китов продолжат идти куда идут, придется пригласить их на танец.

– Осталось выбрать, на какой именно и когда. Тут три полка, не больше, остальные наверняка за той грядой. Ждут, что мы предпримем.

– Ну так предпринимай!

Время шло, китовники топали мимо талигойских позиций, как будто тех и не было. Они решали свои дела, и схватка с фрошерами в их планы не входила. Жермон с дорогой душой предоставил бы гусям колотить друг друга, если бы не видел бесноватых и не верил Савиньяку. Бруно, того самого, что летом чудом не сожрал армию Вольфганга, надо было спасать, и обсуждению это не подлежало, оставалось решить, когда и как бить. Позволить серым пройти чуть подальше или двинуться прямо сейчас? Пожалуй, лучше, когда противник прямо перед тобой, так что ждать нечего, а то, чего доброго, на две стороны драться придется, фронт вытягивать, фланг загибать…

– Только мне кажется, что они с каждым шагом становятся наглее? – вопросил Шарли. – Пакость горная.

– Успокойся. – Ариго в очередной раз подкрутил усы и поманил порученца:

– Приказ первой линии – пусть начинают. Перехватить обходящие полки и быть готовыми к появлению основных вражеских сил.

Теньент поднес руку к шляпе, взлетел в седло и унесся прочь.

– Вот и славненько, – одобрил кавалерист, – а нам-то что делать?

– Ждать. Как-то мне не верится, что наши гости решили воевать одной пехотой. Слишком уж просто и глупо.

– Я бы на ровное место без кавалерии точно не выполз, но я полжизни камни не грыз.

– Удила вкуснее?

– Нет.

– Тогда не грызи.

Впереди звонко прозвучал сигнал «В атаку!», ряды талигойской пехоты шевельнулись, словно встряхиваясь после сна, и двинулись вперед.

3

Трубы эйнрехтцев протяжно выли «Отступаем». Вторая атака столичной армии заканчивалась так же, как и первая – натолкнувшись на плотный и частый огонь пехоты, подкрепленный усердными трудами центральной батареи, китовники остановились и, немного потоптавшись под обстрелом, попятились.

– Господин фок Ило закончил свое «вступление», – констатировал напомнивший нахохленного Фридриха командующий, – следующая атака будет настоящей. Но для нее потребуется время.

– Полчаса! – Генерал-интендант аж рубанул рукой не спешащий хоть как-то прогреться воздух. – Не меньше. Наши молодцы-артиллеристы изрядно напугали эту нечисть.

– Ваша бодрость делает вам честь, – холодно заметил Вирстен, – однако, как совершенно верно отметил его высочество, изменники еще толком и не начинали.

– Ну так пусть проснутся и попробуют! – дохнул паром Неффе. – Не верю я в столичную храбрость, особенно по такой холодине. Утро просто ледяное!

– Да, – согласился Хеллештерн, – свежо. У вас аж усы побелели.

Будь Руппи на месте заиндевевшего интенданта, он бы огрызнулся, указав кавалеристу на его собственный изрядно покрасневший нос. Самому Фельсенбургу хотелось перекусать вообще всех, а приходилось переминаться с ноги на ногу и внимать начальственной беседе. Думать не выходило из-за злости, за которую, теперь это было очевидно, следовало благодарить китовников. Несколько тысяч белоглазых, пусть и не успевших завестись, действовали на Руппи, как чужие жеребцы на Морока. Держать себя в узде пока удавалось, но что будет, когда сражение начнется всерьез, а тебе так и придется торчать со старыми пнями и смотреть с горки, как сволочь, которую только резать, лезет вперед?!

– …своих обязанностей. – Шрёклих глядел на Хеллештерна, мягко говоря, без нежности. – Ваше, не побоюсь этого слова, гвардейское пренебрежение к тем, кто делает ваши же парады возможными, начинает удручать.

– Ну и когда у нас будет повод для парада? – Георг нахлобучил шляпу почти до самого носа. – Пока у вас получаются разве что похороны и ретирады. Фок Неффе хотя бы глинтвейн раздать в состоянии, а Вирстен – расстрелять.

– Исключительно согласно закону и приказам командующего, – не преминул уточнить канцелярист. – Злословие не в моей компетенции, однако слушать вас в самом деле неприятно.

– Взаимно.

– Хватит, господа! – Бруно вытащил украшенные сапфирами часы, резко щелкнула крышка. – Десять и три четверти. Не будем менять заведенный распорядок. Хеллештерн, вам пора к вашим людям. Гутеншлянге, останетесь здесь за старшего, горячий шадди и праздничный пирог вам подадут, остальных прошу со мной.

Господа дружно, хотя и с разным выражением, наклонили головы. Молчаливый родственник – с явной тоской, нет, не по фельдмаршальским салфеткам, по печке. Шрёклих – хмуро, в нынешней сваре с, пожри их миноги, соотечественниками начальник штаба чувствовал себя неуютно, а вот интендант, наоборот, обрадовался и потер руки. Оголодал, холера!

– Приятного аппетита, господа, – Хеллештерн щелкнул каблуками и красиво сбежал по припорошенному снегом склону вниз, к лошадям. Бруно бегать не собирался, и начальство чинно двинулось загодя притоптанной молодцами Неффе дорожкой к спуску, постепенно обрастая адъютантами и охраной. Через дюжину шагов Шрёклих обошел по целине Вирстена и догнал возглавляющего шествие фельдмаршала.

– Господин командующий, – начальник штаба был тверже мороженой рыбы. – Прошу разрешить мне остаться. Я высоко ценю фок Гутеншлянге, но мне не хотелось бы упускать из виду происходящее даже на несколько минут.

– В свое время, – Бруно и не подумал остановиться, – на вас произвела слишком сильное впечатление манера Кэналлийского Ворона. Алва в самом деле склонен пренебрегать подготовкой и атаковать прямо с марша, но перед нами даже не лебедь, а выбравшийся на берег кит. Мы можем позволить себе выпить даже не одну, а две чашки. Неффе, надеюсь, ваши люди взбили достаточное количество сливок?

– Пусть только попробуют просчитаться! – Интендант тронул заиндевевшие усы. – Отправятся прямиком в трибунал! Вирстен, как, управишься с преступниками?

Глава трибунала зябко передернул плечами под теплым плащом и ограничился коротким смешком. Смирившийся Шрёклих оглянулся на оставшихся у знамени и пошел рядом с разглагольствующим о мерзавцах и казнях интендантом.

– Фельсенбург, – окликнул фок Вирстен, – кто сейчас при вас?

– Первый взвод под командой Вюнше. – Вирстен на охране просто помешался, только надо не пароли менять, а белоглазых вылавливать.

– Меня тревожит Рейфер, – понизил голос канцелярист. – Он пренебрегает своей безопасностью, а слухи на его счет… Слухи, которые кое-кто распускает, желая подорвать авторитет фельдмаршала, могут навести на совершенно ненужные, более того, крайне опасные мысли. Я не удивлюсь, если в результате фок Ило попробует устранить командующего правым флангом.

– Господин генерал, – со штабными, даже лучшими, говори согласно требованиям устава, и при этом как можно меньше, – господин Рейфер осведомлен о ваших опасениях?

– Да, – буркнул Вирстен и ускорил шаг. Он ничего не приказал и даже не посоветовал, просто намекнул. Рейфер никогда не пойдет на сговор с китовниками, Рейфер стоит на самом опасном месте, Рейфер, что бы он сам ни говорил, – не только палаш Бруно, но и его мозги. Его нужно убрать, и желательно прежде, чем сражение начнется всерьез. Как убрать? Да как угодно! Может, фок Ило-командующий и не Ворон, но интриган он хороший, всяко лучше Рейфера. И каданцы, как назло, далеко, под рукой только рейтары. Физиономия Вюнше взбесила Руппи окончательно, но понял это лишь прижавший уши Морок. Щадя чувства генеральских зильберов, Руппи сдал вбок, лихорадочно прикидывая, как отозвать Штурриша, не нарвавшись на прямой запрет. В голову ничего умного не лезло, начальство неторопливо, с достоинством поднималось в седла и разбирало поводья, интендант трогал тараканьи усищи, Шрёклих оглядывался на скрывший врагов холм, Вирстен просто хмурился. Наконец Бруно утвердился в седле и поднял руку, подавая знак эскорту.

До форта рысцой было пять минут, растянули на все пятнадцать. Конечно! Фельдмаршал не торопится, фельдмаршал уверен: все идет именно так, как до́лжно, вон и второй завтрак строго по расписанию. А что по расписанию на первое у Ило? Атака или убийство?

### Глава 6. Гельбе. 1-й год К.В. 1-й день Зимних Скал

1

Макс отсалютовал следовавшему кушать фельдмаршалу, и стерегшие подступы к Бархатному форту рейтары расступились. Дальше начинались владения Вирстена, который был верен себе. Заменивший слегшего после вчерашних треволнений Друма капитан на особый манер стукнул в ворота, с которых успели содрать поганые веночки и даже заменили их траурными факелами.

– Возмездие? – немедленно спросили из-за ворот.

– Справедливость, – сурово откликнулся капитан. – Дриксен?

– Победа!

Удовлетворенные створки торжественно распахнулись, явив очищенный от ночного снежка двор. Самое время проверить внешнюю охрану и послать за Штурришем и к Рейферу… Ага, а с чем? Ни бумаги, ни чернил! Ребята Макса на словах не горазды, да и не доверишь им то, что убедит генерала хотя бы кирасу под плащ надеть!

– Фельсенбург, – радует еще один капитан, распоряжавшийся внутри, – отпускайте своих людей греться. В суконном складе для охраны тоже накрыт стол.

Ветра почти нет, полчаса рейтары бы и во дворе простояли, но в Зимний Излом дворяне угощают крестьян, мастера – подмастерьев, офицеры – солдат, генералы – офицеров… Так повелось, а с кого, уже все забыли.

– Я – моряк, у нас другие праздники.

– Наслышаны-наслышаны, – подхватывает как раз слезший с лошади Неффе, – но о Торстене сейчас лучше забыть, да и манера садиться за один стол с матросами…

– Видите ли, у нас один корабль и очень часто одна смерть. – За время пути генерал-интендант умудрился стать еще противней. – Простите, я должен отдать приказ.

Отправить рейтар жрать просто, трудней взять себя в руки и что-то придумать, а надо. Надо, Леворукий тебя просвети! Вюнше, собака эдакая, откровенно рад и теплу, и пирогам. Выпивке здоровяк был бы рад еще больше, но нельзя – сражение. Оно началось, и оно идет. За позабывшими о бархате стенами строятся и маршируют… ну, присыпанные снежком каменистые склоны – это вам не парадный плац, но дриксенские солдаты умеют держать строй и в таких условиях. С холмов бухают пушки, закатными мячиками прыгают ядра, льется кровь, умирают люди. И действительность эта имеет свойство меняться, причем быстро и в наиболее неприятную сторону.

– И все же я бы предпочел находиться поближе к происходящему, – словно бы продолжает спор Шрёклих. – Пусть всего на сотню шагов ближе, на одну-две минуты. Эти минуты могут стоить очень дорого. Полковник, вы согласны?

– Да, господин генерал.

– Господа, ха-ха, – интендант упорно радуется жизни, – можно заставить ждать хоть Создателя, хоть Леворукого, но не начальство и не, ха-ха, яблочный хлеб![10]

Начальник штаба вымученно улыбается, Бруно милостиво кивает, Вирстен хотя бы физиономией не врет, ну а собственной ухмылочки Руппи не видит. Двое стоявших на крыльце мушкетеров по приказу коренастого лейтенанта спешно распахивают двери. Бывшая адъютантская прибрана, на столах у стен угощение для свитских. За чернилами придется бежать вокруг дома к дежурным, и то, если будет время, хотя… Можно стеснительно улыбнуться и выйти, даже выбежать, без всяких объяснений. По три минуты до новой приемной и обратно и две на записку, но ее нужно загодя придумать. «Сударь, если б китовники были способны молиться, они бы просили Торстена избавить мир от вас, но эти господа не молятся, а действуют…»

Шуршит, проводит крылом по лицу вытканный лебедь, горят свечи, мерцает столовое серебро. Печь в углу натоплена, окна и ставни, как и положено, закрыты, на подоконниках траурные кубки и плоды шиповника. Штабные ординарцы свое дело знают, нужны ягодки – будут ягодки! Любопытно, с чего взяли, что в первый день мертвые ими закусывают, наверняка что-то когда-то было, да тоже как-то забылось. Остался обычай и корзина шиповника в фельдмаршальском обозе.

– Господа, прошу к столу.

Кто бы ни накрывал, в действующей армии хозяин приема – любого – старший по званию. Стучат стулья, тоненько дребезжит задетый бокал. Бруно занимает свое место и разворачивает салфетку, следом чинно рассаживаются генералы. По правую руку командующего – хмурый Шрёклих, по левую – сияющий Неффе, Вирстен не садится, хлопает себя по карманам, на худом лице… растерянность?

– Что такое? – вопрошает командующий. Дорвавшиеся до стола пальцы привычно выстукивают первые такты. Нет, это не завтрак, это маневр. – Садитесь, Дитмар.

– Я обеспокоен. – Вирстен на командующего не смотрит, он ловит взгляд ждущего, когда рассядется начальство, полковника. – Я крайне обеспокоен. Пропала печать трибунала. Как вы знаете, она всегда при мне, она была при мне, когда я садился в седло. Я не могу признаться в утрате печати ординарцам, и я слишком близорук, чтобы ее искать самому. Господин командующий, я готов понести должное наказание, но отыскать печать необходимо. Прошу вашего разрешения обратиться за помощью к полковнику Фельсенбургу.

– Помогите Вирстену, Руперт, – дозволяет Бруно. – Но только Вирстену.

– Да, господин командующий.

Искать печать в снегу можно долго, искать печать в снегу можно очень долго, особенно если ее не теряли, но через полчаса Бруно отправится назад, а до Рейфера кентером десяти минут за глаза хватит. Там пять минут, и назад, то есть в ставку. В полчаса можно уложиться, ну а не выйдет… Наследника Фельсенбургов Бруно не расстреляет и даже не разжалует. И вообще нашел о чем беспокоиться, знамя ты армейское! Сейчас главное – Рейфер, если до него доберутся, никакие знамена не спасут.

Кесарский Лебедь, словно отвечая, изгибает серебряную шею, ординарец раздвигает занавес, втаскивает первый поднос, запах просто умопомрачительный. Зимний Излом всегда пах сдобой, печеными яблоками, детским счастьем и никогда – порохом и кровью. Что ж, все когда-то бывает впервые.

Щелкнуть каблуками, откинуть занавеску, выйти. За спиной слышится «Приступим. Загадывайте желания, господа», а в адъютантской уже приступили.

2

Свитские жевали и вполголоса – за занавеской начальство! – болтали и посмеивались, они, кроме разве что вирстеновских, откровенно радовались теплу и передышке. О погибших, кто искренне, кто по долгу службы, отсожалели ночью, а никак не разгорающееся сражение никто, похоже, всерьез не принимал, Излом же! После вчерашнего фельдмаршал не мог не показать зубы, а фок Ило – не оскалиться в ответ. Ну, оскалились, теперь протопчутся до заката, замерзнут и разойдутся до конца празднеств, вот потом – да. Потом придется драться всерьез, но чего загодя дергаться?

– Господин полковник!

– Руперт, Мики; сейчас Руперт. В чем дело?

– Господин полковник… Разрешите! Вы должны знать… Я вами восхищаюсь, и не только я… Вся армия смотрит на вас, как… как на…

– Человека, у которого есть отличный палаш. – Армия смотрит, только вот брата Ореста больше нет. – Мики, я тебе признателен, но, право…

– Господин… То есть Руперт, если я смогу хоть когда-то хоть чем-то быть вам полезен, я… Я сделаю все, я даже приказ нарушу!

– Это излишне. Хотя… Отойдем-ка!

Они даже не отошли, отскочили к окну, давая дорогу разогнавшемуся порученцу фок Неффе. Высокий, под стать своему генералу, парень, даже не косясь на столы, промчался к двери, схватил плащ и, закутавшись чуть ли не до бровей, вылетел на улицу.

– Вот ведь исполнительность, – подмигнул Руппи, и Мики ответил счастливой улыбкой. – Нам бы такую… Итак, ты готов нарушить приказ?

– Я… Я ведь это загадал! Когда?!

– Представь себе, прямо сейчас. Мне нужен Штурриш, он должен быть со своими за оврагом.

– За каким?

– Проклятье, тут их прорва… У того, что наискось от капустной церкви. Карту бы…

– Я сейчас!

– Некогда.

– Карты тут, их под крайний стол засунули.

– Тогда тащи.

Сияющий Мики исчезает за чужими спинами. Пироги дразнят праздничным ароматом, приглушенно, но все равно весело стучат стаканы. Скрипит дверь, входят, зябко поводя плечами, теньент и солдат. Те, что маялись на крыльце. Шрёклиховский адъютант салютует заледеневшему товарищу флягой. Пить до вечера не положено, но ведь холодно же! Зимний ветерок залетает в теплую комнату, солдат под недовольными взглядами господ офицеров торопливо прикрывает дверь. Мало того – захлопнув створку, болван тут же накидывает массивный засов, а его начальник стучит сапогом в боковую стену. Зачем это, снег с каблука сбить, что ли?

3

Они выскочили из кладовки, как крысы из открывшейся клетки… чужаки в сером. Для начала с десяток. Нет, больше! Мундиры вроде драгунские, но… горные. Первые трое рванули к двери, окончательно перекрыв выход, остальные атаковали оцепеневших от такого поворота свитских. Тесно, места – пара шагов, не разойтись, а крысы с клинками наголо уже близко, тут попробуй не растеряться. Свалился, не успев сообразить, что к чему, тащивший горячее буфетчик, грохнул надраенный поднос, запахло кровью и пряностями. Еще двое штабных валятся заколотыми… И еще… Но адъютант Шрёклиха успел обнажить оружие. Уже хорошо, а лучше всего, что ты дальше всех и почти у окна!

– Мики, ко мне!

Вот оно, окно, а вот и табурет. Схватить за ножку, тяжелый, холера, самое то для негоциантских задов. Для драгунских бошек тоже годится. Подскочивший капрал с рожей матерого пирата резко отшатывается. Думаешь, это ты нужен, тварь такая? Тебе и стали хватит! Табуретка с хрустом, звоном и треском врезается в оконную раму. Отлично…

– Мики!

Второй удар сносит остатки переплета, уже ненужный табурет летит в серого капрала, попадает в плечо. Убийцу отшвыривает к столу и к подоспевшей смерти, но Руппи это уже не касается.

– Мики! – Шварцготвотрум, где же эта мелочь?! – Сюда!

Жив, услышал. Теперь разогнать нападающих широкими махами… Считай это абордажем, а Бруно – Ледяным. Палаш рассекает воздух двойным крестом, драгуны со своими более короткими тесаками пятятся, а вот и Мики… Наконец-то!

– Я…

– На двор! – адъютантик, вот чудеса-то, с полуслова понимает, что требуется. Прошмыгнул под защиту «львиного» клинка, по ходу дела сорвав с перевязи ножны, чтобы не застряли, выпустил шпагу и рыбкой нырнул в выбитое окно. Умничка!

Но остальные дела – плохи. Из столовой доносится грохот, значит, уже влезли! Через умывальную? В кабинете сидели? Неважно!

– Фельсенбург!

Порученец Неффе почти пробился к дверям на улицу, если поддержать… У тебя палаш, кинжал, даже один выстрел в запасе, должно хватить, но пара крыс, оказавшись без противников, ныряют за занавес. Они пришли за Бруно! Пришли, но еще не взяли.

– Генрих, не могу!.. Давай сам!

Дает, может, еще вырвется, вопрос, куда? Горники по двое-трое теснят последних свитских. Те, кто не убит сразу, опомнились, бьются отчаянно, офицерская выучка позволяет держаться. Пока.

– Руппи! Удачи те…

Удачи! Всей, что найдется… От окна до входа в столовую два прыжка и три крысы. Подобрать шпагу Мики, вскочить на подоконник, ну, вперед, на абордаж! С двумя клинками, вертясь как в танце, пролететь между оскаленных горников, достать острием одного, врезать эфесом в челюсть другому. Третий то ли дорогу заступает, то ли хочет шмыгнуть в дверь, но валится с разрубленной башкой на пороге. Под ногой что-то хрустит. Сливочник! Белое сливается с красным, выходит… розово. Как снега в закат…

– Стой! – вопят из занавешенной дыры! – Куда?!

– Сюда! – шпага Мики пропарывает злополучного лебедя, входит в мягкое и живое, застревает. Жаль, но время, время! Рука отдергивает залитую кровью тряпку. Пистолет из-за пояса, прыжок через очередное тело, полумрак, мечущиеся тени, рычанье. Добрался!

### Глава 7. Гельбе. 1-й год К.В. 1-й день Зимних Скал

1

Шрёклих привалился к столу, уронив голову на скатерть, из спины торчит кинжал. Бруно почти загнан в угол к печи – использовал стол и стулья как барьер, выиграл несколько мгновений. Вирстен… Не с Бруно, но где?

– Фельс-с-се…

– Шварцготвотрум!

По ту сторону печи тоже бой. Интендант неловко, левой, отбивается от наседающей на него черной тени, правая рука висит.

– Фельсенбург… – выстанывает Неффе. – Фельд… маршал…

Тень оборачивается. Щучий оскал, белые глаза. Вирстен! Вот, значит, как оно получилось, но главное сейчас – старый бык. В таком закате не прицелиться, и все же выстрел кладет самого шустрого. Повезло, а дальше – на стол! Что-то сзади, еще даже не шевельнулось, только собралось, а мы тарелку туда вместе с яичницей. О, перечница! Туда же… Звон, чиханье, запах крови, запах соуса. Мясного. Мяса здесь хватает…

Дворцовая посуда со звоном валится на пол и гибнет под сапогами, но до наседающих на Бруно убийц теперь шага три. Ближайший получает в спину кинжал, второго пинком в бок отправляем к печке. Скрючившийся драгун врезается головой в камень, и тут же клинок ему под ребра. Передышка? Какое там! Из-за лебедя врываются новые твари… Пятеро. Не смертельно, но скверно.

Вирстен, не добивая противника, отступает к стене, на лице глумливая ухмылка. Бруно – почти не боец, стоит, опершись плечом на печь, руку со шпагой еле-еле поднял. Не будь его, Вирстен проухмылялся бы пару секунд, не больше.

– Ты жив, пока жив фельдмаршал… Паскуда!

Расслышал? Вряд ли, и хорошо, пусть будет сюрприз. Кинжал – за пояс, подхватить с пола драгунский клинок, с ним сейчас поудобней будет…

Крысы пока медлят, нет, они не боятся, но и головы не теряют. Четверо медвежьими гончими крутятся вокруг Фельсенбурга, зато пятый, державшийся сзади… Выскочив из-за спин и по примеру Руппи сиганув через стол, шустряк нацелился на старика. Если дотянется… все!

– Руперт! Куда же… вы…

Предназначенный фельдмаршалу удар принял на себя всеми позабытый, полумертвый интендант… И, уже падая, вцепился обеими руками в ноги своего убийцы, подставив того под удар Бруно. Старый бык момента не упустил, но четверо «твоих» никуда не делись. И вот этот, лейтенант, самый смелый или самый глупый, сейчас перешагнет запретную черту! Он готов, но «львиный» палаш взлетает мгновением раньше. Не успевший закрыться горник валится с рассеченным горлом. Двумя крысами меньше.

Все еще живой Бруно у печи, что-то орущий из своего угла Вирстен, шумно дышащая взмокшая троица. Сейчас, сучьи дети, языки высунут. Этих-то он прикончит, может, еще пару… По ногам тянет, сквозняк – это открытая дверь, это плохо. Очень. Слева что-то мелькает, во вскрике Вирстена слышится откровенное торжество. Еще четверо, свеженькие. Фельдмаршала не вытащить, так, может, хотя бы Вирстена прибить, а потом на прорыв? Морока они вряд ли увели, только… «Ноордкроне» прикрывала купцов до последнего!

– Фельсенбург!

– Господин фельдмаршал, я иду! – Один из трех отправляется в Закат, оставшиеся шарахаются. Два шага, угол печи. Все, ты в углу! – Я… явился.

2

Сколько это продолжается? Сколько будет продолжаться? Кажется, тварей стало на три меньше, а потом опять столько же. От печи тянет жаром, никакого заката не нужно, больше половины свечей потухла, в сумраке кто-то рычит, глаза застилает пот. Если Мики… Если помощи не будет в ближайшие минуты, все! Его даже не убьют, он сам сдохнет.

– Руперт, опять пошли.

– Да, господин… фельдмаршал.

Они опять пошли, он опять их удерживает на дистанции. Двумя клинками, пока двумя, но драгунская сабля не «львиный» клинок, сломается, и что? А ничего! Пока не сломалась, и ладно. Гады прут вперед, но не стреляют, и то хлеб. Надо думать, хотели тихо, оставили пистолеты, а тишины не вышло. Один суется вперед, отлетает назад… большей частью: кисть вместе с саблей остается на полу. Вот спасибо!

– Запасной клинок… не помешает.

Длинный, явно бесноватый, с пеной на губах и белыми глазами, выскакивает слева, рвется вперед, прямиком на выставленную саблю. Дикий вой, какое-то бульканье… Ах ты ж! Тварь сама «надевается» на клинок, лишь бы добраться до горла «проклятого Фельсенбурга». Не добирается, издыхает раньше, но левая рука – вне игры, а эти снова полезли. Дохлятина становится щитом, тяжеленным, неудобным, но несколько ударов отбить удается, а вот от чего-то летящего в голову труп не защита. Тут только пригнуться, но слева сейчас сунутся к Бруно. Опередить! Длинный выпад продлевает жизнь старика, голову спасти тоже выходит, а вот плечо… Боль прострелила всю руку, как только палаш удержать удалось. Теперь бросить падаль… вместе с саблей, ничего, тут еще одна… без хозяина. Носок сапога подбрасывает чужое оружие, удачно, прямо в руку, при этом отрубленная кисть отлетает в сторону, вот бы ее в морду Вирстену!

Когда Бруно прикончат, Вирстена он успеет… Хочется прямо сейчас, но нельзя. Нужно защищать, вдруг… Вряд ли, но все равно! Сверху падает вражеский клинок, подставленная под удар фельдмаршальская шпага, подарив лишнее мгновение, со звоном катится по полу. Хватит углов, подыхать в них он не согласен! Прыжок вперед, колем в бедро и локтем – в подставленный бок, сейчас ударят сразу двое… и в спину. Извернуться, уклониться… Красный туман, под ногами – цветочки, в небо хлещет кровавый фонтан, пляшет, предвещая бойню, солнце, хлопает порванный парус, бьет крыльями обезглавленный лебедь.

– Бейте его! Ко мне! Бейте…

Вновь закатный жар и еще искры! Их хватает перекошенный рот, голодный, жуткий, знакомый… Ах ты ж сволочь штабная!

– Куда? А печать?!

Выстрел гасит искры, пуля проносится рядом, брань промазавшего Вирстена сливается с криком Бруно. Надо же, старый бык еще держится, вот и решай теперь…

Тело опять опережает разум, отскакивая и выставляя клинки. Свора – нет, не опомнилась, окончательно свихнулась, им уже не до Бруно, не до Вирстена, не до собственных шкур. Белые глаза, рычанье, шарканье, стук, но мы танцуем, искры и ветер, мы еще танцуем! Одной тварью меньше, пока одной.

Сквозняк, быстрая тень в предательской дверце. Еще один? Так эти уже и так почти справились… Шум схватки рассекает тонкий свист, снова, и еще…. Оставшиеся убийцы один за другим оседают на пол. Будто марионетки с перерезанными нитями. Смешно… Так смешно, что невозможно не зайтись в хохоте, и Руппи хохочет под знакомый нарастающий звон.

– Фельсенбург, очнитесь, вы уже живы!

– Жив?

– Вне всякого сомнения.

Кто-то стройный стоит у стены, склонив голову к плечу. Гость напоминает Вальдеса, только это не Бешеный, нет.

– Мне столько раз предлагали взглянуть на себя со стороны, – задумчиво произносит чужак. – Наконец-то мне это удалось.

> Санкт-Петербург – Москва,

> 2010 – 2016.

## Приложения

### Биологические знания в Золотых Землях

Биология (а точнее, зоология и ботаника) в Золотых Землях прочно занимают место в ряду чисто описательных наук и большинством сьентификов рассматриваются всего лишь как часть землеописания, наряду с описанием рельефа, озёр и водных потоков, а также описанием быта и обычаев народов тех или иных мест. По точности описаний и внятности понятийного аппарата им весьма далеко не только до тех же астрономии с астрологией, с седых времён почитавшихся царицами наук, но и до переживающих бурный расцвет химии, физики и механики, незаменимых в том числе в военном деле. Из специально-биологических трудов можно вспомнить разве что травники и бестиарии, известные ещё с гальтарских времён и посвящённые описанию удивительных либо полезных растений и животных. В ранних трактатах такого рода фигурирует множество фантастических созданий, якобы обитающих в дальних странах (не говоря уже о глубинах морей). В более поздних трудах описания уточняются, а фантастические твари либо исчезают, либо, сбросив маску, оказываются реальными, хотя и не встречающимися в Золотых Землях, животными. Впрочем, таковых немного, ведь, насколько известно, местная фауна возникла из одного центра (кроме ызаргов, о которых будет отдельный рассказ). Исключения обычно составляют животные, которые некогда водились и в Золотых Землях, но были в большинстве регионов истреблены (наиболее ярким примером тут могут служить багряноземельские львы) либо отступили в края с наиболее подходящим для них климатом (седоземельские соболя). То же относится и к некоторым растениям.


Вышеупомянутое обстоятельство значительно облегчило труд составителей травников и бестиариев, и к началу текущего Круга Скал из книг в основном уже исчезли откровенные фантазии, а описания зверей и растений, имеющих значение для сельского хозяйства, медицины, рыбалки и охоты, стали, напротив, достаточно полны и подробны. Этому в немалой степени посодействовал авторитет знаменитого Альберта Дриксенского, заявившего, что в старых книгах написано слишком много всего непроверенного, и истинный сьентифик должен повторять лишь то, в чём убедился лично. Полностью следовать этому принципу, конечно, не получалось, но от наиболее одиозных ошибок он избавиться помог. С этого же времени в заметном количестве начинают накапливаться и сведения о животных и растениях, считавшихся «бесполезными». Причём это касается не только наземных существ, но и обитателей морей, вроде тех же почитавшихся необычными растениями морских лилионов. Отметим, что подобные высокоучёные занятия не были уделом одних только непонятных чудаков: подержать пару раз в руках какой-нибудь из травников и бестиариев считалось необходимым для любого образованного человека. Так что научный мир не слишком удивляют дополнения к спискам известных животных и растений, внесённые тем или иным любителем.


К концу Круга Скал подобных знаний накопилось уже столько, что осмелившиеся вторгнуться в эту сферу сьентифики рискуют быть погребёнными под грудой разнообразных фактов и описаний. Это печальное обстоятельство понемногу начинает тормозить развитие зоологической и ботанической наук и сильно способствует укреплению той точки зрения на их роль, с упоминания которой начинается сей раздел: вспомогательная часть землеописания. Среди же сьентификов, полагающих, что изучение живого волнует само по себе, начинают раздаваться голоса, что дальнейшее продвижение в нём невозможно без приведения уже известного хоть в какую-нибудь систему. Тем не менее пока не нашлось никого, кто рискнул бы положить годы жизни на её создание, хотя некоторые попытки упорядочить правила наименования животных и растений и привнести в этот процесс логику, основанную на их сходстве и различиях, всё же предпринимались. Более других в этом преуспел Карло Рафианский, чьи труды и идеи обрели популярность во второй половине трёхсотых годов К.С. Увы, сей учёный муж не решился отринуть полностью старую систему наименований, более похожих на описания, чем на привычные нам названия живого, и предложенные им Кодексы таксономистов так и остались полумерой. Впрочем, несомненным их плюсом является то, что они постулируют необходимость навечно закреплять имя, данное тому или иному растению либо животному первооткрывателем, что положило конец неразберихе постоянных переименований.


В последние годы Круга Скал стеклодув из Талига Ламберт Беземайер, много возившийся со шлифовкой стёкол, несколько раз туманно намекал своим друзьям, что буквально «у всех под носом» обнаружил удивительнейших животных, о которых и не подозревают «эти ваши сьентифики», и вскоре, когда он будет готов поведать о своих изысканиях, мир ахнет. Увы, мастер Беземайер сгинул в охвативших Ракану беспорядках, унеся свой секрет с собой. Однако мы можем достаточно уверенно предполагать, что ему, первому в Золотых Землях, удалось заглянуть в мир невидимых невооруженному глазу существ.


Практические же приложения биологии существуют в значительной мере самостоятельно от высокой науки. Здесь следует упомянуть значительные успехи в селекции (считающейся занятием не сьентификов, но землевладельцев) и в медицине. Медики далеко продвинулись не только в изучении анатомии человека, но и в изучении свойств лекарственных растений. В анатомии с доэсператистских времён известно точное строение скелета и внутренних органов человека. Ещё знаменитый Транквилий доказал, что сосуды тела целиком заполнены кровью и не имеют воздушных пузырей, иногда наблюдавшихся при вскрытии. Сердцу он отвёл роль не органа, управляющего телом, как считалось ранее, а лишь механизма, приводящего кровь в движение. Роль же руководящего органа он первым приписал мозгу. Про кровь Транквилий полагал, что она постоянно образуется в долях печени. Помимо исследований кровообращения Транквилий описал скелет человека и дал наименование более чем трёмстам мышцам. Труды Транквилия долгое время не подвергались сомнению, пока у военного хирурга Харви, служившего в армии Талига в начале 300-х годов Круга Скал, не возникло некоторых вопросов. Добившись у короля Карла III разрешения на вскрытие тел казнённых преступников, Харви обнаружил в венах клапаны. После пяти лет кропотливых трудов он поставил свой знаменитый опыт на телёнке, доказав, что за полчаса его сердце перекачивает объём крови, вес которого равен весу самого животного, и сделал вывод, что кровь движется по замкнутой системе сосудов, а не образуется постоянно печенью и другими органами.


В те же времена военными хирургами несколько раз предпринимались попытки переливания крови тяжелораненым, иногда приводившие к успеху, но чаще кончавшиеся катастрофой и гибелью пациента. Предсказать результат переливаний представляется невозможным, так что в настоящее время они почти не практикуются. В 312 году Круга Скал фельпский судовой врач Фабрицио Пьяве высказал предположение, что дело тут может быть в том, что кровь бывает различных типов, не смешивающихся между собой. Однако, к несчастью, Пьяве не ограничился практическими опытами. Пытаясь докопаться до причин явления, он имел неосторожность связать четыре выделенных им типа крови с четырьмя Стихиями. Злосчастное упоминание Стихий привлекло внимание Ордена Истины, и дальнейшие изыскания в этом направлении были прекращены.


Военные хирурги, часто сталкивавшиеся с нагноениями ран и заражением крови, давно поняли, что занесённая в рану грязь практически наверняка гарантирует осложнения, в том числе лихорадочный жар. Отсюда родилась гипотеза, что и другие, не связанные с ранениями, случаи жара у людей также имеют причиной попавшие в организм частицы грязи. Наиболее образованные медики предостерегали своих пациентов от «невидимой мельчайшей грязи, способной проникнуть сквозь поры тела, которую люди носят на руках и обуви», отмечая, что она наиболее опасна для людей ослабленных, переохлаждённых, рожениц, новорожденных, а также пожилых. Насколько известно, ко времени описываемых событий никто и никогда ещё не рассматривал гипотезу, что эта «невидимая грязь» может содержать в себе нечто живое.


Упомянутое выше изучение лекарственных свойств растений привело не только к расширению арсенала врачей, но и способствовало созданию в некоторых городах аптекарских огородов. В последнее время наметилась тенденция выращивать в таких огородах не только полезные, но и разные необычные и удивительные растения, что начало придавать им сходство с парками, а также привлекать к ним внимание не только врачей, но и сьентификов, и даже праздной публики. В последней четверти Круга Скал в Паоне по аналогии с таким ботаническим парком был основан первый публичный зоологический сад, отличный от издавна имевшихся при дворах иных вельмож зверинцев попыткой максимально представить всё разнообразие животных Золотых Земель, от изысканных птиц до ызаргов.

### Очерки по естественной истории ызаргов

О происхождении обитающих лишь в Варасте и Багряных Землях ызаргов существует несколько легенд, которые сходятся в том, что ызарги появились значительно позже других существ, и их предки обладали разумом. Нынешние ызарги, однако, полностью утратили какую бы то ни было связь с разумными и тем более божественными существами и являются животными sensu stricto.


Внешне ызарги похожи на крупных волосатых змей (длиной до полутора метров) на коротких кривоватых ногах. Обладают острым зрением и развитым обонянием, питаются падалью. Путешественники, наблюдавшие их в природе, отмечают, что «ызарги имеют свойство кишеть», то есть возле каждой пригодной в пищу стервы[11] быстро и, видимо, целенаправленно собирается множество этих животных. Существуют разные точки зрения на то, как им, с их короткими лапками, это удаётся, в настоящее время превалирует гипотеза, что каждый ызарг пристально следит за своими собратьями и стоит одному из них учуять запах падали и направиться в её сторону, как его примеру немедленно следуют соседи, подавая тем самым сигнал все новым и новым стервятникам. Возможно, ызарги также следят за скоплениями слетевшихся к падали птиц. Регулярное питание падалью сделало укусы многих ызаргов ядовитыми: хотя собственных ядовитых желёз у этих животных нет, на их зубах часто накапливается трупный яд. Сами ызарги к нему не чувствительны.


Ызарги лишены малейших признаков социальности и в любом сородиче видят в первую очередь конкурента, что нередко приводит к жестоким дракам между ними. Проигравший ызарг нередко оказывается добит и сожран более удачливым соперником. Впрочем, при наличии большого количества доступной еды ызарги предпочитают не рисковать понапрасну и в местах кормёжек возле крупной туши избегают схваток, ограничиваясь злобным шипением в адрес сородичей. Подобное асоциальное поведение не слишком мешает ызаргам. Более того, стараясь держаться подальше от сородичей, они в итоге максимально равномерно распределяются по степи, как бы покрывая её сетью ищущих падаль наблюдателей. В общении с другими обитателями степей, если только те не намного меньше их по размеру или не ослаблены голодом или болезнью, ызарги демонстрируют ярко выраженную осторожность, что позволило людям сделать их символом трусости.


Следует предположить, что к моменту появления ызаргов экологическая ниша крупного наземного падальщика в экосистемах золотоземельских степей пустовала, что и позволило им, как это характерно для не встретивших серьёзной конкуренции видов-вселенцев, за короткое время достичь очень высокой численности. Очевидно, при этом они вытеснили или уничтожили тех мелких представителей позвоночных, которые раньше питались на падали, с более крупными конкурентами ызарги вряд ли бы справились. Это была, наверное, самая резкая из известных перестроек в экосистемах Кэртианы (хотя и не столь катастрофическая, как предсказанная некоторыми сьентификами для северных стран, интенсивно сводящих свои леса на строительство кораблей). В настоящее время численность ызаргов в той или иной степной местности лимитируется в первую очередь количеством доступной им пищи. Вторым лимитирующим фактором оказывается наличие ежанов, крупные особи которых способны ловить и поедать ызаргов. Однако, по имеющимся наблюдениям, ежаны охотятся на ызаргов только при недостатке иной (очевидно, более привычной) пищи.


Обитают ызарги в степных районах, преимущественно в юго-восточной части Золотых Земель. Отсюда они как-то смогли проникнуть в Багряные Земли (возможно, на стволах вынесенных в море упавших деревьев), где тоже начали успешно расселяться. Своей злобностью и жадностью золотоземельские мигранты привлекли внимание морисков, которые сочли их подходящими для использования в ритуальных казнях. Для этой цели мориски содержат некоторое количество ызаргов в огороженных загонах, и даже вывели несколько особо крупных пород.


Постоянных пар ызарги не образуют, и пребывающая в охоте самка беспорядочно спаривается со всеми окрестными самцами. После на каком-нибудь солнечном откосе она роет неглубокую сухую нору, в которой откладывает до десятка яиц, из которых практически сразу же выходят маленькие ызаржата. Защищая нору с детёнышами, самка ызарга способна проявить нехарактерную для этого вида храбрость. Ызаржата проводят в норе не более двух недель, после чего разбредаются по окрестностям, и самка теряет к ним интерес. Мелкие молодые ызарги стараются избегать более крупных сородичей, потому что, как уже отмечалось, для этого вида животных характерен каннибализм.


Отметим, что унаследовавшие от своих таинственных прародителей некий теплокровно-рептильный дуализм, ызарги остаются единственными кэртианскими яйцекладущими млекопитающими. С размножением ызаргов связана еще одна особенность, заставляющая раз за разом вспоминать об их загадочном происхождении. Дело в том, что ызарги имеют несколько иной, нежели прочие позвоночные Кэртианы, принцип определения пола. Если у прочих животных пол потомка жёстко определяется ещё при зачатии, у ызаргов судьба не столь очевидна.

Ызарг, рождённый самцом, им и пребудет: в его хромосомном наборе присутствует аналог y-хромосомы, инициирующей развитие семенников. А вот с молодыми самками всё не определено, хотя изначально все они вырастут самками, способными производить потомство. Дело в том, что, как уже говорилось, ызаргам свойственна повышенная внутривидовая агрессивность, определяющаяся, в свою очередь, комплексом вырабатываемых гипофизом гормонов. Но эти же гормоны в избыточном количестве приводят к перерождению яичников в семенники, атрофии матки и развитию мужского полового аппарата. Таким образом, наиболее агрессивные самки ызаргов (обычно это взрослые крупные особи) могут со временем превратиться в самцов. Правда, объём семенной жидкости у них будет меньшим, чем у настоящего самца, а половые органы, скорее всего, будут выглядеть слабо развитыми, но такие особи всё же способны оплодотворять нормальных самок. Это явление получило название последовательного гермафродитизма, или, используя излюбленный сьентификами древнегальтарский, протогинии. Интересно, что, если в какой-то местности возникнет недостаток самцов ызаргов, то всегда найдутся достаточно агрессивные самки, уже не сдерживаемые встречной агрессией со стороны самцов, которые пересекут гормональный рубеж. Такая особенность делает популяции ызаргов устойчивыми к возможным потерям среди самцов. Понятно, что, при отсутствии у таких «новых» самцов аналога у-хромосомы, всё их потомство исходно будет самками, способными, в свою очередь, к превращению в самца.


Настоящие самцы ызаргов ещё не вытеснены полностью из популяций только потому, что они всё-таки более плодовиты, чем ставшие самцами самки, хотя их доля постепенно уменьшается. Поскольку внешне самцы и самки ызаргов практически неразличимы, а случаи смены пола у них неоднократно наблюдались, у сьентификов былых времён возникло устойчивое представление, что ызарги способны менять пол по своему желанию. Как мы видим, такие взгляды, хотя и имеют под собой некоторую основу, всё же не вполне соответствуют действительности.


Встречающиеся в старых книгах утверждения, что из одного разрубленного пополам ызарга получаются два новых, следует считать мифом, опровергнутым современной наукой. Ещё одно широко распространенное заблуждение касается числа конечностей. При том, что ног у ызаргов, как и у всех зверей, четыре, им нередко приписывают наличие шести либо восьми конечностей. Очевидно, в старину умельцы подделывали их чучела, которые предъявляли почтенной публике в различных балаганах, сшивая их из нескольких шкур и тем самым делая длиннее, страшнее и многоножее.

### Наиболее значимые в Золотых Землях породы лошадей

Алатская – полукровная (т. е. несущая крови морисков) порода верховых лошадей под офицерское седло. Рослые, массивные, темпераментные, нарядные, крепкого сложения лошади, преимущественно рыжей, реже – гнедой масти. Различают «густой» тип алатской лошади – очень крупные мощные животные, с густой гривой и «щетками», незаменимы в тяжелой коннице, – и «восточный» (ярко выраженные полумориски с характерной багряноземельской породностью, более сухие, выносливые и резвые). Алатские лошади резвы, энергичны, прыгучи, выносливы, однако норовисты и не подходят для слабых и неопытных всадников, поэтому порода не слишком популярна за пределами родины.

Земной аналог – буденновская порода.


Варастийская – степная лошадь верхового типа, среднего роста, очень сухого сложения, преимущественно золотисто-рыжей масти, исключительно смелая, понятливая, выносливая, неприхотливая, совкая[12] и устойчивая на любом грунте. Варастийская лошадь на коротких дистанциях в резвости не уступает полукровным породам, выдерживает длительные переходы, хорошо держит тело при скудном кормлении, отличается долголетием и плодовитостью. Лошади этой породы строги, упрямы и склонны противиться незнакомым всадникам, при этом горячо привязываются к хозяину. Предполагается, что в формировании варастийской породы также приняли участие лошади с морисской кровью.

Земной аналог – дончак.


Дриксенская рысистая порода – выведена путем скрещивания линарских жеребцов с «густыми» алатскими кобылами. Крупные, красивые, добронравные лошади, унаследовавшие от линарцев кроткий нрав и нарядный высокий ход, а от алатской породы – мощь, густые гриву и «щетки», рыжую и гнедую масть. Пользуются популярностью у дриксенской, талигойской и гайифской знати благодаря способности везти экипаж рысью, по резвости сопоставимой с галопом.


Зильбер – дриксенская порода верховых лошадей под офицерское седло. Для зильберов характерны высокий рост, сухое сложение, элегантные формы, горячий темперамент. Имеет ряд недостатков, таких, как повышенная требовательность к условиям содержания, излишняя возбудимость и нервозность, довольно часто – строгость.

Представление о зильбере может дать чистокровная верховая.

Кагетская лошадь – горская верхово-упряжная порода, славится неприхотливостью, совкостью, понятливостью и живым темпераментом. Экстерьер кагетской лошади типичен для горских пород народной селекции: средний рост, сухие ноги с крепкими копытами, горбоносая голова. Преобладают вороная, караковая и гнедая без отметин масти. Характерные особенности – очень прочный копытный рог и осторожный устойчивый шаг.

Земной аналог – кабардинская лошадь.


Кэртианские пони – потомки малорослых диких лошадей. Для своих размеров они чрезвычайно сильны, выносливы, неприхотливы, что позволяет использовать их в качестве рабочих лошадок на рудниках, вьючных животных в горах, а забавный вид, живой ум и спокойный темперамент делают пони идеальной детской верховой лошадью. От диких предков пони унаследовали ряд особенностей – массивную простую голову, мощные, непропорционально короткие ноги, а также крепкое здоровье, долголетие, исключительно прочный копытный рог, позволяющий обходиться без ковки. Пони способны выжить в суровом климате под открытым небом, обрастая в холода густой шерстью с плотным подшерстком, и круглый год довольствоваться подножным кормом.

По сути, пони – миниатюрный тяжеловоз, сильный, коренастый, способный, несмотря на маленький рост, легко нести на себе взрослого всадника или тащить нагруженную повозку. Эти животные бывают норовистыми, но сообразительны и хорошо поддаются выездке.


Линарская – доброезжая и добронравная верховая лошадь, отличающаяся изысканностью форм и великолепными аллюрами. Одна из самых кротких и человекоориентированных лошадиных пород в Золотых Землях, идеальна как парадная, прогулочная и под дамское седло. Красота, добронравие и исключительные способности к выездке делают этих благородных животных любимцами знати. Линарцы при правильном уходе долго живут и до глубокой старости сохраняют крепкое здоровье, основной недостаток породы – требовательность к условиям содержания, поэтому в кавалерии линарцы используются редко.

Ближайший земной аналог – липпициан.


Мирикийская породная группа (по причине смерти стратега Турагиса ни статуса породы, ни названия так и не получила). Крупная, элегантная, массивного сложения лошадь. Получена в результате воспроизводительного скрещивания местных лошадей верхового типа с линарцами – как классическими, так и «имперцами» – и прилития крови полуморисков. Предполагалось, что в итоге получится идеальная лошадь под офицерское седло – сильная, резвая, сочетающая отвагу с добронравием, а безупречность форм – с неприхотливостью и выносливостью. На практике – как во всякой молодой, становящейся заводской породе – в потомстве наблюдается разброс как по экстерьеру, так и по темпераменту, для закрепления желательных качеств требуются десятилетия труда и усилия талантливых селекционеров.

Идеал, на который ориентировался еще не позеленевший стратег, – аналог земной тракененской породы.


Мориск – древнейшая багряноземельская порода верховых лошадей, по преданию, ведущая происхождение от жеребца Астрапа. Славится непревзойденной резвостью, отвагой и понятливостью. Идеальная лошадь для кавалерии, используется для улучшения местных пород. Мориски не отличаются крупным ростом, но радуют глаз знатока пропорциональностью сложения, красотой и легкостью движений, небольшой изящной головой красивых линий и длинными сухими ногами с четко очерченными сухожилиями. Обладают живым темпераментом. Встречаются очень строгие жеребцы, привязывающиеся к одному хозяину и склонные противиться другим всадникам. К достоинствам породы относятся мягкий рот (тугоуздых морисков просто не существует) и очень плавные аллюры. Некоторое представление о мориске может дать ахалтекинская лошадь.

### История Роньяски

Вороной Роньяска родился в Багряных Землях, на конюшне нар-шада Агирнэ, в то время, как у него гостил Алваро Алва. Увидев новорожденного жеребенка, чья левая передняя нога была короче других, шад приказал его умертвить, но соберано пожелал забрать уродца себе.

– Вы, золотоземельцы, называете нас жестокими, но ваша жалость хуже жестокости, – пожал плечами мориск. – Зачем этому созданию жить и мучиться?

– Если бы здоровый конь покалечился, пуля в ухо была бы милосердием, – кивнул кэналлиец. – Если бы это был мой конь, я сам бы его пристрелил: иногда избавление от мук – последний подарок другу. Но этот родился калекой, его хромая нога никогда не была здоровой, следовательно, он может к этому приспособиться.

Соберано оказался прав: колченогий жеребенок вырос крепким и резвым, более того – самостоятельно выучился прыгать (почти до трех лет его не брали в заездку, полагая, что верховой лошади из калеки все равно не выйдет). Когда же соберано, окончательно поверив в своего питомца, приказал объездить Роньяску – оказалось, что колченогий скакун прыгуч как барс, сметлив, мягкоузд и способен, не оступаясь, скакать хоть по вспаханному полю, хоть по каменистому берегу, хоть по скользкой от инея траве. Его стали подпускать к кобылам, и все рожденные от него жеребята унаследовали его прыгучесть (и стоит ли говорить о том, что ни один не был колченогим). Потомки Роньяски отличаются ярко выраженной багряноземельской породностью, совкостью, прыгучестью, живым умом и преданностью хозяевам.


Полумориск – общее название полукровной верховой лошади, метиса мориска и любой из золотоземельских пород. Прилитие крови мориска линарцу или зильберу уже в первом поколении обеспечивает улучшение показателей резвости и выносливости.

Ратный конь. Породная группа очень рослых и массивных лошадей, способных нести тяжеловооруженного всадника в доспехах и скакать тяжелым, но быстрым галопом. Ратные кони отличаются смелостью, уравновешенным темпераментом, сметливы, способны к выездке, мощное сложение они сочетают с благородством форм. После исчезновения рыцарской конницы как рода войск используются в сельском хозяйстве и для перевозки тяжелых грузов.

Ближайший земной аналог – булонская лошадь.


Торская – местная верхово-упряжная порода. Приземистая лошадь массивного сложения, крепкие ноги коротковаты, шея – очень мощная, грудь – широкая, грива, хвост и щетки – очень густые. Зимой обрастает густой шерстью. Исключительно сильная, выносливая и неприхотливая лошадь, способная много часов подряд без отдыха нести всадника или груз по непроезжим заснеженным дорогам. Торские лошади норовисты, упрямы, часто бывают тугоуздыми, трудно поддаются выездке. Особой резвостью и красотой не отличаются, но незаменимы в суровых условиях Торки.

Земной аналог – татарский или ногайский бахмат.

### Некоторые известные в Золотых Землях породы собак

Варастийский волкодав – крупная собака грубого сложения, преимущественно светлого окраса, с массивным костяком и мощной мускулатурой. Уши и хвост по традиции купируются. Используется как для защиты скота от волков и других хищников, так и для охраны дома; возможно применение в качестве личного телохранителя. Отличается умом, бесстрашием, преданностью хозяину, недоверием к посторонним, легко обучается и дрессируется. Варастийский волкодав обладает высоким болевым порогом, крепок на рану, при огромной силе чрезвычайно резок и быстр. Особенность породы – спокойно-настороженное поведение без излишней свирепости – связана с тем, что варастийских волкодавов содержат беспривязно и все чрезмерно злобные животные уничтожаются как опасные.

Варастийские волкодавы практически не отличаются от своих прямых предков – бакранских сторожевых и пастушеских собак, но в большей степени ориентированы на конкретного человека.

Ближайший земной аналог – внутрипородный тип среднеазиатской овчарки, известный как туркменский алабай.


Дайта – алатская порода легавых, предназначенных для охоты на птицу и мелкого зверя. Дайта – универсальная подружейная собака, прекрасно работающая в поле, в лесу и на воде. Короткошерстная, среднего роста, сильного, но сухого сложения, элегантная, грациозная, обладает отличным чутьем, врожденной страстью к апортировке и крепкой красивой стойкой. Дайты очень понятливы, славятся веселым и дружелюбным характером, легко дрессируются, проявляют способности к охране.

Земной аналог – венгерская выжла.


Дриксенский быкодер – порода собак, специально выведенная для бычьей травли, отличается бесстрашием, упорством и «мертвой» хваткой, обусловленной строением челюстей (курносая укороченная морда, специфический прикус). Собака среднего роста, очень мощного сложения, мускулистая, короткошерстная, выглядит приземистой из-за бочкообразной груди и коротких кривых лап.

Представление о породе может дать старотипный английский бульдог.


Кагетский волкодав (кагетская овчарка, саймур) – крупная и тяжелая собака грубого сложения, с очень массивным костяком; впечатление мощи усиливает густой шерстный покров с хорошо развитым уборным волосом; лучшие кобели этой породы своими размерами поражают воображение. Используется как для защиты скота от хищников и воров, так и для охраны дома. Славится бесстрашием, свирепостью, взрывным темпераментом и огромной силой. Кагетский волкодав неприхотлив в содержании, предан одному хозяину, обладает врожденным недоверием к посторонним, отличается упорством и независимостью. Идеальная караульная и сторожевая собака, применение в качестве телохранителя затруднено из-за чрезмерной агрессивности.

Земной аналог – кавказская овчарка.


Левретка – порода декоративных собачек, миниатюрная копия борзой. Грациозная, игривая, нежная, очень послушная и ненавязчивая, левретка является любимицей знатных дам.

### Пес Ушедших

> Саймурское предание, пересказанное и записанное в молодые годы Адгемаром Кагетским и им же после сожженное, но тайно восстановленное по памяти казароном Бурразом-ло-Ваухсаром из рода Гурпотай

> Памяти Яра

В старые времена жили в степях, что зовут нынче Варастийскими, добрые люди. Сеяли хлеб и лен, растили детей и не знали злобы и зависти, только горечь неразделенной любви и боль вечной разлуки, ведь рано или поздно все уходят туда, откуда никому не вернуться.

Мудры и справедливы были обитатели степей. Увидели это псы и кони, что не знали в те поры ошейников и поводьев, и решили прийти к варастийцам и заключить с ними союз. Так стали люди, лошади и собаки жить вместе, помогая друг другу. Рядом с домом человеческим обрели звери радость служения, став не рабами, но друзьями, а люди узнали еще одну грань любви. Те же, кого позже назвали Ушедшими, смотрели на это и радовались.

Текла вода в великих реках, текли годы. Однажды в прибрежной деревне родилось пятеро щенков, о лучшем из них и будет это слово. Счастливо складывалась его судьба, любил он Хозяина, а Хозяин любил его, потом человек женился, и дом стал еще радостней. Так и жил Пес с любимыми, помогал Хозяину находить дорогу в степи, отгонял от стада волков, играл с детьми, спал у огня. На восьмую песью осень хозяин с семьей уехал на свадьбу, оставив, как уже не раз бывало, дом на престарелых родителей и могучего волкодава. Проводил Пес повозку до первого кургана и вернулся к огню ждать. Первые три дня не случилось ничего, но четвертый вечер выдался странным. Слишком красным казалось солнце, слишком сильно пах горечью вечер, слишком низко кружили птицы, а потом послышался крик человека. Далекий, почти неразличимый.

Отец и мать Хозяина не могли расслышать, как где-то зовут на помощь, их силы давно иссякли, и не им было искать в закатной степи того, кто сбился с пути, но Пес слышал все. Ему не раз доводилось спасать заблудившихся, находил он и тех, кого заживо хоронили бураны, но тогда рядом был Хозяин. Он велел и просил искать, Пес искал и находил, а теперь приказывать было некому. Мало того, уезжая, Хозяин просил заботиться о своих родителях, что стали слишком слабы, чтоб себя защитить. Пес стоял и слушал, как где-то гибнет человек, он не должен был оставлять дом. Старики видели, что их защитник взволнован, но не понимали, в чем дело.

– Волки, – говорил отец Хозяина.

– Закат, – отвечала мать.

– Помогите! – звал чужой человек.

Пес его не знал, Пес ему не был ничем обязан, Пес не мог слушать полный отчаянья крик. Что, если б на помощь звал Хозяин, а его не слышал и не понимал никто, кроме чужого пса на чужом пороге?! Волкодав подпрыгнул, поцеловал стариков и с громким лаем бросился в степь.

– Я иду! – обещал он на своем языке, – я тебя найду! Я тебя выведу!

Метались черные птицы, гнул травы поднявшийся ветер, пахло дымом, полынью и горем. Пахло смертью, Пес знал и этот запах, но мчался к дальним горам, ведь зов шел оттуда.

Крики смолкли, он не успевал, можно было вернуться.

В ноздри бил запах беды, можно было вернуться.

Он не узнал бы того, кто перестал звать, можно было вернуться.

Пес бежал, а вечер почти стал ночью. Черные птицы отстали, горы стали ближе, но на пути к ним возникла башня, на которую рухнуло огромное солнце. Дверь была распахнута, и открыла ее смерть, но тот, который звал, был внутри. Волкодав это понял и бросился в черный проем. Свет исчез, исчезла и тьма, остались лишь туман и бег, он был в башне, он бежал по степи. Он бежал, он звал, он нашел. Человек сидел на земле, закрыв лицо руками, его силы иссякли, но Пес, облизав незнакомцу лицо, заставил его подняться.

Двое шли долго, несколько раз из тумана выходили дурные люди и голодные твари. Одни пугались оскаленных собачьих клыков, с другими приходилось драться, и Пес дрался. Сперва один, потом человек встал рядом. Он не был Хозяином, но кто сказал, что нельзя любить двоих? Человек и собака брели сквозь туман, и туман редел, а потом им навстречу выбежала женщина, и Пес понял, что теперь все будет так, как только и должно быть. Больше не чужой человек обнимал ту, что была ему всех дороже, а волкодав уже мчался назад. Он сделал невозможное, у него получилось, теперь его ждал дом и старики, которых он оставил ради того, кому грозила беда.

Пес бежал быстро, Пес опоздал – на месте родного дома стоял другой, незнакомый. Там играли не те дети, смеялась не та хозяйка, а у не того огня лежал незнакомый пес.

– Кто ты? – спросил он.

– Я здесь жил.

– Я тебя не помню.

– А я о тебе не знаю.

– Я говорю правду.

– Я верю. Войди и узнай, что можешь узнать.

Но узнавать было нечего, все было другим – и узоры на колыбели, и слова, которые произнесли удивленные люди, и запах горячего хлеба. Пес выбежал из чужого дома и понял, что степь тоже пахнет иначе. Тогда он ушел к дальним курганам и завыл. Его услышали и за ним пришли.

Они походили на людей и говорили между собой, как люди, но они были старше и сильнее, много сильнее. И они знали ВСЕ.

– Он нашел дорогу, которую найти нельзя, – сказал Первый.

– Нельзя? – удивился Второй. – Но он же нашел.

– Он услышал крик, – напомнил Третий.

– Услышал и поспешил на помощь, – кивнул Четвертый.

– И помог…

– Но теперь он один. Это несправедливо.

– Несправедливо, что не все могут найти дорогу в тумане. Свою дорогу.

– Эта наша ошибка. Что ж, отныне уходящих будут ждать.

– Ждать те, кого они заслужили своей жизнью.

– И это будет справедливым.

– Да, это будет справедливым. И справедливым же будет, если Пес обретет новый дом и нового друга.

– И вечность. Кто из нас его возьмет?

– Кого из нас он выберет?

Кого? Их было четверо. Одного любила женщина, второй смеялся, странствия третьего делил Конь, а в сердце четвертого были зима, одиночество и справедливость. Пес выбрал – и одиночество отступило.

# Сноски

1

«Дьявол»/«Тень» («Le Diable») – высший аркан Таро. Символизирует темную сторону всех вещей, предопределение, фатальность, тайну. В тени скрывается дьявол, но не ходить туда – трусость. Помня о Зле, надо знать, что огонь может быть и светом, и адом. Это преодоление внутренней слабости, возможность освободиться от иллюзий и обмана, предупреждение о необходимости самоконтроля. В худшем случае это соблазн, страх, эгоизм, гордыня, вспыльчивость, скованность, деградация духовного начала. Карта может говорить о жажде материального или физического благополучия, власти, богатстве, иногда означает рабскую зависимость от эротических желаний. ПК: злоупотребление силой, охота за материальными благами, эротические связи без неприятных последствий.

2

«Смерть» («La Mort») – высший аркан Таро. Карта не означает физического конца, но говорит об окончании существующего положения вещей, глубоких изменениях в мировоззрении, шансе оказаться в неизведанной ситуации. Какая-то часть личности умирает, исчезает, уступая место новой. О характере перемен как таковых можно судить по соседним картам. В целом – это разрыв с прошлым, предстоящее или уже начавшееся обновление личности, конец старой жизни и связанные с этим утраты: положения, дружбы, дохода, любви. Это может быть и действительная, физическая смерть друга или родственника, после которой начинается новая эпоха: «Король умер, да здравствует король!»

ПК: дар прозрения в отношении себя и других. Может означать надвигающееся бедствие, смерть видного человека или же страх перемен, застой, инертность и все с этим связанное. Не исключены изменения к худшему, утраты, крушение хорошо обдуманных планов.

3

«Луна» («La Lune») – высший аркан Таро. Символизирует погружение души в потемки, встречу со страхами, заблуждение, тайных врагов. Карта предвещает двойственное поведение друзей, необоснованные претензии, указывает на повышенную эмоциональность и интуицию, неустойчивый характер. ПК: некто прячется за маской, никому нельзя полностью доверять. Иногда означает разоблаченный вовремя обман, небольшие ошибки, легко достигнутую цель.

4

Травяной отвар.

5

Императорская порода лошадей считается таковой только в Гайифе, Йерне и Агарии. От линарской породы отличается лишь местом разведения (северные провинции Гайифы) и ориентацией на необычные масти. В целом в Золотых Землях бытует мнение, что «имперцы» по причине близкородственного скрещивания уступают классическим линарцам.

6

Придорожные храмы в Дриксен строятся на перекрестье кесарского тракта и дороги, ведущей к расположенному в некотором отдалении от него аббатству. Рядом с церковью в честь соименного аббатству святого или праздника обычно находится открытая круглосуточно часовня и дом для паломников, пришедших после закрытия ворот аббатства, обычных путников в нем не принимают.

7

В Гайифе гвардия освобождена от присутствия на казни государственных преступников. Причиной этого решения послужил заговор, в котором было замешано несколько гвардейских офицеров. Император Онофрий, опасаясь того, что товарищи осужденных попробуют отбить их у эшафота, издал соответствующий эдикт, который впоследствии стали объяснять тем, что гвардия выше столь низменной вещи, как правосудие.

8

«Верховная жрица»/«Папесса» («La Papesse») – высший аркан Таро, символ интуиции, глубоких знаний, творческих сил, умения наблюдать, сопоставлять и делать выводы. Может говорить о влиянии на ситуацию женщины (женщин) и на то, что решению существующих проблем помогут вновь обретенные знания. Вы пытаетесь понять высший смысл чего-либо, ищете скрытые факторы, определяющие актуальное положение вещей. Смело вскрывайте тайны бытия, но относительно собственных намерений храните молчание. Карта предостерегает против чрезмерной эмоциональности, иррациональных, необдуманных поступков, для этого аркана вообще характерны стремление познавать мир и постоянно учиться. ПК: предупреждение о близкой опасности, иногда плотские страсти, иногда самонадеянность, зазнайство, игра на «авось». Также может указывать на отсутствие проницательности, поверхностные знания, непонимание противоположного пола.

9

Стойка, при которой задние ноги лошади подведены под корпус, передние находятся на одной линии, уши направлены вперед, шея округлена, затылок смягчен. Когда лошадь встает в полный сбор, она готова выполнить любую команду всадника.

10

Яблочный хлеб – старинное название ритуального яблочного пирога. Яблочный хлеб выпекают в первый день зимних празднеств и едят горячим и молча. Считается, что желание, загаданное, пока пирог не остыл, сбудется до конца начавшегося года.

11

Примечание переводчика. Слово употреблено в значении, приводящемся у В.И. Даля: «СТЕРВА – ж. и стерво ср. труп околевшего животного, скота; падаль, мертвечина, дохлятина, упадь, дохлая, палая скотина. Ныне корова, завтра стерва…» Отсюда же и употребление определения «стервятники» по отношению к ызаргам. Сейчас иногда встречаются попытки отнести это слово единственно к определённому виду орлов, что неверно: на самом деле оно шире и применимо ко всем специализированным (и даже к факультативным) падальщикам. Тот же Даль упоминает стервятника-медведя.

12

«Совкость» – термин, относится к лошадям и собакам (в основном охотничьим), означает владение своим телом+гибкость+ловкость +быстроту реакции. О хорошей поимистой борзой говорят «совкая», имея в виду, что она не промахнется и не полетит кувырком. Так же и о лошади, устойчивой на сложном грунте. «Совкая – поворотливая, легко меняющая направление движения лошадь» – так трактуют этот термин словари.