# С гуся — вода

Святослав Логинов

> В огороде пусто, выросла капуста.

> Народное

Дедушка — это тот, у кого внуки есть, чем больше, тем лучше. А дед — у кого борода седая. Прочие мужчины почтенного возраста называются стариками или старикашками.

Борода у деда засеребрилась давно. Тогда же его впервые обозвали дедом. Он ехал куда-то в автобусе, когда парень, стоявший сзади, спросил:

— Эй, дед, ты сейчас выходишь?

После этого случая он даже хотел побриться, но поленился. Так и остался дедом. Теперь он и вовсе Дед. Собственное имя, записано в документах, а документы засунуты куда-то далеко. Зачем ему документы, если он Дед?

Как и полагается, Дед жил в деревне и вёл натуральное хозяйство. Пенсии хватало только на хлеб с солью, и за свет платить. Остальное приходилось добывать своими трудами.

Одному вести натуральное хозяйство почти невозможно. Вот, скажем, огород… Копай, рыхли, пропалывай, — урожая не будет, если не внести навоза. Как говорят старики: «Не положишь каки, не получишь папы». Папой когда-то называли ржаной хлеб — кто сейчас рожь сеет? А поскольку слово впусте не живёт, то теперь в деревнях папой кличут картошку. Забавно, что инки, от которых некогда пришёл к нам картофель, тоже называли его «папа». Всё на свете возвращается на круги своя. Но как картошку ни назови, хоть вторым хлебом, хоть третьим Римом, хоть пятым элементом, но без навоза она не вырастет. А коров, что прежде исправно навоз поставляли, в деревне не осталось.

Когда нет возобновляемых источников, начинаешь искать месторождение. И, как правило, находишь.

В давние советские времена за деревней располагался свинарник. Разводили поросят и продавали на откорм местному населению, которое тогда ещё встречалось в изобилии. А навоз, производимый хавроньями, — куда его?.. Штука это едкая и любые посадки спалит на раз. Вот и сгребали его много лет в старую силосную траншею, откуда он благоухал на всю округу.

По прошествии четверти века забылся запах советской власти, свинское дерьмо перепрело и образовалось антропогенное месторождение ценнейшего из удобрений. Весной Дед с тачкой и лопатой отправлялся на говноразработки и вносил в пашню каки, сколько считал нужным.

Однако, не навозом единым жив огород. Лук и чеснок требуют хорошо произвесткованную почву, а кругом, куда ни плюнь, одни суглинки. В промтоварном известь-пушонка в такой цене, что не подступишься. Значит, надо искать месторождение, разумеется, антропогенное, ибо природной гашеной извести в наших краях не сыскано.

Сыскалось и антропогенное. Лет тридцать назад, в те поры, когда ещё существовали совхозы, здешнее хозяйство вздумало известковать поле. Пригнали семнадцать самосвалов полных извести, свалили на краю поля и забыли. Рукотворный холм с тех пор зарос ивой и рябиною, но под корнями известь осталась, как вчера свалена.

Так Дед и жил, разгребая памятники былой бесхозяйственности. Кроме картошки сажал морковь, свёклу, лук с чесноком, бобы с фасолью. Когда-то, было дело, выращивал и пастернак. В старинном травнике об этом овоще сказано: «Корение сие телу питательно, но не скоро ноительно, чрез то брюхо пучит, растение спермы творит и помыслы постельные движет». Постельные помыслы Деду давно были чужды, так что пастернак сам собой повывелся. Зато на Дедовом огороде изобильно произрастали огурцы, кабачки и тыква, посаженная на старой компостной куче, вследствие чего можно было наверное утверждать, что с вегетарианской точки зрения Дед жил просто замечательно.

По весне Дед щедро делился с соседями овощными семенами, которые сам и выращивал. В магазинах они дорогоньки, особенно огуречные, а у Деда свои, и, значит, бесплатные. К тому же, свои семена всегда всхожие. У соседей тоже получал кое-что на посадку, особенно, семейный лук, который у Деда хранился худо.

Тою весной Марьяна предложила Деду капустную рассаду, с большим избытком выращенную из покупных семян. С рассадой дед обычно не заморачивался, но, если дают готовую, отчего не взять? С краешку огорода Дед выделил колчик земли и высадил там подарок.

Особых хлопот от капусты Деду не прибавилось. Полоть её не трудно, рассада большая. Рыхлить и окапывать следует в ту же пору, что и картошку окучивать. Воду для полива на солнце греть не надо, капусту поливают холодной водой, а то она в клубок завиваться не станет. С зелёным луком и то больше возни: его, чтобы не желтел и не стрелковался прежде времени, солёной водой поливают.

Лето прилучилось тёплое, с частыми грозами и зарницами в полнеба. В лесу грибов объявилось — не перетаскать. В огороде зелень пёрла: овощи с сорняками наперегонки. Только не ленись: всего нарастёт. Первым поспел зимний чеснок. Его Дед выдергал и рассыпал сушиться, а грядку перекопал и посеял там редьку. Она хоть и называется июньской, а лучшее время для неё — июль. Огурцов Дед насолил, сколько банок было; и самому на прокорм, и на продажу. Но тину драть не стал: глядишь, ещё порастут огурчики.

Прошёл Ильин день, олень ледяным копытом в воду ступил, по утрам заподнимались холодные туманы, от которых огурцы рость перестали. Упали перья репчатого лука, а сами репки были выдерганы и повязаны в косы. Та же судьба постигла и летний чеснок. Постепенно огород пустел, лишь августовская редиска бодро курчавилась зеленью. Редиска — овощ несерьёзный, но всё равно, грядки пустуют, так чего не подсеять?

Картошку Дед подкапывал с июля, а теперь повыбрал всю. Перед Покровом выдергал морковь, а следом, последний раз сваривши ботвинью, убрал свёклу. Одна капуста сизела под утренними заморозками, продолжая набирать сладкий сок.

В ноябре дошли руки и до капусты. На родительскую субботу Деду ездить было некуда, и он занялся хозяйством. Вытащил с чердака преогромный щепной короб, в котором когда-то таскали для коровы накошенную по обочинам траву, взял нож-косарь и отправился рубить капусту. Дело простое, да не совсем. Каждый кочан надо подрезать так, чтобы не замарать в земле верхний лист. В магазинах и на рынке верхний лист срезают и выбрасывают. В сезон полные баки капустного листа вывозят на помойку. В собственном хозяйстве так не поступают. Верхний лист и рыхлые, незавернувшиеся клубки рубят и заквашивают с ржаной мукой, делая крошево, из которого варят бесподобные серые щи. Городскому жителю таковое угощение попробовать негде.

Кадушки под крошево и белую капусту были подготовлены заранее: выскоблены и пропарены с можжевеловой веточкой.

Первый короб наполнился быстро. Дед отнёс капусту на крыльцо, вернулся на огород, с ножом в руке наклонился над очередным клубком и замер. Из земли в окружении сизых листьев торчала голова. В первую секунду почудилось, будто кто-то срезал кочешок, а на кочерыгу пристроил голову большой куклы. Но нет, найдёныш был настоящим и вполне живым. Ребёнок спал, словно быть закопанным по шею в огородную землю, для него самое привычное дело. Дед метнулся было за лопатой, но разом ожгла его жуткая картина: как вгоняет он лопату на полный штык, и там, под землёй, перерубает малышу руку. Дед упал на колени и принялся разгребать почву скрюченными пальцами. Земля была рыхлой, дело продвигалось споро. Через минуту он освободил ребёнка из земляного плена, завернул в сброшенный с плеч ватник и побежал к дому.

Девочка, а это была девочка лет, наверное, четырёх, безмятежно спала.

Дед сунул кипятильник в ведро с водой, притащил с улицы корыто, что стояло под застрехой для сбора дождя, приготовил тёплую ванну. Девочка измазана в земле, и, конечно, первым делом её надо выкупать.

Найдёнышка открыла глаза, когда Дед, одной рукой придерживая головку ребёнка, старательно мыльной губкой смывал налипший огородный чернозём.

— Щекотно… — сказала девочка.

— Проснулась? Тогда на ноги вставай. И не ёрзай так, а то утонешь и нахлебаешься мыльной воды.

Из большого кувшина принялся сливать тёплой водой, приговаривая неведомо откуда всплывшее в памяти:

— С гуся — вода, а с Капочки вся худоба!

Так и имя само по себе объявилось: Капочка. Для людей — Капитолина, а для себя — Капустка.

Тёплая фланелевая рубашка, которую Дед достал из шкафа, пришлась Капке до колен и вполне могла сойти за халатик, если бы не длинные рукава и непомерно широкие плечи. Рукава Дед подогнул, отыскал верёвочку на поясок, и на первое время сошло и так. Через полчаса Капочка вовсю лопала рисовую запеканку с тыквой, а Дед дул на чай и обсуждал с ней планы на будущее:

— Придётся тебе завтра одной дома посидеть, а я скатаю в город, куплю тебе платьишко и ещё кой-чего из одежды. Я бы Марьяну попросил с тобой посидеть, но как ей объяснить, откуда ты взялась такая, безо всего?..

— Дедушка, — пропела Капа, — а откуда я взялась?

Так в одно слово Дед обратился в дедушку.

— Ты не поверишь, а ведь я тебя в капусте нашёл. На огороде капуста недорубленная осталась, там ты и была среди простых клубков.

— А я думала, меня мама родила.

— Хорошо было бы, если бы так. Только где та мама? Всего и есть: ты, я и капуста на огороде.

Капустка оказалась разумной девочкой, и, хотя Дед порядком изнервничался, поездка в город обошлась благополучно. Денег у Деда, конечно, не было, но, как и у всех стариков, было отложено смертное, на будущие похороны. Вот эту сумму он и принялся тратить. Какое смертное, если в доме малая девчонка объявилась? Тут не о смерти, а о жизни думать надо.

Капа приоделась, и её можно стало предъявить соседям. Девочка соседкам понравилась, хотя и странным показалось, откуда она вдруг объявилась. Сам Дед был не местный и о себе говорить не любил. За пятнадцать лет, что он безвыездно прожил в деревне, стал он своим, но о прошлой его жизни не знали ничего. Одни говорили, что Дед сидел, чуть не за убийство, другие, что его выгнали из дому повзрослевшие дети. Но всё это оставались домыслы, ничем не подкреплённые. А теперь обнаружилась внучка, да ещё и взросленькая.

— Откуда ж ты такая приехала?

— Меня дедушка в капусте нашёл, — серьёзно отвечала Капочка.

С тем и отстали, ничего не вызнав.

Но так ли, сяк, а ребёнок в деревне почти вымершей, событие, меняющее весь порядок вещей. Прижимистые старухи частенько стали появляться у дедова дома с гостинцами от своего хозяйства.

— Бери, не стесняйся. Тебе внучу беречь надо.

А сама Капустка ничего не стеснялась. Она перезнакомилась со всеми деревенскими обитателями, у всех побывала в гостях, притаскивая домой полные карманы печенья и карамелек, с которыми старухи обычно пили чай. Поссорилась с клевачим петухом, который налетел на неё посреди улицы, ходила смотреть поросёнка, запертого в закуте, и сбежала в ужасе, узнав, что он хрумкает капустный лист, а с марьяниной козой и кроликами, что жили у Виноградовых, напротив, подружилась, хотя они тоже за милую душу уплетали капусту.

Её уже никто не спрашивал о прежней жизни, ответ был один: дедушка в капусте нашёл.

На Деда разом навалилась прорва дел. Несколько раз он подряжался в соседние деревни колоть и окладывать дрова. Деда нанимали охотно, понимали, что деньги ему не на пропой нужны, да и работал он аккуратно. В свободные дни, которых даже в ноябре в деревне не так много, Дед занимался домом: устраивал светёлку на чердаке, что прежде пустовал.

— Наступит лето, придёт тепло, и будет у тебя своя комнатка.

Своя комнатка пригодилась задолго до прихода тепла. Зима случилась, какие теперь нечасто бывают. Метели порой выли целыми днями, так что потом приходилось откапываться. В ясную погоду Капа в шубейке и валенках, с фанерной лопаткой в руках возилась на улице, прокладывая причудливые, как ходы короеда, дорожки, а когда начиналась непогода, в той же шубейке гуляла на чердаке. Рассаживала кукол и мишек, доставшихся по наследству от соседских внуков, поближе к тёплой трубе и всячески обустраивала их быт.

Капочка оказалась на редкость примерной девочкой, вежливой, послушной… где только такие берутся? О своём прошлом она ничего не помнила и не затруднялась этим вопросом. Выросла — и всё тут. А где научилась всяческим детским премудростям, ответить не могла. Вечерами Дед занимался с нею, как умел, и Капустка быстро научилась различать буквы, хотя до чтения пока дело не дошло. Зато слушать, как Дед читает сказки, она могла без конца. Особенно нравилась «Репка», из которой Капе пора было бы вырасти.

— Дедушка, а ты репку сажал?

— Когда-то давно сажал, а сейчас руки не доходят.

— А в этом году дойдут?

— Если постараемся.

— А до капусты дойдут?

— И до капусты.

— Капусту обязательно надо. Может, ещё одну девочку найдём или братишку. Братишку Капитоном бы назвали…

— Ой, как же я с вами справлюсь?

— Ничего, я помогу.

Какая там помощница получится, покуда неясно, а пока в горнице на круглом столе, где прежде дед пасьянсы раскладывал, а теперь Капустка разрисовывала цветными фломастерами альбомные листы, расположились ящики с рассадой, и зазеленел будущий огород. Капа, не доверяя такое дело Деду, поливала проклюнувшиеся ростки из игрушечной лейки.

Зато Дед поливал саму Капу. Едва отступили морозы, по утрам Дед с Капусткой стали выходить на улицу, и Дед выливал на себя и на внучку по полведра ледяной воды. Потом растирал Капу мохнатым полотенцем, непременно напевая: «Водой холодной обливайся, если хочешь быть здоров!»

— Ай-ай!.. Холодно! — визжала Капка, но не всерьёз, а для порядка, от радости жизни.

— Крепись! Капусту всегда холодной водой поливают.

Подошёл апрель. Снег рухнул, вдоль дороги на припёке зажелтела мать-и-мачеха. У Деда началась привычная пора весенних работ. Антропогенные месторождения, освободившись от снега, ждали лопаты. Капустке лопата была не по руке, зато, когда на бывшем выгоне зазеленел щавель, Капустка его столько натаскала, что не переесть — и на зелёные щи, и на салат с яйцом и сметаной, и на сладкое — с сахаром перетереть. Городские о таком лакомстве и не слыхивали.

Пришло настоящее тепло, а с ним и настоящая работа. Тут Капустка оказалась незаменимой помощницей. Дед гряды копает, равняет, рыхлит, а Капа рядки проводит, лунки делает, сыплет семена, да не абы как, а с разбором, по одному семечку. Деду с мелким морковным семенем, поди, и не управиться, а у Капы пальчики тоненькие, ей в самый раз.

Маленькие дети в огородных делах разбираются плохо, бывает, что и посадки стопчут, а выйдут полоть — дерут всё подряд, а у Капочки, как говорится, рука зелёная, за что ни возьмётся, всё ловко выходит, как тут Капа и выросла.

Лишь однажды Капка сама перепугалась и Деда напугала едва не до икоты. Дед на минуту с огорода отлучился, уж и не вспомнить, что понадобилось, а тут крик, да какой! Капа — девочка тихая, ни плача, ни воплей прежде от неё и слыхать не приходилось. Дед вилы схватил, бегом на выручку ринулся, а Капка навстречу бежит, глазищи огромные, и ужас в них плещется через край.

— Там! Там! Страшное!

— Где? — Дед с вилами наизготовку, смотрел и не видел ни черта.

— Вон, жёлтое, сюда летит!

— Да это же бабочка! Жёлтенькая, как лимон, потому называется «лимонница». Не надо её пугаться.

— А вон ещё! Белая! Целых две!

— Тоже бабочки, — Дед чуть не ляпнул: «Капустницы», — но вовремя осёкся, понял девчоночий ужас. Увёл Капу в дом, принялся отпаивать горячим чаем, объяснять, что ярких летуний можно не бояться, большую девочку они не тронут.

— И рассаду мы от них обороним. Нарвём ведро свежей травы, зальём водой, и пусть настаивается. Потом опрыскаем росточки гнилой водой — ни одна бабочка близко не подлетит.

Вроде бы Капустку удалось успокоить, хотя и потом при виде бабочек её передёргивало, словно она увидела что-то на редкость отвратительное. А бабочек, как назло, в этом году было удивительно много: лазоревых мотыльков, огромных траурниц, великолепного павлиньего глаза, элегантной шоколадницы… — в свой срок они устраивали массовый вылет и кружили разноцветной пургой. Особенно много было белых с чёрными прожилками боярышниц; дорогу возле дома они покрывали сплошным ковром, помавали крылышками, взвивались перед прохожим и чуть не в лицо лезли. Капа крепилась, сколько есть сил, но вынести такого количества летучих тварей не могла; убегала и запиралась в доме, предпочитая носа на улицу не показывать. Хорошо хоть в лес бабочки не залетали, и можно было спокойно брать чернику или ковырять изо мха сыроежки, не оглядываясь в испуге по сторонам.

Вечерами, если, конечно, днём не выпадало дождика, Дед с Капусткой торжественно отправлялись поливать огород. Капка бегала со своей леечкой к колодцу за холодной водой, и лично поила капусту — по две леечки под каждое растение. Дед таскал тёплую воду, что грелась на солнце в жестяном детском корыте и старом банном котле. Окончив это обязательное дело, шли домой, читать сказки или играть в подкидного дурака. На таких добрых традициях держится счастливая жизнь, и, кажется, конца ей не будет.


В последних числах августа тормознул на дедовых выселках пикапчик с областными номерами, и выгрузились из него две дебелых тётки, назвавшиеся инспекторами РОНО.

— Рано ей в школу, — предупреждая вопрос, объявил Дед. — Пяти лет нету.

— Свидетельство о рождении покажите, пожалуйста.

— Откуда у меня свидетельство? Девочку могу показать, сами увидите, что мала ещё.

— У ребёнка должны быть документы. Вам она кто? Родители где, прописка и всё остальное.

— Мне она внучка, — помрачнев, ответил Дед. — А родителей у неё нет. Отец неизвестен, мамаша бомжует где-то. Хорошо хоть девочку в канаву не выбросила, а ко мне привезла. И документы, если и были какие, давно утеряны.

— Меня дедушка не в канаве, а в капусте нашёл, — не ко времени встряла Капочка.

— Да у вас тут притон! — воскликнула тётка потолще. — Документов нет, ничего нет, киднеппинг какой-то! Не удивлюсь, если окажется, что ребёнок украден с целью эксплуатации детского труда, если не хуже!

— Ну, зачем же так сразу? — успокоила вторая проверяющая и, повернувшись к Деду, спросила: — Ребёнок живёт у вас на постоянной основе?

— А как иначе? — вопросом на вопрос ответил Дед. — Ребёнок, если уж родился, всегда живёт на постоянной основе.

— Можно посмотреть условия проживания?

— Да, пожалуйста! — широкий жест рукой подтвердил Дедовы слова.

В дом инспекторши входили, словно в клетку к тигру. Подозрительно оглядывались и каждую мелочь готовы были трактовать, как уголовное преступление, совершённое в особым цинизмом.

— Где ребёнок спит?

— Вот тут, — показывал Дед.

— То есть, у девочки нет собственной постели?

— А это что, по-вашему?

— Это диванчик, а не кровать!

— Да хоть горшком назови…

— Только в печку не ставь! — радостно подхватила Капустка.

— Где стол, за которым будет заниматься ребёнок?

— Вот он.

— Это обеденный стол. Он же круглый…

— Обедаем мы на кухне. А здесь, вы видите, Капа рисует, а время придёт, будет уроки готовить.

Дама, что пожирнее, двумя пальцами придвинула альбом с Капиными рисунками, брезгливо перевернула пару страниц. Сюжет рисунков был одинаков: всюду пушки и пулемёты вели снайперский огонь по огромным бабочкам.

— Вы учите ребёнка рисовать такие гадости?

Дед пожал плечами и ничего не ответил.

— Рабочее место должно быть правильно освещено, — подала голос та, что потощее. — Здесь должна быть настольная лампа.

— Руки не дошли. Надо — куплю.

— И своей комнаты у ребёнка нет.

— Так у меня изба не пятистенка! Где я вам комнат наберу?

— У меня есть комната! — вновь некстати встряла Капустка. — Наверху.

— Предъявите! — сказано было так, словно речь шла о документах.

Капка выскочила в сени и стрелой взлетела по лесенке, нарочно сколоченной Дедом. Славная лесенка, даже с перильцами, но проверяющие опять остались недовольны.

— Опасно, — поджав губы, изрекла жирняйка. — Ребёнок может сорваться и упасть.

— Это вы можете упасть, а Капка — никогда.

Всем видом показывая, какой опасности они подвергаются, проверяющие поднялись на чердак.

— Вы что же, — с ужасом воскликнула та, что потощее, — держите ребёнка в неотапливаемом помещении?

— Это летник! — тоже возвысил голос Дед. — Зимой здесь никто не живёт!

— Здесь мои куклы живут. И вовсе тут не холодно, а от трубы немножко тепло.

— Чудовищно! — постановили педагогические дамы. — Просто чудовищно! Мы будем поднимать вопрос перед органами опеки. Полагаем, что в ближайшее время к вам приедет уже не наша проверка, а настоящая комиссия. Постарайтесь к этому времени найти недостающие документы.

— Где же я их возьму, если их нет?

— Это ваши проблемы.

С этими многообещающими словами проверка отбыла восвояси.


— Дедушка, — спросила Капка, когда они остались одни, — почему ты сказал тётям, что у меня есть мама? И что значит, бомжует?

— Это значит, что никакой мамы нет, ¬— хмуро ответил Дед. — Ты же видишь, что тётки глупые, им правду говорить нельзя, они не поймут.

— А тёте Марьяне можно?

— Можно. Только она тоже не очень верит.

— И что теперь будет? Какой они комиссией стращали?

— Ничего. Может, они ещё не приедут… Что, им делать больше нечего, кроме как машину зря гонять.


Оказалось, что делать больше нечего. Они вернулись через день. Настоящая комиссия состояла из тех же двух тёток и полицейского лейтенанта — местного участкового.

Свои документы Дед к этому времени отыскал в комоде, а у Капочки как не было никаких бумаг, так и не объявилось. Зато официальная бумага имелась у комиссии, причём самого неприятного свойства.

— Ребёнка мы изымаем вплоть до выяснения обстоятельств, — объявила инспекторша потощее, что прежде казалась не такой злодейкой.

— Как это, изымаете? — возмутился Дед. — Чужого ребёнка?..

— Вот именно. Документов вы не предъявили, значит, девочка вам чужая. Ещё неизвестно, где вы её украли.

— Что?!. — взревел Дед. — Да вы понимаете, что говорите?

— Тише, тише… — вмешался участковый. — Никто вас пока не обвиняет. Но вы знаете, сколько в стране каждый год пропадает детей? Десятки, может, и больше. А ваша девочка без документов, значит, её надо проверить по базе данных. Сами же говорили, что её мать без определённого места жительства. А такая запросто могла украсть ребёнка, а потом подкинуть вам.

«Нет у неё никакой матери», — чуть не ляпнул Дед, но вовремя прикусил язык. Один раз признаешься во вранье, потом не очистишься.

Вместо этого он произнёс примирительно:

— Вы скажите, куда надо приехать, мы с Капочкой приедем, и проверяйте по вашей базе, сколько душе угодно.

— У нас предписание, — объявила тощейка, а жирняйка мигом подхватила на руки Капустку со словами:

— Пойдём, детка, отсюда.

— Пусти!.. — визгнула Капустка и вцепилась зубами туда, где под накрашенным тёткиным глазом синел склеротический мешок.

Зубы у Капустки были хоть и молочные, но остренькие, натренированные на яблоках и сырой морковке.

Теперь пришла пора визжать укушенной инспекторше. Она мотала башкой, пытаясь освободить травмированные сусала, но легче было бы оторвать бульдога, чем отчаянную девчонку.

— Дрянь!.. — антипедагогично взвыла ювенальная дама и хлёстко влепила оплеуху озверевшей Капустке.

Тут в дело вмешался Дед.

— Мразь! — в тон противнице рявкнул он и пихнул кулаком в дряблый тёткин живот.

Зря деревенские кумушки грешили на Деда, будто отсидел он коронные восемь лет за убийство, то ли из ревности, то ли просто в пьяной драке. Нигде Дед не сидел, да и драться ему всерьёз не приходилось. Даже сейчас грязнуть ювенальщице в морду рука не поднялась, тем паче, что Дед испугался задеть Капочку. А в следующее мгновение его уже держал участковый, не позволяя не то чтобы драться, но и двигаться.

— Ты умом повредился, кулаками махать?

— На ребёнка руку подняла!.. Убью, паскуду!

— А-а!.. Убивают!

Изо всех действующих лиц самообладания не потеряли только участковый лейтенант и тощая ювеналка. И, конечно, водитель пикапа, который вовсе оставался бездействующим лицом и даже из машины не вышел. Дед и жирняйка орали каждый своё, Капустка умудрялась визжать, не разжимая зубов.

— Уезжайте быстро, — скомандовал полицейский, — а я тут останусь.

Тощая инспекторша оторвала Капустку от окровавленной ряхи своей коллеги. Сразу было видно, что у неё немалый опыт общения с детьми. Капочка могла визжать, бить ногами, но пустить в ход зубы ей не удавалось. Дамы с бьющейся девочкой загрузились в пикап, и тот, фукнув бензиновой вонью, укатил.

— Ну? — спросил участковый. — Охолонул? И чего ты добился, когда в драку полез?

— Пусть ребёнка вернут.

— Кулачищами ты её не вернёшь. У них предписание: ребёнка изъять, а я должен им в этом способствовать, хотя сердце и не лежит. Но приказ есть приказ.

— Не видел я никакого приказа.

— Вот и отлично. Так и запишем, что предписания они не представили, а на слово ты имеешь право не верить.

— Что запишем?

— Думаешь эти, из РОНО, оставят дело так просто? Можешь не сомневаться, они такую телегу накатают, что тебя расстрелять мало покажется. А мы им в противовес свою бумагу сочиним. Только сначала позвоню кое-кому.

Дед медленно приходил в себя, пока ещё не слишком понимая, что ему делать в этой жуткой ситуации. Участковый торопливо набрал номер.

— Алё, Гриша? Слушай, молчи и понимай. Судя по всему, дамы, которых ты везёшь, начнут тебя окучивать, на предмет дачи свидетельских показаний. Уже? Вот видишь, как я кстати. Учти, дело там кляузное, так что замаскируйся под табуретку. Сидел в машине, смотрел в сторону, ничего не видел. Что? Так и есть? Я всегда знал, что ты умница. Ну, будь здоров.

Инспектор убрал телефон и, повеселев, сказал:

— Тут у нас порядок, теперь пошли объяснительную писать.

— Плевал я на объяснительную, скажите, как мне внучку вернуть.

— Валяй, плюй, если охота. Только учти, если ты после сегодняшнего рукоприкладства хотя бы на пятнадцать суток загремишь, то с девочкой можешь распрощаться, никто ребёнка дебоширу не доверит.

Дед вздохнул и поплёлся в дом вслед за милиционером. Следовало бы сказать: «за полицейским», но у Деда не получалось выговорить это слово применительно к участковому.


В доме лейтенант расположился за столом, достал из планшета лист бумаги, принялся писать, время от времени приговаривая вслух:

— …двадцать седьмого августа сего года… Год у нас сей? — значит, так и запишем: сего года. Ко мне приехали работники РОНО Мадарась Н. Б. и Степанова К. М. Не предъявив никаких документов, они объявили, что забирают живущего у меня ребёнка. — Документов на девочку у вас нет, так что пусть будет просто ребёнок. — Не слушая моих возражений, Мадарась Н. Б. схватила ребёнка… — так и напишем: «схватила»… — и хотела унести в машину, а когда девочка начала сопротивляться, грубо обругала её и ударила по лицу. — Всё правильно?

— Так, — кивнул Дед.

— …увидав, факт избиения, я грубо обругал Мадарась Н. Б. и хотел забрать у неё девочку, но был остановлен участковым инспектором полиции лейтенантом Зацепиным.

И ведь верно, фамилия участкового Зацепин, по поводу чего часто и зло шутили местные ханыги и любители залезать в чужие дома.

— Верно записано с моих слов, — закончил чтение участковый. — Возражений нет?

— Нет.

— Тогда подписывай. Число ставь завтрашнее, я к тебе завтра должен приехать за объяснением, а я уж сразу, чтобы два раза не гонять. Подписал? Вот и отличненько. Теперь Мадарась из органов опеки вылетит лёгкой пташечкой. Эта стерва всех достала и всюду. За неё даже свои не особо заступаться будут. С тобой и того проще: Мадарась начнёт жаловаться, что ты её избил, а следов побоев нет, только укус на роже детскими зубками, ты скажешь, что не бил, а что на выручку ребёнку кинулся, так это дело святое. Прокурор напишет: «В возбуждении уголовного дела отказать», — и ты чист, аки херувим.

— Капу мне вернут?

— Тут дело серьёзное, — помрачнев, ответил инспектор. — Сам понимаешь, документов нет, где мать гуляет — неизвестно. Скажи по совести: можешь на сто процентов утверждать, что это твоя внучка?

— Насколько вообще мужчина может знать, что это его ребёнок, — не дрогнув, соврал Дед.

— То-то и оно… Девочку-то как зовут?

— Капка. Капитолина, если полностью.

— Красивое имя, и редкое. А теперь скажи, вдруг у Капки есть папа и мама, которых она не помнит, но они её забыть не могут. Что тогда?

— Тогда отдам. Только пусть докажут, что это их дочь.

— В наше время это делается просто. Никаких родимых пятен и фамильных медальонов. Генетическая экспертиза, её не обманешь. А экспертизу делают только в области, и детдома в районе нет. Так что, думаю, девочку прямиком увезли туда.

— Как увезли? А я, что же?

— Что ты? Сейчас в отделение позвоню, за мной машина придёт. Поедешь со мной к следователю, он тебе выпишет направление на анализы.

— Их, вроде, врач выписывает.

— Врач выписывает анализы кала на яйцеглист, а это на генетическую экспертизу. Сразу станет ясно, внучка она тебе или посторонняя девочка.

— И что дальше?

— Дальше смотрим по результатам. Если девочка твоя, это один коленкор, а нет — тогда извини.

Ёкало внутри, но отступать было некуда, и Дед, наскоро собравшись, поехал в райцентр к следователю. Тот опять задавал придирчивые вопросы: и откуда взялась девочка, и что за дочь-бомж, и почему Дед позволил дочери бомжевать, — но направление в криминалистическую лабораторию выдал и даже выписал бесплатный билет на автобус, что для нищего Дедова бюджета было большим подспорьем.

Пока Дед ехал, извёлся, представляя, что делали с Капочкой судейские эскулапы. Тоже ведь не шутка — генетическая экспертиза. Одной крови, поди, ведро выцедят. Оказалось, что крови вовсе не надо: поелозили во рту ваткой — и все дела.

Сотрудника, бравшего мазок, Дед пытался разговорить. Узнал, что результат будет через неделю, и что Капустку привозили сюда же, а куда потом отправили — неизвестно. Её анализы тоже ещё не готовы. А вот телефона Деду не дали, сказав, что результаты будут у следователя. Дед огорчился, но вида не подал, а то понапишут ему таких результатов, что вовек не расхлебать.

Обратный автобус был поздно вечером, так что Дед, найдя адрес областного детского дома, съездил туда. Ничего, кроме новых огорчений поездка не принесла, с Дедом попросту отказались разговаривать. У охранника тоже ничего вызнать не удалось, пришлось возвращаться домой несолоно хлебавши.

В деревне Деду сочувствовали, но ничем помочь не могли. Так и тянулась поганая неделя, пока делались анализы. Хорошо хоть у Марьяши был сотовый телефон, который позволял не гонять в райцентр, расшвыривая последние копейки, а позвонить следователю и участковому, узнать, как там дела.

Странно, вроде бы полиция, которой по определению положено человека ущучивать, отнеслась к нему с пониманием. А ювенальщики, защищающие детей — хуже цепных собак. Хлебом их не корми, а дай отнять ребёнка у семьи.

В положенный срок Дед вызвонил следователя, и тот сказал, что результаты пришли.

— В базе пропавших детей вашей девочки нет, так что тут всё чисто. А с генетическим кодом какие-то непонятки получаются. Вы не могли бы подъехать завтра, я соединил бы вас с лабораторией, у них вопросы есть, я не понял, какие…

— Да, конечно! Автобус завтра идёт, я буду.

В деревню автобус приходил в шесть утра, и в полвосьмого Дед уже мыкался возле казённых дверей. К девяти на службу явился следователь, но ничего не прояснил, сказал только, что сотрудник криминалистической лаборатории сам вскинулся и едет сюда, а до его приезда ничего сказать невозможно. Криминалист приехал на собственной машине только к обеду. Вид у него был потерянный, былая уверенность, с которой он вещал о своей науке, куда-то делась.

— Понимаете, в чём загвоздка… С вами всё в порядке, никаких отклонений не обнаружено. С девочкой вы находитесь в прямом и непосредственном родстве, здесь сомнений тоже нет…

— Когда мне её вернут?

— Это решаю не я. Я могу только выдать справку, что вы близкие родственники. Но как вы объясните, что творится в её генокоде?

— Никак. Я вообще не знаю, что такое генокод.

— Но вы должны знать, от кого у вас дочь, и, в свою очередь, от кого ребёнок у неё!

— Представления не имею, — с веселой злостью соврал Дед. — Я, видите ли, в молодости был изрядным повесой. Жениться не собирался, но дочь не бросал, помогал, как мог. Потому и сохранил какую-то связь.

— Вы что, не знаете имя вашей гражданской жены, и где она живёт, тоже не знаете?

— Как же, знаю. Иванова Людмила. Жила в какой-то общаге в Боровичах. Потом, кажется, переехала, а сейчас и вовсе умерла. А дочь — Анна, тоже Иванова. Бомжует где-то. Объявится, я скажу, что вы интересовались.


Не был Дед в юности повесой, и, хотя девственником тоже не был, но детьми не обзавёлся, о чём потом горько жалел. Потому и прикипел сердцем к чудесно объявившейся Капке. Но не выдавать же тайну её рождения въедливому околонаучному типу? Потому и врал про несостоявшуюся любовь, зная, что Людмил Ивановых в городе Боровичи тридцать лет назад было, что собак нерезаных, а документов по рабочим общагам не сохранилось никаких. Охота — пусть ищет.

— Понимаете, — сбавив тон, пожаловался криминалист, — у девочки совершенно непредставимые гены. У людей таких не бывает.

— Человек она, это точно. Я её год воспитывал и знаю. А не верите мне, проверяйте нелюдей. Например, капусту.

— Какую капусту?

— Белокочанную, среднеплодную. Сорт — «Крестьянка», он в наших краях районирован. У меня в прошлом годе она хорошо уродилась.

Генетик ничего не ответил, но на Деда поглядел, как смотрят только на тяжелобольного человека. Справку о родстве, впрочем, выписал. С тем и уехал.

В паспортном столе на справку шлёпнули печать. Женщины, работавшие в паспортном, были в курсе происходящего и все до одной сочувствовали старику, у которого отняли внучку.

С этой бумагой Дед явился в РОНО, где окопалась ювенальная юстиция. По счастью, не пришлось встречаться ни со злодейкой Мадарась, ни со злодейкой Степановой. Дед пошёл сразу в главный кабинет. Начальница обеих злодеек с неудовольствием изучила лабораторное заключение.

— Что же, вы действительно являетесь её родственником и, на основании этого, имеете право навещать её в установленные дни.

— Когда мне её вернут?

— Вы не родитель и не опекун. С чего вы решили, что девочку отдадут вам?

— Хотя бы скажите, куда вы её отправили?

— А вот это — не ваше дело.

— Как это — не моё? Вы же сами сказали, что я имею право видеться с внучкой.

— Право имеете, но видеться я вам не позволю.

— Почему? Я её дед, и вы должны сказать мне, куда её поместили.

— Должна, да не обязана. Вы себя агрессивно ведёте. Вы напали на наших сотрудников. Я не могу допустить, чтобы такое повторилось в детском учреждении.

— Ещё надо посмотреть, кто там нападал! Это ваша Мадарась ребёнка била! — возвысил голос Дед.

— Не смейте на меня кричать. К тому же, Мадарась не моя, она, вообще, здесь уже не работает. И учтите, то, что у вас имеется блат в милиции, вам не поможет.

Спорить, что-то доказывать было бесполезно. Дед вздохнул и сказал, что советовал ему следователь:

— Ладно. Выдайте свидетельство о рождении ребёнка, и я пойду.

— Вы его получите через две недели. Сейчас оно ещё не готово.

— Через три дня. И учтите, заявление я зарегистрировал у вашего секретаря, так что затягивать дело не советую.

— Вы, к тому же, ещё и бюрократ!

— На том стоим, — любезно согласился Дед.

Всё-таки замечательно, что разные ведомства у нас не слишком ладят друг с другом! Не нравится нормальным полицейским, что поставили над ними ещё какую-то ювенальную юстицию, и, как только они выяснили, что за Дедом никакой уголовщины не числится, да и административных нарушений, считай, нет, юридически подкованные МВД’шники начали помогать Деду добрым советом. А то бы топтался Дед по кабинетам, не зная, где нужно добром просить, а где и кулаком можно пристукнуть. А так, через три дня Дед получил копию свидетельства о Капкином рождении. Фамилию Капке проставили ту же, что у Деда (а ведь могли вы Иванову зафигачить!) и отчество по Дедову имени. Там, где пишутся имена родителей, стояли прочерки, а внизу красовалось примечание, что у девочки имеется дедушка.

Была бы такая бумага у Деда раньше… а, впрочем, всё равно, Капустку бы отняли. На то она и ювенальная юстиция.

При ближайшем рассмотрении — печати Дед разглядывал через лупу, которую всегда носил с собой — оказалось, что копию свидетельства выдал Бийский детский дом № 3. Где находится город Бийск, Дед не представлял даже примерно.

Как за спасением кинулся к участковому. Тот порылся в компьютере и сказал, что ехать до Бийска трое суток с пересадкой, и билет стоит больше двенадцати тысяч.

— Они, что же, Капочку трое суток в поезде мурыжили? — ужаснулся Дед, и лишь потом, с не меньшим ужасом представил, как он сам будет добираться в эту несусветную даль. Смертное растрачено давным-давно, двенадцати тысяч взять неоткуда.

— Думаю, что её отправили самолётом.

— Им, что, денег девать некуда?

— Такое делают иногда, если боятся, что ребёнка будут возвращать силой. Тогда его увозят куда-нибудь подальше, иной раз за полстраны, и не сообщают родным, куда именно. А что на печати адрес указан, не подумали, конспираторы хреновы.

— Что же мне теперь делать?

— Вот этого — не знаю. Попробовать писать в комитет по правам человека или ещё куда, чтобы перевели девочку поближе.

— Так ведь время идёт…

— Тут я ничем не могу помочь.

На такой оптимистической ноте разговор и закончился. По дороге домой Дед старался придумать, как поступать дальше. Как ни крути, а надо отправляться в Бийск. Нет денег на билеты, придётся ехать на попутках. В молодости ездил и, ничего, жив. А уж старика тем более подвезут. Но выезжать надо сейчас, пока стоит бабье лето. Пойдут дожди, начнётся грязь, распутица, тут уже не поголосуешь. А окажешься на дороге ночью, то и замёрзнуть не долго. Кто скажет, когда начинаются холода в Бийской области?

Что за город Бийск? Большой — маленький? Может, и области никакой нет. Но уж точно, нет в Бийске у Деда ни дома, ни огорода. Значит, надо будет устраиваться на работу, на какую возьмут старого. Хорошо бы прямо в детдом, чтобы всегда быть рядом с Капочкой. Дворником или истопником. Хотя, лейтенант сказал, что детдом образцово-показательный, у них там наверняка центральное отопление, истопники им не нужны. Остаётся дворник. Неплохая, кстати, работа, дворникам жилплощадь дают.

Здешний дом, огород, всё натуральное хозяйство придётся бросать. За всеми бедами картошка осталась недокопаной, морковь, свёкла — сидят в земле, репка, посаженная на радость Капочке, наливается большая-пребольшая. Июньскую редьку ещё драть рано, а вот редиска в самой поре, скоро трескаться начнёт. Дачники сажают редиску в мае, а потом её нацело съедает вредная блошка. Чтобы этого не случилось, опрыскивают посадки ядовитой гадостью, а потом сами и едят. Решив побаловать Капку редиской, Дед поступил умнее: посеял красный великан и ледяную сосульку в конце июля, когда блошка уже потерялась. Земля тоже высвободилась после салата и зимнего чеснока. К сентябрю редиска выросла на загляденье. Так и слышится в уме Капкин звонкий голосок: «Редька мелкоплодная, вкусная съедобная!» Это потому, что Дед рассказал про редиску, что такого растения нет, а на самом деле редискино название: редька мелкоплодная.

И, конечно, на краю неухоженного огорода громоздятся вполне уже приличные кочаны, которым ещё полтора месяца сок набирать. Выращены из своей рассады, Капка сама семена выбирала: сорт «Казачок», в расчёте, что уродится мальчишечка.

А теперь ни мальчишечки, ни Капки. Огород придётся передоверить Марьяне, и ключи от дома ей оставить, чтобы присматривала.

Как-то Капустка в Бийске без огорода обходиться будет?

Завтрашний день на сборы, а послезавтра с утречка — в путь! А на сегодня осталось последний раз полить огород. Дело не трудное: большинство грядок пусты, а те овощи, что остались, полива в сентябре почти не требуют. Редьку полить тёплой водой, капусту — холодной. И все дела.

У Капочки была лейка маленькая, в самый раз ей по руке, а у Деда — ведёрная. С такой лейкой управиться можно быстро. Дождик из лейки стучал по капустным листьям, напитывал землю. И вдруг — голос, что по десять раз на дню звучал в голове:

— Ай-ай! Холодно! — на это раз ничего не чудилось, голос звучал взаправду: — Дедушка, выньми меня отсюда!

Из капустных листьев смотрело мокрое Капкино лицо.

Дед пал на колени, скрюченными пальцами принялся разрывать землю. Вытащил Капку, прижал к груди, побежал к дому. Всё было как без малого год назад, только теперь Капочка не спала, а смотрела блестящими глазами и смеялась, будто невесть какую забавную шутку отмочила.

Сунул кипятильник в ведро с водой, приволок с улицы корыто… Капка сама принялась смывать налипшую землю, подставила головёнку под струю воды из эмалированного кувшина.

С гуся — вода, с Капочки вся чужая, приютская худоба!

Дед накинул на Капку махровое полотенце, полез в шкаф за одёжками. Платьишек у Капы было довольно, но она потребовала Дедову фланелевую рубаху. К тому времени и чайник на плитке загудел, а из сеней Дед притащил облепиховое варенье.

— Как же ты тут очутилась? — задал, наконец, Дед вопрос.

— Я убежала. Ночью, пока все спали. Оставила им в кроватке вместо себя большой клубок капусты и убежала к тебе. А они пусть капустный салат стругают.

— Ведь тебя в Бийск увезли!

— Я оттуда и убежала.

— Но ведь Бийск, это не знаю сколько километров! Тысячи! Как же ты дорогу нашла?

— Ой, дедушка, какой ты смешной! Взяла и нашла дорогу. Очень даже просто. Я же тебя люблю.