# Под солнцем цвета киновари

Владимир Геннадьевич Софиенко

Сейчас в разных странах заговорили о близящемся конце света, якобы предсказанном древними майя, желтая пресса посвятила этому немало публикаций. Но, может быть, таких нелепых публикаций не было бы, если бы мы несколько больше интересовались историей древних цивилизаций, извлекая уроки из этого знания. Повесть Владимира Софиенко пробуждает этот интерес к истории одной из самых загадочных мировых культур.

## Владимир Софиенко. ПОД СОЛНЦЕМ ЦВЕТА КИНОВАРИ

> Моей жене Елене — посвящаю


## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

### Глава 1

Гурковский проснулся от собственного крика. Присел на кровати с круглыми от ужаса глазами. Испуганно таращась в темные углы спальни, убедился, что там никого нет. «Значит, всего лишь ночной кошмар», — с облегчением подумал он.

— Уф, — осторожно, словно боясь потревожить призрачную тень своего сна, выдохнул Гурковский, вытерев со лба липкую испарину. Он еще с минуту всматривался в настороженную темноту дверного проема, прислушивался к звенящей тишине ночи. От напряжения и все еще не проходящего страха зашумело в голове. Снова и снова Гурковскому казалось, что откуда-то из смутных глубин комнаты доносится зловещий шепот.

— Сережа, что-нибудь случилось? — промурлыкал сонный женский голос.

Гурковский вздрогнул. Обернувшись, посмотрел на свою молодую супругу. Соскользнувший шелк простыни обнажил ее гибкий стан.

— Ничего особенного. Спи, дорогая, — тепло отозвался Гурковский, любуясь упругой молочной грудью с бутонами розовых набухших сосков. Томно потянувшись, женщина повернулась на другой бок, прикрыв свои прелести. Вид беззаботно спящей жены немного успокоил Сергея. Леденящий шепот, живущий где-то в черном холоде углов, уже уполз в трещины плинтуса, забрав с собой остатки сна. Гурковский тяжело вздохнул, нехотя спустил с кровати непослушные со сна, будто набитые ватой ноги, и, пошарив ступнями по холодному полу, нашел тапочки. Вяло подумал, что бы такого выпить — снотворного или сто грамм «Пшеничной». Шаркая по натертому паркету, Гурковский побрел в кухню.

Там в самом темном углу под столом кот, изогнув спину дугой и распушив хвост, грозно шипел, пугая невидимого врага. Увидев хозяина, кот, мурлыча, подбежал к Гурковскому, стал путаться у него в ногах. Сергей протянул руку к выключателю. Едкий желтый свет голой электрической лампочки под самым потолком больно резанул глаза. «Вот глупое животное», — раздраженно подумал Гурковский, отстраняя ногой назойливого кота.

«Что же он мне сказал? — силясь вспомнить свой сон, Сергей сжимал в руке запотевшую рюмку. — «Акбаль»?

Или нет?» Запрокинув голову, он ощутил, как сперва холодным вязким ручейком водка проникла в его желудок, а затем разлилась приятным теплом по всему телу. Он постоял еще с минуту, наслаждаясь тем, как вместе с пришедшей легкостью растворялись все его ночные волнения. Чтобы закрепить успех, Гурковский снова нацелился горлышком бутылки в граненую юбочку рюмки, но вдруг в сознании всплыла эта жуткая раскрашенная рожа с великолепной тиарой из перьев кацаля на голове.

«Откуда же я это знаю? — рука Гурковского застыла над рюмкой. — Что убранство на голове краснорожего урода сплетено из перьев птицы кацаль. Но ведь я не только не видел этой птицы, но даже никогда не слышал о ней!»

И все-таки Гурковский был твердо убежден, что речь идет о Латинской Америке. Мало того, он вдруг осознал, что красная рожа — это весьма влиятельный карлик и что слово «Акбаль», прокарканное его гнусавым голоском, — название седьмого дня месяца, которое означает «тьму». «Сегодня наступил «Ик», — «дух», шестой день месяца», — всплыло у него в голове. Сергей одним глотком осушил вторую рюмку, пытаясь осадить узловатые значки иероглифов неизвестного языка, которые поплыли перед глазами с пугающей быстротой. Каким-то чудесным образом Сергей мог с легкостью читать их путаные узоры. Гурковский не на шутку испугался. «Надо все же поспать. Утро вечера мудренее», — он попытался урезонить себя. Видения так же неожиданно прекратились, как и начались. Сергей облегченно вздохнул. В третий раз опустив пустую рюмку на стол, он поплелся обратно в спальню.

— Где ты там, Сергунь? — сонно спросила медноволосая красавица.

Ища защиты от ночных кошмаров, он прижался к жене и в этот момент понял, что он — властелин государства.

Упиваясь властью, преисполненный гордостью за свой народ, он стоит на вершине пирамиды, оглядывая прилегающий к подножию прекрасный город.

— Хел-бен-цил-ил Иц-ам-кит-нга ум-па-ум![1] — с пафосом ответил Гурковский немеющими не своими губами.

— Не смешно, — зевнула супруга. — Иди-ка лучше ко мне.

…Облаченный в разноцветные перья и яркие одежды, ножом из обсидиана он протыкает свою крайнюю плоть, чтобы полученной кровью смочить бумажные лоскуты на жертвенном алтаре… Бьют барабаны, расчлененные тела бесформенными кусками мяса скатываются к подножию пирамид… Постепенно сон утратил мрачность, растворив оковы кошмара, теперь он не шокировал кровавыми сценами, напротив, увлекал, как зрелищное кино… Гурковский-правитель в зените своей силы и славы. У него есть все, чтобы наслаждаться жизнью: молодость, богатство, власть. Подвластный ему народ восхваляет своего правителя, в его честь возводят дворцы, на поле брани одерживают славные победы, за которыми следуют пышные празднества, ритуальные игры. Сергей перенесся в какие-то строения, очертаниями схожие со стадионом. Он сидел в каменном кресле под сводом небольшого храма, выстроенного в продолжение трибуны, до отказа заполненной публикой со странными, вытянутыми, будто яйцо, черепами. Сидел он обособленно, как и подобает важной персоне, и ни у кого из его многотысячного окружения не было столь пышного убранства из пестрых перьев и множества украшений. В обычной жизни Сергей украшений не носил, а перья видел только в подушках, но во сне его наряд, придающий хозяину особую грациозность, казался воплощением вкуса и изящества.

Воздух, храм, трибуны, великолепное облачение — казалось, все вокруг сотрясал неистовый рев собравшихся.

Метрах в ста пятидесяти напротив ложа Гурковскогоправителя располагался храм чуть поменьше, с трибуной-близнецом и такими же рьяными болельщиками.

Сергея поразил масштаб этого монументального сооружения. Высота трибун достигала пяти-шести метров.

Эти высокие, сложенные из каменных блоков стены защищали зрителей от увесистого мяча, за который внизу на прямоугольной площадке сражались две команды.

Легионеры пытались ударами бедер, локтей, коленок или деревянных бит отправить мяч в каменное вертикальное кольцо на стене высоко над их головами. Каучуковый мяч был величиной с голову. Игроки двух команд различались цветом защитных пластин, набедренных повязок, налокотников и кожаных полосок, перехватывающих волосы. Игра велась жестко, а соперники стоили друг друга, поэтому Гурковский-болельщик не на шутку увлекся. «Синие» игроки, выступавшие как раз с его, южной, стороны, напомнили ему родной «Зенит».

Игра была в самом разгаре, и «красные» все чаще брали верх, перехватывая инициативу у «синих», но мяч так и не попадал в узкое кольцо, огорчая одних болельщиков и вселяя надежду в других. «Эх, головой надо было», — успел подумать Сергей после очередной неудачной атаки «синих», но неожиданно вспомнил, что правила игры запрещали такой удар. А тут еще один из замешкавшихся «красных» был убит наповал каучуковым «снарядом», попавшим ему в голову. Мертвого легионера незамедлительно убрали с поля. Смерть игрока на Гурковского-правителя почему-то не произвела никакого впечатления, впрочем, как и на остальных болельщиков. Правда, собравшиеся немного разочаровались и даже высказали недовольство тем, что матч приостановился…

Потом Гурковский-правитель стоял перед какой-то хижиной, с ужасом наблюдая, как на него надвигается чернильное пятно, из которого доносилось зловеще-безысходное: «Акбаль!». И от этого возгласа тело несчастного Гурковского наливалось чугунной тяжестью…

«Пронесло, — подумал Сергей, вынырнув из кошмара.

— Но чем же окончилась игра?»

Он снова на стадионе. Следующий эпизод был не менее суровым. Игроков «синей» команды стало на одного больше, и инициатива перешла на их сторону, они стали чаще обстреливать кольцо соперника. Все реже «красным» удавалось атаковать. Они отчаянно пытались удержать мяч на своей стороне, чтобы затем нанести удар. Двум игрокам из команды соперника разрешалось пребывать под кольцом, чтобы передать мяч своей команде в случае неудачной атаки. Под кольцом «синих» теперь находился только один «красный» игрок. Словно затравленный зверь, он бросался на легионеров из чужой команды, но те каждый раз сбивали его с ног, легко овладевая желанным спортивным снарядом. И вот когда трое «синих», не стесняясь в приемах, лупцевали «красного» ногами, атлет потерял биту, и, отчаявшись вновь лишиться мяча, перекинул его рукой на «красную» сторону поля. Правилами это категорически возбранялось.

Игру вновь приостановили. Провинившегося игрока доставили на трибуну, где жрец, вымазанный синей краской, тут же отсек ему голову. «Хороший «горчичник»!»

— одобрил Гурковский…

И снова он вне стен стадиона. Недолго же продолжалось незыблемое его счастье. Вот во главе своего воинства он выступает против врага, напавшего на его страну, но мужество его воинов — ничто против чар коварного колдуна… Теперь он в джунглях с остатками войска.

Предательство друзей, голод, лишения и смерть близких не сломили его дух. Везде, куда бы ни забросил его злой рок судьбы, он встречал этого мерзкого карлика-колдуна. Казалось, сам воздух пропитался враждебными чарами. Наконец, потеряв все и оставшись в полном одиночестве, обессилев от скитаний и оказавшись на краю гибели, Гурковский с помощью магии обрел «союзника» по ту сторону Вселенной, на другом конце Мирового Древа, пронизавшего собой все слои небес. Обретя «союзника», он спасся…

Нет, опять эта рожа! Гурковский перевернулся на другой бок с твердым намерением досмотреть сон…

Он снова в крепких объятиях своего «союзника», который уносит его прочь от злых чар карлика. Только почему он опять у себя дома? Действительно, это их спальня. Вот и сам Сергей, свернувшись калачиком, беспокойно мотает головой. Неожиданно сердце его защемило, и он, судорожно глотая воздух, зашелся сухим кашлем. Лена приоткрывает веки. Сперва, еще пребывая в тугодумной дремоте, она не осознает происходящего, но, окончательно проснувшись, сильно пугается. Лена пытается помочь Сергею, она в панике, движения ее неуверенны и неточны, она кричит, зовет на помощь, бьется в истерике, — все понапрасну. Сердце внутри Гурковского звенит, набирая высокую ноту, и, наконец, словно натянутая струна, — рвется.

«Плохой сон. Надо бы проснуться», — подумал Сергей, видя, как убивается его жена над бездыханным телом.

Но вместо желанного пробуждения он, влекомый своим «союзником», покинул спальню. Оказавшись на улице, они полетели прочь, оставляя внизу под собой темный двор, растревоженный синими сполохами маячка скорой помощи. Они поднимались все выше над разноцветной паутиной городских улиц, откуда были видны Васильевский остров и черная лента Невы с разбросанными по ней жемчужинами больших и малых судов. «Это уже никуда не годится, — подумал Гурковский. Ему было так жаль тронутую горем молодую супругу, что даже продолжение матча больше не интересовало его. — Сейчас я проснусь, обниму любимую…»

— Это не сон, Тутуль-Шив! — прогремел над ним чейто голос.

— Кто ты? — попытался высвободиться из крепких объятий Гурковский.

— Я Вок, сокол, посланник Сердца небес — Хуракана[2].

Я твой союзник.

«Ничего, в шесть прозвонит будильник, и я избавлюсь от этого сна вместе с «союзником», — подумал Гурковский, однако это вполне логичное умозаключение его не успокоило. Происходящее казалось вполне реальным.

Любой, даже самый реалистичный сон всегда покрыт флером приглушенных ощущений и нечетких линий.

Именно густота этого покрытия определяет, насколько реально видение и насколько отлично от яви. Во сне, даже самом правдоподобном, не могут воспроизвестись с мельчайшей точностью все ощущения, предметы не могут быть четкими, чувства яркими, а мысли глубокими.

И как-то само собой к Гурковскому пришло ясное понимание того, что это действительно был не сон и сейчас в питерской квартире, оставшейся где-то далеко позади, лежит его бездыханное тело. От этой мысли ему вдруг стало панически страшно. Ворох неприятных вещей и по своей сути жутких вопросов всплыл у него в голове.

Лопнув, мир вдруг погас, обступив Сергея плотным муаровым кольцом пустоты. Она была пронзительно глубока и, казалось, повсюду имела холодную зеркальную поверхность, отражающую мрак. Чтобы и вовсе не обезуметь от ужаса, Гурковский с отчаянием выкрикнул в обступившую его липкую пустоту:

— Неужели я умер? Что теперь со мной будет?!

— Подумаешь, какая-то реинкарнация померла. Успокойся, Тутуль-Шив. Дорога богов вернет тебе память и цель, служению которой ты предназначен.

Голос сокола слегка вдохновил Гурковского.

— Почему ты называешь меня Тутуль-Шивом?

— Потому что ты и есть Ах-Суйток-Тутуль-Шив, халач-виника Пуук — великий человек Страны низких холмов и повелитель города Ушмаль.

— А где Дорога богов?

— Мы по ней уже следуем.

Сейчас Сергея мало тревожило, почему его называют каким-то Шивом, главное — он был не один в обступившей его ледяной, полной неслышных шорохов тьме.

Вскоре облекшая его пустота исчезла, и Гурковский с изумлением увидел, что он парит над улицами родного города. Но это оказался совсем другой мир — мир, наполненный потоком серой субстанции. Сергей чувствовал ее упругую маслянистую суть, постоянно пребывающую в движении, неминуемо изменяющую все на своем пути.

Ночь мелькала за днем, а люди, так быстро и смешно снующие по улицам города, скидывали легкие платья и облачались в зимние наряды. Он наблюдал, как поток серого вещества срывал с деревьев пожелтевшую листву, как еле заметным движением погребал остывший город под белым покровом снега, а затем вновь одевал в зеленое убранство парки и скверы. Субстанция осыпала с домов штукатурку, проваливала крыши и загоняла на них кровельщиков, наводняла и выдворяла темную невскую воду с улиц Санкт-Петербурга. Ничто не могло противостоять ее силе, везде она оставляла свой след.

Притом субстанция не была однородной, — во всех направлениях ее пронизывали коридоры, их светлые туннели, подобно серпантину, кружили по ее упругому телу, расчленяя его жестким каркасом своих переплетений.

Гурковский вдруг увидел, как, увлекаемый неумолимым движением вязкого киселя субстанции, уже немолодой человек влетел в один из таких коридоров. Бедняга оказался внутри туннеля, вне серого вещества. С несуразным выражением он озирался по сторонам, не понимая, что же с ним происходит. Очевидно, он видел то же, что и Сергей. Их глаза встретились. Его перекошенное ужасом лицо на мгновенье осветил лучик надежды, он еще успел что-то крикнуть Сергею, но тут его вытолкнуло наружу, из жаркого солнечного дня несчастный перенесся в лютую стужу, субстанция подхватила его, и вскоре он сгинул в заснеженном городе. Сергею стало не по себе.

— Где мы? — дрожащим от волнения голосом спросил Гурковский своего невидимого покровителя.

— Мы в Пограничном мире. Это своего рода станция, отправная точка в тонкие миры. Обычным людям он недоступен. Здесь можно убедиться воочию, что время автономно.

— Это и есть время? — Гурковский показал на льющийся сплошным фронтом поток серой массы.

— Да, и, как видишь, оно не оставляет случайных свидетелей. Правда, то, что ты сейчас видел, случается редко. Это, скорей, исключение.

— Что теперь будет с этим беднягой?

— Еще один пропадет без вести, — последовал равнодушный ответ. — По крайней мере, ему еще повезло, что он остался в городе и его тело, возможно, найдут близкие. А могло ведь закинуть куда-нибудь в пространстве и времени.

— Как повезло, ведь он погиб?! — с ужасом произнес Гурковский.

— Поверь мне, его могло занести в такие измерения, что лучше умереть, чем провести пару минут в этих местах, — угрюмо произнес сокол. Гурковский услышал, как Вок прошептал молитву или заклинание, и они заскользили в маслянистом потоке времени к одному из ближайших туннелей.

— Куда мы направляемся теперь? — с замиранием сердца поинтересовался Гурковский.

— Скоро мы прибудем в Чичен-Ицу, столицу потомков Кецалькоатля, Пернатого змея. Ее «великий человек», Чак Шиб Чак, твой двоюродный дядя, был убит династией Кокомов, правящей в Майяпане, но об этом я расскажу, когда прибудем на место.

Нырнув в туннель, они в ту же секунду, словно по гигантской горке, заскользили вниз по светящемуся неоновым светом рукаву. Не доходя до земли, рукав резко повернул направо и вверх, набрав заоблачную высоту, потом они снова ухнули вниз. Их путешествию по светящемуся зеву туннеля, казалось, не будет конца. Бессчетное количество раз Гурковский поднимался ввысь, падал с кручи, крутился как юла, медленно взбирался по серпантину и выписывал резкие виражи. Над ним, очерчивая по небосклону яркую дугу, проносилось солнце, а вместе со светилом мелькали дни и ночи, города и села, реки и моря, острова и материки. Иногда они останавливали свой бег, и сокол сообщал, что нужно перейти в другой туннель, и снова они кружились и падали в бездну, чтобы затем взмыть ввысь.

Гурковский заметил, что после того, как они оказались в другом рукаве, им все реже попадались крупные города и все чаще — небольшие населенные пункты. Зачастую Сергей не догадывался, где пролегала их дорога, но одно место было трудно не узнать. Туннель уже несколько раз огибал великие пирамиды в Долине царей близ города Фивы. С каждым разом Гурковский отмечал, как преображался этот край. Как на месте исчезающих лачуг вырастали прекрасные дворцы, как сбрасывали с себя пекущий плен песков все новые и новые оазисы, чтобы протянуть к ним серебряные рукава-каналы, как поднимались ввысь исполинские пирамиды, ослепительно сверкая на солнце своими белоснежными нарядами. Вскоре на месте песчаных барханов раскинулась цветущая долина с прекрасными дворцами с одной стороны и величественными усыпальницами с другой.

Сергей замедлил скольжение, пытаясь разглядеть сотни тысяч людей, населявших этот край. Куда бы ни кинул свой взгляд Гурковский, повсюду были видны бронзовые от солнца спины рабов и крестьян, возделывающих поля, очищающих от ила каналы, возводящих храмы и пирамиды. Надсмотрщики, солдаты, колесницы и палантины важных особ — все было здесь, как тысячи лет назад. Время повернуло свой бег вспять, возвращая былую красоту этому краю, мощь — его правителям и величие — народу, когда-то населявшему эту землю. «Неужели мы вернулись в прошлое?» — пронеслось в голове у Сергея. Он скользнул вниз по «рукаву» с огромной высоты прямо к фасаду одного из храмов, инстинктивно прикрылся руками…

Теперь дорога пролегала внутри храма. Его убранство поражало всякое воображение. Золотые кубки, инкрустированные драгоценными камнями, расписные вазы из слоновой кости, толстые ковры с вышитым причудливым орнаментом и, конечно же, великолепные египетские фрески с изображением бога Гора в виде человека с головой сокола — вот лишь малая толика того, что увидел в стенах этого храма Сергей. Он все так же, незамеченным, проплывал мимо неспешно прогуливающихся людей, рассматривая их фантастические наряды. Лишь однажды Гурковскому показалось, что его присутствие не для всех было тайным: в одной из комнат при виде его ощетинилась кошка. Каким-то образом туннель и святилище этого храма были связаны: достигнув алтаря, «неоновый рукав» взмывал вверх, теперь уже навсегда оставляя таинственную страну Та Кем, Черную землю — как в былые времена называли ее сами жители. Теперь их дорога пролегала через океан. Дни и ночи уже давно остановили свой стремительный бег. В лучах скатившегося с небес солнца, будто догоравшего в глубинах необъятного океана, Гурковский наблюдал, как поглотившие светило волны устремлялись на запад, туда, куда прямой стрелой тянулся туннель. Все дальше и дальше уносился Сергей.

Путешествие через океан длилось всю ночь. Как только забрезжил рассвет, впереди показалась узкая полоска земли. Это был остров, тянущийся с востока на запад.

«Что это за остров?» — воскрешал из памяти уроки географии Сергей. Неоновая дорога в очередной раз взлетела вверх, и Гурковский смог разглядеть внизу большую акваторию, на северной и южной стороне которой далеко в море вдавалось два мыса. «Мексиканский залив! — вспомнил он. — А остров, оставшийся позади, — это Куба. Туннель свернул к полуострову Юкатан, значит, мы направляемся в Мексику! В древнюю Мексику?!»

— Скоро прибудем на место.

Погруженный в свои мысли, Гурковский почти забыл о своем покровителе. Вок был прав: вскоре Сергей нырнул в непроглядную тьму, так испугавшую его в начале путешествия, но вот уже утренние лучи солнца обжигают его глаза.

— Вот мы и дома. Это сенот — естественный водоем.

Именно на этом месте ица, племя майя, в недалеком будущем воздвигнет город Чичен-Ица. Затем в нем обоснуются твои предки и здесь возьмут в плен твоего дядю Чак Шиб Чака. Здесь тебя принесут в жертву и сбросят в этот Колодец смерти. Из его воды, исполненной крови сотен невинных людей, ты воскреснешь, чтобы спасти свой народ и навсегда положить конец кровавому наследию Кецалькоатля. В этом и состоит твое предназначение.

Ощущая незримое присутствие посланника Хуракана, Гурковский застыл перед огромным карстовым колодцем. Оглушенный пережитым, сбитый с толку, Сергей отказывался что-либо понимать. Мужество оставило его, безвольный, он готов был простоять целую вечность перед будущим жертвенным алтарем своих предков. Он бесцельно бросал растерянные взгляды в окружавшую колодец плотной стеной древнемексиканскую сельву. Все здесь казалось чужим. Еще совсем недавно в своей питерской квартире он обнимал молодую супругу. В той жизни у него была работа, друзья, знакомые, кредит в банке на приобретение машины, долг в полторы тысячи «зеленых», в общем, обычное бремя хороших и недужных знакомств, которые сопровождают каждого, кого угораздило родиться на планете Земля. Теперь, став тенью, бесплотным духом и в одночасье утратив все, что у него было, Сергей оказался на грани помешательства. Кошмарный сон…

Союзник… Смерть… Путешествие в прошлое… Индейцы… Колодец смерти! В попытках адаптироваться к своему новому состоянию разум его, постепенно утрачивая связь с прошлым, делал отчаянные попытки хоть как-то объяснить настоящее — все то, что с ним происходит. И в эту минуту перед ним предстал сам посланник Хуракана — высокий широкоплечий человек с головой сокола. Его тело — смуглое между золотистожелтым и коричнево-бронзовым — было свободно от одежды, лишь узкие бедра прикрывало драпированное льняное полотно схенти ослепительной белизны. На талии схенти схватывала лента со спущенными концами, которая завязывалась по центру. Сергей вздрогнул: казалось, к нему снизошел сам бог Гор с фресок Древнего Египта.

— Тебе нужно сделать всего один шаг, — сказал он.

— А если я не хочу! — запротестовал Гурковский. — Кто вам сказал, что мне надо все это?!

— Боги, — спокойно парировал человек-сокол. — Ради этой минуты твой учитель Кукульцин лишил себя вечности и ушел в царство теней. Это часть вашего с ним плана. У тебя нет времени на размышления. Как и было предсказано, Ош-гуль нашел тебя, и сейчас он идет по нашему следу, это его лик привиделся тебе в ночном кошмаре.

— Что же он может мне сделать, я ведь все равно уже мертв? — попытался хоть как-нибудь возразить Сергей.

— Ты жив до тех пор, пока жива твоя душа. Помнишь, я тебе рассказывал про другие измерения? Он хочет упрятать тебя именно туда. Чтобы избежать этого, ты должен завершить начатое. Сейчас у тебя просто нет выбора. Тебе необходимо вернуться в прошлое. Там, обретя утерянные знания и память, ты всегда сможешь изменить ход событий. Но знай: Ош-гуль не оставит тебя и в прошлом.

Словно в подтверждение слов сокола, Гурковский ощутил на себе чье-то ледяное дыхание. Оно вызвало в его голове болезненные язвы жутких картин насилия, казалось, происходящих во чреве ада. Гурковский сдавил голову руками, из его уст невольно вырвался стон. Над спокойными водами сенота ветер тревожно шуршал зеленой листвой в кронах деревьев, загустевший воздух приобрел тошнотворный сладковатый привкус.

— Решайся. Скоро он будет здесь, тогда я уже ничем не смогу тебе помочь.

— Я даже не знаю, кого мне больше бояться, — в отчаянии прокричал Гурковский, ничуть не стыдясь охватившей его дрожи, — тебя или этого Ош-гуля.

— Остерегайся неизвестного. Со мной ты уже знаком, — резонно ответил посланник Хуракана. — Я спас тебя в прошлом, помогу сейчас, не оставлю без покровительства и в будущем.

— Да, но Ош-гуль все равно нашел меня, — возразил Гурковский, замерев на краю колодца. Он уже сделал свой выбор. Метрах в двадцати внизу застыл черный омут.

— В этом мире для всего есть свой срок. Невозможно целую вечность прятаться от самого себя. Скажу тебе лишь одно — испытания прежних лет закалили твой дух.

Теперь ты силен как никогда. И силу эту преумножит твоя вера в себя!

Его исполненный внутренней мощи голос пробудил в Гурковском небывалое мужество. Оно будто бы обитало в нем и раньше в состоянии летописной дремоты, не подавая никаких признаков, и вот только теперь прорезалось, проросло. Сергей вдруг осознал, будто он, так и не утратив связи с собой настоящим, приобрел что-то новое и одновременно давно забытое, то, что он чувствовал и чем жил когда-то очень давно, в прошлой жизни, и что хранилось за семью печатями. Его охватила небывалая гордость за свой знатный род, величие и могущество принадлежавшего ему народа, но вместе с тем — и ярость перед карликом-колдуном, который лишил его всего этого. Отбросив сомнения, Гурковский-Тутуль-Шив решительно шагнул вперед навстречу неизвестности. Краем глаза он успел заметить, как призрачной тенью чья-то огромная, обезображенная гнойными нарывами когтистая рука скользнула вслед за ним с кроны дерева. В последнее мгновение посланник Хуракана рассек воздух характерным движением, как если бы держал меч, и тень отсеченной руки, растворившись, исчезла.

Уже ничто не могло остановить падение Гурковского-Тутуль-Шива в жертвенный сенот, Колодец смерти…

### Глава 2

> Хун-хи ма-хо
> к`ан-йуу-аан у-мам
> мош у-куч
> ка-ка-аан у-нич[3]

— … И Великая мать и Великий отец, Создательница и Творец, Тепеу и Кукумац, как гласят их имена, говорили: «Приближается время зари; так пусть наша работа будет закончена и пусть появятся те, кто должен нас питать и поддерживать, порождения света, сыновья света; пусть появится человек, человечество на лице земли!» — так они говорили.

И так написано в «Пополь-Вух» — Книге Советов.

В ходе чтения священной книги жрец водил специальной палочкой по замысловатым иероглифам. Он был искусным чтецом, уводящим своих слушателей в стародавние времена, в начало всех начал. Величаво и возвышенно говорили боги его устами. Не сразу они решили, из чего сотворить плоть человека. Вместе с ними жрец был преисполнен радости, когда нашлась изобилующая пищей прекрасная страна, где могли бы жить первые люди, затем вместе с людьми жрец набирался силы из специально приготовленных девяти напитков, и так же, как и у них, кукурузой полнились его мускулы.

— … После этого они начали беседовать о сотворении и создании наших новых матери и отца; только из желтой кукурузы и из белой кукурузы они создали их плоть; из кукурузного теста они создали руки и ноги человека.

Только тесто из кукурузной муки пошло на плоть наших первых отцов, четырех людей, которые были созданы.

Это тоже было написано в великой Книге Советов.

С полагающимся для священной реликвии почтением жрец закрыл книгу. Без лишних слов поклонился и покинул комнату «ягуара». Обрадованный, что его занятия окончены, маленький мальчик поднялся с пола, устланного шкурами ягуара, и вслед за своим строгим учителем направился к выходу. Ему не терпелось выскочить на улицу и продолжить игры со своими сверстниками, но по установленным жрецами правилам он должен был со склоненной головой неторопливым размеренным шагом покинуть обитель грозного бога Кецалькоатля,[4] или, как его еще называли, Кукулькана. Зная, что за ним могут наблюдать, мальчик, соблюдая правила, направился к выходу из храма. Он миновал еще несколько восхитительных по своему убранству комнат, наконец, откинув занавеску из перьев кацаля и бусинок жемчуга, вышел в яркий солнечный день. Впереди предстоял долгий путь вниз по лестнице туда, где у подножия пирамиды, на вершине которой он сейчас находился, раскинулся Ушмаль, самый прекрасный из городов Пуук — Страны низких холмов.

С высоты почти что в сорок локтей город лежал как на ладони. У самого подножья пирамиды располагался дворец с просторным внутренним двором и множеством маленьких комнатушек внутри, в которых несли службу жрецы. Между дворцом и пирамидой находилась баня, где служители Кукулькана совершали омовения во время религиозных обрядов. Слева от этих построек была площадка для игры в мяч, а чуть поодаль на террасе высотой в пять локтей возвышался дворец халач-виника, как называли великого правителя, еще дальше виднелись дома сановников и знатных особ, а за ними лачуги простолюдинов. Отовсюду змеистой лентой бежали по городу каналы, разделяя его на неравные доли, с рваными, как у разломанной маисовой лепешки, краями. От окраин, минуя небольшие маисовые наделы крестьян, мимо фруктовых деревьев, они тянули свои рукава в самое низменное место города, к водохранилищу — единственному спасению на время засухи, к которому, словно кровь по артериям, стекалась небесная влага, ниспосланная на землю Чааком — богом дождя. Сезон дождей давно миновал, и вымершие, лишенные животворной силы каналы накрыли Ушмаль коричнево-бурой паутиной глинистого налета. На широкой, устланной камнем дороге, ведущей от келий жрецов к площадке для игры в мяч, толкалась ребятня, наполняя знойный полуденный воздух озорным смехом. Кто же устоит перед игрой в «кулум», особенно когда проигрывает твоя команда? Оглянувшись, не наблюдает ли кто за ним, мальчик, ускорив шаг, припустил вниз по лестнице. Это заметил один жрец. Был он невысок, даже слишком маленький, с неприятным квадратным лицом, длинными и сильными руками, доходившими почти до самых колен. Внутренние уголки маленьких его глазок прикрывала складка век, а огромный горбатый нос, словно клюв попугая, нависал над тяжелым подбородком с ямочкой, разделявшей его на две равные доли. Несмотря на молодость и невысокий чин ахмена[5] на низшей ступени жреческой иерархии, он уже выступал в ответственной роли хранителя бани. Ему разрешалось посещать храм наряду с другими высокими сановниками. А в особых случаях, когда халач-виника поднимался в святилище, жрец допускался в одну из комнат, по соседству с которой находился сам правитель и ах-кин-маи — верховный жрец Ушмаля. Такую благосклонность он заслужил благодаря прилежанию в познании наук и недюжинным способностям.

Жрец решительно двинулся вперед, чтобы приструнить нерадивого отрока, но в этот самый момент на его плечо легла чья-то твердая рука.

— Оставь его, Ош-гуль, пусть бежит, — сказал учитель мальчика, — ему всего лишь десять тун,[6] и его команда проигрывает.

Молодой жрец узнал голос чилама[7] Кукульцина.

— О мудрейший, достойнейший самых дорогих перьев птицы кацаль, твоему человеколюбию нет предела, смею ли я, недостойный вашего взгляда, напомнить, что не пристало так вести себя будущему властелину Ушмаля.

— Ты прав. Возможно, Тутуль-Шив и станет нашим халач-виником, но не забывай, что для царственной особы главным подтверждением его общения с богами является победа на поле брани. А команда Тутуль-Шива сейчас проигрывает.

— Вы как всегда правы, светлейший Кукульцин, — согнувшись пополам, ахмен попятился, пропуская высокую особу.

Опытный и искушенный в вопросах дворцовых интриг жрец Ушмаля Кукульцин уловил в тоне хранителя бани скрытую обиду или даже угрозу. «Надо бы приглядеться к этому юному жрецу», — отметил про себя Кукульцин.

На следующее утро после бессонной ночи, в течение которой он внимательно изучал родословную Ошгуля, жрец направился в резиденцию халач-виника и ах-кин-маи Ушмаля. Кукульцин был одним из немногих приближенных, кому было дозволено беспрепятственно тревожить правителя в любое время суток, однако он нечасто пользовался привилегией. Великий человек Ушмаля Ах-Суйток-Шив пребывал в южных покоях своего дворца. Великолепную комнату искусно украшали жемчуг и серебро, пол и потолок ее покрывали ковры из изумительных по своей белизне перьев цапли. При самом незначительном дуновении ветерка пышное убранство приходило в волнение. Волны одного ковра играли над головой белыми барашками легких облачков, в то время как волны второго разбивались о перламутровые берега диковинных раковин, словно о причудливые драгоценные островки, разбросанные среди ослепительно-белого моря пуха. Каждый, кто удостаивался чести посетить эту комнату, чувствовал умиротворенность и душевный покой, располагающие к неторопливым доверительным беседам. Кукульцину тоже была знакома эта обманчивая защищенность, погубившая немало неосторожных сановников: кто-то поплатился своим положением, а кто и головой за свою откровенность. Однако жрец заранее был готов к магии этой комнаты.

Возле покоев халач-виника он столкнулся с двоюродным братом правителя Хун Йууан Чаком, который прибыл с подарками и знаками почтения от своего единокровного брата — владыки страны Чен и Священного города Чичен-Ица. Чак Шиб Чак недавно вступил на престол и при каждом удобном случае пытался еще раз заручиться поддержкой своего родственника, великого правителя Ушмаля. Кукульцин знал, что пятнадцать кинов, то есть дней, назад Хун Йууан Чак с большим караваном рабов-носильщиков и ценным грузом вернулся из дальнего утомительного и опасного странствия, тем значимее был его незамедлительный визит в Ушмаль. Ах-Суйток искренне обрадовался подношениям и дружественному расположению правителя Священного города.

Однако более хлопка, какао, керамики, перьев кацаля, золота и даже нефрита ценил он ту бесценную информацию о дальних странах и ближайших соседях, которой ах пполок ёки — купцы, прибывавшие для торговли в Ушмаль из разных мест, делились с ним в ходе беседы.

С их слов Ах-Суйток не только имел реальное представление о военной мощи своих врагов, но и узнавал о последних технологиях различных ремесел, а самыми дорогими из них считались новые способы возделывания земли. Так, при помощи «плавучих садов» чинамп, сооруженных по описанию одного купца из могущественной столицы ацтеков Теночтетлана, народ шив относительно благополучно перенес сильнейшую засуху, когда восемь тунов назад грозный бог Чаак подверг этому испытанию страну Пуук. Кроме того, правитель Ушмаля обладал подробнейшей картой дорог и троп дальних стран, которые вдоль и поперек исходили поклонники бога торговли Эк Чуаху.

Кукульцин слишком поздно понял, что его визит не ко времени. Как правило, после общения с купцами Ах-Суйток пребывал в отличном расположении духа и избегал разговоров на серьезные темы, однако в проеме приподнятого купцом полога халач-виника уже заметил служителя Кукулькана. Жрец вошел в комнату. С момента его последнего посещения в ней ничего не изменилось.

В центре, утопая в девственном белом великолепии, на каменном троне в виде двуглавого ягуара, инкрустированного драгоценными камнями, восседал грозный правитель Ушмаля. Несмотря на преклонный возраст, — дряхлое его тело, покрытое выцветшими татуировками, даже в жаркие дни нуждалось в теплых накидках, — в черных как смоль глазах правителя по-прежнему, как и сорок тун назад, когда он взошел на престол, горел неиссякаемый огонь любви к жизни. Такой огонь отличает натур деятельных, неуемных в своих амбициях, требующих от жизни все новых и новых высот. Для многих взять хотя бы одну такую высоту не под силу и за весь отпущенный им срок на земле.

— О всемогущий правитель народа шив…

— И ты здесь, почтенный Кукульцин, — прервал светское приветствие жреца Ах-Суйток. Он широко улыбнулся, обнажив острые, заточенные на акулий манер зубы, приветствуя своего любимца. — Ты не так часто появляешься у нас, как хотелось бы. Что привело тебя к нам? Может, ты огорчен поведением нашего сына Тутуль-Шива?

Жрец удивленно поднял глаза: «Неужели Ах-Суйтоку известно о вчерашнем проступке юного Шива? Не может быть! Об этом знают только я и этот недостойный Ош-гуль. Лишь немногие удостоены чести говорить с солнцеподобным, а такие, как Ош-гуль, даже смотреть в сторону земного бога не имеют права».

— Напротив, величайший из правителей. Вчера он одержал достойную своих предков победу. Выиграл в «кулум» у соперников, превосходящих в два раза по численности и силе.

— Я не про игры, жрец.

И снова Кукульцину показалось, что Ах-Суйток знает о вчерашнем происшествии. За время службы у правителя Ушмаля он не раз убеждался в том, что стены дворца имеют глаза и уши. Ах-Суйток был непримирим и резок в поступках, когда дело заходило о лжи и укрывательстве виновных. Не раз чилам становился свидетелем жестоких расправ над преданными царедворцами, и даже за меньшие провинности. Служителю храма пришлось призвать все свое красноречие и опыт дипломата, чтобы не бросить тень на своего любимца, но одновременно не оскорбить достоинство правителя своим укрывательством проступка юного Шива.

— Если всевидящий Ах-Суйток имеет в виду ту нетерпимость своего сына, с которой он сбежал с лестницы храма на помощь своему отряду, который терпел поражение, то ваш недостойный чилам не узрел в этом оскорбления всемогущему Кецалькоатлю. Не богу ли войны знать о том, что успех любого сражения зависит от умелого замысла и быстрого воплощения? — хитрый чилам нарочно назвал имя Бога Кукулькана на родном языке халач-виника.

— В очередной раз я убеждаюсь в твоей мудрости.

Я правильно сделал, поставив тебя наставником над своим сыном. Но впредь Тутуль-Шив должен чтить великих богов. Иначе он так же быстро слетит с вершины власти, как сбежал с пирамиды Великого Кецалькоатля.

Что же привело тебя к нам?

— Чистота рода, духа и помыслов тех, кто служит вам и богам, покровительствующим стране Пуук.

Ах-Суйток нахмурил брови:

— Говори!

Скольких людей заставлял трепетать его взгляд! Вот и Кукульцин почувствовал, как по его спине пробежал неприятный холодок.

— Сегодня в руки мне попала родословная хранителя бани ахмена Ош-гуля. Я заслуживаю кары, всемогущий Ах-Суйток, за то, что все это время пребывал в неведении относительно чистоты его крови и учил недостойного общению с богами.

— Кажется, я знаю, о ком речь. Не тот ли юноша, чья внешность, напоминающая потомков первых людей,[8] идет вразрез с его способностями к знаниям? Что же такого ты мог увидеть в его родословной? — халач-виника озадаченно пожал плечами. — Насколько мне известно, он из города Мани и принадлежит к правящему роду, хотя только по материнской линии.

Теперь пришло время удивляться Кукульцину. Ах-Суйток лишь формально был верховным жрецом города Ушмаль, он всецело доверял своим чиламам, редко вмешивался в дела жрецов. Почему же такая мелочь, как родословная какого-то ахмена, пусть даже с незаурядной внешностью, заинтересовала халач-виника?

— Дело в том, что Ош-гуль был рожден в четырнадцатый день месяца Ок, а это дурной знак. По предсказанию календаря, родившийся в этот день — прелюбодей, безрассуден, непонятлив, а также сеятель раздоров, а знак его — собака преисподней!

— Не вини себя, Кукульцин. Ты знаешь наши законы.

И по ним его мать удостоила другую судьбу Ош-гулю. За четыреста бобов какао и десять индюшек я как ах-кин-маи продал для ее сына пятнадцатый день месяца Чуэн.

Так что он искусник дерева, искусник в ткачестве, мастер во всех ремеслах, очень богата его жизнь, очень хороши все дела, что он делает, рассудителен, а знак его — обезьяна, то есть ремесло. По крайней мере, внешностью он оправдывает свой гороскоп, — Ах-Суйток улыбнулся своей шутке. — Да и в науках, я слышал, преуспевает. Не будем больше об этом.

Он поднялся с трона и шагнул навстречу Кукульцину.

По стопам его неотступно следовал раб, отгоняя назойливых насекомых от царственной особы веером из перьев. Дальше выступали четверо гвардейцев из личной стражи халач-виника.

— Лучше посмотри, что подарил мне Хун Йууан Чак, — Ах-Суйток протянул жрецу нефритовую статуэтку.

Он узнал ее. Это был воитель, не знавший ни страха, ни пощады, ни сожалений. Впервые Кукульцин увидел таких воинов еще в молодости, когда в чине ахава паломником прибыл в Священный город Чичен-Ицу на праздник Нового огня. Тогда возле храма Кукулькана, возвышавшегося на вершине прекраснейшей пирамиды, приносили в жертву вождя и знатных людей одного из варварских племен, осмелившихся напасть на Священную столицу. Поблизости располагалась еще одна пирамида, возведенная в честь победителей, в недавнем прошлом покоривших эту страну. Крытая колоннада вокруг нее завершала этот величественный комплекс. На каждой из этих колонн был высечен воин-завоеватель в парадном облачении. Эта безмолвная армия из камня, казалось, в любой момент была готова сбросить с себя базальтовые кандалы, чтобы выступить на защиту города и интересов его грозных правителей, но, пока не видно было врагов, их суровые лица беспристрастно взирали на мир людей. Каменных воинов поставили тольтеки — народ, пришедший в Земли фазана и оленя, как народ майя называл свою страну, с северо-запада.

Возглавляемые человеком, который взял имя их Бога и покровителя Кецалькоатля, они стремительно ворвались в мирную жизнь людей, населявших этот благодатный край, и поставили во главе порабощенных городов своих военачальников. Нефритовая статуэтка была родом из города Толлана, страны великих строителей и непревзойденных воителей — предков Ах-Суйтока.

— Подарок, достойный халач-виника, — только и ответил Кукульцин, взглянув на нефритового воина.

— Да, вещица знатная, — с удовольствием отметил Ах-Суйток, пристально посмотрев на своего чилама.

Что-то в этом взгляде сулило неотвратимую беду.

Всего лишь на мгновение Ах-Суйток посеял зерна смятения в сердце Кукульцина. Так бывает утром, когда после пробуждения, еще пребывая во власти тревожного туманного видения, ты пытаешься отыскать причину своего волнения, перебирая в голове ворох вчерашних событий, но не находишь ничего бесстыдного или чегото еще, что могло бы тебя беспокоить, и вскоре первые лучи солнца навсегда растворяют эти сумрачные страхи.

Непринужденная беседа и благодушное настроение халач-виника успокоили жреца. Некоторое время они еще обсуждали те сокровища, что принес с собой Хун Йууан Чак, но постепенно их разговор перешел к делам насущным. Приближались праздники, и, чтобы умилостивить богов, надо было готовиться к жертвоприношениям. Решив, сколько рабов на этот раз должно насытить кровью богов, они распрощались.

Долго еще Кукульцин размышлял у себя в келье о встрече с солнцеподобным Ах-Суйтоком и его поразительном всеведении. Он не питал иллюзий, как многие подданные халач-виника, наделяя своего правителя сверхъестественными возможностями или приписывая ему общение с духами. Не раз Кукульцин, прибегнув к интригам, расправлялся с такими «духами», служившими при дворе глазами и ушами Ах-Суйтока, и теперь жрецу было доподлинно известно, что кто-то из его окружения доносил на него. И этот «кто-то» для Кукульцина был опасней засухи или чрезмерного обилия воды, уничтожающих урожаи. По опыту жрец знал, что боги не так коварны, как тайные обидчики. Милость своенравных богов всегда можно вернуть с помощью щедрых даров и человеческих жертвоприношений: кровь вселяла в сердца знати страх и уважение, а чернь держала в повиновении. Но вот тайные козни врага могут привести тебя самого на жертвенный алтарь. Чутье подсказывало Кукульцину, что юный Ош-гуль и есть тот соглядатай, что неустанно следит за каждым его шагом. Если это так, то надо срочно обезвредить хранителя бани. Однако прежде чем всерьез взяться за Ош-гуля, опытный царедворец должен знать о нем намного больше, чем записано в родословной.

Кукульцин владел древним искусством магии своего некогда свободного народа, он уже давно позаботился о том, чтобы из его окружения никто не смог вспомнить, что он принадлежит к одному из самых знатных родов майя, истребленных завоевателями. Вот уже десять тун он руководил тайным орденом «желтых» магов. Они преследовали единственную цель — свергнуть власть захватчиков, уничтожить культ Кецалькоатля и связанные с ним кровавые обряды и человеческие жертвоприношения.

Покои, отведенные по сути главному жрецу Страны низких холмов, поражали скромностью. Чилам не питал уважения к роскоши и занимал лишь одну, самую маленькую, из пяти комнат своего жилища. В ней находились небольшой алтарь с глиняными масками богов, несколько деревянных табуреток у стола, на котором стояли горшки для хранения продуктов и каких-то снадобий, там же находилась клетка с попугаем, принесенная сегодня утром по его распоряжению, в углу кельи стоял деревянный каркас с плетеной циновкой для сна.

Если не считать алтаря, убранство мало чем отличалось от жилища простых крестьян. Кукульцин снял с груди амулет, с которым никогда не расставался, высыпал из него порошок и приготовил отвар. По комнате расплылся горьковатый запах трав. Затем достал из клетки попугая, резким движением свернул несчастной птице шею, вырвал у нее глаз и бросил его в зелье. Позаботившись о том, чтобы его никто не тревожил, жрец, удобно расположившись на циновке, выпил снадобье. Тело его некоторое время сотрясали сильные судороги, но вскоре они прекратились, и, погрузившись в грезу, жрец впал в транс. Кукульцин раскачивался из стороны в сторону в такт неуловимой мелодии, завладевшей всем его сознанием, глаза его были наполовину закрыты, а пересохшие губы о чем-то жарко шептали на непонятном языке. Наконец веки его дрогнули, и он открыл глаза.

Тускло чадил фитиль, пропитанный салом. Огонек его заплясал в широко распахнутых глазах жреца, источавших подлинный ужас.

— Все пропало, — обреченно вымолвил жрец, обхватив голову руками. — Он добрался до меня! Подлый предатель, теперь я даже не успею предупредить тех, кто так же попал в его западню. Но ты слишком плохо меня знаешь, черный колдун Ош-гуль! — голос его задрожал от гнева. — Свое уай[9] я спрячу там, где ты и представить не можешь. Со смертью ордена наше дело не умрет, я буду отмщен.

Кукульцин поднялся с циновки, печально окинул взглядом свое скромное жилище и неверной походкой направился к выходу. На улице его уже ждала гвардия халач-виника. Он ничуть не удивился этому, как и тому, что его, одного из самых важных и влиятельных людей страны Пуук, бросили в яму для преступников.

На дне ямы смердела гниющая плоть, сброшенная туда накануне. Измученное пытками тело Кукульцина раздирала ноющая боль. Однако он, прислонившись к дышащей холодом земляной стене и неистово произнося заклинания, только смотрел вверх, туда, где высоко в ночном небе сияла недоступная Шаман Эк — Полярная звезда. Кукульцин попробовал улыбнуться: интересная мысль посетила его воспаленный ум. Быть может, это добрый знак, что к нему в яму, в могильный холод и смрад, порожденные самим Чак Митун Ахавом, богом подземного мира, заглянула путеводная звезда, так часто служившая ему проводником в далеких странах. Вот и сейчас, как в юные годы, звезда указывала ему дорогу, только теперь она уводила его в подземный мир в седьмой круг ада[10]. Словно в подтверждение, до слуха жреца долетело тревожное уханье моан — ночной охотницы совы.

— Нет, это плохой знак, — прошептали спекшиеся от крови губы Кукульцина.

— Вы, как всегда, правы, величайший из всех чиламов, — раздался язвительный голос сверху.

В слабом мерцании ночных светил глаза жреца, давно привыкшие к темноте, смогли различить силуэт хранителя бани.

— А вот и «собака преисподней». Ну что, сопроводишь меня в подземное царство Болон-Тику? — Кукульцин постарался придать своему голосу бодрости. — Хотя Ах-Суйток прав, ты больше похож на предка первых людей.

— Завтра я собственноручно отправлю тебя к богам, — в бессильной злобе зашипел Ош-гуль. — Если ты еще не слышал, я сообщу тебе, что наш правитель избрал меня накомом — жрецом, который приносит в жертву мерзких людишек. Ты, наверное, скучаешь по своим друзьям-заговорщикам? — Он бросил сверток к ногам Кукульцина.

— Завтра ты будешь умолять о быстрой смерти.

С этими словами новоиспеченный палач удалился. Узник посмотрел себе под ноги. Там лежали завернутые в пальмовые листья чьи-то отрубленные руки. Вот уже три кина, как шли праздники, и все три кина слышал он танцевальные мелодии и пение под флейты, сопровождаемые ритмичными ударами барабанов тункулей, чуткая мембрана которых делалась из обезьяньей шкуры. Потом раздавались душераздирающие мольбы о пощаде, вопли жертв под пыткой и стоны умирающих, от которых кровь стыла в жилах. До самой поздней ночи при свете костров продолжалась эта бойня, а наутро звуки труб и флейт оповещали о новом кровавом дне. Все это время в яму, где томился в ожидании страшной кончины Кукульцин, сбрасывали останки зверски замученных собратьев по ордену.

В череде праздничных торжеств наступал завершающий кин. Кукульцин знал, что это утро для него будет последним. Но не собственная смерть омрачала чилама города Ушмаль: вместе с его кончиной могло погибнуть и дело, которому он посвятил всю свою жизнь. Единственной надеждой служителя храма оставался ученик, которого он на свой страх и риск посвящал в тайное искусство магии, такое же древнее, как и сама Вселенная. Из всех людей, населяющих страну Пуук, только этот мальчик да еще члены Желтого ордена знали, кем на самом деле является чилам Кукульцин. Несмотря на юность ученика, жрецу нелегко было склонить на свою сторону столь важного союзника, и все же, однажды завладев его доверием, желтый маг понял, что даже среди самых рьяных его поборников вряд ли найдется столь целеустремленное и преданное их делу сердце. Он и сам безоглядно уверовал в неправдоподобное на первый взгляд предсказание звезд, однажды открывших желтому магу имя преемника. Но одной преданности недоставало. Мальчик еще плохо разбирался в магии и был беззащитен перед чарами Ош-гуля, к тому же у него не было того амулета, с помощью которого Кукульцин рассчитывал погубить черного колдуна. Именно по этой причине, преодолевая страдания тела, маг произносил заклинания, которые должны были направить к нему преемника. Но мальчик не спешил, и к телесным мукам Кукульцина с каждым часом добавлялись душевные терзания, усиливая страдания несчастного. «А что, если я неверно истолковал положение звезд и неправильно выбрал преемника? — в который раз вопрошал себя Кукульцин. — Тогда все годы, потраченные на его обучение, ушли впустую! Нет, я не мог ошибиться, — снова успокаивал он себя. — Ведь до восхода солнца у меня еще остается надежда».

Тяжелое течение мыслей узника прервал донесшийся откуда-то сверху шорох.

— Тебе не терпится приступить к своему кровавому ремеслу, наком? Не трать силы на пустую болтовню, прибереги их для сегодняшней церемонии.

— Это я, учитель, — услышал он осторожный шепот.

— Тутуль-Шив, — облегченно выдохнул Кукульцин. — Я ждал тебя.

— Я знаю, учитель, но только сегодня я сумел пробраться мимо охраны. Держите.

В яму опустилась тонкая змейка веревки.

— Нет, Тутуль-Шив, я слишком слаб.

— Тогда обвяжите один конец вокруг себя, я попробую вас вытащить.

— Даже такой отважный и сильный воин, как ты, не в силах мне помочь, — глаза Кукульцина увлажнились. — Часы мои сочтены, благородный Тутуль-Шив, над моим телом хорошо потрудились, и теперь оно не подвластно своему хозяину. В память обо мне я хочу подарить тебе вот этот амулет.

Стиснув зубы от боли, жрец окровавленными, лишенными ногтей пальцами снял с груди зуб ягуара и непослушными руками кое-как привязал его к веревке.

— Ни при каких обстоятельствах не расставайся с ним, придет время, и он сможет о многом поведать тебе. Не забывай того, чему я тебя учил. А сейчас ступай.

Он взглядом проследил, как, шурша по краю ямы, веревка-змея утащила амулет наверх в темноту.

— Прощайте, учитель, — голос мальчика дрогнул.

— До встречи, Тутуль-Шив, — прошептал Кукульцин и, дождавшись, когда в ночной тишине смолкнут детские шаги, добавил: — Наша битва только начинается, колдун Ош-гуль!

Когда первые лучи солнца цвета киновари, осторожно лизнув края ямы, скользнули вниз и до краев наполнили ее огненно-кровавым светом, Кукульцин был готов достойно встретить свою участь.


На главной церемониальной площади Ушмаля, лежащей у подножия пирамиды Кукулькана, не осталось свободного места. Из самых отдаленных уголков страны Пуук сюда стекался народ, чтобы поучаствовать в праздничном гулянье, прикупить или обменять что-нибудь в торговых рядах ярмарки, посмотреть на игру в мяч пок-а-ток, а самое главное — полюбоваться на жертвоприношения — пышные, зрелищные и кровавые. Ближе всех к пирамиде расположились важные сановники батабы — пожизненные военные вожди и знать. Яркие перья в виде плюмажей, диадемы из нефритовых бусин, тюрбаны, а также головные уборы, украшенные длинными лентами — имитацией стебля маиса, пестрели на головах почтенных хозяев. Как правило, на плечах таких знатных вельмож красовались широкие плащи из шкуры ягуара, выставляющие напоказ разноцветные жилеты-школьи из хлопка и перьев. Некоторые знатные особы носили пестрые юбки, прикрывающие набедренные повязки маштлатль, свисающие концы которого также украшали перья или мозаика из нефрита. Ноги знатных вельмож были обуты в кожаные сандалии. Чем дальше от пирамиды находились люди, тем беднее был их наряд, ограниченный порой одним маштлатлем. Зато у каждого пришедшего на церемонию были припасены украшения в виде браслетов, ожерелий, сережек или нефритовых бусинок, вставленных в нос. Ближе всех к будущему месту кровавых событий расположились музыканты со своими инструментами. А на самой вершине пирамиды возле храма, где находился жертвенный алтарь, в окружении гвардии восседал на троне сам халач-виника и ах-кин-маи города Ушмаль Ах-Суйток-Шив.

Как и следовало великому правителю, он был одет в ослепительный по своей красоте наряд. Первое, что бросалось в глаза, — великолепный шлем в виде головы птицы с перьями кацаля, которые при малейшем дуновении ветерка вспыхивали яркими огоньками, переливаясь на солнце всеми цветами радуги. Преобладали в этой феерии темно-фиолетовые тона. На плечах правителя красовалась накидка из пластин нефрита с бахромой из перьев.

Талию украшал пышный пояс с тремя человеческими ликами, смастеренными из нефритовой мозаики, а ниже пояса виднелась юбочка, украшенная ромбами из длинных трубковидных бусин, нашитых на ткань. Ноги халач-виника были обуты в сандалии из шкуры ягуара с кисточками из перьев на подъеме и кожаными лентами, вдетыми в ноговицы и перекрещенными до самого колена. В руках он держал копье, обшитое шкурой ягуара. Ах-Суйток подал знак, музыканты подняли свои огромные деревянные трубы с наконечником из тыквы, который усиливал резонанс, и на многие километры окрест возвестили о начале последнего кина празднеств. Грянули тункули, и на площадь с луками в руках вышли воины. Как только к специальным столбам привязали рабов, захваченных в одном из военных походов, с нарисованными белой краской мишенями в области сердца, лучники закружились в «танце смерти». Это послужило началом кровавого представления, длившегося целый кин, в течение которого обреченных на муки и смерть рабов, преступников и пленных заставляли подниматься на пирамиду и после пыток и казни под общее ликование толпы сбрасывали к ее подножию. Потоки людской крови стекали вниз по специальному желобу, и, казалось, ей не будет конца…

Наконец, когда поблекли краски дня и солнце устремилось за горизонт, усталые чаакообы, помощники жреца накома, вывели из бани Кукульцина. Глиняными черепками они нанесли синюю краску на себя и на тело жертвы и потащили изможденного чилама к жертвенному алтарю. На вершине пирамиды их уже поджидал наком Ош-гуль. Раскрашенный, как и его жертвы, в синий цвет, палач не выглядел утомленным, несмотря на то, что вот уже почти десять часов орудовал ножом из обсидиана, вспарывая животы и отрезая конечности несчастным.

Синяя краска уже не могла скрыть его багровых от спекшейся крови рук. При виде своего врага Ош-гуль оживился. Он приготовил для Кукульцина самую изощренную пытку. Увидев в его руках палочку для наматывания кишок, Кукульцин изменился в лице, казалось, мужество оставило его, но гордый чилам, не проронив ни слова, лег на жертвенный алтарь. Крепко держа его за руки и ноги, чаакообы приготовились к пытке. Ош-гуль наклонился над Кукульцином и, с наслаждением глядя своей жертве в глаза, осторожно, словно нехотя, ткнул ножом в живот.

Кукульцин, как будто только и ждал этого момента, превозмогая боль, стал нашептывать заклинания. Наком испуганно отпрянул от своей истекающей кровью жертвы.

— Сперва я должен был вырвать твой поганый язык! — он слышал о таком заклинании, когда с первой каплей крови душа покидает свое тело и может укрыться в другом. Но для этого ей нужно отыскать знак, ту самую «путеводную звезду», которая поможет ей проделать этот путь. Не сделай она этого в короткие сроки или не успей жрец прочесть заклинание до конца — и душа погибнет.

Ош-гуль невольно огляделся в поисках такого знака. В глазах у него запестрело от нарядов гвардии правителя.

Время работало против него, надо было срочно что-то предпринимать. Решение пришло быстро. Ош-гуль вытащил из плоти обоюдоострый нож и занес его над головой.

На мгновение от острой боли у Кукульцина помутнело в голове, но, проделав над собой нечеловеческие усилия, он продолжил бормотать заклинания. Резким движением наком вскрыл своей жертве грудь, свободной рукой вырвал сердце и, еще трепещущее, поднял высоко над головой. Внизу послышался одобрительный гул толпы.

Вид бездыханного тела своего врага не радовал палача. Не этого ждал от казни молодой колдун, слишком рано начал он праздновать свою победу над Кукульцином, и теперь долгожданный триумф превратился в тягостное, тревожное ожидание того, что, возможно, противостояние желтых и черных магов со смертью чилама еще не окончилось.

— Надеюсь, ты не прочел заклинание до конца? — прошептал Ош-гуль, глядя на бездыханное тело Кукульцина. И словно в ответ на свой вопрос он услышал слова маленького Тутуль-Шива, все это время безмолвно сидящего рядом со своим отцом:

— Мой Светлейший отец, наш новый наком слишком несдержан. Кукульцин был великим чиламом и твоим достойным врагом, но он быстро умер, и я боюсь, боги не смогли по достоинству оценить твой щедрый дар.

Ах-Суйток с гордостью посмотрел на своего сына.

— Ты быстро взрослеешь, Тутуль-Шив, — и, повернувшись к накому, произнес: — Даже мой малолетний сын справился бы с этим лучше, чем ты.

Ледяной тон Ах-Суйтока заставил побледнеть горепалача.

— Не скажу, что тебя нам будет недоставать, как сейчас уже недостает мудрого Кукульцина.

— Пощади, о великий, — только и смог вымолвить Ош-гуль, упав ниц перед троном халач-виника.

— Сбросить его вниз, — Ах-Суйток презрительно сплюнул жевательную смолу чекле на распластавшегося подле него накома.

Четверо чаакообов, только что выполнявших волю палача и державших Кукульцина, без малейших колебаний схватили Ош-гуля и скинули его вниз к подножию пирамиды, туда, где лежали сотни истерзанных тел, груда которых росла с каждым днем праздников.

Последнее, что видел Ош-гуль, был амулет желтого мага на груди мальчика и его торжествующий взгляд.

Кто-то еще неуловимо присутствовал за этим взглядом.

«Все-таки он успел», — подумал колдун перед долгим, словно в бездну, падением вниз.

### Глава 3

> Чун-хи ла-к`ин-ил
> чак-йуу-аан
> у-ма-наб ток-тун хиш сак-тун
> к`ан-тун у-куч[11]

Далеко раскинулись владения правителя Ушмаля.

Крепка и справедлива его власть. Много славных побед одержал он над своими врагами на поле брани. В мире и согласии живут его подданные, возделывая тучные поля. Из разных уголков света спешат караваны торговцев пополнить его казну яркими перьями тропических птиц, ценными породами дерева, яшмой, бирюзой, обсидианом, золотом, медью, каучуком, какао и, конечно же, нефритом. В храмах на священных алтарях жрецы воскуривают душистую смолу копал, восхваляя халач-виника города Ушмаль, наместника Бога на Земле, Великого Ах-Суйток-Тутуль-Шива.

Прошло уже пятнадцать тун с того незабываемого дня, когда юный Тутуль-Шив присутствовал на казни своего учителя Кукульцина. Вскоре после этого умер Ах-Суйток-Шив, и мальчик вступил на престол своего отца. Не раз вспоминал он добрым словом своего мудрого наставника, который дал ему не только знания о движении небесных тел, столь необходимые в определении начала и окончании работ по возделыванию земли и сбора урожая, но и наделил его умением тонкой придворной игры подчинять себе людей и сосредоточивать в своих руках абсолютную власть. От отца Тутуль-Шив унаследовал прозорливость, ясность мышления, политическую дальновидность, незаурядные способности полководца и непримиримость к своим врагам.

Поэтому, когда после смерти Ах-Суйток-Шива некоторые правители других городов решили проверить былую мощь страны Пуук, они получили достойный ответ, надолго отбивший охоту тягаться с халач-виником Ушмаля. Не последнюю роль в этом сыграли те сведения, что престарелый Ах-Суйток собирал у когда-то обласканных им купцов — ах пполок ёков. Тутуль-Шив по достоинству оценил эту уловку своего отца и, как и в прежние времена, купцы ни в чем не нуждались во дворце щедрого халач-виника, делясь всем, что видели в далеких странствиях, в обмен на ту милость, которой осыпал их правитель Ушмаля.

Окруженный прекрасными наложницами, Ах-Суйток-Тутуль-Шив предавался безрадостным размышлениям в одной из комнат недавно отстроенного по его приказу северного крыла дворца халач-виника. В руках он держал зуб ягуара, тот самый, что подарил ему перед смертью его учитель Кукульцин. Зуб был полым, и каждый раз, когда тяжелая хватка тягостных раздумий ослабевала, Тутуль-Шив подносил его к носу, пытаясь по аромату угадать, какие травы наполняли тайный амулет. Тщетно он пытался припомнить уроки магии своего учителя. Иногда машинально, будто вспомнив о тревожившей его боли, он поправлял свежую повязку из лечебных снадобий на левой руке. Рана еще не затянулась.

Казалось, будто правитель Ушмаля получил ее в недавнем военном походе. Халач-виника редко пребывал в скверном расположении духа, и теперь, боязливо поглядывая на хмурое лицо своего правителя, жрицы любви, словно безликие тени, скользили возле Тутуль-Шива, пытаясь угадать любое его желание. Но ни мелодичная игра флейт, ни шуршание их нарядов и даже откровенные танцы не могли рассеять тяжелых грозовых туч, незримо сгустившихся нынче утром в покоях молодого халач-виника. Если бы только была жива его Иш-Цивнен… В такие минуты грозному правителю страны Пуук всегда не хватало молчаливого участия своей жены.

Виновниками утренних тревог Тутуль-Шива были два обстоятельства. Первое — это неспокойная ситуация на дальней границе, о которой поведал ему родной дядя Хун Йууан Чак, недавно вернувшийся из дальнего странствия. Честное имя Хун Йууан Чака было известно далеко за пределами Земель фазана и оленя. Его караваны беспрепятственно проходили даже в таких землях, которые известны были только по слухам и легендам, иногда доходившим до Страны низких холмов.

На этот раз ах пполок ёки не посещал далеких стран в поисках ценных товаров, а торговал в долине озера Тескоко. На обратном пути в знак признательности правитель Теночтетлана дал ему триста своих воинов, которые сопровождали караван по Диким землям, пролегающим между границами его государства и Землями фазана и оленя.

— В последнее время стало небезопасно появляться в этих местах, — продолжил свой рассказ Хун Йууан Чак. — Некогда разрозненные, враждующие между собой племена охотников объединил один человек. Говорят, что он и ростом, и внешностью напоминает предков первых людей, но при этом чрезмерно умен, изворотлив и коварен. Его воины, как ненасытные падальщики, рыщут по Диким землям в поисках какой-нибудь добычи, многие купцы ах пполок ёки не возвратятся в этом туне к своему очагу, и, откровенно говоря, мне кажется, что не только для купцов наступают тревожные времена.

— Что ты имеешь в виду?

— Не раз со своими караванами я посещал страну ацтеков, и как мне не ведать о том, что Теночтетлан теперь силен как никогда, но даже он с тревогой смотрит на свои южные рубежи.

— Как ты считаешь, правитель Теночтетлана может заключить военный союз с охотниками? — Халач-виника Ушмаля не на шутку был встревожен этими известиями.

— Мне понятен ваш вопрос, мудрый Тутуль-Шив, — лукаво улыбнулся Йууан Чак. — Тлауискальпантекутли, или утренняя звезда, как и взор правителя Теночтетлана, сейчас обращена в другую сторону. Земли фазана и оленя слишком далеки от его интересов, и мое благополучное возвращение убедительно подтверждает это.

Но столкновение с охотниками неизбежно. Поэтому, как считает мой повелитель — родной брат и ваш дядя, настало время проверить крепость дружбы между великим Ушмалем и Чичен-Ицей. Грядет священный праздник Нового огня, и мой повелитель Чак Шиб Чак приглашает вас и халач-виника Майяпана в Чичен-Ицу, где пройдут пышные торжества. В ходе празднества Чак Шиб Чак хотел бы обсудить перспективы военного союза между Чичен-Ицей, Майяпаном и Ушмалем на случай войны с охотниками. Три великих династии тольтеков «Пернатого змея» из Чичен-Ицы, сыновей «Бирюзовой птицы» из Ушмаля и Кокомов из Майяпана должны объединиться перед лицом общей опасности.

Затем торговец заверил, что великий человек Майяпана готов забыть прошлые обиды и встретиться с Ах-Суйток-Тутуль-Шивом.

Майяпан и Ушмаль всегда враждовали между собой, хотя до открытых столкновений дело не доходило. Кокомов не устраивало их место в политической и духовной жизни Земель фазана и оленя — в хвосте, где-то после Чичен-Ицы и Ушмаля. Их вражда упрочилась после того, как по настоянию своего отца Тутуль-Шив обманом взял в жены прекрасную Иш-Цив-нен, невесту Хунак Кееля, тогда еще принца Майяпана. Несмотря на эти разногласия, перед угрозой большой войны повелитель Ушмаля был готов встретиться со своим извечным соперником. На прощание он заверил купца, что обязательно прибудет на праздник…

Вдобавок настроение Тутуль-Шива портили его ночные видения. Все началось с одного загадочного сна, в котором он предавался раздумьям о могуществе страны Пуук, как вдруг в храм Чаака, где возлегал Тутуль-Шив, влетел орел.

— Что ты здесь делаешь? — удивился халач-виника.

— Хочу в последний раз взглянуть на великого правителя Ушмаля, перед тем как его принесут в жертву богам.

Нахмурил брови Тутуль-Шив, недобро взглянув на незваного гостя. Сначала он хотел проучить наглую птицу, но передумал:

— Все мои недруги давно повержены, мое войско самое сильное в Землях фазана и оленя. Что же может мне угрожать?

— Много бед ждет тебя, великий халач-виника, — сказал орел. — Враги тебя окружают, не друзья, сеют повсюду смуту, смерти твоей желают.

— Откуда тебе это известно?

— Долго кружу я над Страной низких холмов, многое примечаю…

— Вот бы и мне крылья, как у тебя, чтобы убедиться в твоей правоте.

— Свари снадобье из растертого глаза попугая со щепоткой травы, из амулета, что у тебя на груди, и выпей его. — С этими словами орел исчез.

Наутро Тутуль-Шив и вправду обнаружил в амулете Кукульцина желтоватый порошок. Немного поразмыслив, он решил воспользоваться советом таинственного гостя из своего сна. И вот уже которую ночь его преследовали странные видения, будто бы он, превратившись в попугая, летал над своими владениями, осматривая границы государства. Сны были настолько правдоподобными, что, пролетая над какой-нибудь деревушкой, он мог наблюдать, как у себя во дворе крестьянин приносит в жертву богам индюшку. Халач-виника мог даже слышать, как крестьянин просил у богов прохладного дня и защиты от своей сварливой жены, так как ахмен, прибывший к ним из Ушмаля, объявил завтрашний кин последним в сборе маиса, а из-за болезни жены и стоявшего все это время зноя они не успели убрать и половины урожая.

Вроде бы обычное утро простолюдина, и все же эти сны пугали халач-виника. Предыдущей ночью, уже в привычном для себя облике попугая, Тутуль-Шив стал свидетелем того, как в деревне в честь рождения наследника в семье чиновника местный театральный деятель ах-куч-цуб-лаль руководил представлением широкоизвестной драмы «Рабиналь-Ачи», в которой повествовалось о подвигах одного воина, суде над ним и принесении в жертву. И всегда готовые к развлечениям простолюдины набились в общинный дом пополь-на, чтобы посмотреть, как счастливый отец играет главного героя этой театральной постановки. Он уже хотел было повернуть домой, как вдруг откуда-то сверху до него донесся шум крыльев, рассекающих полотно ночного неба. Не успел Тутуль-Шив опомниться, как выросшая из темноты крылатая тень одним ударом сбила его на землю, еще не остывшую от дневного зноя. Оглушенный и беспомощный, зажатый в тиски сильных когтистых лап, теряя сознание, он ожидал скорой гибели. Еще через мгновение, которое поверженному Тутуль-Шиву показалось вечностью, до его помутившегося сознания донесся нарастающий грозный клекот, давление лап на его шее ослабло и он наконец вздохнул полной грудью. Придя в себя, халач-виника увидел, как две птицы — сова и орел — сошлись в смертельной схватке, кувыркаясь по земле или продолжая свой кровавый поединок в воздухе. Орел брал верх, изловчившись, он нанес сильный удар клювом в совиную голову. Тутуль-Шив увидел, как брызнула ее кровь. Издав полный отчаяния и боли крик, сова скользнула в ночь, и только в бледном свете восходящей луны еще можно было различить ее быстро удаляющийся силуэт. Орел и вовсе исчез, а когда Тутуль-Шив в холодном поту проснулся на своем ложе, то обнаружил на шее кровавые следы когтистой лапы.

Этой ночью к нему прилетел тот самый орел. Прячась в листве дерева рамон, халач-виника с любопытством наблюдал, как под кроной один его батаб, воровато поглядывая по сторонам, закапывал сосуд с драгоценностями. Еще раз убедившись, что за ним никто не следит, сановник, соблюдая предосторожности ночного вора, направился к себе в дом.

— Хочешь узнать, откуда у Тумуль Кин Йоки это богатство? — вдруг услышал халач-виника позади себя чей-то голос.

От неожиданности Тутуль-Шив пошатнулся. Он даже забыл, что умеет летать, и чуть было не сорвался с дерева. И обязательно бы упал, но перед самым своим падением почувствовал, как чье-то заботливое участие удержало его на ветви. Ни живой ни мертвый от страха он обернулся. Рядом с ним сидел орел, который спас ему жизнь прошлой ночью.

— Лети за мной, и ты увидишь, как верно служат тебе твои подданные, — без лишних объяснений сказал он и взмыл в небо. Вновь обретя возможность летать, недолго думая, халач-виника устремился за большекрылой птицей. Их путь лежал на запад. По-прежнему в небе светила яркая луна, и, купаясь в океане ее серебристого света, Тутуль-Шив мог наблюдать за тем, как по мере их удаления от столицы страны Пуук «Страна низких холмов» постепенно утрачивала свой привычный ландшафт. Вскоре под ними простиралось бесконечное море сельвы. Иногда, словно по волшебству, лунный свет, вдруг пробиваясь сквозь сросшиеся кроны, выхватывал из непроглядной темени часть мощеной дороги сакбеооб, упрямо бегущей под ними в непроходимых джунглях нескончаемой серебристой тетивой. Халач-виника узнал эту дорогу, ах пполок ёки часто упоминали ее в своих рассказах. Все важные магистрали, одной из которых и являлась эта трасса, были политы раствором извести, и в лунную ночь любой странник, застигнутый ночью в дороге, мог без особого труда отыскать такую сакбеооб в джунглях. Через непроходимые леса и горные перевалы она вела далеко на северо-запад и дальше на север, в страну, из которой в земли народа майя ворвались воины безжалостного Кецалькоатля, сметая все на своем пути, словно разрушительной силы ураган. Неожиданно паривший впереди орел сложил крылья и камнем бросился вниз. На мгновенье из черного моря джунглей вновь проступила дорога, на которой Тутуль-Шив увидел бегущего человека. Именно на него охотилась грозная птица: вскоре внизу послышался его приглушенный крик. Взметнулась стайка попугаев. А в кронах высоких деревьев встрепенулась и с криками рассыпалась стая обезьян. Халач-виника не видел, что именно случилось с этим человеком, — на этом участке сельва вновь накрыла дорогу непроницаемым черным покрывалом листвы, из которого сейчас же вынырнул орел.

— Скоро будем на месте, я вижу свет костров, — сообщил он вскоре после этого, — нам нужно укрыться в тени деревьев, люди не должны нас видеть.

И действительно, далеко перед собой халач-виника увидел охваченную неровным свечением огненную змею, которая тянулась до самого горизонта, повторяя очертание прямой, словно стрела, сакбеооб. В нескольких десятках шагов от ее «головы», будто бросая вызов ночи, мерцал маленький островок света, к нему и направились две птицы. Бесшумно пролетая над кронами деревьев, сокол и попугай незаметно приблизились к биваку. Надежно скрытые от постороннего взгляда ночью и листвой, они, не опасаясь быть обнаруженными, наблюдали за лагерем. У костра сидело около десяти человек. По четким, слаженным действиям людей, их шлемам в виде голов животных и грозно свисающим с кожаных поясов дубинкам Тутуль-Шив понял, что перед ними боевая охрана. О чем-то перешептываясь между собой, воины напряженно всматривались туда, где плотное муаровое кольцо ночи обступило дорогу. Вскоре послышались чьи-то шаги, и бойцы, вскочив с мест, рассредоточились в прилегающих к дороге кустах. Сгибаясь под тяжестью своей ноши, на освещенное костром место вышли еще два воина. Под руки они волокли человека, в котором халач-виника признал «бегуна», недавно атакованного своим пернатым спутником. Лицо несчастного было залито кровью. Увидев своих товарищей, ратники вышли из укрытий. Не успели они привести в чувство раненого, как с противоположной стороны появился невысокий человек. Тутуль-Шив обомлел, в свете костра он узнал Ош-гуля. По истечении пятнадцати тун он почти не изменился, только лицо его стало еще более уродливым из-за тяжелой, покрытой струпьями раны вдоль всей левой щеки. Рана задевала глаз, оттягивая вниз нижнее веко, и придавала взгляду свирепости.

— Говори, — приказал он гонцу.

— Мой повелитель, — распластался ниц перед карликом посыльный, — батаб Тумуль Кин Йоки готов выступить со своими людьми против халач-виника Ушмаля.

Вместе с ним это сделают еще трое батабов. Они ждут ваших указаний.

— Как ведет себя Тутуль-Шив? Догадывается ли он о заговоре?

— Как вы и предполагали, о мудрейший, Ах-Суйток-Тутуль-Шив собирается в Чичен-Ицу на праздник Нового огня. Кин Йоки уверяет вас в том, что халач-виника не знает о готовящемся восстании.

— Встань, Чимиль, — Ош-гуль, казалось, остался доволен принесенными ему новостями. — Тебя ждет щедрая награда за твою преданную службу. Что случилось с твоим лицом? Мне доложили, что на тебя напали?

— Примерно в трехстах шагах отсюда на меня набросилась какая-то птица, я даже не успел понять, что произошло, повелитель.

— Подойди ко мне, Чимиль, — приказал Ош-гуль. Он внимательно осмотрел рану на лице гонца. — Мне знаком этот след, — мрачно произнес он. Рана на щеке карлика налилась багрянцем, а поврежденное веко задергалось в нервном тике. — Прости, верный Чимиль, и поверь, мне нелегко это сделать, но он мог даже против твоей воли заставить тебя следить за мной.

Тело гонца вдруг обмякло. С недоумением и болью смотрели его глаза на своего повелителя. Еще некоторое время, цепляясь за плащ Ош-гуля, будто от этого зависела его жизнь, верный слуга, глотая воздух, пытался что-то сказать, но вскоре силы покинули его и, бездыханный, он осел к ногам своего господина. В руках Ош-гуль держал окровавленный нож. Даже не удостоив взглядом тело своего преданного слуги, он, перешагнув через труп, стал пристально всматриваться в верхушки деревьев.

— Почему ты не убил его сразу? — шептали губы карлика. — Раньше ты никогда не оставлял следов, что же изменилось? Известие о том, что гонец ранен, вынудило меня покинуть свой стан и допросить его здесь, вдали от магического кольца, которое охраняет лагерь от твоих чар. Зачем тебе это нужно, желтый маг, чего ради ты прибегнул к этой хитрости? Ведь тебе и без того все известно.

Тутуль-Шив увидел, как вдруг глаза Ош-гуля округлились, потом налились яростным огнем ненависти и злобы.

— А может, ты хотел, чтобы это услышал кто-то еще?

Как же я сразу не догадался? Сведения из уст врага никогда не подлежат сомнению, желтый чародей?! — прорычал он в черный лес. — Огня! Больше огня! Спустить в лес охотничьих собак. Каждый, кто убьет орла, который сидит где-то здесь на ветвях, получит право на выращивание одного дерева какао! Рядом с ним должен быть попугай, он нужен мне живым! — карлик орал до исступления, бегал, подпрыгивал на месте, размахивал руками, разбрасывал головешки. Перепуганные до полусмерти воины кинулись выполнять волю повелителя.

— Нам надо возвращаться, — прошептал орел попугаю.

Стараясь производить как можно меньше шума, они поднялись в воздух, но тут одна из собак учуяла их и, задрав морду, залилась звонким лаем. Ош-гуль выхватил у одного из воинов лук и в отчаянии наугад пустил стрелу. Она почти достигла своей цели, слегка оцарапав левое крыло Тутуль-Шива, и вновь нырнула в густую листву. Птицы покинули ее спасительную тень уже вдалеке от передового отряда. Всю обратную дорогу Тутуль-Шив пребывал под впечатлением странного видения. Почему ему приснился давно ушедший из мира живых наком Ош-гуль, о каком заговоре он говорил и что еще за желтый чародей? За этими размышлениями дорога назад пролетела быстро, он и не заметил, как перед ним во всем своем великолепии предстал город его предков — главный церемониальный центр и столица страны Пуук — Ушмаль. Улицы, по которым бегал маленький Тутуль-Шив, стали неузнаваемы, город вырос, раздался вширь. По приказу молодого халач-виника сотни каменотесов возводили здесь новые храмы, дворцы, пирамиды, памятные стелы и общественные здания.

Изменилась и пирамида Кукулькана с главным святилищем на вершине. Теперь она возвышалась на пятьдесят локтей. Во время ее реконструкции Тутуль-Шив нарочно не пытался добиться сходства с пирамидами, которые воздвигались в честь богов в других городах. По его замыслу, необычная форма и в то же время традиционные черты его пирамиды должны были продемонстрировать не только величие правителей народа шив, но и их прогрессивные взгляды. Судя по всему, замысел ему удался. Пирамида была со сглаженными, будто отполированными морской водой краями и с вытянутым в форме овала основанием. Тутуль-Шив и здесь не оставил без внимания наставлений своего мудрого учителя: вместе с прежней формой пирамида утратила и своего грозного покровителя Кецалькоатля. Теперь пирамиду украшали маски бога Чаака. Некогда мудрый прорицатель Кукульцин приоткрыл маленькому мальчику занавес, за которым хранились секреты мироздания. Тогда же Тутуль-Шив с усердием приступил к изучению мира цифр, при помощи которого познал движение небесных тел — богов, воле которых было подвластно все, что окружало людей. К тому времени, когда он в совершенстве овладел искусством письма, знал законы движения небесных тел и мог без труда по одному расположению в небе звездного скопления Цаб определить наступление праздника Нового огня, Кукульцин открыл ему еще одну тайну. Она не только ставила его на одну ступень с учителем, но и передавала жизнь жреца в полную зависимость от скромности мальчика. Это была тайна ордена желтых магов.

— Как ты уже знаешь, — говорил Кукульцин, — созданных богами первых несовершенных людей вскоре смыла вода. Их предки превратились в обезьян, и лишь по прошествии этих двух эпох в эпоху третью боги создали людей из маисовой муки. Это произошло около семнадцати бактунов[12] назад, именно в это время начинается история ордена желтых магов. Не всем богам пришлись по нраву новые люди, но больше всех недоволен был Кецалькоатль. Он решил отомстить Создателю Ицамне, который гордился своим новым творением.

Причем отомстить руками этих новых людей.

— Простите, мудрейший учитель, что перебиваю вас, но в «Пополь-Вух» говорится…

— Знаю, юный Тутуль-Шив, — Кукульцин по-отцовски ласково посмотрел на мальчика. В его широко открытых глазах читалось удивление, смятение и любопытство.

«Неужели все, чему учил Великий предсказатель, неправда?» — будто бы молча спрашивал Тутуль-Шив своего учителя. — Настоящая Книга Советов была не так давно переписана грозным правителем Толлана и твоим предком по линии отца Кецалькоатлем. Он взял себе это имя, чтобы везде, куда бы ни пришел он со своими воинами, его бы почитали как бога.

Дальше будущий правитель Ушмаля узнал, как в одной из своих ипостасей бог Чаак помог разоблачить вероломного Кецалькоатля. Его город Теотиуакан был предан забвению, а сам он изгнан. Но на этом история со строптивым богом не закончилась. Кецалькоатль пообещал возвратиться, чтобы вернуть себе власть и отомстить Ицамне. Уцелевшая каста жрецов, черных магов, воздвигла другой город — Толлан. Всюду прославляя своего бога, «посвященные» сеяли смуту, на земле возобновились войны и пленных воинов снова стали обращать в рабство, чтобы приносить в жертву кровавому божеству. Ицамна, не пожелавший больше вмешиваться в дела людей, отвернул от них свой светлый лик. Однако в противовес черным колдунам из Толлана он создал не менее грозную силу — орден желтых магов, отныне люди сами должны были творить свою судьбу. И 4-го Ахав 8-го Кумху[13] на Земле наступила новая эпоха, ознаменованная противоборством двух могущественных орденов, — желтого и черного, светлых и темных сил.

Еще мальчик узнал, что его отец Ах-Суйток-Шив, несмотря на то, что тоже является «посвященным», никогда не расскажет об этом своему сыну-полукровке. И теперь будущий правитель страны Пуук должен для себя решить сам: станет ли он бороться со злом на стороне светлых сил или будет равнодушно взирать, как уничтожаются ценнейшие знания, когда-то дарованные майя богами, будет сторонним наблюдателем того, как бесславно гибнет народ его матери.

Тогда Тутуль-Шив сделал свой выбор…

Что же касалось настоящего времени, то Кукульцин и его братья по ордену были уже давно мертвы, и, хотя по окончании праздников тела Ош-гуля в груде трупов не обнаружили, все, включая и самого Тутуль-Шива, были убеждены, что черный колдун не выжил после падения.

Начало правления Тутуль-Шива омрачила смерть молодой жены. Оплакав кончину Иш-Цив-нен и их нерожденного сына, молодой халач-виника с головой погрузился в дела государственные, и вскоре все, что прежде говорил ему мудрый чилам, показалось не важным, груз повседневных забот похоронил под собой рассказы о желтых и черных магах. Да и существовали ли они вовсе? Воспоминания детства по прошествии стольких лет казались неправдоподобными, война магов — вымыслом, а ее герои — сказочными персонажами. И все же главный храм в Ушмале стал носить имя бога Чаака, это все, что мог сделать Тутуль-Шив в память о своем учителе. Недовольные столь стремительными переменами подданные были жестоко наказаны, а сомневающиеся, если таковые имелись, пересмотрели свою точку зрения после сильнейших наводнений, в течение двух лет затоплявших страну Пуук. По всей стране ахмены под угрозой голода убеждали крестьян поклоняться новому божеству. И только после того, как халач-виника пошел на отчаянный шаг, принеся в жертву кровь из своей крайней плоти, бог Чаак наконец сменил гнев на милость. Небывалые для этих мест ливни закончились, и потоки мутных вод, размывающие поля и уничтожающие посевы, отступили, унося с собой лишения и крамольные настроения подданных великого человека города Ушмаль…

Взвесив все «за» и «против», Тутуль-Шив наконец принял решение. Он плотно закрыл амулет и спрятал у себя на груди. Подчиняясь его воле, очаровательные танцовщицы оставили халач-виника в одиночестве. Голосом, привыкшим повелевать, он произнес:

— Стража!

Тотчас вошли четыре гвардейца.

— Мою личную охрану сюда, саженец какао и «лесных муравьев». Мы желаем прогуляться!

Через минуту все было готово, и улицы города огласили звуки витых раковин, оповещая жителей столицы о движении царского кортежа. Впереди шли воины, их тела покрывали шкуры ягуаров, а головы защищали шлемы в виде головы этого царственного зверя — знака гвардии халач-виника. В центре на носилках из ценной породы дерева, инкрустированных драгоценными камнями, жемчугом и перламутровыми ракушками, восседал сам халач-виника. Замыкал шествие отряд лучников. Вся эта процессия направилась к каменному дворцу батаба Тумуль Кин Йоки, того самого, что сегодня приснился Тутуль-Шиву. Этот батаб был на хорошем счету у правителя Ушмаля. Неприметный, немногословный, сдержанный, исполнительный, он снискал репутацию опытного воина и искушенного чиновника. Его дворец величиной и богатством не уступал жилищам других важных особ, и все же вся эта роскошь была только необходимой мерой, связанной с положением в обществе, а вовсе не демонстрацией своего богатства. Появление у себя в доме царственной особы смутило видавшего виды батаба. Он мог лишь гадать, что это сулило. Кажется, халач-виника остался доволен впечатлением, которое произвел на чиновника его приход. Он распорядился опустить носилки. Под ноги грозного халач-виника легли плащи из шкур ягуара. Еще не веря, что к нему прибыл сам правитель страны Пуук, Тумуль Кин Йоки пал ниц.

— О всемогущий, мудрейший и справедливейший Ах-Суйток-Тутуль-Шив! Ваше могущество сравнимо лишь с богами, покровительствующими стране Пуук благодаря вашим неустанным молитвам!

— Встань, благородный Тумуль Кин Йоки, наш преданный батаб. Именно для торжества справедливости прибыли мы в твою гостеприимную обитель. — Тутуль-Шив заметил, как при этих словах дрогнуло веко единственного глаза Кин Йоки. — Верой и правдой ты служил моему отцу, не раз на поле брани доказывал свою преданность. Мы считаем, что недостаточно выказывали тебе нашу милость, и для того, чтобы покончить с этой несправедливостью, мы дарим этот саженец какао.

Слуги халач-виника вынесли куст ошарашенному батабу.

— Вашей щедрости нет границ…

— Подожди благодарить, — перебил Тутуль-Шив. — Позволь нам самим выбрать знак твоей признательности.

— Все, что пожелает великий Ах-Суйток-Тутуль-Шив.

Халач-виника оглядел постройки. Двор был копией того, что он видел во сне. Вот и то дерево, под которым…

Впрочем, сейчас все выяснится.

— Взамен нашего куста мы хотим забрать вот этот рамон. Пусть на нашем столе его плоды напоминают о нынешнем дне.

— Конечно, мой повелитель, но вы могли бы выбрать что-нибудь другое. То, что в полной мере соответствует вашей царственной особе, — голос Кин Йоки дрожал от волнения.

— Мне принадлежит твоя жизнь, а вместо этого я выбрал лишь дерево. Чем не царственный выбор?

Тутуль-Шив зашел в тень рамона и показал слугам, где нужно копать. Свежевырытая земля легко поддавалась, и вскоре халач-винику принесли сосуд с драгоценностями, в нем находилось и послание к Тумуль Кин Йоки, в котором указывался день, когда к Ушмалю подойдут войска Ош-гуля. Этот кин благодаря мятежному батабу должен был стать последним в правлении династии Шив. Тутуль-Шив молча прочел документ. Лицо его окаменело.

— Что ж, — словно продолжая оборвавшийся разговор, сказал он. — Возможно, ты и прав — я заберу то, что по праву мне принадлежит. Взять его!

— Это ничего не изменит. Ты обречен, Тутуль-Шив, — Кин Йоки преобразился. Его глаз пылал гневом, жилы налились, еще мгновение — и, казалось, он вырвется из цепких рук гвардейцев, чтобы опрокинуть ненавистного правителя. — Кецалькоатль не простит твоего отступничества!

— Тебе не суждено это увидеть, Тумуль Кин Йоки, я не принесу тебя в жертву богам, поэтому ты вечно будешь погребен во тьму! — И, обращаясь к солдатам, приказал:

— Заткните ему глотку!

Солдаты привязали батаба к дереву и вставили ему в рот полый ствол бамбука, второй его край они опустили в глиняный сосуд с «лесными муравьями», края которого плотно залепили глиной. Лицо Тумуль Кин Йоки перекосилось от ужаса.

— Ты знаешь, что это такое. Маленькие пожиратели трупов выедят тебя изнутри, ты будешь неинтересен богам, твоя кровь им уже будет не нужна, — мстительно произнес Тутуль-Шив. Он положил горящие угли под сосуд. С первыми стонами несчастного носилки халач-виника покинули дворец мятежного батаба.

### Глава 4

> Чун-хи чи-к`ин-ил
> ек-йуу-аан у-мам
> ум-цек` у-куч
> йе-кам-ил тун[14]

Окрасив горизонт кровавыми полосами раздавленных облаков, солнце клонилось к западу, когда к столпившемуся у пирамиды народу в окружении жрецов из храма Чаака вышел сам правитель Ушмаля. Лицо его было бледным, как лицо раба с въевшейся в кожу известью. Собравшиеся на главной площади государства подданные знали, скольких сил стоил их повелителю каждый шаг. Первым из тени храма вышел чилам Игуаль Син Тамин, словно самую дорогую святыню, нес он перед собой жертвенный сосуд, наполненный полосками бумаги, пропитанной кровью крайней плоти Ах-Суйток-Тутуль-Шива. Народ возбужденно загудел. Нечасто увидишь, как наместник бога на земле приносит в жертву свою кровь. «Видимо, для государства настали трудные времена, если жрецы решили пойти на это», — шептались в толпе. Люди не понимали, что же могло произойти, чем так обеспокоены жрецы и халач-виника? Прошли те времена, когда народу шив угрожали враги, не было по соседству со Страной низких холмов столь могущественного и сильного государства, чтобы в одиночку одержать победу над гордым Ушмалем! Закрома крестьян и общественных амбаров были переполнены. Ничто не предвещало смуты. Правда, поговаривали, что сегодня утром был казнен батаб Тумуль Кин Йоки, но причина этой казни оставалось тайной. Лишь очень близкие к халач-виника люди знали о готовящемся бунте, о том, что других батабов-предателей кто-то успел предупредить и что многим из них удалось скрыться, что самые быстрые гонцы, превозмогая усталость, несут эстафету по дорогам Страны низких холмов к городам-вассалам Кабаху, Сайи, Шлабпаку и Лабна с повелением их владыки о немедленной мобилизации. С замиранием сердца народ Ушмаля ждал, что скажет правитель.

Тем временем халач-виника сел на трон, возвышающийся возле храма на вершине пирамиды. Перед троном уже стояло каменное изваяние Чак-Мула. Это был жертвенный алтарь для торжественных случаев в виде полулежащего человека, который держал на животе блюдо.

Именно на это блюдо опустил чашу с обагренными кровью лентами чилам Игуаль Син Тамин. Он достал кремний и склонился над чашей. Вскоре из-под груды бумаги появились первые робкие языки пламени. Их становилось все больше. Бумажные ленты корчились под нестерпимым жаром набирающего силу огня, чернели и вскоре превращались в пепел. Тутуль-Шив снял с шеи амулет, с которым никогда не расставался, и высыпал в разыгравшийся огонь часть его содержимого…

Сегодня ночью, когда попугай вернулся в город, к нему подлетел орел.

— Настала пора великих открытий. Пришло время увести тебя по Дороге богов, — сказал орел. Взмахом крыльев он сбросил оперение, и перед удивленным взором Тутуль-Шива предстал его учитель Кукульцин.

— Учитель? Но как?! — только и смог вымолвить изумленный халач-виника.

— Сегодня во время жертвоприношения ты бросишь в огонь щепотку порошка из трав, что хранится у тебя на груди.

С этими словами Кукульцин, словно утренний туман, растворился в воздухе…

Итак, сны Тутуль-Шива оказались пророческими. В этом халач-виника пришлось убедиться не раз. Он чувствовал, как внутри него, будто пробуждаясь, зрела и набирала власть какая-то неведомая сила. Она толкала его в водоворот событий, предугадать ход которых или уклониться от них он уже не мог. Не в силах противостоять этому течению, халач-виника делал то, что навязывала ему чужая воля. И вот, стоя на коленях в храме Чаака, грозный владыка Страны низких холмов, превозмогая чудовищную боль, пел религиозные гимны. Тутуль-Шив почти не слышал своего голоса. Иногда сквозь туман шаткого сознания до него долетали обрывки непонятных строк. Чужой, хриплый, напоенный страданиями и болью, его голос был словно пропитанная кровью узловатая косичка, мучительно ползущая сквозь надрез крайней плоти великого человека города Ушмаль…

Тутуль-Шив вдохнул густой дым, поваливший из жертвенной чаши…

Он стоял на коленях в храме Чаака. На нем был ослепительной белизны маштлатль и накинутый на плечи пати — плащ простолюдина. Стены храма плыли перед его взором, словно находились в другом, призрачном, мире. Тона здесь были приглушенными, а очертания предметов размыты. Но мир таковым был не везде. Вокруг Тутуль-Шива, всего в одной прилегающей к нему плоскости, буйствовала целая палитра красок. По условным, но явственным очертаниям халач-виника узнал священный город Чичен-Ица, а под собой он увидел воды жертвенного сенота. Город наводняли фигурки людей. В застывших позах они безмолвно ожидали свершения чего-то, что должен был сделать он, Тутуль-Шив. Но нет, не только халач-виника был главной фигурой этой остановившейся во времени картины. На плечах у Тутуль-Шива стоял жрец, готовый принести его, повелителя Ушмаля, в жертву, сбросив поверженного правителя в Колодец смерти в дар богу Кецалькоатлю! В жреце он узнал накома Ош-гуля. Тутуль-Шива охватил ужас, он вдруг осознал, что является частью фрески, украшающей стены храма. Но как это возможно? И почему он в такой унизительной роли?

— Такое будущее уготовил для тебя черный колдун, — вдруг услышал он голос своего учителя. — Но ты можешь избежать бесславного конца, если будешь выполнять мои указания.

Размытый образ Кукульцина проступал из зазеркалья перед коленопреклоненным халач-виником, как если бы чилам находился перед фреской.

— Я выполню все, что прикажет мудрый Кукульцин.

— Тогда следуй за мной!

Цветной мир вокруг Тутуль-Шива стал тускнеть, трескаться и, будто высохшие лепестки диковинных тропических цветов, облетать вниз, обнажая под собой штукатурку на каменной кладке. В то же самое время халач-виника, исполняясь силой и какой-то необъяснимой легкостью, сбросив с себя остатки ссохшейся краски, когда-то именуемой Ош-гулем, встал с колен и, избавившись от пут стены, шагнул навстречу своему учителю.

— Мы находимся в Храме Судеб. Отсюда я уведу тебя по Дороге богов, — сказал Кукульцин. Он подвел халач-виника к алтарю, и по светящемуся рукаву света они взмыли высоко в небо, откуда Земля фазана и оленя казалась небольшой частью суши, окруженной с трех сторон водой. — Сначала я покажу тебе то, что стало доступным мне лишь после перехода в мир богов. Ты своими глазами сможешь наблюдать за рождением эпох и зреть облик богов, по чьей воле мир стал именно таким, каков он есть.

Рукав возносил их все выше и выше в небо, туда, откуда изумленный Тутуль-Шив увидел огромную часть суши и бескрайние водные просторы, по сравнению с которыми Страна низких холмов казалась всего лишь ничтожной точкой, а вся Земля фазана и оленя жалкой полоской земли. Затем, достигнув заоблачных высот, они с головокружительной скоростью заскользили вниз. В то время, когда халач-виника с ужасом ожидал неизбежного столкновения с землей, падение вдруг прекратилось. Они парили над большим островом, расположенным, как теперь показалось Тутуль-Шиву, не так далеко от акватории, окружающей Земли фазана и оленя. Повсюду были видны Большие лодки. Своими размерами они в сотни раз превосходили самое большое каноэ, когда-либо виденное халач-виником. Он наблюдал, как Большие лодки, бесстрашно бороздящие океан, стремились в бухту, в которой раскинулся прекраснейший из городов, который только мог себе вообразить халач-виника. По широкому каналу, идущему в глубь острова, Большие лодки пересекали еще один канал концентрической формы и подплывали к самым городским стенам. Под защитой гигантского укрепления с тяжелыми зубчатыми башнями, которые выглядели так, словно смогли бы удержать на себе небесный свод, находились грациозные здания с остроконечными крышами и высокими шпилями, сверкающие неповторимой белизной пирамиды, сады, будто висящие над землей, великолепные дворцы, крыши которых поддерживали почти невесомые колонны. Были там и другие чудеса, огромные птицы и невиданные животные, которыми управляли люди в белых одеяниях, забравшиеся к ним в утробу, сотни маленьких солнц, освещавших мощеные улицы города, и еще много такого, чего Тутуль-Шив не мог высказать словами или объяснить.

— Что это, учитель, где мы?

— Дорога богов увела нас в далекое прошлое, к обители богов, задолго до того, как, обустроив землю, они покинули мир людей и устремились в небеса.

Но самым таинственным, что увидел халач-виника, был кристалл, находящийся на вершине гигантской пирамиды в центре города. От него исходил мягкий свет, обволакивающий собой весь этот благодатный край. К кристаллу тянул свое свечение и их путеводный «рукав». Отражаясь в гранях дивного камня, потоки света устремляли свой бег в разные стороны мира. В один из таких потоков учитель увлек своего ученика. Они проделали долгий путь над неспокойными водами океана, а луч все дальше увлекал их от Земли фазана и оленя и чудесного острова, прежде чем Тутуль-Шив снова увидел сушу.

— Это земля Та Кем, Черная земля, так называет ее народ, которому, как и нам в былые времена, покровительствовали боги.

Перед взглядом Тутуль-Шива раскинулась удивительная страна, в точности передающая свое название. Ее и впрямь населяли черные люди, они возделывали бескрайние тучные поля по берегам полноводной реки, строили прекрасные города и, конечно же, возводили пирамиды. Путь Кукульцина и его ученика заканчивался у святилища одного великолепного храма с изумительными фризами и фресками. Здесь, у алтаря, луч-рукав, вновь изменив свое направление, увлекал странников назад к дивному острову. Но за время их отсутствия там что-то произошло. Весь остров заволокло черное облако, из которого с диким ревом в небо устремлялись сотни гигантских камней и огненных брызг. Наполненный гарью и пеплом воздух сотрясали мощные взрывы. С замиранием сердца Тутуль-Шив наблюдал, как Большие лодки, борясь с разбушевавшейся водной стихией, устремлялись прочь от острова, сулившего неминуемую гибель. Те, что не успели отойти от места катастрофы на значительное расстояние, шли на дно, охваченные пламенем под градом раскаленных камней, которые обрушивались на них с неба, другие лодки опрокидывали гигантские волны, сотрясающие океан, а те немногие, что остались в бухте, пропадали в губительном потоке раскаленной лавы. Ее огненные рукава, испепелившие часть суши, уже добрались до гавани. Одна за другой медленно накатывали багровые волны этой реки на своего извечного соперника — воду, — поднимая ввысь столбы пара. Иногда порывы ветра раздували черное облако, приподнимая зловещую завесу, сквозь которую можно было разглядеть объятый пламенем остров. От прекрасного города, драгоценной жемчужиной лежащего у подножья взорвавшейся горы, не осталось и следа. Все здесь было брошено на жертвенный алтарь ненасытному зверю на пиршестве двух стихий — огня и воды. Вскоре с колоссальным грохотом небо раскололось пополам, остров развалился на части и пошел ко дну. Одержав верх над огнем, в считанные минуты воды океана сошлись над островом.

— Теперь мы перенеслись в 6 Кан 13 Чуэн[15], ты видишь последствия войны между богами Болон-Тику и Ошлахун-Тику[16], — сказал Кукульцин. — Многие боги погибли в этой войне, но те, что остались в живых, смогли добраться до земли майя и страны Та Кем. Смотри…

И они направились дальше. Теперь, мимо Земли фазана и оленя, их путь пролегал на юг, туда, где за непроходимой стеной джунглей и Великой рекой начиналась таинственная могущественная держава, о которой даже такой опытный ах пполок ёки, как Хун Йууан Чак, почти ничего не знал. Между собой купцы называли эту страну Оз[17]. До них доходили слухи, что там, как и в Земле фазана и оленя, поклоняются ягуару, а жертвенные алтари схожих богов обагряются кровью. Иногда, словно далекое эхо, до купцов долетали известия о войнах или смене всемогущих правителей страны Оз, и в подтверждение этих слухов счастливый обладатель как какую-нибудь святыню демонстрировал украшения чужеземных мастеров. Как-то Хун Йууан Чак показал одно из них и халач-винику Ушмаля. Это была золотая бабочка тончайшей работы. Даже осторожное дыхание приводило в трепет ее ажурные золотые крылышки. Вздрагивая на ладони Тутуль-Шива, она, казалось, вот-вот вспорхнет, чтобы улететь на свою далекую и призрачную родину. Йууан Чак заверял халач-виника, что такие бабочки и по сей день украшают сад владыки страны Оз. Там початки маиса, трава с застывшими между ее стеблями змеями, фруктовые деревья и даже юные девы, срывающие с них плоды, — все сделано из желтого металла. В отличие от майя, люди этой страны больше всего ценили не нефрит, а другой солнечный камень — золото.

К разочарованию Тутуль-Шива, они снова взмыли вверх и ему не удалось увидеть этой легендарной земли.

Следующей их остановкой был город страны Оз, который мудрый Кукульцин назвал Инти Уауан Акусом[18], он был последним пристанищем Ицамны, сына верховного бога Хунаб Ку.

— В стране Оз Ицамна известен как Кон Тикси Виракоча, — продолжал свой рассказ учитель. — Именно здесь с другими приплывшими в эту страну богами он построил этот город, населил долину людьми и научил их возделывать поля. Он подарил людям этой страны и людям майя семена маиса, тыквы и других полезных растений. Он указал на небо и научил читать, что показывают звезды. В те времена майя не знали боли, страданий и голода. Но одному из богов не нравилось, что люди живут счастливо, как боги. Он построил свой город Теотиуакан, заставил людей поклоняться ему, вселил в их сердца ненависть, зависть, злобу и научил воевать. Как ты уже понял, его звали Кецалькоатль, Пернатый змей. За это боги прогнали Кецалькоатля. Смотри…

Инти Уауан Акус был городом каменных колоссов, прекрасных дворцов и изумительных пирамид. Над одной из них и окончился их луч-путеводитель. Пирамида состояла из семи уровней, по которым каскадами стекала вода. У ее подножия двигалась процессия, во главе которой халач-виника узнал одетых во все черное жрецов. За ними следовал в странной обтягивающей одежде человек, после величаво вышагивали какие-то люди в белых, желтых, красных и черных накидках. Все они, за исключением жрецов, были необычной наружности, у них была белая кожа, а у некоторых — бороды.

— Кто это, учитель?

— Бог Чаак, здесь его называют Ильяпой. Это бог грозы и дождя. Он разбил войско Кецалькоатля, и теперь его торжественно сопровождают во дворец Ицамны чаки, павахтуны и бакабы[19] со всех сторон света. Здесь заканчивается история богов, покровительствующих людям, и начинается история войны ордена желтых магов и черных колдунов. Но на этом противостояние властителей неба и подземного царства не прекратилось.

Нарушив договор, боги Шибальбы вновь вмешались в дела людей. Они наделили Ош-гуля небывалым могуществом. И ему почти удалось уничтожить желтых магов, но на его пути встал ты. Сам Сердце небес покровительствует тебе в этой борьбе. Тебе предстоит тяжелый путь, в конце которого ты одолеешь карлика и спасешь народ майя от гибели, уготованной Земле фазана и оленя воинами Кецалькоатля. Теперь, когда ты воочию смог убедиться в раздоре между этими двумя орденами, готов ли ты встать на защиту нашего дела?

— Смею ли я рассчитывать на прощение, учитель? Ведь я в своих помыслах смог усомниться в вашем учении.

— Тебе нужно было время, чтобы укрепились твое тело и дух, — снисходительно ответил Кукульцин.

— Что я должен делать, учитель?

— Ош-гуль, это порождение Болон-Тику, собака преисподней, уготовил тебе незавидную долю, — голос великого чилама дрожал от негодования. — Ты поторопился, убрав с дороги мятежного Тумуль Кин Йоки.

С его смертью Ош-гуль будет вести себя гораздо осторожней, но опаснее всего то, что теперь мне неизвестны планы карлика.

— Я виноват, учитель.

— Не вини себя в том, чего не мог знать. Сначала мне следовало предупредить тебя, прежде чем показывать врагов, обласканных правителем народа шив.

— Одно ваше слово — и я уничтожу предателей.

— Нет. Чтобы в дальнейшем избежать опрометчивых шагов, их имен до времени я тебе не назову. С этой минуты и до полного уничтожения черного колдуна ты никому не должен доверять. Ни у кого не спрашивай совета и с опаской относись к тем, кто сам их раздает. Отныне, как и я, ты исполняешь волю богов. Ты видел силы Ошгуля. Не дай колдуну выйти из сельвы. Разбей его войско на подходе к городу. Я всегда буду незримо рядом с тобой, как только тебе потребуется моя помощь, смешай свою кровь со щепоткой травы из амулета и брось в огонь.

Это были последние слова великого чилама, которые услышал правитель страны Пуук, прежде чем покинуть страну грез.

Еще с минуту невидящим взором он смотрел поверх многотысячной толпы, замершей в ожидании речи их солнцеподобного халач-виника. Тутуль-Шив не замечал ни фруктовых садов на окраине города с сочными, напоенными солнцем плодами на ветвях, ни тучных полей с крупными початками желтого маиса. Взгляд халач-виника был устремлен далеко на запад: там, за горизонтом, в непроходимой сельве, вынашивая планы мести, скрывался его коварный враг.

Превозмогая слабость и боль, Ах-Суйток-Тутуль-Шив поднялся со своего трона.

Вскинув руки к небу, на край площадки вышел чилам Игуаль Син Тамин. Это был исполинского роста человек. Он казался еще внушительней из-за огромного плюмажа из перьев на голове. Кроме кожаных сандалий и богато расшитого маштлатля, на нем больше ничего не было. Как и полагалось во время жертвоприношения, на его покрытое татуировками тело была нанесена синяя краска. Нос чилама украшала накладка из нефрита, дабы придать благородства его облику.

— О великий народ шив, знамение Солнца! Слушай своего защитника перед богами, наместника Солнца на земле! Слава его будет в веках, пока встает светило, пока согревает оно своим неугасимым светом оба мира! Повелитель Времени, величайший из воинов Ах-Суйток-Тутуль-Шив! — зычный голос чилама Игуаль Син Тамина прозвучал, как и положено в таких случаях, торжественно и величественно. Многократным эхом прокатился он по площади, вселяя в сердца людей гордость за свой народ, но и внушая священный трепет.

— Ааа-ааа-аааа-ааа! — собравшиеся ответили оглушительным ревом. В религиозном экстазе люди вскидывали вверх руки, приветствуя Солнце и наместника бога на земле халач-виника Ушмаля. Казалось, ликованию не будет конца.

Тутуль-Шив подал знак. Лес рук мгновенно исчез, и наступила гробовая тишина.

— Дети Солнца! Сегодня я говорил с богами. Слушайте, что они поведали мне: невиданная доселе угроза нависла над народом шив. Несметные полчища диких охотников стоят у границы страны Пуук. Они пришли сюда, чтобы осквернить наши храмы, завладеть вашим имуществом, урожаем, надругаться над женщинами, а мужчин и детей обратить в рабство. Народ шив никогда и ни перед кем не упадет на колени! Каким бы жестоким и сильным ни был враг, мы сокрушим его, и кровь его правителей обагрит этот алтарь, дабы умилостивить покровительствующих нам богов!

Несмотря на тяжелое испытание, халач-виника говорил твердо, движения его были размашистыми и уверенными. Страстная речь пьянила подданных Тутуль-Шива, каждый из них был готов не раздумывая отдать свою жизнь по первому повелению великого правителя.

— Завтра я поведу вас в вечность, с оружием в руках мы завоюем бессмертие! — Тутуль-Шив вскинул свое копье.

Вековые пирамиды Ушмаля еще не видели такого ликования. Словно пробудившись от чар, всколыхнулась главная площадь города, многотысячная толпа в пестрых одеяниях вдруг заколыхалась. Людской поток хлынул к подножию пирамиды Чаака. Казалось, волны его, раскрашенные в диковинные цвета тропических птиц, вот-вот обрушат святилище. Патриотический порыв почти лишил людей разума.


Через два дня в Ушмаль прибыло подкрепление из Кабаху и Лабны. Ждать, когда подойдут остальные силы, — означало нарушить планы Тутуль-Шива. Он спешил дать бой в сельве, там, где меньше всего ожидает враг.

Для обороны город был выгодной позицией. Местность перед Ушмалем хорошо просматривалась, сюда не могла незаметно подойти ни одна вражеская армия.

Кроме того, каждая пирамида со своими прочными стенами и крутыми лестницами становилась неприступной крепостью. Правитель страны Пуук, несмотря на юные годы, был опытным полководцем, за что сыскал уважение на поле брани не только среди воинствующих племен, населявших Земли оленя и фазана, но и среди амбициозных правителей других городов, соперничающих с могуществом Ушмаля. Выполняя волю Кукульцина, Тутуль-Шив решил прибегнуть к своей излюбленной тактике — напасть на врага во время марша.

Не раз он становился свидетелем того, как даже самые опытные, закаленные в сражениях солдаты теряли мужество под натиском его воинов, которые с криком появлялись из непроходимых джунглей.

Оставив в городе небольшой гарнизон, Тутуль-Шив распорядился, чтобы прибывающие войска ждали его возвращения, а сам во главе десятитысячного воинства выступил навстречу неприятелю.

Следующим вечером халач-виника Ушмаля с тревогой смотрел, как прямая, словно копье, сакбеооб уходит в самое сердце девственного леса. Дорога, усыпанная известью, достигала десяти локтей в ширину. Огороженная невысокими бордюрами, она казалась проявлением чего-то потустороннего. Словно неведомая сила расчертила лес, раздвинув по сторонам вековые деревья и установив границы в принадлежавшей ей чаще. Выставив боевое охранение, Тутуль-Шив укрыл свое войско за холмом и расположился лагерем, предоставив наконец необходимый отдых измотанному стремительным переходом воинству. Поужинав на скорую руку, мертвецки уставшие солдаты засыпали вповалку.

В эту ночь в военном стане сон и усталость не коснулись только одного человека. Стояло новолуние. На вершине холма, предаваясь безрадостным и беспросветным, как ночь, мыслям, сидел халач-виника Ушмаля Ах-Суйток-Тутуль-Шив. Из омута ночного неба исходил холодный свет звездной россыпи, равнодушно взирающей на повелителя страны Пуук. Иногда снизу из-под непроницаемого покрывала ночи до грозного правителя долетали приглушенные голоса солдат, меняющих караул. Почему-то он вспомнил детство, такое же усыпанное звездами небо и то первое осознанное понимание величия мира, окружавшего его, еще — непередаваемое ощущение себя в этом мире, такого маленького, но в то же время — значимого. Многое вспомнилось Тутуль-Шиву в эту тревожную ночь: его первые откровенные разговоры с учителем, мучительный выбор, ставивший его в тайное противоборство с отцом, казнь Кукульцина и смерть отца, годы одиночества и забвение учения чилама и, наконец, последние события — фантом учителя, путешествующего между двух миров, «воскрешение» Ош-гуля и военный поход. Вся недолгая жизнь пронеслась у него перед глазами. Каким-то внутренним чутьем Тутуль-Шив знал о неотвратимой беде. Впервые после смерти отца он не знал, как поступить. Что стоит за советами Кукульцина? Какие планы на самом деле вынашивает желтый маг? Какую роль отводит ему, своему бывшему ученику и правителю страны Пуук? С каждым восходом солнца его присутствие в сознании Тутуль-Шива становилось все явственнее, учитель подчинял себе его волю. Бороться с внешним агрессором для халач-виника казалось куда проще. Ему удалось убедить себя в том, что всевидящее око Кукульцина — верный союзник в борьбе с колдуном из могущественного черного ордена. Именно с этой минуты халач-виника постепенно терял контроль над собой, чувствуя себя словно рыба, попавшая в умело расставленные сети событий: чем сильнее бьешься, тем крепче они сковывают тебя, и вот мысли теряют былую остроту, а реальность кажется зыбкой. Твой затуманенный разум уже во власти чьей-то непреклонной воли, которая толкает тебя в бездну. Но даже осознав это, ты уже не в силах принять сколько-нибудь значимое решение, способное вывести тебя из круговерти.

Тутуль-Шив снял с груди амулет. Это был тот самый зуб ягуара, который в ночь перед казнью подарил ему умирающий Кукульцин. Для Тутуль-Шива амулет всегда был символом несгибаемой воли и крамольного духа своего учителя. Только теперь клык ягуара, самое дорогое, что у него осталось на память о Кукульцине, приобрел иное, сакральное значение. Тутуль-Шив впервые задумался: «Почему Кукульцин настаивал, чтобы я никогда не снимал его? Что на самом деле для учителя означает этот амулет? Что еще, кроме магического желтого порошка, скрывает он?» Сжав амулет в ладони, Тутуль-Шив, будто ища в обители богов ответа, смотрел в усыпанное звездами небо. Словно насмехаясь над мыслями халач-виника, откуда-то из джунглей донесся прерывистый смех моан. Над горизонтом показалось созвездие Цаб. «Скоро наступит рассвет, — вздохнул он. — Пора выступать».


Вот уже несколько часов, соблюдая полную тишину, солдаты Тутуль-Шива лежали в засаде по обе стороны сакбеооб. Сам халач-виника, возглавив передовой отряд из двух тысяч закаленных в сражениях бойцов, выдвинулся навстречу неприятелю. С первого взгляда они казались легкой добычей, и присутствие ополченцев лишь усиливало это впечатление, но на поверку были грозной силой. Костяк отряда состоял из гвардейцев, преданных халач-винику воинов ордена Орла, отпрысков знатных семей майя, в число которых входил род его матери. Тутуль-Шив даст бой Ош-гулю здесь, на дороге. Он позволит вражескому войску сломать боевые порядки его воинов, и вскоре халач-виника побежит, увлекая за собой врага в расставленные им сети. Таков был его план. Тутуль-Шив понимал, что подвергает себя большому риску, но это была единственная уловка, способная заманить хитрого и осторожного Ош-гуля в ловушку. Ведь прежде всего карлику нужен был он — повелитель страны Пуук.

Подвергая большому риску себя и своих солдат, Тутуль-Шив нарочно все дальше уходил от скрывавшихся в лесу передовых частей. Он наверняка знал, что лазутчики неприятеля уже ищут засаду в сельве. Чем глубже он заходил в сельву, тем неспокойней становилось у него на сердце. Разведчики докладывали, что неприятеля нигде не было видно. В тот момент, когда Тутуль-Шив, всерьез обеспокоенный отсутствием врага, решил повернуть обратно, к нему подбежал офицер местного ополчения ал холпоп одного из отрядов разведки. Упав ниц перед своим правителем, он, задыхаясь от быстрого бега, произнес:

— Великий Ах-Суйток-Тутуль-Шив, повелитель…

— Говори! — в нетерпении перебил его халач-виника.

— Враг повержен. Богиня самоубийц Иштаб опередила ваше карающее копье.

— О чем ты говоришь? — схватив за доспехи воина, Тутуль-Шив рванул его так, что затрещала перевязь, удерживающая на левом боку офицера увесистую дубинку с обоюдоострыми лезвиями из обсидиана. Солдат побледнел:

— Впереди много воинов, мой повелитель, и они все мертвы.

Халач-виника швырнул его в сторону. Он был в ярости. Что задумал черный колдун? Почему его воины мертвы? «Ош-гуль украл у меня победу! Теперь любой крестьянин сможет насмехаться надо мной! Ах-Суйток-Тутуль-Шив, повелитель страны Пуук, не взял ни одного пленного в этом сражении!» Его враг предпочел пленению и почетной смерти воина на празднике Нового огня унизительную и бессмысленную кончину».

— Веди нас! — приказал он незадачливому ал холпопу.

Вскоре они приблизились к месту, где сакбеооб, по которой шел его отряд, пересекала другая дорога, ведущая на юго-запад. Взгляду Тутуль-Шива предстала кровавая картина. Всего лишь в трехстах шагах перед войском халач-виника на развилке лежала целая гора трупов. Это было настоящее кровавое месиво из человеческих тел.

Нагроможденные друг на друга, с изуродованными лицами, они являли жуткую картину. Кровь залила всё окрест. Черные спекшиеся пятна покрывали кусты, над которыми зловеще покачивались повешенные тела. Даже опытные воины Тутуль-Шива поразились жестокости и бессмысленности резни. Знаком халач-виника остановил движение колонны. Издали сложно было разглядеть детали трагедии, но что-то странное было в этой страшной сцене. Присутствовала в ней какая-то еле уловимая деталь, не дававшая покоя халач-винику. Опытный полководец сразу отметил удобное место для засады и некоторое время раздумывал, что же предпринять, но вот тревожный клекот орла, парившего высоко в небе, вывел его из оцепенения. Словно прозрев, он заметил то, чего не видел раньше. Ни на одном из истерзанных тел не было военного снаряжения. На дороге лежали рабы, убитые по приказу Ош-гуля. Тутуль-Шиву оставалось пройти каких-то пару сотен шагов, чтобы оказаться в хорошо замаскированной западне.

— К оружию! — воскликнул он, и девственные джунгли огласил протяжный звук раковины-горна, призывающий войска к сражению.

Вымуштрованные бойцы действовали четко и слаженно. В считанные секунды колонна солдат выстроилась в боевые порядки. Военачальники-офицеры маленького чина и бойцы действовали по давно отработанному сценарию. Ополченцы, вооруженные большими щитами-палицами и трезубцами для ближнего боя, вошли в лес с одной стороны дороги. Их задача заключалась в том, чтобы прикрыть основную часть войска от внезапного нападения на этом участке сакбеооб. Гвардейцы же из ордена Орла под предводительством самого халач-виника углубились в сельву с противоположной стороны. По своему опыту Тутуль-Шив знал, что засевший в засаде противник разделяет силы на две равные доли. Жертвуя малой частью своего войска и собрав остальные силы в кулак, халач-виника имел неплохие шансы вырваться из окружения. Так и случилось. Своевременный упреждающий удар и согласованные действия его воинов расстроили планы неприятеля. Атака была настолько стремительна, что скрывавшиеся в сени деревьев лучники не успели вступить в бой. Их ряды были опрокинуты и вскоре уничтожены, и пока ополченцы, демонстрируя исключительное мужество, сдерживали натиск врага, в несколько раз превосходившего их силы, гвардейцы разили неприятеля, все дальше углубляясь в сельву, наращивая свой успех.

Глухие удары оружия о куйубы — панцири из стеганого хлопка, напевный свист стрел, скрип кожаных доспехов, игра горнов, тяжелое буханье тункулей, неистовые крики сражающихся, стоны раненых, предсмертные хрипы умирающих, непрекращающиеся бесноватые вопли обезумевших обезьян, мечущихся в кронах деревьев, — все смешалось в зловещей музыке сражения, нарушившей дремоту девственного леса. Под эти аккорды смерти, словно призрачные тени, между деревьев бесшумно скользили гвардейцы Тутуль-Шива, вселяя ужас в сердца врагов своими огромными шлемами в виде орла с грозно раскрытым клювом. Но настоящим бедствием для них была разящая палица халач-виника. Среди прочих воинов он выделялся отработанной техникой ближнего боя. Движения его были легки, стремительны и изящны, словно в ритуальном танце. Никто на поле брани не мог сравниться с ним в быстроте и ловкости. С одинаковым успехом Тутуль-Шив лишал жизни своих врагов палицей, дротиком или трезубцем. Его гвардейцы едва поспевали за своим господином, ослепленным преследованием и идущим напролом.

Впереди него, всего в каких-то десяти шагах, маячила фигура Ош-гуля. Он метался по переднему краю своего воинства, пытаясь привести в порядок сломанный строй. И хотя шлем, изображающий гигантскую пернатую змею, не только закрывал его лицо, но и скрадывал истинный рост, Тутуль-Шив узнал своего врага. Иногда, покрывая шум боя, до халач-виника долетали отданные его гнусавым голосом приказы. Казалось, вот-вот Тутуль-Шив достанет ненавистного карлика, но всякий раз, когда в предвкушении смертельной схватки он был готов обрушить свой гнев на Ош-гуля, перед ним снова и снова возникали преграды, требовавшие недюжинных усилий. Уже два раза его преданные воины отбивали у врага своего повелителя. Тутуль-Шив знал, какую опасную игру затеял, но она стоила того. Бунт батабов показал, что не так уж все безмятежно в Стране низких холмов. Крамольный дух сторонников поверженного бога Кецалькоатля еще будоражил умы его вассалов. Пленение Ош-гуля не только прекратило бы эту войну, упрочив его авторитет и влияние в Землях фазана и оленя, но и навсегда покончило бы с волнениями, укрепив в сердцах его подданных веру в божественное происхождение своего повелителя. Не чувствуя усталости, не замечая легких ран, раздавая налево и направо щедрые удары дротиком, Тутуль-Шив неуклонно приближался к своей цели. Он давно уже не обращал внимания на то, как мало возле него осталось воинов и как далеко он оторвался от своих передовых сил. Словно одержимый, он преследовал врага. «Еще один рывок, и карлику наступит конец», — думал Тутуль-Шив. Но за этим рывком следовал другой, а за ним третий, но черный маг не становился ближе. Неожиданно скользнувшая по верхушкам деревьев тень накинулась на Тутуль-Шива, опрокинув его на землю. Это произошло так быстро, что халач-виника не успел осознать, что случилось.

Падая, он все же заметил орла, взмывшего в небо. Поднявшись на ноги, халач-виника обомлел. Словно пелена упала с его глаз. Ош-гулем оказался перепуганный до полусмерти раб, которого несколько бойцов тащили под руки, а сам правитель Ушмаля во главе отряда из пятнадцати вымотанных и истекающих кровью бойцов находился во вражеском кольце. «Это конец. Проклятый колдун ослепил меня, он лишил меня рассудка», — суровые, словно приговор, мысли пульсировали в голове Тутуль-Шива. Он вдруг вспомнил фреску в храме Чаака, на которой его приносили в жертву, и слова Кукульцина:

«Такое будущее уготовил для тебя черный колдун». «Ну уж нет, я не доставлю тебе такого удовольствия!» Гдето за его спиной слышались отдаленные звуки боя. Заросли вокруг Тутуль-Шива и его гвардейцев пришли в движение. Враг готовился к решительному броску. Заключив своего халач-виника в кольцо, солдаты ждали последней смертельной схватки. Тутуль-Шив вытащил нож с ручкой из красного дерева и узором из перламутровых жемчужных бусинок, подарок отца.

— Игуаль Син Тамин, подойди ко мне, — приказал он.

— Да, мой повелитель, — преданный чилам склонил голову.

— Этим ножом ты убьешь меня, когда все будет кончено.

Чилам вздрогнул, словно его ударили. Он посмотрел на своего господина.

— Осмелюсь заметить, великий Ах-Суйток-Тутуль-Шив, но разве такой смерти достоин солнцеподобный правитель страны Пуук? Ваши воины с благодарностью к богам примут смерть, защищая вас. Только прикажите, и я с радостью пойду за вами на жертвенный алтарь и достойно приму любую пытку… — в глазах Син Тамина читался испуг. Он не хотел верить в то, что повелитель отдал ему такой приказ.

— Ты сделаешь это, иначе… — Тутуль-Шив задыхался от ярости и бессилия. Верный Син Тамин, конечно же, прав. Нет позорней и трусливей смерти для правителя страны Пуук, чем та, которую выбрал халач-виника.

— Молю вас, откажитесь, мой господин, — коленопреклоненная поза чилама выражала покорность, но голос был тверд. — Все мы во власти богов.

— Что ты можешь знать о богах и этой войне? — вырвалось у Тутуль-Шива. Как объяснить Син Тамину, что боги не отвернулись от его господина? И что не военным умением или хитростью заманили халач-виника в ловко расставленные сети, а с помощью колдовских чар! Какие слова смогут убедить чилама, что ни пытки, ни смерть не страшат его больше, чем позор этого плена?

Вскоре на опушку, где в окружении гвардейцев ждал своего смертного часа повелитель страны Пуук, с сотней бойцов вышел генерал Кумиль-Ах-Поп. Двумя днями раньше этот подающий надежды юноша из числа его дальних родственников по линии матери был одарен халач-виником имуществом и званием мятежного Тумуля Кин Йоки.

— Повелитель времени, великий правитель народа шив, я всюду следовал за вами, но ваша отвага…

— Эта трусливая собака Ош-гуль нарядил в свои доспехи презренного раба, — будто невзначай бросил халач-виника и презрительно сплюнул. — Но как ты нашел нас?

— Боги послали мне в помощь орла, он указывал дорогу.

— Мы не ошиблись в тебе, Кумиль-Ах-Поп, — халач-виника поднял с земли батаба. Его лицо и доспехи были обагрены кровью. — В знак нашей признательности мы дарим тебе этот нож, — Тутуль-Шив протянул генералу ценный подарок.

— О, всемогущий…

— Не будем терять время, — прервал его халач-виника.

— Мы возвращаемся к сакбеооб. — И, повернувшись к чиламу, добавил: — Наш разговор не окончен.

Своих воинов Тутуль-Шив нашел подавленными. Отсутствие повелителя угнетало солдат. В некоторой степени это было на руку халач-винику. Все это время его преданные военачальники придерживались отработанной стратегии и с боями отходили к основным силам. Удерживая на флангах неприятеля, воины организованно отступали по дороге под прикрытием атл-атл — машин для метания копий. Появление Тутуль-Шива чуть не сорвало его замыслы. Ему пришлось умерить пыл воинства, воодушевленного присутствием своего господина, и продолжить отступление. После того как наседавшему на передний край врагу удалось подавить огонь воинов-метателей, отступление войска халач-виника стало походить на бегство. Вытесненный из сельвы ожесточенным сопротивлением, неприятель устремился в брешь на дороге. Наконец, когда изрядно потрепанные воины из ордена Орла завели неприятеля достаточно глубоко в расставленные Тутуль-Шивом сети, джунгли огласили воинственные вопли солдат, сидевших в засаде. Все произошло очень быстро. Потерявшие всякую осторожность, растянутые вдоль дороги ряды неприятеля не были готовы к нападению с флангов и, не оказывая должного сопротивления, вскоре были уничтожены.


После пышного празднества в честь убедительной победы Ах-Суйток-Тутуль-Шив отдыхал в своем дворце.

Он сидел в одной из любимых комнат своего отца. Как и много лет назад, ее белоснежное убранство навевало умиротворение и душевное спокойствие. Он редко бывал здесь. Может быть, оттого, что дух его покойного отца, как казалось Тутуль-Шиву, все еще витал в этой комнате. Они были далеки со своим царственным родителем. Тутуль-Шив не желал делиться своими мыслями с великим человеком Ушмаля даже после его смерти. Но сегодня в кресле своего отца, позабыв раздоры, он наслаждался протяжной игрой флейт, мелодия которой навевала воспоминание прохладного раннего утра из его далекого детства…

В то утро, после посвящения его в мужчины, он впервые был допущен сюда. По случаю посвящения отец преподнес сыну первый в его жизни подарок. Это был нож, недавно приобретенный у купцов из страны ацтеков. Если верить купцам, он прежде принадлежал одному вождю, чей народ встал на пути могущественного Теночтетлана. Ах-Суйток-Шив обнял сына и усадил напротив себя. Как и сейчас, тогда тихо играли флейты, и, казалось, в такт неторопливой мелодии между жемчужными островами раковин вместе с белоснежными волнами пуха проплывал их неспешный разговор. Они долго беседовали. Разговаривая на равных, отец и сын до позднего вечера делились своими самыми сокровенными мыслями, вынашивая планы совместного правления страной Пуук. Это был их первый и последний разговор по душам. Отец сыграл злую шутку с Тутуль-Шивом. На следующий день он прилюдно высмеял его наивные чаяния. «Если ты хочешь повелевать, — сказал он ему, — то никто, слышишь меня, никто в этом мире не должен знать твои истинные помыслы и желания, даже я». Возможно, именно поэтому Тутуль-Шив не дорожил подарком своего отца. Вскоре он принял сторону ордена желтых магов.

Удобно устроившись на мягком ложе, халач-виника закрыл глаза, пытаясь вспомнить ощущение покоя и беспечности, которым он позволял себе насладиться в редкие минуты отдыха. Покой не приходил. Что-то мешало великому человеку Ушмаля расслабиться. Как червоточина в спелом плоду дерева рамон портит его тонкий вкус, так и непонятная тревога, точившая халач-виника изнутри, отравляла отдых. Тутуль-Шив недовольно поерзал и открыл глаза. «Бесполезная трата времени», — огорчился он. Мысль об исчезнувшем Ошгуле уже который день не оставляла его. Сведения Хун Йууан Чака об объединении племен охотников в Диких землях оказались достоверны. Теперь было ясно, кто и с какой целью возглавил армию дикарей. Но виновник всего этого пропал вместе с остатками своего войска.

Несмотря на одержанную победу, Тутуль-Шив был уверен в том, что его противостояние с карликом-колдуном только начинается и что приглашение Хун Йууан Чака посетить Чичен-Ицу в канун праздника Нового огня как никогда кстати. Повелителю Страны низких холмов не мешало заручиться поддержкой двух могущественных городов. Были у него и сомнения. Тутуль-Шив не мог забыть того гонца, который заверял Ош-гуля в том, что халач-виника Ушмаля отправится в Чичен-Ицу на праздник. Откуда он мог знать это наверняка, если Тутуль-Шив сам до конца не был в этом уверен? Не было ли это нападение частью хорошо спланированного заговора против него? Что, если план этот придумал дядя Хун Йууан Чак, вручивший это приглашение? А может, здесь замешан другой его родственник Чак Шиб Чак, великий человек Чичен-Ицы? Если так, то приглашение на празднество преследует совсем другие цели. В любом случае Ош-гуль нескоро оправится от поражения, а его дядьки, если даже имеют какие-либо виды на престол Ушмаля, не осмелятся после столь оглушительной победы открыто выступить против законного правителя.

Единственный способ развеять сомнения — это прибыть на праздник Нового огня и выяснить все на месте.

На случай измены у него был припасен один хитроумный план. Так рассуждал Тутуль-Шив перед тем, как прийти к окончательному решению. Он вызвал к себе Кумиль-Ах-Попа и отдал распоряжение снарядить караван на родину своих предков Чичен-Ицу, в город, который сохранил в своем имени название племени его матери. Некогда племя это основало священный центр Земли фазана и оленя, славный своим историческим, архитектурным и духовным наследием.

### Глава 5

> Лахун каль хааб ну тепалоб
> Люм Ушмаль
> Йетель у халач виникиль
> Чич`ен-Ица

> Йетель Майальпа[20]

— Повелитель, мы у стен обители богов.

Великий человек Ушмаля мог бы и сам заметить это по потоку паломников, прибывающих из разных сторон Земель фазана и оленя, но полуденный зной и размеренное покачивание палантина разморили его.

Он нехотя откинул занавеску и выглянул наружу. Нестерпимо палило солнце. Его караван, состоящий почти из тысячи человек, пробивал себе дорогу сквозь многочисленную армию паломников и торговцев. Чем ближе они подходили к городу, тем сильнее становилась толчея. На обочинах сакбеооб толпились вытесненные караванами небольшие группы крестьян и мелкие торговцы пполомы. Всюду слышалась ругань, раздавались крики ах пполок ёков и удары бичей, подгонявших нерадивых рабов. Продвижение затруднял кордон из гвардии Чак Шиб Чака, предусмотрительно собирающий у воинов оружие на время празднества. Только знатным вельможам и их личной охране дозволялось носить оружие, подобавшее их статусу.

Караван Тутуль-Шива вступил в старую часть города. Последний раз он был здесь после смерти своего отца. Тогда, вступив на трон Ушмаля, он прибыл сюда, чтобы заключить военный союз со своим дядей, великим человеком Чичен-Ицы. Этот город, который по праву можно было назвать гегемоном Земель фазана и оленя, носил признаки двух великих культур. В его архитектуре уживались звездочеты и воины, созерцатели и непревзойденные строители, ученые и мясники. Старую Чичен-Ицу строили предки по линии его матери, новую возводили под руководством пришедших сюда завоевателей, прямых потомков его отца. Тутуль-Шив хорошо знал обе его части. Архитектуру нового города насаждал кровавый культ Кецалькоатля. Во всем здесь чувствовалась практичность, перемешанная с солдафонством. В новых постройках уже не было той филигранности и легкости, что присутствовала в старой Чичен-Ице, полуопустевшей части духовной столицы Земли фазана и оленя. Палантин Тутуль-Шива следовал мимо старого дворца с такими же небольшими кельями для служителей культа, что и в Ушмале. Кукульцин и маленький Тутуль-Шив раньше были частыми гостями родственника Чак Шиб Чака, и будущий халач-виника Ушмаля нередко бродил среди памятников былого величия своих предков. Он отлично знал расположение комнат этой постройки. Дворец пустовал, зодчие майя так и не успели возвести второй этаж, украсив рельефом лишь одно из восемнадцати помещений. По мере продвижения каравана один за другим, словно призраки из далекого детства, перед взором великого человека Ушмаля вставали старые заброшенные здания. Тутуль-Шив с сожалением подумал о том, что уже никогда рука мастера не коснется остывших стен, чтобы оживить их тончайшим орнаментом сцен из жизни богов. Возле восточного крыла дворца находилась еще одна постройка. Это был один из пяти уцелевших прямоугольных столпов, расположенных вокруг города. Его огромный фасад с искусными масками Чаака украшали фигуры четырех животных: краба, черепахи, моллюска в раковине и броненосца, удерживающих божественное Небо. Но даже они не смогли защитить город от падения, когда однажды в Чичен-Ицу пришли воины Кецалькоатля…

Дальше дорога вилась мимо комплекса бань, где по обыкновению царило оживление, мимо храма Утренней звезды, и, наконец, Тутуль-Шив увидел обсерваторию.

Как увлекательно проводил он здесь время, сколько знаний передал ему учитель и наставник Кукульцин!

Прежде это было святилище бога, пришедшего сюда вместе с завоевателями. Затем по указанию жрецов круглое святилище в форме морской раковины обнесли террасой, а сверху возвели второй этаж, тоже круглой формы. Именно здесь, в этой маленькой надстройке, через четыре небольших проема в стене будущий повелитель страны Пуук изучал звездное небо. Впереди, всего в двухстах шагах от обсерватории, находился сенот, названный в честь бога Штолока. По его вытесанным ступеням, возможно, еще маленькой девочкой бегала за водой его мать. Как и в прежние времена, здесь толпились женщины, унося с собой в глиняных сосудах прохладную воду. Завидев кортеж знатной особы, простолюдины падали наземь или просто пытались быстрее скрыться из виду. Это не всегда удавалось, так как город, в канун праздников напоминавший осиный рой, переполняли паломники из разных уголков Земли фазана и оленя, огромные толпы пестро одетого люда кочевали с одной улицы на другую.

Возбуждение метрополии передалось и Тутуль-Шиву.

Его кортеж, с трудом пробивавшийся по мостовым нового города, подходил к дворцу халач-виника Чак Шиб Чака, где для именитых гостей были отведены специальные комнаты. Отдав распоряжение устроить его багаж и слуг, Тутуль-Шив решил присоединиться к общему празднику. В окружении личной охраны он отправился на базар, находившийся неподалеку. В детстве торговые ряды Чичен-Ицы с их невиданным разнообразием товаров, завозимых сюда купцами не только из соседних провинций, но и из далеких, овеянных легендами мест, произвели неизгладимое впечатление на Тутуль-Шива. С годами ничего не изменилось. Рядом стояли торговцы из приморских районов, горных областей и непроходимых джунглей, граничащих с Дикими землями, жители городов, чья жизнь всецело зависела от количества небесной влаги, торговались с обитателями метрополий, в которых большую часть туна, не переставая, шли ливни. Здесь были товары со всех сторон света. Негоцианты страны Пуук и Чен принесли с собой соль, воск, мед, маис, фасоль, хлопок, хенекен, тканые плащи, копал и кремень. Торговцы из главных портов северного и восточного побережья Потончана, Чахуака и Бакалара прибыли с сухой, копченой или соленой рыбой, а также перьями водоплавающих птиц, какао и каучуком. Нито и Нако[21] были представлены ценными породами деревьев, перьями кацаля, яшмой, обсидианом, бирюзой, базальтом. Купцы других стран в основном торговали предметами роскоши из нефрита, горного хрусталя, золота, обсидиана, меди и керамики.

Непередаваемая суматоха, царившая только на рынках, заставила Тутуль-Шива на минуту отвлечься от своих дел. Бойкие торговцы наперебой предлагали знатной особе свои товары. И хотя халач-виника не нуждался ни в чем, он все же не удержался от соблазна немного поторговаться.

От одного купца Тутуль-Шив так и не смог уйти без покупки. Этот старый пполом был родом из Нако. Чтото необычное присутствовало в его облике. Может быть, безразличие, с которым он сидел у своего товара?

Прилавком его никто не интересовался. Пполом из Нако продавал одного-единственного попугая. Птица, казалось, подражавшая манерам своего хозяина, увидев Тутуль-Шива, встрепенулась. Попугай загорланил на разные лады, прыгал по клетке, раскачивался из стороны в сторону, мотал головой, распрямлял крылья, смешно заваливаясь набок. Словом, всячески пытался привлечь к себе внимание халач-виника. Солнечные лучи, падающие на изумительное по расцветке оперенье, заставляли их переливаться всеми цветами радуги. Птица, словно понимая это, пересела ближе к краю клетки, куда не добиралась тень от навеса из пальмовых листьев, и, продолжая вопить, несколько раз обернулась вокруг своей жерди. Халач-винику понравилась забавная птица. Не торгуясь, не проронив ни слова, хозяин уступил неугомонного попугая за четырнадцать бобов какао, предложенных вельможей. После чего растворился в толпе покупателей. Тутуль-Шив даже не успел разглядеть его лица. Отдав слуге распоряжение отнести крикливую птицу в свои покои, он отправился дальше. Уже без интереса прошел мимо невольничьего рынка, где сильный и здоровый раб уходил к новому хозяину за сто бобов какао, не привлекли его внимание и ювелирные изделия из далеких стран.

Лишь еще раз в его глазах блеснул огонек, когда купец, выставивший на всеобщее обозрение свой товар, стал уверять, что его драгоценности проделали нелегкий путь прямо из страны Оз. Покрутив в руках золотую змейку с изумрудным глазком, халач-виника бросил ее к остальным «сокровищам» далеких властителей. Когда-то Хун Йууан Чак показал Тутуль-Шиву, как отличить подлинную вещицу мастеров страны Оз от подделки. Он приказал страже схватить незадачливого негоцианта и отвести его в южную сторону торгового двора, там под обширной крытой колоннадой находилось обиталище суда Чичен-Ицы. Как и в прежние времена, там посреди дворика на каменной скамье восседал грозный судья холь-поп. Еще издали было слышно, как служитель закона рассматривал очередное дело человека, расплатившегося за приобретенного им кролика фальшивыми бобами какао.

— Почтеннейший и справедливейший судья, — взывал к совести холь-попа повидавший на своем веку торговец. — Этот презренный крестьянин, да сгниют все его посевы, отдал мне за кролика вот эти бобы какао, — пполом положил к ногам судьи смиренное животное, безмятежно пощипывающее траву, и для наглядности протянул бобы.

Не задумываясь, служитель правосудия задвинул ногой под скамью клетку с кроликом и принялся рассматривать бобы, по очереди сжимая их пальцами. Почти все они оказались пустыми. Вместо семени под скорлупой находилась земля или глиняный шарик.

Судья строго посмотрел на крестьянина, робко озиравшегося по сторонам.

— Что скажешь в свое оправдание?

— Сегодня я продал одному человеку листья пальмы для его хижины. Он расплатился со мной вот этим, — крестьянин неуверенно протянул ладонь.

— Подойди ближе, — приказал судья.

Привыкшие к тяжелым поклажам плечи крестьянина слегка вздрогнули. На полусогнутых ногах, словно волоча непосильную ношу, он подошел к скамье, неся перед собой в ладони оставшиеся три боба какао. Судья проверил и их. Они тоже оказались пустыми.

— Есть ли у тебя свидетели сделки и можешь ли ты указать на этого человека? — грозно прозвучал голос судьи.

— Свидетелей у меня нет, величайший из холь-попов, этот человек сразу ушел, но это правда…

— А чем ты докажешь свою правоту? — немного смягчившись, обратился судья к торговцу, заметив, как вторая клетка с кроликом перекочевала под его скамью.

— У меня два свидетеля, мудрейший холь-поп, это мои слуги. Они подтвердят, что именно этот недостойный самой гнилой маисовой лепешки человек дал мне фальшивые бобы какао.

Из-за спины пполома показались двое.

Обвиняемый не мог возместить ущерб, и, приговорив его к принудительным работам в пользу пострадавшей стороны до полной выплаты урона, судья принялся за следующее дело. На этот раз судили состоятельного купца ах пполок ёки за убийство гуатополь — девицы легкого поведения. После выполнения своей работы она потребовала с купца семнадцать бобов какао вместо обещанных ей одиннадцати. Взбешенный, он ударил ее ступой для терки зерна (базальтовые зернотерки и ступы были предметами его товаров), после чего несчастная скончалась. За потерпевшую сторону выступал дядя убитой. По закону родственник убитой был вправе требовать немедленной смерти для убийцы. Для таких случаев в дальнем углу колоннады находился огромный камень, с помощью которого потерпевший мог сам привести приговор в исполнение.

В этот раз стороны сошлись на выплате штрафа в стоимость одного раба. Получив от обеих сторон причитающееся вознаграждение за нелегкие труды, судья перешел к следующему делу. Выслушав претензии Тутуль-Шива к обманувшему его купцу, холь-поп удовлетворил прошение халач-виника и, опустив в карман несколько жемчужин, назначил недобросовестному торговцу сорок ударов плетью.

У халач-виника не было ни желания, ни свободного времени смотреть, как будут пороть мошенника.

Он проделал нелегкий путь и, чтобы снять дорожную пыль и напряжение утомительного дня, направился в баню, расположенную в ста шагах к востоку от рынка.

Ему не пришлось долго ждать. Зная привычки своего господина, слуги предусмотрительно накалили камни докрасна. Банный зал, приготовленный для великого человека Ушмаля, ничем не отличался от других. Как в любой другой бане, здесь имелись только две скамьи.

Сидя на одной из них, наблюдая, как выплеснутая на камни вода превращалась в пар, Тутуль-Шив размышлял, как сильно он рисковал, прибыв в Чичен-Ицу. Эта мысль не покидала его с первого дня пути в столицу страны Чен. Через отверстия в стене, предназначенные для охлаждения воздуха, до халач-виника долетели звуки возни и резкие окрики команд, играющих в пока-ток. Неподалеку от бань находился малый тлачтли — стадион для игры в мяч. Легионеры этой популярнейшей игры тренировались для завтрашних выступлений. «Для кого-то из них она станет последней, — подумал правитель страны Пуук. — По крайней мере, правила этой игры игрокам известны. А вот по каким правилам и на чьей стороне играет Чак Шиб Чак? — халач-виника тяжело вздохнул. — В конце концов, в любых состязаниях побеждает сильнейший», — урезонил он себя, отгоняя мрачные мысли. Зачерпнув глиняным кувшином воды, он разом вылил ее на камни и, прислонившись к горячей стене, стал ждать обжигающей волны, которая смоет все его треволнения и усталость, накопленные за последние дни.


Несмотря на позднее время, Тутуль-Шив не мог уснуть. Борясь с охватившим его соблазном, он, сидя на краю своего ложа, вертел в руках зуб ягуара. В последний раз он прибегал к магическому порошку из амулета перед походом на армию Ош-гуля. И снова, как и в прошлый раз, халач-виника стоял перед сложным выбором.

Он чувствовал, как с каждым разом после употребления этого зелья над ним увеличивалась власть Кукульцина, но с другой стороны, ему было необходимо знать замыслы врагов, именно от этого зависела теперь его жизнь.

«Подожду до окончания праздника», — наконец решил он. Тутуль-Шиву вдруг стало не по себе от ощущения того, что за ним кто-то наблюдает. Его взгляд упал на клетку с попугаем. Нахохлившись, крепко держась за перекладину, притихшая птица неотступно следила за своим новым хозяином. Будто устыдившись, что его поймали за этим занятием, попугай, спрятав под крыло голову, мирно уснул.

Все следующее утро Тутуль-Шив провел в окружении именитых гостей и щедрого хозяина. Чак Шиб Чак сердечно принял своего племянника. Поздравил с недавно одержанной победой и преподнес ценные дары. Как и полагалось в таких случаях, Тутуль-Шив принял подарки и, как подобает великому правителю, сдержанно поблагодарил своего дядю.

— В свою очередь и я хотел бы выразить признательность великому человеку Чичен-Ицы. На праздник Нового огня со мной прибыло восемьсот пленников, которые в числе многих других дерзнули напасть на Ушмаль.

Каждый из них принес на себе дары страны Пуук.

— Это поистине королевский подарок, — Чак Шиб Чак не смог сдержать довольной улыбки. Тутуль-Шив украдкой отметил, что его престарелый дядя никак не отреагировал на неприкрытую угрозу соискателям земель страны Пуук. — Достойную смену подготовил себе мой покойный брат великий Ах-Суйток-Шив. Ты напоминаешь мне его — грозный воин и щедрый правитель. И в знак особого расположения к Стране низких холмов и тебе лично позволь преподнести вот эту вещицу, — Чак Шиб Чак достал ту самую бабочку из золотого сада правителей страны Оз, что халач-виника когда-то видел у Хун Йууан Чака. Теперь в свою очередь приятно удивился Тутуль-Шив.

— В Землях фазана и оленя таких бабочек только две.

Одна из них теперь принадлежит тебе.

Тутуль-Шив еле сдерживал переполнявшие его чувства.

Он ехал сюда, не совсем уверенный в том, что сможет вернуться назад. А теперь он видел, как глубоко заблуждался.

Свой последний подарок он припас именно для такого случая. Тутуль-Шив подал знак, и в роскошно обставленную залу, где Чак Шиб Чак принимал гостей, внесли несколько торговых лодок, выдолбленных из цельного бревна. Лодки были наполнены водой. На дне каждой из них, сонно перебирая плавниками и неторопливо, словно нехотя хлопая жабрами, стояла рыба, некоторые экземпляры которой достигали до трех локтей в длину.

— Эту рыбу боги окрасили в цвет утренней зари. Ее специально доставили к твоему столу, великий человек Чичен-Ицы.

— Ты не забыл моей слабости к этой рыбе, Тутуль-Шив! — Глаза старого воина увлажнились. Не в силах совладать с охватившим его волнением, он встал с трона и крепко обнял своего племянника. Повернувшись к присутствующим, Чак Шиб Чак заявил:

— Сегодня по жилам наших богов будет течь кровь врагов моего племянника, правителя страны Пуук и великого человека Ушмаля! Затем я всех приглашаю посмотреть за игрой в пок-а-ток. В честь великого праздника и славной победы Ах-Суйток-Тутуль-Шива сегодня со своими командами выступят два непревзойденных мастера этого состязания Хун-Ахпу и Шбаланке, названные так в честь героев-победителей правителей Шибальбы[22]. — И тихо, чтобы было слышно только Тутуль-Шиву, добавил: — Во время этой игры нам будет что обсудить с тобой у Говорящих камней.

— Я тоже думал об этом, — ответил халач-виника и с излишней поспешностью добавил: — В подтверждение нашей дружбы позволь сегодня не отдавать богам кровь пленников, что я привел с собой.

Правитель страны Чен удивленно вскинул брови, но все же кивнул в знак согласия.

— Что ж, воля твоя. У нас достаточно своих рабов.

После жертвоприношений настало время ритуальной игры в мяч. Слава о главном стадионе столицы простиралась далеко за пределы государства. Большой тлачтли Чичен-Ицы был грандиозным сооружением, не имеющим себе равных в Земле фазана и оленя. Как и прочие тлачтли, он состоял из трех прямоугольников.

По обеим сторонам центрального прямоугольника над панелями в пять локтей высотой возвышались еще почти на пятнадцать локтей массивные громады восточной и западной трибун. Высокие трибуны надежно защищали зрителей от неосторожно пущенного литого каучукового мяча, которым сражались игроки. Именно сражались, так как мяч летел с такой силой, что мог убить зазевавшегося или нерасторопного игрока. С двух других сторон — северной и южной, к центральному прямоугольнику примыкали два поменьше. Они были ограничены каменными стенами. В центре каждой из них стоял небольшой храм с банной комнатой. После ритуального омовения команды выходили на поле для решительной схватки. Игроки каждой из этих команд были готовы смыть кровью свое поражение.

Чак Шиб Чак и Тутуль-Шив наблюдали за игрой из храма Оселотов, специально построенного на восточной трибуне для халач-виника Чичен-Ицы. Это было великолепное сооружение, украшенное барельефами и скульптурами, изображавшими героические сцены победоносного прошлого правителей страны Чен.

Его пирамидальное основание являлось южной частью трибуны. Напротив него находился другой, более скромный по размерам и росписям, храм для чилама Чичен-Ицы, Хапай Канна. Удобно расположившись возле темно-бурого камня с аккуратно выдолбленной серединой, Тутуль-Шив стал ждать, когда начнутся переговоры с правителем могущественного Майяпана, с небольшим опозданием прибывшего на праздник сегодня утром. Наконец под бой тункулей и рев труб на поле вышли игроки обеих команд. Это были настоящие атлеты. Их мускулистые, умащенные благовонными маслами натренированные тела жрецы крепко стянули стегаными щитками и кожаными набедренными повязками. Смолкли трубы. В ожидании начала состязания замер стадион. В лучах полуденного солнца было видно, как налились бронзовые мускулы игроков, готовых вступить в решительную схватку за право обладать мячом. Взяв в руки каучуковый мяч, Хапай Канна в окружении одетых во все белое жрецов торжественно прошествовал по трибуне до середины площадки, где в кладку западной и восточной трибун на высоте двенадцати локтей были вделаны каменные кольца в виде свернутого пернатого змея. Внизу в ожидании игры, после того как жрец скинет мяч, застыли игроки обеих команд. Именно в одном из этих колец должен был побывать мяч. Тутуль-Шив не понаслышке знал, насколько трудная задача стояла перед игроками. Нужно было иметь не просто силу и проворство, чтобы выпущенный с огромной силой мяч почти с человеческую голову не травмировал игрока, но и точно, выверенно бить локтями, коленями либо бедром, чтобы протиснуть мяч сквозь узкое кольцо на сторону противника.

Увлекшись появлением на поле игроков Тутуль-Шив не заметил, как в западном храме перед таким же Говорящим камнем, как и у него, неподалеку от места Хапай Канна сел Хунак Кеель.

— Повелитель Майяпана приветствует тебя, великий человек Ушмаля, — халач-виника услышал рядом с собой чей-то хрипловатый голос. Голос заставил его вздрогнуть и посмотреть на ложе напротив. На западной трибуне почти в двухстах шагах от него сидел Хунак Кеель, правитель Майяпана. Тутуль-Шив сразу узнал его по огромному плюмажу из дорогих перьев, большому количеству сверкающих драгоценных камней и не сходящей с лица самоуверенной улыбке. Ему всего лишь раз доводилось видеть правителя Майяпана. Три туна назад этот самый юноша вступал на трон одного из могущественных городов, и халач-виника, несмотря на личную неприязнь, присутствовал на празднестве по этому случаю, как и другие важные персоны Земли фазана и оленя. Как и три туна назад, правитель Майяпана все так же улыбался и таким же ослепительным созвездием пылал его наряд.

— Повелитель Ушмаля приветствует тебя, доблестный Хунак Кеель, — ответил халач-виника, слегка наклонившись к камню. Губы сидящего напротив юноши зашевелились, и через мгновение камень возле ног Тутуль-Шива заговорил.

— Прошу извинить, если мое неожиданное появление напугало великого Ах-Суйток-Тутуль-Шива.

Это был вызов. Ушмаль и Майяпан всегда соперничали между собой. Но тогда с какой целью, если не на мирные переговоры, прибыл сюда Хунак Кеель? От негодования кровь прилила к лицу Тутуль-Шива. Он принял брошенный ему вызов.

— Блистательный наряд Хунак Кееля способен напугать лишь пустые вздохи моан в полнолуние, правда, для этого халач-винику Майяпана нужно набраться смелости, чтобы покинуть стены своего города.

— Хватит ссориться, разве не на благо наших городов собрались мы здесь вместе? — вмешался Чак Шиб Чак, пытаясь урезонить обе стороны.

Несмотря на то, что до сидевшего напротив него Хунак Кееля было около двухсот шагов, Тутуль-Шив смог заметить выступивший на лице повелителя Майяпана багрянец. Он резко наклонился к своему камню, но стоявший за его спиной жрец остановил его. Жрец старался говорить очень тихо, но халач-виника все же разобрал несколько слов, брошенных его господину.

— Осторожно……Шив……еще рано, у нас не все готово……

Голос жреца показался Тутуль-Шиву знакомым. Шлем в виде белой цапли скрывал его лицо, и все же служитель Кукулькана не выдержал пристального взгляда халач-виника и скользнул за спины своих соратников. Тутуль-Шив внутренне напрягся. «Кто же это мог быть? — с тревогой думал он. — Я определенно знаю этого человека, и он наверняка хорошо знает меня. Хунак Кеель и не думал вести мирных переговоров. Он что-то замышляет против меня. И по его замыслу я должен был прибыть в Чичен-Ицу. Что ж, я готов встретиться со своим врагом». Слова жреца возымели действие. Взяв себя в руки, Хунак Кеель снова наклонился к камню.

— Мы хотели объединить свои силы против диких племен, пришедших сюда из Диких земель, но Ах-Суйток-Тутуль-Шив доказал, что и в одиночку может справиться с грозным врагом. Для чего нам теперь этот союз?

Великий человек Ушмаля разрушил его своим копьем.

— Великий человек Ушмаля своим копьем защитил и наши земли, — попытался остановить ссору Чак Шиб Чак.

— Что ж, если непобедимый Ах-Суйток-Тутуль-Шив еще нуждается в союзе с Майяпаном, я готов встретиться с ним завтра у Священного колодца, после того, как боги примут у себя посланцев.

С этими словами молодой правитель Майяпана в сопровождении многочисленной свиты покинул трибуну, так и не дождавшись начала игры.

— Хунак Кеель никогда не будет искать союза с Ушмалем.

— Прошло не так много времени после смерти Иш-Цив-нен, — Чак Шиб Чак говорил ровным тихим голосом, пытаясь не вызвать раздражения вспыльчивого племянника. — Он до сих пор не может забыть ее.

— Тем хуже для него, — вспыхнул Тутуль-Шив. Так же, как и Хунак Кеель, он до сих пор страстно любил свою жену и ни с кем не желал делиться даже памятью о ней. — Я уже слышу, как бьют боевые тункули Ушмаля.

Услышу ли я наряду с их боем призывную игру военных труб Чичен-Ицы?

— Не думал я, что когда-нибудь придется сказать тебе об этом, — Чак Шиб Чак тяжело вздохнул. — Многих врагов я отправил к богам, мое тело покрыто шрамами, добытыми в сражениях. Я знаю, мне недолго осталось пребывать на этом свете, — старый воин с трудом подбирал нужные слова. — Мы могли бы объединить свои силы против охотников. Междоусобица только на руку нашим врагам. Пора забыть старую вражду. К тому же этот год был щедрым на урожай и …

— Мне не о чем больше говорить с халач-виником Чичен-Ицы. О своих подвигах пускай поведает великим правителям страны Чен, которые до конца дней не утратили воинственного духа, — Тутуль-Шив указал на сочные красочные росписи, свидетельствующие о былой доблести правителей страны Чен.

С этими словами он покинул свое ложе. За его спиной снова ударили тункули, возвещая о начале Священной игры.

Солнце уже клонилось к западу, когда над трибунами тлачтли от охваченного пламенем каучукового мяча поднялся черный дым — предвестник жертвоприношения. Иногда, нарушая махровую тишину дворцовых залов, до халач-виника, словно из невообразимого далека, из другого мира, доносился шум трибун. Но ни сама игра, ни ее острые моменты, сопровождаемые ликованием толпы, даже сам исход матча уже не интересовали Тутуль-Шива. Повелитель Ушмаля в глубоком молчании ждал известий, от которых зависела его жизнь.

В полдень после неприятного разговора со своим дядей Чак Шиб Чаком он вызвал к себе генерала Кумиль-Ах-Попа.

— Не раз в бою ты доказывал нам свою преданность.

Готов ли ты дальше верой и правдой служить нам?

— Повелитель Времени, знамение Солнца, посланец богов, своим сиянием вы затмеваете всех великих правителей Земель фазана и оленя, только ваше божественное сияние, ваше покровительство удерживает богов от неминуемой расправы над народом шив. Прикажите, и завтра я стану к жертвенному алтарю, чтобы предстать перед богами, — не смея поднять головы, Кумиль-Ах-Поп распластался у ног своего повелителя.

Тутуль-Шиву понравилась учтивая речь молодого полководца.

— Встань, доблестный Кумиль-Ах-Поп, пришло время воплотить в действие наш план. Среди даров, предназначенных для халач-виника Чичен-Ицы, ты найдешь оружие для наших воинов, которые все это время исполняли роль рабов.

— Повелитель страны Пуук прикажет расправиться с Хунак Кеелем?

— Нет. Мы не будем нарушать священных традиций наших предков. Никто из наших воинов не поднимет на гостей своего оружия в праздник Нового огня. Оно нам может понадобиться за стенами священного города.

Когда все будет готово, ты сообщишь нам.

В то самое время, когда гул толпы известил о приближении церемонии жертвоприношения капитана проигравшей команды, полог занавески внезапно колыхнулся от прикосновения чьей-то руки, и в комнату, где в тревожном ожидании сидел халач-виника, спиной вперед проник Кумиль-Ах-Поп. Тутуль-Шив вздрогнул.

Ему почудилось, что когда-то он уже переживал нечто подобное. Он будто бы даже знал, о чем сейчас скажет его генерал. Он внутренне напрягся. Несмотря на то что кроме него и преданного ему военачальника никого в комнате не было, Тутуль-Шиву показалось, что за ним непрерывно следят чьи-то глаза. Вскоре он нашел их.

Глупая птица, что он купил на базаре, искоса таращилась на него. Тутуль-Шив подал знак Кумиль-Ах-Попу, позволив говорить.

— Все готово, мой повелитель, воины ждут вашего приказа.

Ни один мускул на мужественном лице великого правителя не дрогнул, лишь еле уловимый вздох облегчения вырвался из его уст.

Улицы Чичен-Ицы быстро пустели. Толпы простого люда спешили покинуть площади священной столицы, оставляя их своим истинным владельцам — богатым купцам, знатным вельможам, жрецам, правителю города и, конечно же, великим богам, чьи обители-храмы возвышались на невиданных по своей величественной красоте громадах пирамид. Крестьяне, ремесленники, артисты, простые негоцианты с факелами в руках, зажженными жрецами в честь священного праздника, торопились в свои хижины или пополь-на на окраине города, чтобы в свете масляных светильников еще долго обсуждать сегодняшнюю игру. Среди этой пестрой толпы несли и палантин правителя страны Пуук. Скрыв свои наряды под одеянием попроще, будто он купец или сын знатного вельможи, вышедший на вечернюю прогулку, Тутуль-Шив не привлекал особого внимания. Роскошь его носилок скрадывали сгущающиеся сумерки и плотное кольцо воинов. Так и не узнанный в толпе, повелитель Ушмаля без всякого труда добрался до старого дворца Чичен-Ицы. Там его уже поджидал отряд, который он отправил сюда чуть раньше.

— Великий Ах-Суйток-Тутуль-Шив, повелитель страны Пуук, мои солдаты заметили большое войско на выходе из города, — в упавшем ниц солдате халач-виника узнал того самого ал холпопа, предупредившего его в сельве о появлении врага.

— Кто они?

— Воины Майяпана. Я слышал, как они говорили о могущественном карлике. Завтра во главе своего войска он прибудет к стенам Чичен-Ицы.

— Если ты ошибся, ты пожалеешь о том, что родился на этот свет. Как ведет себя враг, скрыты ли его позиции?

— Они не ждут вашего появления, справедливейший Ах-Суйток-Тутуль-Шив, — ал холпоп выглядел испуганно, но голос его был тверд. — На том холме находятся передовые отряды противника.

Тутуль-Шив посмотрел на возвышенность в тысячи шагах от себя. Он хорошо знал эти места. За холмом тянулась узкая полоса открытой местности, граничащей с сельвой. Если овладеть этой высотой, можно занять неплохую позицию. К тому времени, когда сюда прибудет войско охотников, им достанутся лишь труппы их союзников. Тутуль-Шив обернулся к Кумиль-Ах-Попу:

— Возьмешь тридцать у-какиль-катун[23]. Тремя группами они окружат передовое охранение на холме и, соблюдая полную тишину, перебьют всех до единого. Мы пойдем следом.

Впервые Кумиль-Ах-Поп осмелился посмотреть в глаза своему господину. Удивление и смущение выражал его взгляд.

— Повелитель Времени, жены уже давно испекли тортилльи для своих мужей. Прикажете напасть на рассвете?

— Выступать немедленно, — халач-виника говорил столь категорично, что генерал понял: скажи он против хоть одно слово, и сам поплатится жизнью. Уже не первый раз вассалы Тутуль-Шива сталкивались с тем, как попирали их вековые традиции. Знал об этом сейчас и халач-виника, распорядившись атаковать врага в ночное время. Но как еще он мог поступить? Тутуль-Шив чувствовал, что мир, к укладу которого он также привык, неотвратимо меняется. Войны, которые велись раньше только ради захвата пленных, стали более кровавыми, бессмысленными. Все реже крестьяне, набранные в ополчение, возвращались к своим семьям, чтобы возделывать поля, все дальше в поисках наживы уводила их тропа войны от своих домов. Дорога богов лишь утвердила халач-виника в том, что грядут великие перемены и тот, кто первым сможет принять их, будет править миром. Однако Тутуль-Шив был одинок в своих взглядах. В глазах своих подданных он не только созидал новый мир, но и разрушал вековой уклад, сея смуту в душах людей.


Схватка была короткой. Выждав, пока женщины, кормившие передовое охранение Майяпана, спустятся в базовый лагерь, а солдаты, ничего не подозревая, устроятся на ночлег, воины Ушмаля, словно вихрь, налетели на вражеские позиции…

Солдаты Тутуль-Шива, стекавшиеся небольшими группами к руинам старого дворца, теперь открыто, организованными колоннами поднимались на холм. Сам халач-виника, заслав во вражий стан ах-шак-катун, думал, что же предпринять дальше. Лагерь Хунак Кееля был разбит в стороне от сакбеооб, и дорога на Ушмаль была открыта, но грозный правитель страны Пуук даже не помышлял о позорном бегстве. Он вернется в город своих предков триумфатором, разбив войско вероломного правителя Майяпана. Тутуль-Шив понимал, что сейчас как никогда удобно напасть на стан неприятеля. Ведь враг не предполагал о противнике у себя под боком, тем более о ночном штурме лагеря. С другой стороны, халач-виника не мог не видеть растущего недовольства среди своего воинства. Слишком часто он заставлял солдат действовать наперекор обычаям предков. И, словно в подтверждение его мрачных мыслей, как и в канун сражения с Ош-гулем, где-то в лесной чаще застонала моан — вестница злого рока. К Тутуль-Шиву приблизился Кумиль-Ах-Поп.

— Повелитель, скоро прибудут последние из воинов.

Мы ждем ваших указаний.

Тутуль-Шив колебался, но тут откуда-то из темноты до него донеслась взволнованная приглушенная речь и чьи-то торопливые шаги. В свет его палантина ворвался солдат. Его плечо было наспех перевязано, а пальцы крепко сжимали рукоять окровавленной палицы. Солдат пал ниц.

— Великий повелитель страны Пуук, позвольте говорить недостойному вашего взгляда.

— Говори.

— Ваш уход из Чичен-Ицы уже не секрет. Сюда идут воины, много воинов. Они на всех улицах священного города. Из нашего отряда мне одному удалось вырваться.

— Кто они? Как им удалось незамеченными войти в город?

— Охотники. Они появились ниоткуда. Их ведет карлик.

— Где же воины страны Чен, или они вступили в сговор с охотниками?

— Хунак Кеель предал великого человека Чичен-Ицы. Он пленил его у западного колодца. Халач-виника страны Чен в руках у диких людей.

— И поэтому одна из сильнейших армий Земель фазана и оленя сдалась этому лживому порождению Болон-Тику, псу преисподней Ош-гулю?! — Тутуль-Шив вскочил. Он был в ярости. — Отвечай, так ли это?

— Да, мой повелитель, это так.

Недоумение солдата еще сильнее взбесило Тутуль-Шива. Всем своим видом он будто говорил: «Ведь так было всегда. Для победы в сражении было достаточно пленить халач-виника неприятеля». Ну уж нет, с ним, великим человеком Ушмаля, этого не случится!

— Что ты скажешь на это, Кумиль-Ах-Поп? — обратил он свое перекошенное от гнева лицо к генералу. — Ошгуль не будет дожидаться рассвета.

— Мы ждем указаний, повелитель Времени.

И, словно команда к действию, со стороны погруженного в темноту города раздались игра флейт и зазывный бой боевых тункулей. Воины Ушмаля спешно выстраивали свои боевые порядки, когда наблюдатели доложили, что в стане Майяпана тревога. Медлить было нельзя.

Когда под предводительством Тутуль-Шива наспех построенные воины ринулись на врага, из леса донеслось злобное уханье ненавистной моан…

### Глава 6

Прошло десять кин с той поры, как из ловушки, расставленной Ош-гулем и его союзником Хунак Кеелем, вырвался Тутуль-Шив.

Это была хорошо продуманная и спланированная операция, в которой воинам Майяпана отводилась определенная роль. Что изначально планировали враги, Тутуль-Шив так и не узнал. Зато понял, что основательно спутал их замыслы, покинув город. Это было видно по тому, как спешно вошли в Чичен-Ицу охотники.

Но кто предупредил самого Ош-гуля о планах Тутуль-Шива, также оставалось загадкой. Поспешность, с которой выступил на врага халач-виника, стоила жизни трети его воинов уже на подступах к укреплениям Майяпана. Тутуль-Шиву удалось избежать позорного плена, но свой трон в Ушмале сохранить он уже не мог. Ополченцы из числа крестьян, оставшиеся в живых, бросили своего господина. Ведь это была война посланцев богов на Земле. Они выполнили свой долг перед великим человеком Ушмаля и теперь возвращались к своим семьям возделывать пашни. Так было всегда. Сменяли друг друга грозные владыки, предавались забвению некогда шумные города, но при любом правителе, во все времена оставался незыблемым вековой уклад, установленный великими богами. На все их воля.

На что теперь народу страны Пуук господин, утративший благосклонность богов? Ведь теперь он почти ничем не отличается от простых смертных. Халач-виника страны Пуук должен был погибнуть в этом сражении вместе со своими воинами или, попав в плен, отдать свою кровь богам. Не пристало великому правителю и воину бегать по лесам, словно трусу. Нет ничего прекраснее для воина, чем смерть в бою, когда ты еще молод и полон сил, и нет хуже смерти от старости, когда, утратив вкус к жизни и женщинам, твое больное тщедушное тело становится бременем для всего твоего рода. Так думали крестьяне, возвращаясь в свои деревни.

Эти мысли терзали и Тутуль-Шива. Он не боялся смерти и был готов принять ее, но только не от руки ненавистного карлика. Он вырвет сердце из груди ненавистного колдуна и восстановит свое славное имя, ради этого он готов на любые испытания. Но готовы ли на лишения его воины? Станут ли они слепо подчиняться своему господину, утратившему в их глазах свой божественный блеск? Минуя селения, под прикрытием девственных лесов Тутуль-Шив с преданными гвардейцами из ордена Орла тайными тропами пробирался на запад, туда, где, по слухам, еще оставались верные ему города Кабаху, Сайи и Лабна. С их поддержкой он надеялся вернуть себе трон. Скитание в непроходимых, кишащих ядовитыми гадами джунглях обессилило и без того малочисленный отряд Тутуль-Шива. Охота на птиц из духовых трубок не приносила особого успеха, крупный зверь не попадался, а ставить хитроумные ловушки и ждать, когда в них угодит какая-нибудь живность, было слишком опасно — буквально по пятам за ними шли воины Ош-гуля. Никакие хитрости или ловушки, которые расставляли гвардейцы халач-виника, не могли сбить со следа врага. Оставленные в засадах солдаты или посланные вперед ах-шак-катун никогда не возвращались.

Будто весь лес наводнили вражеские глаза, следившие за бегством Тутуль-Шива. Словно за каждым деревом или кустом стояли призраки-убийцы карлика.

Бегство Тутуль-Шива становилось невыносимым. Его солдаты выглядели изможденными и больными. Доведенные до полуобморочного состояния, они все чаще останавливались на привал. Каждый раз, вглядываясь в их ввалившиеся, потускневшие от усталости глаза, халач-виника гадал, выдержат ли они еще один день этой безумной гонки. Но они держались. Снова и снова после четырех часов тревожного забытья они молча поднимались и, будто безмолвные тени, скользили в расстилавшемся по земле предутреннем тумане, вспугивая стайки птиц, иногда нарушая сон вездесущих обезьян. Тутуль-Шив не мог насладиться даже таким отдыхом. Каждый раз, когда боги сна забирали его к себе, ему снился один и тот же кошмар. В нем раскрашенная рожа Ош-гуля произносила единственное слово: «акбаль», а затем покрытой гнойниками рукой карлик хватал его за шею…

На этом месте халач-виника всегда просыпался. И всякий раз, когда он вытирал со лба холодный пот, где-то ухала предвестница несчастья, будто бы насмехаясь над ним, скрытая в листве под черным покрывалом ночи.

За все время их бегства халач-виника и его измотанные солдаты довольствовались лишь кореньями, грибами, медом диких пчел да листьями валапохи, которые жевали, чтобы хоть как-то утолить жажду.

К вечеру десятого кина отряд из двадцати человек, оставшихся в живых, вышел на окраину деревни близ города Кабаху. Деревня ничем не отличалась от любого другого селения простых людей Земли фазана и оленя: легкие небольшие дома из дерева или переплетенных прутьев на каменном фундаменте, три-четыре улья у каждого из них да несколько фруктовых деревьев. Коегде стояли клетки с домашней птицей, кто-то выращивал на мясо бесшерстных собак. Выставив охранение, воины гурьбой ввалились в большой дом на окраине села. Вокруг каменного очага на деревянных сиденьях ужинала семья из четырех человек. Позабыв о еде, они некоторое время с недоумением или даже страхом смотрели на воинов. Наконец сухой жилистый мужчина с нефритовой бусинкой в носу, судя по всему, глава семьи, без лишних расспросов пригласил непрошеных гостей к очагу.

Придя в себя, его жена бросилась к глиняным горшкам, стоящим на столах вдоль стены. Возле трапезного стола, как того требовал обычай, стояла молодая девушка лет пятнадцати. Она ухаживала за парнем, который своим видом напоминал зятя, по существующему закону отрабатывавшего супружеский долг на поле родителей своей молодой жены. Вперед выступил Тутуль-Шив. Несмотря на лишения последних дней, он не потерял благородной стати, а его одежда и тиара из перьев кацаля не утратили своего великолепия. При виде правителя ноги у хозяйки подкосились. Пытаясь ухватиться свободной рукой за голую стену, она осела на пол, опрокинув стоящую в углу ак — плетеную корзину, пальцы ее разжались, и из ослабевших рук выскользнул горшок прямо на рассыпавшиеся из корзины зерна маиса. По комнате поплыл кислосладкий запах балче[24]. Однако уже через минуту, опомнившись, хозяйка вместе с остальными домочадцами распласталась ниц у ног повелителя.


Тщательно вымазав свернутой в трубочку тортилльей со стенок горшка остатки мяса с овощами, Тутуль-Шив сделал еще один глоток балче и вышел из хижины. Всем воинам не хватило места у очага. Меняя друг друга, они заходили внутрь, чтобы наконец вознаградить себя вкусной едой и обильным питьем за долгие дни лишений в джунглях. Халач-виника прошел мимо осиротевшей клетки, где еще совсем недавно хозяева держали двух откормленных бесшерстных собак, зато теперь на шее гостеприимной хозяйки красовалось великолепное жемчужное ожерелье. Этот короткий привал, вкусная еда и обильное питье вновь вернули Тутуль-Шиву былую уверенность. Хмельное балче шумело в голове, и уже не таким безнадежным представлялось халач-винику будущее. Его подданные не забыли о своем повелителе. Он объединит силы городов-вассалов и снова поведет свой народ, чтобы на этот раз одержать победу над охотниками. Затем он воздаст богам щедрые жертвоприношения. Ош-гуль будет долго умирать на жертвенном алтаре… Вот только эта проклятая моан! Злобное уханье рассеяло страну грез халач-виника, вернув его на опустевший, укрытый плотным ночным покрывалом двор. Узкая полоска света тускло мерцала под занавеской у входа в хижину. В ее колеблющемся свете промелькнула чья-то тень. Тутуль-Шиву стало не по себе от одиночества и внезапно подкатившей волны страха.

— Кто здесь? — дрогнувшим голосом спросил он, устыдившись мимолетной слабости. И вновь раздался ненавистный смех моан, от которого мороз шел по коже.

Темень вокруг халач-виника сгущалась. Даже свет полной луны не мог рассеять ее плотную пелену, окутавшую маленький дворик. Откуда-то из темноты послышались приглушенные вскрики. Тутуль-Шив попытался позвать охрану, но слова застряли у него в горле. Он хотел сделать шаг, но тяжелые, словно налитые свинцом ноги не слушались его. И вдруг мир взорвался звуками. Тысячи невидимых инструментов ударили разом, обнажая натянутые нервы. Казалось, ввергнутый в преисподнюю, Тутуль-Шив попал в окружение девяти богов на музыкальное представление, устроенное в честь его погребения.

Это пение темного царства становилось то громче, то пропадало совсем, чтобы возникнуть вновь. Жуткая мелодия приводила в животный ужас все его человеческое естество.

Под этот аккомпанемент из клубившейся тьмы навстречу Тутуль-Шиву вынырнула когтистая рука из ночного кошмара. Она казалась порождением самого Болон-Тику. Узловатые пальцы-когти напоминали совиную лапу. Чешуйчатая розоватая кожа была усеяна множеством маленьких гнойничков. Лапа бросила Тутуль-Шива в проем жилища. Хижина оказалась гораздо просторнее, чем прежде. Халач-виника мутило. Голова кружилась, а во рту стоял неприятный горьковатый привкус. Все плыло перед его взором. Стены хижины расширялись или исчезали вовсе, чтобы затем стиснуть пылающее лихорадкой тело Тутуль-Шива бесконечно длинным коридором, уходящим в глубь непомерно разросшейся хижины. На протяжении всего пути халач-виника преследовали отмеченные печатью смерти, полные страдания лица незнакомых людей. Они смотрели на него ввалившимися глазницами, а их синие полуоткрытые рты пытались что-то сказать, предупредить, но вместо этого до Тутуль-Шива долетали лишь нечеткие обрывки фраз.

Наконец коридор вывел его к очагу в центре хижины, которая вновь обрела свои прежние размеры. Только известных ее обитателей уже не было. Во главе одинокого столика, скрестив ноги, сидел Ош-гуль. Почему-то это не удивило Тутуль-Шива. И он догадывался почему. Едва переступив магический порог хижины, Тутуль-Шив не мог чувствовать, говорить, ходить и вообще что-либо делать без участия чьей-то железной воли, диктующей ему свои указания.

Любезно улыбнувшись, карлик жестом пригласил халач-виника к столу. Не чуя под собой ног, он уселся напротив карлика. В следующее мгновение Ош-гуль сказал:

— Как видишь, Кукульцин, ты проиграл последнее сражение. Скоро я буду владеть всеми Землями фазана и оленя. Я уничтожу всех магов желтого ордена и тех, кто когда-либо слышал о нем. Я приближу грядущий век Кецалькоатля.

— Глупец, — Тутуль-Шив сделал открытие: оказывается, он мог говорить. Но это были не его слова и не его голос. Это был голос учителя Кукульцина. — Ты знаешь, что с некоторых пор мне доступна Дорога богов.

Так вот, тот, кого ты ждешь, сметет все на своем пути, не оставив камня на камне от Земли фазана и оленя, а тебя и твоих приспешников сотрет в порошок. Нам, смертным, не дано знать, в какой ипостаси вернется Кецалькоатль. Будет ли это Великая засуха или многотысячная армия белых людей с заросшими, как у обезьян, лицами, верхом на чудовищных животных.

— Я тебе не верю. Как ни старайся, я не поддамся на твои уловки. Мне достаточно протянуть руку, чтобы покончить с тобой раз и навсегда. Ты сделал неправильный выбор, Кукульцин. Ах-Суйток-Тутуль-Шив слаб и недальновиден. Его страсть к реформам способна пробудить в подданных только неуверенность и страх. Поэтому люди платят ему тем же, чем он платит богам, — изменой.

— Посмотрим, чем воздаст тебе за твою преданность твой бог. Те реформы, которые воцарятся здесь вместе с воинами Кецалькоатля, принесут ужасы пожарищ, эпидемий и кровопролитных войн. Наша вера будет попрана, а сами боги…

— Хватит! Я довольно наслушался твоих россказней.

Все, что я хотел тебе сказать, — это то, что Тутуль-Шив обречен, как и ты. Прощай.

— Нет, это еще не конец!

Тутуль-Шив как бы со стороны равнодушно взирал на то, как неестественно длинная рука Ош-гуля протянулась через стол, чтобы сорвать с его шеи амулет. Обезображенное шрамом лицо карлика излучало торжество победы, как вдруг косая кровоточащая рваная рана полоснула его правую щеку. Ош-гуль вскрикнул, закрыв руками забрызганное кровью лицо. В то же мгновенье Тутуль-Шив очнулся. Он лежал неподалеку от входа в хижину. Около него в смертельной схватке сошлись две птицы — орел и сова. Снова, как и в его недавнем сне, орел брал верх, а совиная голова была забрызгана кровью. На шум борьбы выбежали Кумиль-Ах-Поп и несколько гвардейцев. Сова, испустив истошный крик, взмыла вверх и сгинула в ночи. Когда халач-виника снова взглянул на двор — орла уже не было. Подхватив своего правителя под руки, гвардейцы втащили его в хижину.

— Измена! — прохрипел Тутуль-Шив. — К оружию!

Оставив ослабшего правителя перепуганным домочадцам, гвардейцы высыпали наружу. Вскоре с улицы донеслись звуки ожесточенной схватки. Дрожащими непослушными пальцами халач-виника сковырнул пробку с амулета и высыпал себе на ладонь желтоватый порошок.

— Только бы успеть, у меня мало времени, — шептал он. Забившись в дальний угол, хозяева хижины с удивлением наблюдали за тем, как великий человек страны Пуук, словно заправский шаман, читал заклинания, посыпая частички порошка в камин, где еще теплился слабый огонь. Иногда он бросал хищные взгляды на попугая, сопровождавшего его во время бегства. Словно чувствуя скорую кончину, птица билась в клетке, наполняя хижину безудержным криком. Через минуту халач-виника растирал глаз несчастной птицы с остатками порошка, странно приговаривая:

— Будешь знать, как подсматривать, глупая птица.

Одним махом проглотив полученную массу, потерявший рассудок некогда могущественный халач-виника страны Пуук упал замертво.


Ах-Суйток-Тутуль-Шив лежал в храме на полу возле алтаря, с которого на него равнодушно смотрела маска бога Чаака. Он узнал это место. Это был храм Судьбы.

Отсюда вместе с его учителем Кукульцином они тридцатью днями ранее отправились по Дороге богов. Но что он здесь делает? Как сюда попал? Постепенно в памяти Тутуль-Шива всплыли события последних дней.

Он вспомнил свое бегство, деревушку и как после сытного ужина вышел во двор хижины… Потом чье-то ледяное дыхание и долгое падение вниз, во время которого мимо пронеслась вся его прошлая жизнь, но не та, к которой он привык, а другая, доселе ему недоступная — ее изнанка. Совсем с другой стороны он увидел своего любящего отца, которого так и не понял в той своей прошлой жизни, фанатичного чилама Кукульцина, бросившего себя самого и многих других на алтарь великой идеи. Были там казненные без вины друзья и обласканные предатели. Как оказалось, он зачастую не тех людей согревал своим теплом, недостойным воздавал почести, преданных отдалял, а чужих одаривал. Самым чудесным образом Тутуль-Шиву открылись помыслы, желания и мотивы каждого человека, будто он сам на мгновенье мог стать кем угодно. И это откровение лишило халач-виника малейшего желания осуждать или оправдывать кого бы то ни было. Тутуль-Шив вдруг осознал, что все, кого он знал в этой жизни и еще узнает, — самые обычные люди. Не было и не будет среди них никого, кого бы боги не одарили всеми человеческими страстями. Им был подвержен и он сам — Ах-Суйток-Тутуль-Шив, наместник бога на Земле. У всех людей были свои достоинства и слабости. У каждого имелись свои «святые» цели, «благие» намерения, «вечные» ценности и вера в то, что он лучше других знает, что есть добродетель и сколько ее причитается каждому человеку в отдельности. Поэтому поступки людей нельзя было просто оценить: вот это хорошо, а это плохо. Ведь то, что для одних было благом, для других могло обернуться несчастьем. По-своему видел этот мир его дядя Хун Йууан Чак, большую часть своей жизни проживший в тени своего старшего брата Чак Шиб Чака, мечтавшего о троне Чичен-Ицы. Свои «праведные» мотивы были и у мятежного Тумуль Кин Йоки, и у многих, многих других…

— Ты, конечно, удивлен, почему ты здесь, — Тутуль-Шив не заметил, как в храме появился Кукульцин. Лицо его было хмурым и неприветливым. — Ты, нерадивый ученик, мог бы сейчас погибнуть вместе со своими солдатами от рук охотников. И в этом случае орден желтых магов навсегда прекратил бы свое существование. Пока мне еще под силу исправить то, что ты натворил. Но для этого на время я перемещу свое уай в твое тело.

— Ты думаешь облагодетельствовать меня, учитель? — усмехнулся Тутуль-Шив. В его словах уже не было былого почтения. — Довольно лжи. О том, что рано или поздно тебе понадобится мое тело, ты знал еще до того, как передал мне свой талисман. — Тутуль-Шив попытался встать, но тело его не слушалось, как если бы чьято невидимая сила удерживала его на месте. Он оставался неподвижен. Ощущение своей беспомощности испугало его. Справившись с ледяной струйкой, пробежавшей по хребту, ему удалось на некоторое время взять себя в руки.

— Ты прав, — Кукульцин сбросил маску праведника.

Его, казалось, не задевал оскорбительный тон своего ученика. — И если б ты чаще пользовался снадобьем и прибегал к помощи моих советов, то это произошло бы гораздо раньше. Связанный по рукам твоим упорным нежеланием помочь себе, я лишь изредка мог вмешаться.

— Опять ложь, — в голосе халач-виника звучали жесткие нотки. — Ты все спланировал заранее. И даже если ко мне приходили на помощь, то только чтобы спасти мое тело, столь необходимое тебе. А вовсе не поправить обстоятельства, в которые ты сам каждый раз втягивал меня обманом. Расскажи ты мне сразу обо всех моих врагах и их планах, и на сегодняшнем пиру играли бы флейты из их костей, а бой тункулей, обтянутых их кожей, открывал бы игру в пок-а-ток в честь великих богов.

— Возможно, все так и было бы, но теперь я сам уничтожу колдуна и верну трон законному правителю страны Пуук, то есть мне. — Его глаза сузились, а лицо исказил оскал. — Веками мой царственный род правил этими землями, пока предки твоего отца не залили кровью этот благодатный край. На ее запах, словно падальщики, потянулись братья черного ордена. Я подожду, пока этот самоуверенный жрец не стравит между собой халач-виников всех царств Земель фазана и оленя, а затем избавлюсь от него самого. — Кукульцин улыбнулся, словно давая понять, что разговор окончен и надо переходить к действию.

— Постой, — Тутуль-Шив попробовал пошевелиться, однако невидимая сила удерживала его на каменном полу. Он поймал на себе торжествующий злорадный взгляд своего учителя. Парализованный, не в силах хоть как-нибудь противопоставить одержимому чиламу, он впервые в жизни по-настоящему испугался. — Что теперь будет со мной? — халач-виника уже не мог сдерживать дрожь в голосе.

— Останешься здесь, — Кукульцин безразлично пожал плечами. — Настанет время, и эта фреска займет достойное место в храме Чаака, — он ехидно кивнул на дальнюю стену. Теперь к картине с жертвоприношением Тутуль-Шива добавился другой сюжет: из вод жертвенного сенота, окруженный божественным сиянием, вышел тот, кто совсем недавно был посланцем богов. Пати крестьянина Тутуль-Шив сменил на подобающий великому правителю наряд. Он восседал на вершине пирамиды. Отовсюду к ее подножию тянулись длинные вереницы связанных между собой рабов. Справа и слева от пирамиды были изображены сцены кровавых и жестоких сражений и, наконец, пленения вражеского царя — Ош-гуля. Он тоже оказался на вершине главной пирамиды города Ушмаль, куда так стремился попасть. Но только теперь был в качестве раба, а не повелителя. Его тело возлежало на жертвенном алтаре. Четверо чаакообов сильно перегнули его, вдавливая руки и ноги в залитый кровью каменный пол. Последнее, что видят слабеющие глаза Ош-гуля сквозь боль, терзающую все его тело, — это трепещущее сердце в поднятой руке накома.

Кукульцин с удивлением посмотрел на фреску. Он не был готов к развитию событий, живописно предсказанных на стене. Он невольно сделал шаг по направлению к фреске, но, передумав, подошел к беспомощному Тутуль-Шиву и, склонившись над ним, протянул руку к амулету.

Соскользнувший рукав его белой хламиды обнажил покрытую нарывами когтистую кисть. В это время, оглашая стены грозным клекотом, в храм ворвалась ширококрылая птица…

### Глава 7

Солнце уже клонилось к западу, когда над трибунами тлачтли от охваченного пламенем каучукового мяча поднялся черный дым — предвестник жертвоприношения. В то самое время, когда гул толпы известил о приближении церемонии жертвоприношения капитана проигравшей команды, полог занавески внезапно колыхнулся от прикосновения чьей-то руки и в комнату, где в тревожном ожидании сидел халач-виника, спиной вперед проник Кумиль-Ах-Поп.

— Все готово, мой повелитель, воины ждут вашего приказа.

Тутуль-Шив поднялся, медленно подошел к клетке, свисающей с потолка на украшенной перьями веревке, и некоторое время смотрел на попугая, беззаботно перебирающего массивным крючковатым клювом маисовые зернышки. Со стороны можно было подумать, что хозяин просто наблюдает за своим любимцем. Тутуль-Шив осторожно достал попугая, внимательно осмотрел его со всех сторон и резким движением свернул ему голову. Несчастная птица не успела издать ни звука. С видом, будто он проделывает такое каждый раз перед сном, халач-виника вернулся в свое кресло.

— Слишком много болтает, — с беззаботным видом сказал он, взглянув в сторону безжизненного тельца с неестественно выгнутой шеей. И, обратившись к генералу, сказал:

— Кумиль-Ах-Поп, готов ли ты умереть за своего господина?

— С радостью, мой повелитель.

— Слушай меня внимательно. От того, насколько точно ты выполнишь мой приказ, будет зависеть жизнь не только твоего повелителя — наместника Солнца на земле, но и всего народа Земли фазана и оленя, — выдержав многозначительную паузу, Тутуль-Шив продолжил. — Завтра с первыми лучами солнца жители Чичен-Ицы и страны Чен узнают о своем новом великом человеке Хун Йууан Чаке. Также они услышат имя нового посланца к богам — Ах-Суйток-Тутуль-Шива.

Генерал вздрогнул как от удара боевой дубинки, спина его выпрямилась, и он, на мгновенье подняв голову, невольно взглянул на своего солнцеподобного повелителя.

— Ты не ослышался, — продолжил халач-виника, заметив его изумление. — Хун Йууан Чак предал своего брата. Он заручился поддержкой охотников в обмен на нашу голову. С восходом солнца войско Ош-гуля наводнит улицы Вечного города.

— Прикажите, и я принесу их головы, — голос Кумиль-Ах-Попа дрожал от гнева.

— Разве мы не велели тебе быть внимательным?! — то, как это произнес халач-виника, заставило генерала вжаться в ковер на каменном полу. Краем глаза он увидел трупик попугая и исполнился уверенности, что это же сейчас произойдет и с ним. Однако, вопреки ожиданиям, сурового наказания не последовало. Напротив, смягчившись, Наместник бога на Земле сказал:

— Мы ценим твою преданность и в знак нашей признательности даем тебе право выращивать два дерева какао.

Это была неслыханная щедрость.

— Прежде всего ты отправишь самого быстрого воина в Ушмаль. В знак его полномочий дашь ему нож, который мы подарили тебе. Пусть он скажет нашим верным батабам, что через три дня к городу подойдет войско Ош-гуля.

Мои храбрые солдаты должны встретить его у пирамиды Чаака, — Тутуль-Шив хитро улыбнулся и выложил подробный план сражения. — А сейчас ты должен незаметно вывести воинов из города. Будь осторожен, на выходе стоят воины Майяпана. Никто не должен видеть вас. Ты будешь укрываться в сельве шесть дней. Что бы ни случилось, какие бы известия ты ни получил, — сиди, ничем не выдавая своего присутствия. На шестой день с восходом солнца ты вернешься в Чичен-Ицу. Как и полагается посланцу богов, я буду в храме тысячи колоннад. Там будет и Хунак Кеель со своими немногими воинами у-какилькатун. Ты пленишь их. Все ли тебе понятно?

— Да, повелитель Времени.

— Ступай.

Кумиль-Ах-Поп был потрясен. Каким образом его повелителю стало известно об измене, охотниках и войске Майяпана? Как и все подданные великого человека Страны низких холмов, он знал, что наместники богов обладают даром общения с духами. Нередко они призывали к себе жрецов для толкования знаков, посланных свыше, иногда приносили в жертву богам кровь из своей крайней плоти и тогда, входя в транс, сами общались с духами. Не всегда духи давали прямые ответы. И успех задуманного зависел от того, насколько верно были истолкованы посланные знаки. И тогда вмешивались чиламы или ах-кин-маи. Но то, как обстоятельно описал события предстоящих дней Ах-Суйток-Тутуль-Шив, не походило на простое общение с духами. Это выглядело так, будто великий человек Ушмаля не только ясно видит будущее, но и сам творит его. Неужели халач-виника Ушмаля хочет отправиться к богам по Колодцу смерти? Каждый год после ритуального омовения в бане юношу или девушку сбрасывали в этот колодец. Три дня и три ночи жрецы дежурили у его края в ожидании того, что посланец вернется обратно с изъявлением воли богов. Но еще никто не возвращался из их обители. Для чего же добровольно идти к богам, как не с целью вернуться обратно? Преисполненный чувства благоговения и суеверного страха перед своим повелителем, Кумиль-Ах-Поп незамедлительно отправился исполнять его волю.

Закрыв лицо руками, Тутуль-Шив сидел в кресле, готовя себя к предстоящим испытаниям. Было утро, когда в коридорах дворцовых комнат послышалась твердая поступь торопливых шагов. Отступать было некуда.

Гордо вскинув голову, халач-виника ждал появления врага. Чья-то рука решительно отдернула занавеску, и в комнату ввалилось с десяток солдат в стеганых хлопковых панцирях. Они крепко сжимали в руках копья и дубинки, утыканные острыми лезвиями из обсидиана.

По боевому раскрасу и украшению из перьев Тутуль-Шив узнал охотников. Он поднялся с кресла и величаво, как и подобает царственной особе, направился к выходу.

При виде могущественного правителя страны Пуук воины смутились. Они расступились, пропуская его, не решаясь приблизиться к важной особе. Так, под конвоем, словно это был почетный караул, Тутуль-Шив вышел наружу. Все пространство около дворца занимали стройные ряды вражеских солдат, а чуть поодаль стояли притихшие жители Чичен-Ицы. Сегодня с первыми лучами солнца им стало известно, что их новый правитель Хун Йууан Чак в честь своего восхождения на престол и праздника Нового огня приносит в жертву богам высокородных персон. Кто эти персоны, ни для кого не было секретом. Тутуль-Шив вышел к трону властителей Чичен-Ицы. В особо торжественные моменты его выносили из тронного зала и ставили на всеобщее обозрение.

В окружении гвардии Чичен-Ицы в праздничном одеянии правителей страны Чен на троне восседал Хун Йууан Чак. Проходя мимо него, Тутуль-Шив с презрением сплюнул. Хун Йууан Чак знаком остановил командира конвоя, замахнувшегося древком копья на плененного халач-виника. Повернувшись к собравшимся на дворцовой площади, Тутуль-Шив твердым голосом произнес:

— Сегодня я отправлюсь к богам, чтобы по прошествии трех дней провозгласить их волю.

В этой короткой фразе было столько непреклонной воли, что даже самый последний дикарь уверовал в это.

Раздосадованный своей оплошностью, Хун Йууан Чак знаком приказал увести Тутуль-Шива до начала жертвоприношения.


Под рев толпы жрец в протянутой к небу руке держал только что замершее сердце.

— Ликуйте, дети Солнца! — его зычный голос был слышен далеко за пределами площади. — Движение небесных тел не прекратилось! Боги даруют вам жизнь еще на семьдесят три цолькина[25]! Солнце взойдет и завтра!

Из вспоротой груди поднимались языки пламени.

Толпа безумствовала. Капля за каплей тягучие багровые струйки медленно сползали по предплечью накома, стекая на жертвенник, залитый кровью сотен несчастных.

Кровь собиралась в желобах вдоль лестницы и, стекая к подножию пирамиды, выливалась багряным ручейком из каменной пасти пернатого змея Кецалькоатля.

Туда же, к подножию пирамиды, по лестнице скатилось обезглавленное тело бывшего правителя страны Чен Чак Шиб Чака. Внизу истерзанный труп уже поджидали служители Кецалькоатля, с ног до головы покрытые синей краской, а из одежды на них был только маштлатль.

Один из жрецов подхватил труп, быстрыми и точными движениями снял кожу и, надев на себя, закружился в священном танце смерти, присоединившись к другим чаакообам, танцующим в своих страшных одеждах.

Не успели закончиться жертвоприношения на главной пирамиде Кукулькана, как после окончания богослужений в святилищах Чичен-Ицы по мощенной камнем белой дороге, ведущей к Священному колодцу, под грохот тункулей и пение флейт отправилась погребальная процессия из паломников со всех сторон Земли фазана и оленя и жрецов, несущих носилки с прекрасно одетыми девушками, будущими невестами бога полей Юм-Каша. Впереди процессии шел великий человек страны Пуук Ах-Суйток-Тутуль-Шив. По обычаю ему полагалось надеть лучшие одежды, чтобы боги благосклонно приняли высокородного властителя. Но по приказу Хун Йууан Чака халач-виника Ушмаля вели на встречу к богам в простом пати крестьянина. Но даже в этой одежде можно было узнать некогда грозного правителя, с гордо поднятой головой шагавшего к Колодцу смерти. Вероломный Хун Йууан Чак, избегая кривотолков, решил прибегнуть к хитрости: мол, в том, что он наместник бога на Земле, нет сомнений, и подтверждением этому служит свергнутый, а значит, и отвергнутый богами его старший брат.

Что же касается Тутуль-Шива, гостя и друга отверженного Чак Шиб Чака, то его божественное происхождение можно было выяснить одним проверенным способом — отправить его по Колодцу смерти в обитель богов. И если через три дня и три ночи он вернется из мутных вод жертвенного сенота, значит, он и есть истинный посланец богов, имеющий право решать судьбы людей, в том числе и тех, кто усомнился в его божественном предначертании. Некоторые правители городов таким способом не раз избавлялись от конкурентов на престол. Из глубин жертвенного сенота еще никто не возвращался. И всетаки Хун Йууан Чак пребывал в смятении. Сказанные Тутуль-Шивом этим утром слова не давали ему покоя.

Как он мог догадаться, что его непременно скинут в Колодец смерти? Почему у правителя Ушмаля такая уверенность в том, что он вернется? Может, это всего лишь одно из проявлений жажды к жизни? Он не раз наблюдал, как обреченные на смерть, обезумев, теряли связь с реальностью, возомнив себя бессмертными. А может, это хорошо спланированный заговор? Хун Йууан Чак терялся в догадках. Не дожидаясь жертвоприношений, его новый союзник Ош-гуль вдруг покинул Чичен-Ицу и ускоренным маршем направился в Ушмаль, даже не насладившись смертью своего давнего врага. Что-то произошло этой ночью. И это «что-то» в корне изменило планы карлика. Может, причиной тому был второй шрам, чудесным образом появившийся за эту ночь на его и без того обезображенном лице?

Только тупой правитель Майяпана не выказывал никакого волнения. Напротив, он ликовал. И в своей слепой радости не заметил ни ухода из города охотников, ни таинственного исчезновения всех рабов и торговцев, сопровождавших караван халач-виника Ушмаля. Это необъяснимое сверхъестественное исчезновение пугало Хун Йууан Чака не меньше живого Тутуль-Шива.

Ни слуги, ни рабы не могли бросить своего господина против его воли. Да и как вообще они могли узнать о заговоре? И для чего тогда остался сам Тутуль-Шив? Под грузом этих мрачных мыслей Хун Йууан Чак наблюдал за процессией, идущей к Священному колодцу. Сияющий вид Хунак Кееля, его излишняя возбужденность раздражали Йууан Чака. Надрывный гул раковин-горнов возвестил о начале жертвоприношения. Паломники и жрецы запели торжественные гимны. Выбросив в сенот за руки и за ноги одурманенных травяным напитком девушек, жрецы принялись за Тутуль-Шива. Они омыли его тело в бане, умастили душистыми маслами, затем чаакообы глиняными черепками нанесли на него синюю краску, надели пати и вывели на небольшую площадку, одним своим краем нависавшую над водой Священного колодца. По периметру площадки стояли глиняные сосуды, в которых курился сладкий копал. Тутуль-Шив подошел к ее краю.

— Как видишь, я сдержал обещание и пришел на встречу с тобой, — Хунак Кеель, наблюдавший за жертвоприношением в окружении своей свиты, как всегда, блистал нарядом и злорадно улыбался. За его спиной, как и во время игры в пок-а-ток, стоял все тот же жрец. Теперь, всего в нескольких шагах от своего бывшего господина, даже шлем в виде белой цапли не мог укрыть лицо предателя чилама Игуаль Син Тамина.

Гордо вскинув голову, Тутуль-Шив коротко кинул в сторону двух правителей:

— Я вернусь.

Он сделал шаг и, пролетев около сорока локтей, с шумом погрузился в зеркальную гладь воды. Еще некоторое время воды сенота в волнении бились о крутые стены карстового колодца, пока наконец не улеглись, словно после некоторого раздумья согласившись с принесенной им жертвой.

## ЧАСТЬ ВТОРАЯ

### Глава 1

Лже-Кукульцин растворился в воздухе сразу же после того, как в храм влетел орел. С его исчезновением Тутуль-Шив почувствовал, как все его тело постепенно наливалось живительным теплом, будто он — герой священной Книги Советов, черпающий божественную силу из специально приготовленных девяти напитков. И совсем скоро, как и у первых людей, его тело обрело способность к движению.

— Великие боги, я успел, — в голосе гордой птицы слышались нотки облегчения. Взмахнув крыльями, орел сбросил с себя оперение, обернувшись учителем халач-виника.

— У нас мало времени, Тутуль-Шив, и то, что колдун благодаря своей магии подошел слишком близко к тебе, подтверждает это. В амулете на твоей груди не только магический порошок. В нем с помощью заклинаний я укрыл свое уай, и лишь благодаря тебе я имею связь с миром живых и только советом могу помочь тебе в борьбе с колдуном. Все остальное — овладение твоим телом и прочая ерунда — уловки карлика. Попытка запутать тебя, сбить с толку. Попади амулет в руки Ошгуля, и я пропаду навсегда. В одиночестве ты не сможешь противостоять карлику, и все чаяния на воскрешение народа майя, нашу культуру, знания будут напрасны. Теперь настало время, когда я расскажу тебе обо всех своих замыслах. Мне известны чувства, когда ты не можешь противостоять неотвратимо надвигающимся событиям, обвиняя в этом злую волю. Я знаю, что в этой своей безысходности ты склонен обвинять меня. Но это не так. Виной всех твоих злоключений черная магия Ош-гуля. Ты смог оценить его чары во время сражения, когда в ослеплении ты принял раба за самого карлика. Но это лишь маленькая толика той власти над разумом других людей, которой обладает колдун. Когда ему удалось добраться до хижины, я сумел рассеять его колдовство, и пока твое сознание было затуманено, я заставил тебя принять зелье из трав в амулете. Невольно мне помог попугай, которого ты купил на рынке Чичен-Ицы, — заметив изумление на лице своего ученика, он добавил: — Ловушки Ош-гуля коварны. Попугай был невольным соглядатаем черного колдуна. Это он под покровом своей магии продал тебе попугая. Все, что только могла услышать или увидеть эта птица, становилось достоянием Ош-гуля.

Отсюда и его осведомленность о твоих планах. Теперь о главном. Боги Шибальбы наделили черного мага Ошгуля небывалым могуществом, и даже мне все трудней противостоять его чарам. Но для того, чтобы он поверил в свое превосходство, мне пришлось пустить его в святая святых — под свод этого священного храма. Теперь его путешествие по Дороге богов — вопрос времени.

До того момента, как он сумеет это сделать, нам с тобой предстоит пройти нелегкий путь. Под сводом храма Судеб мне открылась истина. Она в том, что каждый из нас идет своей, уготованной для него свыше сакбеооб.

У кого-то она шире, а значит, можно чуть отклониться от указанного богами пути, а кого-то обступают непроходимые джунгли. Какие-то из этих сакбеооб пересекаются, но многие из таких перекрестков мы проходим не замечая, как не замечаем и не помним людей, которых по воле случая встречаем на протяжении всей жизни. И лишь немногие из нас понимают, что случайных встреч в Великом плане Вселенной быть не может. Для того чтобы хитросплетению этих встреч придать упорядоченный вид, существуют невидимые глазу отправные точки вдоль всего их жизненного пути. Они — словно некий промежуточный итог на перепутье. Так наши мастера возводят небольшие пирамиды на пересечении сакбеооб, где путник должен поклониться богам, перед тем как выбрать нужное направление. На таких значимых для каждого человека перепутьях можно невольно столкнуться с ощущением, что ты уже где-то видел, слышал или говорил что-то подобное. Именно это произошло с тобой в Чичен-Ице, когда ты ждал вестей от верного Кумиль-Ах-Попа. И именно в такого рода местах легче всего столкнуть человека с его судьбоносной сакбеооб. При помощи заклинаний Ош-гуль направил тебя по извилистой тропе испытаний к тому месту, где влияние твоей сакбеооб, ее «зов» будет ослаблен и колдун без особого труда сможет уничтожить тебя, а значит, и меня.

Но Ош-гуль не знает, что человека можно вернуть почти в любую из таких отправных точек. Я разрушу его заклинания и переправлю тебя в Чичен-Ицу. Возможно, ты не понял что-то из того, что я сказал, что-то показалось чуждым, и все же от того, как правильно ты выполнишь мои указания, будет зависеть судьба Земли фазана и оленя. Первое, что ты должен сделать, — это избавиться от пернатого ах-шак-катун Ош-гуля. Затем под прикрытием ночи отправить преданных тебе воинов в сельву…


Вопреки ожиданиям Гурковский не почувствовал, как вошел в воду. Вместо удара о ее поверхность он мягко опустился в клубы густого тумана цвета топленого молока. Его плотная пелена обступила Гурковского со всех сторон. Когда туман рассеялся, Сергей оказался на пустынном берегу мистического моря. Серые маслянисто-свинцовые волны, напоминающие ртуть, необычно медленно катились к берегу. Пляж был похож на огромный, выкрашенный киноварью панцирь, состоящий из гладких лакированных чешуек величиной с ладонь. Гурковский оглянулся. Воздух вокруг него не везде был прозрачным. Вернее, он был прозрачным до определенной своей границы. Гурковский будто бы стоял под гигантским стаканом из матового стекла. Не имея ни малейшего представления, где он оказался и что ему теперь делать, Гурковский шагнул в сторону моря и вдруг взметнулся ввысь. Он — колосс, стоящий на каком-то круглом большом предмете. Внизу на уровне колен проплывали редкие облака. Море оказалось небольшой лужей, а «стакан», прибавив в размере, все так же накрывал его сверху, по-прежнему ограничивая Гурковскому обзор.

Лишь откуда-то сверху, будто через искривленное стекло гигантской линзы, виднелись смазанные очертания каких-то планет. У Сергея закружилась голова, и, оступившись, он стремительно полетел в тартарары.

Очнулся он на краю красной, отполированной до блеска платформы размером с футбольное поле. Рядом через глубокий ров находилась точно такая же, правильной, чуть выпуклой формы. Со всех сторон, куда хватало взгляда, его окружали эти платформы-клоны, будто соты гигантского улья. Гурковский вспомнил берег из лакированных чешуек. Наверное, так они выглядят, увеличенные в тысячи раз. Сергею стало не по себе от мысли, что он в очередной раз сходит с ума. «Что это за место? Куда я попал?» — с того момента, как он покинул свою квартиру, Гурковский получил массу впечатлений, он устал от всякого рода чудес и потому плохо соображал. Но, взяв себя в руки и немного поразмыслив, он пришел к выводу, что находится в параллельном мире, недоступном для теоретического познания. Гурковский предположил, что место, в которое он попал, является буфером между параллельными мирами. Отсюда он мог попасть в любой из тонких миров, но только в приемлемом, гармоничном для этого мира обличье. Иными словами, если его предположения верны и он действительно находится в буферной зоне, то, по аналогии с ЭВМ, Гурковский — некая информация в зоне промежуточного хранения, которую можно не только переслать, но и по необходимости заменить другой. От этой мысли ему стало не по себе.

Нестерпимо захотелось покинуть это место, вызывающее труднообъяснимое смешанное чувство отвращения и страха. Еще не хватало, чтобы его по неосторожности превратили в какую-нибудь скользкую бесформенную тварь, которую ЭВМ отправит куда подальше из-за сбоя в программе. К счастью, этого не случилось. Добравшись до середины платформы, к своему огромному облегчению он вернулся в первоначальное состояние. Волны диковинного океана набегали на берег и, откатываясь назад, оставляли после себя следы свежей краски. Не успел Гурковский подумать о том, что в этот цвет или в его оттенки было окрашено все виденное им пространство, как в небе появился огромный рот.

— Где я? Что со мной происходит? — Сергей не рассчитывал услышать ответ, но сам предмет, висящий на небосклоне, невольно наводил на мысль о его способности говорить. К своему удивлению, он не услышал произносимых им слов. Сергей походил на рыбу, выброшенную на берег и беспомощно глотавшую воздух. Он попытался еще что-то сказать, но осекся от внезапной раздирающей боли. Гурковский невольно вскрикнул. Это принесло новую мучительную волну боли. С открытым в немом крике ртом он согнулся пополам в полной уверенности, что его сейчас вывернет наизнанку. Гурковский был близок к истине. Все его тело содрогалось в конвульсиях. Из него выкатились девять лиловых шаров. Шесть из них были величиной с кулак и три шара поменьше. Лиловые сферы ударялись о поверхность земли и гулко распадались на две равные половины, выпуская пунцовые летучие субстанции. Выпрастываясь из шаров, субстанции металлическим эхом отдавались в голове Гурковского.

«Где», — проскрежетала одна, «Я», — простонала другая. Звук, исходящий от субстанций, казалось, пронизывал насквозь. Барабанные перепонки Сергея чуть не разорвало на части. Раздираемый нестерпимой болью, он сдавил уши руками и стиснул зубы, чтобы не произнести больше ни звука. С ужасом Гурковский ждал, когда начнут распадаться маленькие шары. Он уже догадался об их содержимом. После троекратно отгрохотавшего «Аа-а» наступила оглушительная тишина. В этой тишине, словно в кошмарном немом кино, огромные мясистые губы, нависающие над Гурковским, разверзлись, выбросив к его ногам целый десяток таких же лиловых шаров.

— Не важно, где ты находишься, — сотрясали они его своим звуком. — Думай о главном — ЗАМРИ!

На этом рот исчез, а его место заняла поднятая с моря огромная волна, грозящая накрыть Гурковского с головой. Ее громада надвигалась на него слишком медленно, и у Сергея еще оставалось какое-то время, чтобы обдумать произнесенное ртом. Голова его раскалывалась на части, мешая сосредоточиться. На секунду он открыл глаза. Волна была уже совсем близко. «Почему губы столь категоричны и мне нельзя двигаться? Что может заставить меня сдвинуться с места и что при этом может произойти? — думал он. — Может, дело в передаче информации или ее замене? Не явлюсь же я в таком виде к древним майя! Ни одеждой, ни внешностью я не подхожу на роль индейца. С другой стороны, когда волна обрушится на меня, какой силы будет удар?» Он снова открыл глаза.

Изнутри уже накрывшая его субстанция оказалась цвета киновари, как и панцирный берег, который теперь стал дном этого необычного моря информации. Весь окружавший Гурковского мир был выкрашен в этот цвет. Со всех сторон его обступали пузыри, будто он попал на дно гигантской кастрюли с закипающим супом. Каждый пузырь был размером с него самого и каждый заключал в себе определенную субстанцию. Сорвавшись с места, они медленно поплыли мимо Сергея. Он успел рассмотреть содержимое некоторых из них, которые подплыли достаточно близко. Пузыри выстраивались перед ним как на параде, демонстрируя свою стать. Один нес в себе странное соцветие диковинных цветов, в другом сидело животное фантастической наружности с пятью лапами и несчетным количеством голов, затем мимо проплыли единорог и существо, напоминающее кентавра, карлик, держащий свою голову в руках и протирающий узловатыми длинными пальцами единственный глаз. Пузыри, прикасаясь к Гурковскому мягкой податливой оболочкой, следовали дальше, и вскоре их было вокруг уже целые тысячи. Заинтересовавшись карликом, Гурковский не заметил, как к нему приблизился еще один пузырь.

Внутри него стоял человек. Было очень странно увидеть здесь человека. Сергей уже успел подзабыть, кто он такой и как выглядит, и с неподдельным интересом стал разглядывать человека. У него была голова странной вытянутой формы и скошенные к переносице глаза. На груди висела кожаная сумка, из которой выглядывал человеческий череп. Он был искусно выточен из какого-то минерала и, что самое удивительное, — необычайно чистого, пронзительно-синего цвета, будто заключавший в себе воды древних фьордов. Это была единственная вещь, которая имела здесь другой цвет. Наверное, это обстоятельство еще сильней завораживало, усиливая эффект мистификации в этом странном мире. Большего Сергей не успел разглядеть, так как человек в пузыре, разорвав оболочку, буквально набросился на Гурковского. Сергей вздрогнул и инстинктивно, закрыв лицо руками, отступил назад.

Его тело содрогнулось, словно Сергея пронзил электрический ток. Все поплыло перед глазами, закружилось, будто его втянула гигантская воронка. Через мгновение вихрь уносил его с огромной скоростью куда-то ввысь. Гурковскому стало нечем дышать, и, когда его легкие готовы были разорваться, а затуманенный разум уже начал проваливаться во тьму, он почувствовал поверхность водной глади и, вскинув голову, сделал спасительный вдох…


Солнце стояло в зените, когда улицы Чичен-Ицы огласил чей-то призывный крик.

— Он вернулся! Посланник богов вернулся!

Всего три дня назад в городе прошло пышное празднество Нового огня. Но потом в Земле фазана и оленя случились события, полные драматизма и потрясений.

Узнав о предательстве и пленении Чак Шиб Чака, чилам Чичен-Ицы Хапай Канна выступил с войском против охотников и был близок к победе, когда в решающий момент армия Майяпана нанесла удар в тыл его воинству. Хапай Канна был пленен, а его армия разбита. И теперь подданные страны Чен готовились к новому торжеству. На престол Священного города вступал новый халач-виника Хун Йууан Чак.

Слух о том, что произошло невиданное доселе чудо, моментально разошелся по городу. Встревоженный люд, отбросив все свои дела, спешил на главную площадь к храму с тысячью колоннад. Под его сводами могли запросто уместиться все жители Чичен-Ицы, чтобы услышать нового чилама Игуаль Син Тамина, который перешел на сторону мятежного Майяпана.

И, конечно же, там будет сам Ах-Суйток-Тутуль-Шив, вернувшийся из удивительного путешествия. Никто не сомневался, что это был именно он. И что его возвращение сулило большие перемены в Землях фазана и оленя. Ахмен, наделавший столько шума, был доставлен во дворец и допущен к солнцеподобному Хун Йууан Чаку.

— Так ты утверждаешь, что это был именно Ах-Суйток-Тутуль-Шив?

— Да, мой повелитель.

— И ты сам видел, как он вышел из Колодца смерти?

— Да, несравненный, — он чуть запнулся, будто хотел добавить что-то еще.

— Говори! — голос Хун Йууан Чака дрожал от нетерпения и бессильной злобы. Его взгляд, прикованный к затылку упавшего перед ним ниц ахмена, готов был испепелить жреца.

— Со мной были еще двое жрецов. Они остались, чтобы сопроводить посланца в храм с колоннадами.

Они тоже видели, как из света, идущего со дна колодца, вышел Ах-Суйток-Тутуль-Шив. Он был одет, как и подобает посланцу богов в…

— Хватит! — взорвался Хун Йууан Чак. — Увести его!

В зале, где Хун Йууан Чак сидел в окружении высшего руководства страны Чен, воцарилась гробовая тишина.

Каждый из присутствующих знал, чем могут обернуться слова ахмена, если только перегревшемуся на солнце жрецу не почудилось это воскрешение. И что теперь делать со всем тем людом, что собрался на площади?

— Нельзя позволить какому-то самозванцу появиться в храме тысячи колоннад, — наконец нарушил тишину Хун Йууан Чак. — Их должны встретить наши самые преданные воины по дороге от Священного колодца.

— Мой повелитель, боюсь, что это уже невозможно.

По моим сведениям, вдоль дороги собралось много зевак, — послышался вкрадчивый голос Игуаль Син Тамина. — Но мы все еще можем влиять на создавшуюся ситуацию.

— Каким образом?

— Мы объявим его самозванцем, пускай сначала докажет, что он действительно Ах-Суй… — заметив, как при имени своего племянника новоиспеченный халач-виника вздрогнул, мудрый чилам поправился, — тот, за кого себя выдает. Ваш племянник был образованным человеком. Навряд ли самозванец обладает и сотой частью этих знаний. Я хорошо знал вашего племянника.

Кем бы ни был, ему меня не обмануть. Мы подвергнем выскочку испытаниям халач-виника, через которые он не сможет пройти.

— Какие еще испытания, когда он действительно вышел из Священного колодца? — съехидничал Хун Йууан Чак.

— Понятно, что это обезумевший раб, который решил, что мы его усадим на трон Ушмаля. И скоро все мы будем смеяться над нашими переживаниями, — вмешался халач-виника Майяпана. Он остался в Чичен-Ице в связи с коронацией своего нового союзника, в то время как Ош-гуль не стал дожидаться пышного празднества.

Прихватив плененного Хапай Канна и других именитых вельмож, он во главе своей армии поспешил в Ушмаль.

— Почему тогда невесел блистательный Хунак Кеель?

Или он думает, как объяснить, что в руках у самозванца Священный череп, дарованный майя богами? Я был совсем мальчишкой, когда его сбросили в жертвенный сенот. А может быть, Хунак Кеель думает, что Ах-Суйток-Тутуль-Шив тоже умеет держать свое слово? Помнит ли халач-виника Майяпана слова, сказанные ему у края жертвенной площадки?

— Не мне говорить, что халач-виника Майяпана всегда готов встретиться с врагом лицом к лицу, — с этими словами Хунак Кеель покинул дворец.


Когда Тутуль-Шив увидел над собой овал чистого голубого неба с проплывающим по нему маленьким пушистым облачком, то не сразу понял, что находится на поверхности воды внутри карстового колодца. В его голове мелькнула какая-то туманная мысль. Он вдруг вообразил себя настолько маленьким, что смог поместиться на дне предмета, из которого обычные люди пьют воду.

Вскоре он выбросил эти глупости из головы. К нему стала возвращаться память. Воспоминания захлестнули его горькой волной. Сердце его зашлось болью утрат, и сразу как-то пусто стало в его груди, будто палач вырвал уставшее от невзгод, зачерствелое и сразу постаревшее сердце. И если оно еще жило, то только переполнявшей его ненавистью к врагу и утраченной былой яростью. Память вернула халач-винику все, включая и то, что прежнего Ах-Суйток-Тутуль-Шива не стало.

К тому времени, когда над своей головой он услышал испуганные крики жрецов, Тутуль-Шив уже знал, откуда он и для чего вернулся. Перед ним стояла непростая задача, но трудности только распаляли халач-виника. К счастью, стены колодца не были гладкими. Изъеденная водой горная порода ощетинилась небольшими уступами и карнизами. Тутуль-Шив подплыл к самому нижнему уступу и, уцепившись за подходящий камень, принялся карабкаться вверх. Преодолев всего лишь четверть пути, халач-виника убедился, что выбраться наружу было не только непросто, но и почти невозможно.

Сорвись он сейчас вниз, и ему уже никогда не подняться вновь. Неужто все испытания были напрасны? Нет! Не может судьба насмеяться над ним именно теперь, когда, познав столько лишений и став избранным, он стоял в двух шагах от триумфа. Он станет легким, как перо колибри, гибким, как змея, сильным, как ягуар, проворным, как обезьяна. Тутуль-Шив карабкался по почти отвесной стене колодца, стараясь не думать об усталости, стертых пальцах и сбитых в кровь стопах. Промокшая одежда и превосходная тиара в виде плюмажа из перьев божественного кацаля тянули вниз, но особенно досаждала перекинутая через плечо тяжелая кожаная сумка.

Халач-виника вспомнил одно из последних наставлений, данное Кукульцином в храме Судеб, перед тем, как он возвратился во дворец Чичен-Ицы:

— Тебе придется пройти через испытания в мирах, где нет ни времени, ни пространства. В них идет свой, особенный отсчет. Люди, побывавшие там, сильно меняются. Поэтому здесь все близкое и знакомое тебе может показаться далеким и чуждым. Не бери это близко к сердцу.

— Учитель, вы говорите о царстве Шибальбы?

— Скоро ты сам узнаешь обо всем, Тутуль-Шив, — уклончиво ответил он. — Я заключил договор с богами обоих миров и не могу тебе сейчас все объяснить. Знай только, что это наш с тобой последний разговор.

Тутуль-Шив еще хотел спросить о чем-то, но чилам жестом остановил его.

— Когда ты вернешься, у тебя будет Священный череп.

Береги его, ты должен воспользоваться его силой тогда, когда для этого настанет время, — с этими словами мудрый учитель исчез…

Тутуль-Шив слышал о том, что его далекие предки по линии матери с помощью черепа добывали ритуальный огонь. Но пришедшие к власти тольтеки боялись, что его пламя может разжечь не только ритуальные полоски бумаги, обагренные кровью правителей. Они боялись магии, боялись порабощенного, но не сломленного ими народа. И священная реликвия была отправлена туда, откуда, по преданиям, она и появилась.

Наконец, обессиленный тяжелейшим подъемом, Тутуль-Шив ухватился за гибкие стебли кустарника, росшие у края колодца. Еще с минуту он собирался с силами, затем подтянулся, перекинул ногу через край и вылез на поверхность. Халач-виника выбрался неподалеку от жертвенной платформы, с которой три дня назад шагнул в неизвестность. Его мутило. Разбитые стопы и пальцы рук все сильнее пылали огнем, тело казалось одним сплошным синяком. Помутневшим от боли взором он заметил троих жрецов. Ни живые ни мертвые, словно каменные изваяния, они застыли на краю платформы.

Превозмогая боль, он наконец избавился от перекинутой через плечо ненавистной сумки, удушливой петлей стягивавшей грудь. На примятую траву выкатился череп, выточенный из цельного куска горного хрусталя.

Жестом халач-виника подозвал жрецов. В их обязанности входила встреча посланца богов — в том случае, если бы капризные боги все же надумали отправить жертву из царства теней назад в мир людей. И вот наконец произошло то, чего не видали многие двадцатилетия[26] — посланец вернулся! Это могло означать только одно: грядут большие перемены. В глазах служителей Кукулькана читалось благоговение и страх. Понимая, что для врагов его возвращение нежелательно и что они предпримут любые шаги, чтобы оно осталось незамеченным, Тутуль-Шив решил действовать незамедлительно. Стараясь говорить как можно тверже, он приказал одному из ахменов оповестить жителей Чичен-Ицы о его возвращении из царства Шибальбы, теперь его устами боги будут изъявлять народу свою волю. В доказательство он предъявил Священный череп. Жрецы упали ниц, бормоча молитвы, а самый юный из них побежал в город, разнося по округе небывалую весть.

От жрецов халач-виника узнал о взятии города, пленении Хапай Канна, о предательстве Игуаль Син Тамина и о том, что Ош-гуль со своим войском направился в Ушмаль. Теперь он непременно отомстит каждому из своих врагов, но пока предстояло привести в порядок свои мысли и взять себя в руки. Пройдя через многие войны, испытания и удары судьбы, халач-виника Ушмаля понимал, что ненависть — нехороший советчик, она не должна затмевать его разум. Набираясь душевных и физических сил, он сидел у жертвенного колодца, отрешенным взглядом наблюдая за тем, как вокруг него, исполняя религиозные танцы, жрецы вперемешку с молитвами пели религиозные гимны. Странные вещи происходили с Тутуль-Шивом. В его голове вдруг возникали образы неизвестных ему людей из прошлого, настоящего и отдаленного будущего, сцены из их жизни. На смену им приходили голоса, призывающие исполнить долг, предначертанный свыше. Халач-виника Ушмаля слышал звуки джунглей и замирающую в страхе тишину, которую разрывал грозный рык священного ягуара. Долго не мог понять великий человек Страны низких холмов, откуда эти видения, пока случайно не заметил легкое свечение, исходившее из кожаной сумки. Опустив руку на Священный череп, он почувствовал, как его тело наполнилось былой силой, а затуманенная болью и усталостью голова вдруг просветлела. Мысли стали ясными, а план последующих действий обрел четкие контуры.

Наконец посланец богов приказал жрецам отнести его в город. К тому времени по обеим сторонам дороги, идущей от Священного колодца к главной площади города, собрались сотни горожан, желавших своими глазами увидеть живое божество. Покачиваясь в палантине под взглядами тысяч восхищенных глаз, Тутуль-Шив размышлял о превратностях судьбы. Возможно, что жрецы, несущие сейчас его к величию, еще совсем недавно вели его по этой дороге в совершенно ином статусе…


…Сбитый с толку, оглушенный Гурковский молча взирал на скопище народа в пестрых одеяниях. Огромные полутораметровые перья, украшающие яйцеголовых франтов, копья, луки — все это походило на грандиозное театральное представление или на чересчур реальный сон. Однако он быстро сообразил, что никакой сон не сможет передать то удушающее влажное облако, нависшее над ним и всей «труппой». Гурковский вспомнил, как задыхался, а затем словно в тумане очнулся на дне какого-то колодца. Хотя сперва ему показалось — на дне гигантской кружки. Наверное, от удушья ему привиделся кошмарный мир, в котором слова разрывались с силой артиллерийского снаряда. Затем Гурковский полз по отвесной стене, видимо, это была какая-то гора. Все это с ним происходило по ту сторону пелены цвета топленого молока. Зато теперь его голова прояснилась. Он сидел на деревянном кресле, накрытом шкурой ягуара. В правой руке он сжимал копье, а левой указывал на какого-то человека, одетого, вероятно, по последнему слову моды.

Обилием бус, браслетов и прочих украшений, осанкой и татуировками на лице он заметно выделялся на фоне остальных «денди». Гурковский отметил, что некоторые татуировки были совсем свежими. Стояла гробовая тишина. Почти все участники спектакля находились под навесом из пальмовых ветвей, поддерживаемых сотней каменных колонн, выкрашенных киноварью из его видений. Сам Гурковский восседал на возвышении, а молчаливый «денди» стоял чуть в стороне. Не опуская затекшей руки, он еще раз осмотрел замершую, словно в ожидании какого-то чуда, многотысячную толпу… И вдруг словно кто-то выключил свет. Холодные хлопья тумана цвета кофе с молоком затянули его разум…


…Тутуль-Шив все рассчитал верно. Главная площадь Чичен-Ицы уже не могла вместить всех желающих. Теперь никто не мог убить его, не объяснив причины исступленному в религиозном порыве народу. Тутуль-Шив знал, что по закону его должны были подвергнуть испытанию халач-виника. Простому человеку, не ведавшему законов движения звезд, знаний счета, время посевов, уборки урожая и многого другого, о чем знают жрецы и чему они обучают детей знатных вельмож, никогда не пройти этого испытания. По существующим обычаям Тутуль-Шив уже проходил его, когда вступал на престол Ушмаля, и, разумеется, сумеет пройти сейчас. Не было в учениях жрецов того, чего бы не знал великий человек Ушмаля! Появление носилок вызвало неописуемый восторг. Многие в толпе были свидетелями того, как воды жертвенного сенота приняли Ах-Суйток-Тутуль-Шива. Некоторые из них даже слышали, как халач-виника Ушмаля предупреждал о своем возвращении. И теперь эта новость, обрастая все новыми невероятными подробностями, уже успела облететь город.

На площади поднялся такой силы гвалт, что стоявшие рядом с трудом понимали друг друга. Люди пели религиозные гимны, били в тункули, отовсюду доносилась игра раковин-горнов и флейт. Площадь клокотала, неистовствовала, ликовала, встречая пророка. Конечно, дела наместников богов на земле не должны были касаться простолюдинов, но жители Чичен-Ицы с сожалением относились к незавидной участи их бывшего правителя Чак Шиб Чака. Им было не понять, почему богам угодно посадить на трон его младшего брата, к тому же еще и ах-хольпопа, вступившего в сговор с халач-виником Майяпана. Своенравный и жестокий Майяпан никогда не был в чести у подданных страны Чен, да и непросто было забыть вчерашнее поражение, в ходе которого погибли сотни соплеменников, а многие мужчины и женщины попали в рабство и сейчас направлялись к жертвенным алтарям Ушмаля. Но теперь, после возвращения Ах-Суйток-Тутуль-Шива, все должно встать на свои места. Люди ждали перемен. Халач-виника чувствовал настроение народа и в скором будущем собирался непременно использовать их крамольный дух, но пока три дня и две ночи он должен будет сидеть в храме тысячи колоннад. Все это время тринадцать жрецов во главе со знакомым ему чиламом Игуаль Син Тамином будут подвергать Тутуль-Шива испытаниям. Для начала он должен перечислить всех своих предков по линии отца и матери, чтобы жрецы убедились, что испытуемый действительно относится к альмехенооб[27]. Затем пересказать Книгу Советов. И лишь после этого жрецы приступят к серьезным испытаниям.

Игуаль Син Тамин избегал прямых взглядов с Тутуль-Шивом. Он сразу узнал своего бывшего господина. «Как же так? — думал он. — Как ему удалось выжить? Ведь я ясно видел, как его поглотили воды Колодца смерти.

Почему боги отпустили его? Разве он не нарушал законы предков, не строил храмы в честь новых богов, в то время как старые утрачивали свой прежний блеск?

Разве не пытался он найти в позорной смерти спасения от плена в том памятном сражении с варварами? Ведь я был готов разделить его участь. Тогда он пытался мне что-то объяснить, но я не услышал его. Священный череп — откуда он у него, как не от самих богов! Неужели я заблуждался? Зачем я позволил втянуть себя в заговор против моего господина?» Тяжелые мысли и запоздалое раскаяние лишили покоя Игуаль Син Тамина. Сразу после того, как начались испытания халач-виника, Хун Йууан Чак настаивал на встрече со своим новоиспеченным чиламом, но служитель Кукулькана, ссылаясь на необходимость постоянного присутствия на проверке самозванца, избегал этой встречи. В последний день испытаний мало кто из жрецов сомневался в том, что перед ними настоящий Ах-Суйток-Тутуль-Шив. Тот, кого они подвергали допросу, отлично знал общего предка трех великих династий тольтеков: «Пернатого змея» из Чичен-Ицы, сыновей «Бирюзовой птицы» из Ушмаля и Кокомов из Майяпана. Это был легендарный Се Акатль Топильцин Кецалькоатль из Толлана. При поддержке обитателей Диких земель великий воин без особого труда завоевал ремесленников майя. Знал испытуемый и непростую историю людей шив по линии матери Ах-Суйток-Тутуль-Шива. Много двадцатилетий назад они жили в местечке Ноновалько, но, спасаясь от разбойничьих набегов тольтеков, ушли с насиженных мест. Людей шив вел простолюдин Тепеух. Добравшись до столицы Страны девяти рек — Тулапан Чиконахтан, они двинулись дальше, оставляя за собой могучие воды реки Усумасинты, а затем и горную гряду Чак Набитон — «много каменных ножей».

— 80 лет и 1 год еще
они странствовали всего
с тех пор, как покинули свою землю,
а затем они пришли сюда, в эту область
Чак Набитон;
Этих лет (было): 81 год[28]

Несмотря на усталость этих дней, голос Тутуль-Шива был спокойным, а дыхание ровным. Двое суток, сидя в деревянном кресле, без сна и отдыха он отвечал на вопросы сменяющих друг друга жрецов. Лишь изредка эта бесконечная череда вопросов-ответов прерывалась для того, чтобы испытуемый мог утолить жажду маисовой водой. Наступил последний решающий третий кин.

Как ни пытался оттянуть эту тягостную минуту Игуаль Син Тамин, но ему как чиламу и ах-кин-маи Чичен-Ицы требовалось лично, в глубочайшей секретности и в присутствии двух других чиламов задать испытуемому ряд самых сокровенных вопросов. Ответы могли не только безоговорочно подтвердить принадлежность проверяемого к альмехенооб, но и убедить в том, что он истинный посланец богов.

Дни испытаний халач-виника были тяжелым бременем и для служителей Кукулькана, несущих бессменную вахту. Но для Игуаль Син Тамина они были просто пыткой. Как ему поступить, когда Ах-Суйток-Тутуль-Шив ответит на все его вопросы? Теперь в правильности ответов испытуемого не приходилось сомневаться, как и в том, что он действительно халач-виника Ушмаля, его бывший господин. Скоро новоиспеченному ах-кин-маи Чичен-Ицы предстоит огласить результаты этой проверки. Что он скажет огромной армии паломников на площади перед храмом, с каждым часом увеличивающей свои ряды?

Ведь большинство из них уже сделало свой выбор. Чью сторону теперь выбрать ему? Однажды он уже предал Тутуль-Шива. Игуаль Син Тамин не мог не видеть плодов своей измены: на престоле Ушмаля один из самых беспринципных и одиозных правителей майя, а город-гегемон, чье имя отождествлялось не только с культурным и религиозным центром Земли фазана и оленя, но и особой атмосферой свободы духа, теперь утрачивает свою неповторимость под пятой правителя Майяпана. Он понял это сразу, как только узнал о расквартированных на окраинах Чичен-Ицы у-какиль-катун Хунак Кееля. Может быть, не поздно вернуть все на свои места и еще одним, последним, отступничеством искупить свою вину перед истинным наместником богов на земле?

С тяжелым сердцем встретил жрец последнее утро испытаний халач-виника. Во время последнего краткосрочного перерыва перед решающей фазой этого действа он вышел на северо-восточную площадку храма. Сюда не пускали паломников, ее подножие в эти дни было пустынно. Игуаль Син Тамин нарочно искал уединения.

Это были последние свободные минуты, когда он, оставшись наедине с самим собой, должен был принять непростое решение. Жрец вдохнул полной грудью. После удушливой кельи, где проходили допросы, воздух, напоенный утренней прохладой, казался необычайно свежим. Первые лучи солнца уже осветили горизонт. Словно повинуясь их ласковому прикосновению, очнулась от ночной дремы земля и, глубоко вздохнув, выпустила в воздух целое облако испарений. Оно поплыло вверх, причудливо искажая очертания близлежащих холмов, где еще недавно царствовавшая сельва уступила место кубам из плотно пригнанных друг к другу стволов вековых деревьев — печей по производству извести. Будто в ожидании дорогого гостя, с каждой минутой воздух наполнялся теплом. Наконец дыхание земли стало полным, и, словно дожидаясь этого момента, в его дрожащие контуры откуда-то из глубины вынырнул огненно-красный диск светила. «Хороший день для смерти», — подумал Игуаль Син Тамин, и тут же все, что не давало ему покоя, сделалось вдруг прозрачно-ясным, как это утро.

— О несравненный, лучезарный, справедливейший и достойнейший самых дорогих перьев. Дозволь говорить презренному!

Игуаль Син Тамин вздрогнул. Жрец, погруженный в свои мысли, даже не заметил упавшего перед ним ниц гвардейца со знаками отличия халач-виника Чичен-Ицы.

— Говори.

— Вас ждет солнцеподобный Хун Йууан Чак.

— Веди меня к нему.

Воин тут же вскочил на ноги и повел жреца ко дворцу, стараясь избегать чужих глаз. Проведя к покоям Хун Йууан Чака, он, пропустив вперед служителя Кукулькана, встал на караул. По тому, как нервно расхаживал новоиспеченный халач-виника Чичен-Ицы, Игуаль Син Тамин понял, что его ждут давно и что нервы его нового господина натянуты до предела.

— Как проходит испытание? — безо всяких околичностей начал он.

— Пока самозванец ни разу не ошибся, — вторя его настроению, ответил чилам. Стоя на коленях перед халач-виником, он не мог видеть его лица, но был готов поклясться, что оно было белее извести. Прошло несколько минут, прежде чем халач-виника нарушил тягостную тишину.

— Сегодня, независимо от результатов испытания, самозванец должен умереть, — он говорил, и за каждым его словом чувствовался ничем не прикрытый страх и бессильная злоба. — Надеюсь, ты понимаешь, что нам с тобой грозит, окажись он тем, за кого себя выдает?

— Да, мой повелитель.

— Незаметно для остальных ты проведешь в храм воина, что сопроводил тебя сюда. Все думают, что самозванец и есть Ах-Суйток-Тутуль-Шив, не будем их разочаровывать. Скажешь то, что хочет толпа. В это самое мгновение, когда чернь возликует, мой воин убьет самозванца из духовой трубки. Под крики этого никто не заметит. Ты как ах-кин-маи увидишь в его неожиданной смерти знак свыше и скажешь, что боги убедились глазами халач-виника Ушмаля-посланника богов, что дети их по-прежнему чтят своих родителей, что они благословляют вхождение на престол Чичен-Ицы и всей Земли фазана и оленя Хун Йууан Чака и в знак своего одобрения посредством посланника богов передают для меня Священный череп. Теперь, выполнив свою миссию, боги забрали его душу навсегда. После чего передашь мне Священный череп.

«Неплохая задумка, — подумал чилам, — но у меня другие планы». А вслух сказал:

— Повелитель, простите мою дерзость, но мне кажется, что после его смерти следовало бы устроить в память о посланце богов игру в пок-а-ток. И еще этот воин…

— Неплохо, жрец. Я дам распоряжение, — неверно истолкованное хладнокровие чилама немного успокоило Хун Йууан Чака. — Насчет воина не беспокойся, как только будет убит самозванец, он отправится к праотцам.

Вернувшись обратно в храм, Игуаль Син Тамин жестом подозвал воина.

— Когда мы выйдем из святилища, ты укроешься за колонной слева от лестницы. После того, как я произнесу: «Посланец богов», ты пустишь отравленный шип в того, кого вынесут в кресле из храма. Тебе все понятно? — воин кивнул головой. — И смотри у меня! Если что не так, я сам достану из тебя кишки.

Отправив солдата, служитель Кукулькана поднялся в святилище. Два чилама уже ждали его. Все было готово к последнему допросу. Игуаль Син Тамин поднял глаза.

Рядом с жертвенным алтарем в деревянном кресле сидел Ах-Суйток-Тутуль-Шив. Он в упор смотрел на бывшего чилама Ушмаля. Впервые за последние дни жрец не отвел взгляда от недобрых глаз своего господина.

— Человек, тебе известен счет? — спросил он.

— Известен.

— Считай! — приказал Игуаль Син Тамин, и Тутуль-Шив начал счет:

— 20 тунов равны к’атуну; 20 к’атунов равны бак’туну; 20 бак’тунов равны пиктуну; 20 пиктунов равны калабтуну; 20 калабтунов равны к’инчильтуну; 20 к’инчильтунов равны одному алавтуну, или 25 040 000 000 дней, — Тутуль-Шив снисходительно улыбнулся. — Если ты помнишь, жрец, я уже отвечал на эти вопросы пятнадцать тун назад. Впрочем, ты мог этого и не слышать. Тогда ты был всего лишь ахменом. Что ж, неси свои книги-звездочеты, я расскажу тебе, когда богам будет угодно спрятать от людей днем солнце, а ночью луну. А может, тебе интересна Шаман Эк, звезда, которая никогда не меняет своего положения на небе? Или показать тебе, как по расположению скопления Цаб определить, когда наступит праздник Нового огня?

Вместо ответа Игуаль Син Тамин спросил:

— Какова твоя пища?

— Принесите Солнце, дети мои. И пусть оно лежит растянутое на моей тарелке. А на ней кованый пик неба, в середине его сердца. На Солнце должен будет помещён Великий ягуар, пьющий свою кровь. Смотри, солнце, которое требуется ими: священное жареное яйцо. Смотри, пик и пересечение неба, замешенное в сердце: то, что мы называем «благословение». Смотри, зеленый ягуар, крадущийся сверху, пьющий свою кровь; зеленый перец чили, который является ягуаром[29].

Это была загадка, ответ на которую знали только посвященные. Всего загадок было семь, и в каждой заключался потаенный смысл. Тутуль-Шив ждал следующего испытания, когда Игуаль Син Тамин приказал двум чиламам, присутствующим на допросе, оповестить собравшихся у храма паломников о том, что сейчас ах-кин-маи города Чичен-Ица огласит результат испытания посланца богов. Служители Кукулькана удивленно переглянулись, так как еще не все формальности были соблюдены, но ослушаться главного жреца страны Чен не осмелились.

— И пришлите сюда четырех крепких ахменов, — приказал он им.

— Ну что, неверный чилам, вот мы и одни… — Тутуль-Шив хотел добавить еще что-то, но тут Игуаль Син Тамин упал к его ногам.

— Думаешь, это тебя спасет? — презрительно фыркнул халач-виника.

— Нет, повелитель времени, несравненный Ах-Суйток-Тутуль-Шив. Я прошу позволить мне исправить мое предательство и ценой своей жизни спасти вашу…


— …И поэтому правители Шибальбы забрали дух Ах-Суйток-Тутуль-Шива, теперь навсегда, — Хун Йууан Чаку пришлось самому объяснять изумленному люду причину смерти своего племянника, замертво рухнувшего на лестницу храма.

Игуаль Син Тамин отчего-то молчал. Лишь теперь некоронованный халач-виника Чичен-Ицы заметил, что жрец немного поубавил в комплекции, а огромный шлем в виде белой цапли был надет таким образом, что полностью закрывал голову. Лицо же племянника, лежащего в неестественной позе, он не видел вовсе. С самого начала этого фарса, когда четверо ахменов вынесли его в кресле из храма, лицо было скрыто блистательным плюмажем из перьев. Искушенный в интригах царедворец слишком поздно понял, почему, нарушая установленный протокол, посланца богов вынесли в кресле, а не просто вывели в сопровождении жрецов. Игуаль Син Тамин был заметно выше халач-виника Ушмаля.

— Дети солнца, Хун Йууан Чак лжет! — сказал человек в белых одеждах служителя Кукулькана. Он снял шлем, и перед изумленной многотысячной толпой предстал сам Ах-Суйток-Тутуль-Шив. Многотысячная толпа ответила вздохом удивления. — Боги уберегли меня и на этот раз. Хун Йууан Чак, предавший смерти своего брата и вопреки воле богов стремящийся занять место халач-виника Чичен-Ицы, хотел убить и меня, посланца богов. Но вместо этого он умертвил чилама, предателя Игуаль Син Тамина, понесшего заслуженную кару, — он скинул ногой богато украшенную тиару с головы лежащего подле него трупа, развенчивая обман. — Меня вернули боги, чтобы изъявить волю владык Шибальбы.

Тутуль-Шив подошел к ошарашенному Хун Йууан Чаку и вырвал из его руки копье халач-виника Чичен-Ицы, после чего занял кресло, в котором еще недавно сидел переодетый чилам. Кто-то из ахменов предупредительно оттащил в сторону труп. Тутуль-Шив сел в кресло и вытянул левую руку, указывая на Хун Йууан Чака.

Он хотел сказать, для чего он здесь, но неожиданно в глазах потемнело. Халач-виника как будто провалился куда-то и после недолгого падения почувствовал себя внутри другого человека. Тот, в ком он пребывал, с удивлением наблюдал за происходящим, явно не понимая, где находится и что творится вокруг него.

После короткого затмения Тутуль-Шив почувствовал, что вновь становится самим собой. Он, по-прежнему сидя в кресле, указывал на своего дядюшку, а собравшаяся у подножия храма толпа, затаив дыхание, ожидала, что же наконец скажет посланец богов. Тутуль-Шив в свою очередь быстро сообразил, что пауза слишком затянулась, и, пока не пришел в себя Хун Йууан Чак, решил действовать.

— Владыки говорят, — сказал он: — Хун Йууан Чак, помимо нашей воли, нанес на лицо татуировки халач-виника. Мы должны убедиться в том, что он достоин их. Пусть Хун Йууан Чак и Игуаль Син Тамин придут к нам на игру в мяч, как это однажды случилось с Хун-Хун-Ахпу и Вукуба-Хун-Ахпу[30], возомнившими себя равными с правителями Шибальбы!

— Это измена! — опомнившись, взревел Хун Йууан Чак. — Не слушайте самозванца!

— Ты ищешь блистательного Хунак Кееля? — с издевкой спросил Тутуль-Шив. — Халач-виника Майяпана в этот раз не поможет тебе. Иначе он ослушается воли богов и ему самому придется отправиться в Шибальбу.

Может быть, ты высматриваешь того, кто составит тебе пару вместо убитого чилама на тлачтле владык? Тогда возьми посланного тобой убийцу! Он стоит за той колонной, — и Тутуль-Шив указал на воина, бледная кожа которого была покрыта холодной испариной. От ужаса он даже не смог выпустить из рук трубки, доказательства своей вины.

— Не знаю, как тебе удалось спастись, но я все равно сотру тебя в порошок, — прошипел Хун Йууан Чак и подал кому-то тайный знак.

— Поздно, дядюшка, — ответил Тутуль-Шив. Из-за спины старого ах пполок ёки, так и не успевшего вступить на престол Чичен-Ицы, в окружении воинов Ушмаля вышел генерал Кумиль-Ах-Поп.

— Вот подтверждение моих слов, люди ица! — Тутуль-Шив скинул белый плащ ах-кин-маи и достал из скрывающейся под ним кожаной сумки Священный череп.

Толпа неистово взревела. Хун Йууан Чак был обречен.

### Глава 2

> Такой след оставил владыка Хунак Кеель…

> …Молодым юношей был я в Чичен-Ица, когда пришел захватывать страну злой предводитель войска.

> Они здесь!

> В Чичен-Ица теперь горе.

> Враги идут![31]

Правителю грозного Майяпана все-таки удалось всех перехитрить.

От его внимания, конечно же, не ушли ни рваная рана, таинственным образом изуродовавшая за ночь правую щеку предводителя охотников, ни то, с какой поспешностью воины Ошгуля покидали священный город. Он был встревожен ничуть не меньше, чем Хун Йууан Чак, но открыто показывать свою озабоченность не хотел. Напротив, в ночь перед последним днем испытания халач-виника, не посвящая в планы своего нового союзника, он вместе с гвардейцами тайно покинул Чичен-Ицу. Хунак Кеель острее остальных почувствовал угрозу появления Тутуль-Шива. Именно появления, а не возвращения из царства Шибальбы! Как и Игуаль Син Тамин, он сразу узнал ненавистного врага, укравшего у него невесту. Хунак Кеель терялся в догадках, как же удалось спастись Тутуль-Шиву. Кто помог ему выжить? Может, его жертвоприношение — всего лишь талантливое представление в духе «Рабиналь-Ачи»? В этой пьесе так же гибнет главный герой, а затем здравствующие актеры выходят к восхищенной публике! Нельзя быть ни в чем и ни в ком уверенным — там, где царит предательство, наушничество и заговоры.

Не заключил ли сделку за его спиной сам Хун Йууан Чак? Как-никак, они родственники с Ах-Суйток-Тутуль-Шивом. Халач-виника Ушмаля всегда был ловким политиком и сильным врагом. Не один батаб или халач-виника, решившие пойти против правителя страны Пуук, сгинули на этом пути. Сила, обман, интриги, лесть — вот оружие, которое использовал против своих врагов Ах-Суйток-Тутуль-Шив. Зато к друзьям он был прямодушен, благороден и щедр. И если бы не свадьба Тутуль-Шива с прекрасной Иш-Цив-нен и ее смерть во время родов, то молодой правитель Майяпана дружил бы с Тутуль-Шивом. В глубине души Хунак Кеель восхищался многими качествами своего врага. Но тем сильнее он его ненавидел. А что если действительно владыки Шибальбы вернули его на землю? Что ж, их вражде даже боги не указ! В любом случае Хунак Кеель решил на время уйти в тень, не упуская никого из виду. Звериное чутье правителя Майяпана не подвело и на этот раз. Ожидая самого худшего, он, тем не менее, был безмерно удивлен, когда его недремлющие ах-шак-катун доложили о том, что в Чичен-Ицу вошли около семи сотен воинов Ушмаля! Нет предела хитрости и коварству халач-виника Ушмаля и Чичен-Ица!

Теперь для правителя Майяпана все стало на свои места. Когда-то бесстрашный воин Чак Шиб Чак состарился и последние дни, отпущенные ему богами, хотел прожить в мире и спокойствии. Чак Шиб Чак и не думал вступать в конфликт с какой-либо из сторон. Он считал, что лучшей защитой от охотников будет союз трех городов-государств. Против такого мощного триумвирата не выступит ни одна из известных военных сил. Но война его племянника с охотниками разбила его чаяния. Войско дикарей огромно, и, несмотря на успешно начавшуюся кампанию, Ах-Суйток-Тутуль-Шив понимал, что в одиночку такого врага ему будет одолеть нелегко, особенно имея в тылу извечного соперника Майяпана. Тогда он вступил в сговор с Хун Йууан Чаком. План был прост: заманить в ловушку Хунак Кееля и Ош-гуля на праздник Нового огня под предлогом расправы с халач-виником Ушмаля. В обмен он получал поддержку и смещение действующего правителя Чичен-Ицы. Хун Йууан Чаку требовалась легитимность вступления на престол, и Тутуль-Шив «доставил» ее от богов Шибальбы. Затем плененных правителей посланник богов намеревался отправить на жертвенный алтарь. «Ош-гуль, видимо, чтото почувствовал и раньше покинул город. Я же разрушу его дотла!» В то самое время, когда Ах-Суйток-Тутуль-Шив приказал своим воинам взять Хун Йууан Чака под стражу, у-какиль-катун Майяпана ворвались в город.


Это была беспощадная кровавая битва. Застигнутым врасплох гвардейцам Ушмаля ценой больших потерь удалось остановить продвижение врага и закрепиться в западной части города у храма Утренней звезды. Тутуль-Шив, превосходный стратег, к тому же отлично знающий город, направлял небольшие мобильные отряды в обход прямого столкновения в тыл Хунак Кеелю. Этими вылазками он отвлекал главные силы противника, сконцентрированные у храма Утренней звезды. Его воины действовали, как дикие пчелы, жалящие взбешенного зверя, отгоняя его от своего улья. Воины в шлемах в виде орла гвардии Ушмаля появлялись в самых неожиданных местах, наносили удар и так же стремительно отступали, заманивая врага в заранее подготовленные засады. Хунак Кеель был в ярости, но тактике Тутуль-Шива ничего противопоставить не мог. Его солдаты были измотаны, а потери слишком велики, чтобы продолжать сражение, и с наступлением сумерек воины Майяпана отошли в занятую ими часть города.

Ах-Суйток-Тутуль-Шив сидел на верхней площадке храма Утренней звезды, наблюдая за тем, как в лучах угасающего солнца горел город его отрочества. Впервые после смерти жены его глаза наполнились влагой. Как и тогда, не в силах что-либо изменить, он беспомощно смотрел, как умирает жемчужина Земли фазана и оленя город Чичен-Ица. Тутуль-Шив сжал кулаки с такой силой, что пальцы побелели. Что ж, он сумеет запомнить этот день до мелочей, чтобы потом заставить халач-виника Майяпана страдать так же, как сейчас страдает он сам.

Ни одно из обескровленных сегодняшней битвой войск не могло удержать Чичен-Ицу, нуждаясь в отдыхе и пополнении. И как бы сильно ни жаждал Хунак Кеель смерти своему врагу, он отдавал себе отчет в том, что исход сражения не в его пользу и что теперь он сам рискует попасть в руки Тутуль-Шиву. Халач-виника Майяпана угрюмо смотрел, как его воины поджигают здания и храмы непокоренного города. И это было все, чем он мог отплатить молчаливым стенам за удар, нанесенный его честолюбию.

— Что ж, тебе удалось отстоять Чичен-Ицу, Тутуль-Шив, но и ты не надолго задержишься в ней. Я вернусь сюда сразу же, как только встречусь с моей армией! — голос Хунак Кееля дрожал.

Взглянув в последний раз на громады пирамид, так манившие его своей неприступной величественностью, он приказал выдвигаться. Глухо ударили тункули, и под надрывный вой раковин-горнов мимо волнистых шеренг связанных между собой пленных неспешно проплыли носилки ненавистного халач-виника Майяпана.

Под резкие выкрики охранников и удары кнутов спутанные ряды невольников побрели за царственным палантином. Среди покрытых копотью, забрызганных кровью, изможденных ранами узников выделялся один высокородный вельможа. На его плечах красовался ослепительный плащ, сотканный из перьев редких тропических птиц, а голову венчал убор в виде божественного кацаля. Еще вчера он был вершителем судеб, теперь — заговорщиком, которого обманули союзники, ах пполок ёки и убийцей своего брата. Он так и не унаследовал трон священного города, воспетого в самых дальних уголках Земли фазана и оленя.

Хун Йууан Чак, униженный и раздавленный, шел в веренице пленных простолюдинов. Как часто на праздниках в Чичен-Ице или других городах, куда его приводила опасная дорога поклоняющихся Эк Чуаху, ему приходилось наблюдать такую же картину. Думал ли он тогда, стоя на пирамиде или вальяжно развалившись в богато украшенных носилках, что будет сам выступать в роли тех несчастных, что проходили мимо него на жертвенный алтарь! Плененный Тутуль-Шивом, он возликовал, увидев ворвавшиеся в город передовые части Майяпана.

Внеся сумятицу в ряды воинов Ушмаля, у-какиль-катун Хунак Кееля без труда отбили его, но скоро радость сменилась удивлением, удивление — отчаянием, а оно в свою очередь тупой безысходностью. «Хунак Кеель — лживое порождение Болон-Тику! Да возьмут его боги на седьмой круг ада! Он предал меня, не удостоив даже взглядом. Как я мог довериться ему? Сначала моими руками он убил моего брата, потом обратил в рабов мой народ, теперь гибнет в огне мой город. Нет мне прощения!»

— Хун Йууан Чак попытался посмотреть в сторону так горячо им любимого города, но стягивающая шею петля мешала, так как была основательно примотана к длинной связке бамбуковых палок, к которой, так же как и ах пполок ёки, были привязаны шеи еще семерых человек.

И все же краем глаза ему удалось увидеть ужасающую картину, в которой шла безмолвная война огня с камнем, воспламененная и оставленная здесь ушедшими людьми. Опустевшая, брошенная на произвол Чичен-Ица была объята пламенем.


Непросто было совладать огню со старыми стенами столицы страны Чен. Обезумевшее пламя, с легкостью пожиравшее деревянные конструкции, разбивалось о холодные базальтовые монолиты храмов. Тогда ему на помощь приходил ветер, извечный приятель пожарищ.

Он срывал объятую пламенем кровлю и кидал ее на застывшее волнение булыжных мостовых. И вскоре, вдоволь нализавшись терпеливого камня, огонь снова затухал. А гуляка ветер, разметав его остатки, вновь взлетал на пирамиды и уже с догорающих святилищ вздымал ввысь гигантские снопы искр, пропадавшие в ночи гдето на полпути к звездному небу. Будто и не город это был вовсе, а долина вулканов, вдруг оживших огненным дыханием властителей Шибальбы. Не успели они потухнуть, как багровым заревом занялась восточная окраина Чичен-Ицы, указывая место, где вышло из города войско Хунак Кееля. Деревянные лачуги крестьян, словно самые быстрые гонцы страны Чен, передавали друг другу смертоносную эстафету огня, и вскоре прекраснейший город Земли фазана и оленя был заключен в огненное кольцо. Ах-Суйток-Тутуль-Шив не стал дожидаться, когда воздух Чичен-Ицы, пропитанный удушливой гарью и смрадом горящих трупов, отравит его светлые детские воспоминания. И, хотя сражение с Майяпаном не было проиграно, он с тяжелым сердцем покидал город своих предков. Он знал, что улицам и площадям Чичен-Ицы больше не суждено видеть паломников, пышных процессий и веселых празднеств. Его жертвенные алтари уже никогда не обагрятся кровью. Тутуль-Шив спешил покинуть столицу страны Чен. Возвращение из царства мертвых обязывало халач-виника выполнить волю тех, чьи помыслы и желания уже давно овладели его разумом…


Гурковский был свидетелем этой драмы. В очередной раз вынырнув из тумана забвения, он обнаружил себя сражающимся рука об руку с кровожадными индейцами, которые недавно взирали на него как на бога.

Он быстро разобрался, кто есть кто. С ним было около пятидесяти человек, отчаянно пытавшихся пробиться сквозь ряды неприятеля к своим, наседавшим на врага с противоположной стороны. Его маленький отряд держал оборону у верхнего края лестницы храма с колоннами. Снизу их атаковали полуголые раскрашенные дикари, разя налево и направо увесистыми дубинками, увенчанными обоюдоострыми лезвиями. Гурковский, словно зритель в VIP-зале, наблюдал за происходящим, удобно расположившись внутри самого себя. Как будто он был актером креативного фильма и просматривал уже отснятый материал.

Пролетевшая рядом стрела обожгла плечо. Сергей вскрикнул, вместе с ним вскрикнул и тот, в чьем теле он сидел. «Как же так? — удивлялся он, не желая верить своим чувствам. — Ведь это мое тело! Кому еще оно может принадлежать?» И тут Гурковский почти физически ощутил, как тот, в чьем теле он пребывал, замер, словно прислушиваясь к себе. Сергею стало неприятно, он почувствовал навалившуюся на него со всех сторон тяжесть. Тысячи маленьких иголочек прикоснулись к нему, обволокли колючим бинтом все его тело. «Что за бред!» — успел подумать он и провалился в тартарары.

Окруженный хаосом знакомых, но не узнаваемых предметов, он поднимался вверх, падал вниз, его подбрасывало, крутило, кидало, бросало из стороны в сторону, пока наконец он не оказался на краю огромного карстового колодца. Гурковский сделал большой вдох и снова полетел вниз, укрываясь в мутной воде от гигантской, с гнойными нарывами, когтистой лапы. Огромный рот плевал в него снарядами слов. Они толкали его наверх, все ближе и ближе к дрожащему пятну света. И вот, когда легкие были готовы разорваться от удушливого газа, Гурковский сделал спасительный вдох, и снарядыслова разорвались в его дребезжащих перепонках:

— Я, Ах-Суйток-Тутуль-Шив, великий человек Страны низких холмов и повелитель города Ушмаль!

Гурковский очнулся. Он стал другим. Память вернула ему все, всю его жизнь до мельчайших подробностей, до секунды. В книге «Жизнь и смерть Сергея Гурковского» он знал любую главу, страницу, строчку. Ему было тесно и неуютно в своем-чужом теле. Он хотел вздохнуть полной грудью, расправить плечи, размяться. Но тот, второй, не позволял ему, он сражался за свою жизнь, а значит, и за его. Гурковский вернулся в тот же «кинокадр», будто киномеханик, ожидавший его возвращения, нажал на паузу в кинопроекторе. Еще секунду мир пребывал в чудовищной спячке. Воины застыли лицом к лицу с занесенными дубинками, дротиками, обсидиановыми ножами. Перекошенные, забрызганные кровью, с налитыми до предела бронзовыми мускулами, они только ждали команды, чтобы вновь с остервенением броситься на врага. И никто уже не мог остановить эту резню. «Игра!» — и под шум ожесточенного боя люди продолжили свою кровавую работу.

— Повелитель времени, — услышал Гурковский будто через фанерную перегородку. К его (их) ногам пал ниц человек с головой орла. — Кумиль-Ах-Поп со своими укакиль-катун не успеет расчистить для вас дорогу. Воины Майяпана развернули отряд с атл-атл и крюками.

Другой отряд майяпанцев вот-вот зайдет к нам в тыл с восточной стороны храма.

Человек-орел замолчал, но за этим молчанием угадывался немой вопрос. С высоты пирамиды хорошо просчитывался замысел врага. Гурковский-Тутуль-Шив окинул взглядом место боя. В ста локтях от подножья пирамиды, шаг за шагом приближаясь к ее основанию, отчаянно бились с неприятелем его воины, возглавляемые преданным генералом Кумиль-Ах-Попом (Гурковский был приятно удивлен, когда обнаружил, что не лишен понимания происходящего, и мог с легкостью пользоваться «базой данных» его второго «Я»). Внизу, на расстоянии полета стрелы, у самого края вздымающейся вверх лестницы, встал на изготовку отряд с копьеметалками, а за спинами второй и третьей шеренги атакующих майяпанцев прятались воины с бамбуковыми палками с острыми серповидными крюками на конце. Гурковский уже знал, что такими крюками стягивали за ноги солдат с крутых, с голень высотой, ступеней лестниц пирамид.

Ситуация была крайне сложной, но не безнадежной. И снова проснулись тысячи колючек:

— Внимание! Сжаться в кулак. По команде скатываемся вниз!

Воин вскочил на ноги, и под клювом грозной птицы Гурковский увидел пылающие глаза его гвардейца из ордена Орла. Это был особенный свет, излучавший отвагу, беззаветную преданность своему повелителю, воин полыхал ненавистью к врагу и презрением к смерти. Будто обжег Сергея этот взгляд. И вновь, как и у края карстового колодца, его захлестнуло необыкновенное чувство гордости за свой великий народ, а вместе с тем пришли решимость, ярость и вера в своё предназначение, а значит, и непобедимость. Через минуту откуда-то снизу призывно затрубила раковина-горн. Как по мановению волшебной палочки, бойцы Майяпана первых шеренг, только что напиравших на гвардейцев Ушмаля, пали ниц, накрывшись щитами.

— Вперед! — Гурковский замер, понимая, что сейчас решается вопрос жизни и смерти.

Окруженный своими воинами, он ринулся вниз. Навстречу уже летел смертоносный дождь из дротиков. Но время было упущено. Пролетев над головами гвардейцев, копья, не причинив ушмальцам ощутимого вреда и лишь задев задние ряды, попадали на щиты лежащих майяпанцев. Тутуль-Шив вовремя разгадал план неприятеля и предпринял единственно верный, хотя и опасный маневр. Враг не ожидал таких быстрых и слаженных действий со стороны ушмальцев и запаниковал при виде несущегося на него сверху гигантского, ощетинившегося копьями кулака из воинов с хищными орлиными клювами вместо голов. Они действительно походили на сорвавшуюся с горной вершины стаю орлов, выкинувших вперед свои когтистые лапы. Гвардейцы врезались в ряды смутившегося неприятеля, сбрасывая его с лестницы, опрокидывая вниз пролет за пролетом.

Они слились в единую бурлящую, клокочущую массу, скатывающуюся к подножию пирамиды, оставляя после себя кровавый след истерзанной плоти. К колоннадам Тутуль-Шив довел лишь десять своих бойцов. Там их встретил ликующий Кумиль-Ах-Поп. Пораженные мужеством врага, майяпанцы отступили. Это предоставило время для перегруппировки и отхода в западную часть города — ближе к старой Чичен-Ице, хорошо известной халач-винику и малознакомой Хунак Кеелю…

### Глава 3

> …В темноте, в ночи была только лишь неподвижность, только молчание…[32]

Ах-Суйток-Тутуль-Шив не почувствовал, как входит в воду, он как-то сразу оказался в густом молочном тумане, будто слегка подкрашенном семенами какао. Он уже не падал, а парил, удерживаемый когтистыми лапами гигантского сокола.

— Я Вок, посланник Сердца небес — Хуракана! — услышал он над собой голос птицы. — Слушай меня, человек! Я отведу тебя к владыкам Шибальбы. Ты тот, кому они согласны дать Священный череп. Ты будешь молчать или умрешь.

…И вот они начали спускаться по дороге в Шибальбу по очень крутым ступеням. Они спускались вниз до тех пор, пока не подошли к берегу постоянно изменявшейся реки, быстро текущей между двумя склонами узкого ущелья, называвшимися Нусиван-куль и Кусиван, и переправились через нее.

Затем они подошли к берегу другой реки, реки из крови, и пересекли ее, но не пили из нее, они только переправились на другой берег, и поэтому они не были побеждены. А затем они подошли к другой реке, реке целиком из гноя; но она не принесла им вреда; они снова прошли беспрепятственно…

…двинулись дальше, пока они не пришли на место, где соединялись четыре дороги…

…И вот первыми, кого они увидели там, были сидящие деревянные куклы, изготовленные обитателями Шибальбы…

…Там были Шикирапат и Кучумакик, владыки с такими именами. Они были те двое, которые причиняют кровотечение у людей.

Там были другие, назывались они Ах-Альпух и Ах-Алькана, тоже владыки. Их делом было заставлять людей пухнуть, чтобы из их ног изливался гной, и окрашивать их лица в желтый цвет — эта болезнь называется чуканаль, или желтуха. Вот над чем владычествовали Ах-Альпух и Ах-Алькана.

Там были владыка Чамиабак и владыка Чамиахолом, жезлоносцы Шибальбы, в руках которых были символы смерти — посохи из кости. Они заставляли людей чахнуть до тех пор, пока не оставалось ничего, кроме черепа и костей, и тогда люди умирали, потому что живот у них приклеивался к позвоночнику. Вот что было делом Чамиабака и Чамиахолома, как именовались эти владыки.

Там были также владыка Ах-Альмес и владыка Ах-Альтокоб; их делом было приносить людям несчастья, когда те находились перед своим домом или позади него, — так, чтобы их нашли израненными, распростертыми, с лицом, уткнувшимся в землю, мертвыми. Вот над чем владычествовали Ах-Альмес и Ах-Альтокоб.

Там были, наконец, владыки по имени Шик и Патан. Их делом было заставлять людей умирать на дороге — то, что называется внезапной смертью, — заставляя кровь устремляться к их горлу, пока они не умирали, изрыгая кровь. Делом каждого из этих владык было наброситься на них, сжать их горло и сердце, чтобы хлынула у них горлом кровь во время пути. Вот над чем владычествовали Шик и Патан.


Окруженный тенями-привидениями, Тутуль-Шив испытывал неописуемый ужас. С самого начала их пути по извилистой, будто тело змеи, пещере, ведущей глубоко под землю, его преследовали такие страхи, что и осознать их было невозможно. Трепетала каждая его жилка, каждый волосок. Ужас, порождаемый самими стенами пещеры, неуклонно ползущими вниз, пропитывал душу, парализовывал волю. Неосторожные шорохи или кем-то издаваемые жуткие вздохи во тьме, пропитанной нечистотами, сыростью и гниением, вызвали в халач-винике тошнотворные приступы страха, комом подступавшие к горлу. Но теперь, оказавшись среди властителей Шибальбы, Тутуль-Шив был близок к обморочному состоянию. Все его тело лихорадило, он больше не мог терпеть, только краем сознания удивляясь, почему он еще жив. Жив? Но тут сквозь пелену помутневшего рассудка донеслись голоса.

— Я тот, кто соединяет оба мира. Я посланник Какулха-Хуракан, Чипи-Какулха и Раша-Какулха[33], я должен выполнить договор между владыкой Хураканом и владыками Хун-Каме и Вукуб-Каме — двумя высшими судьями Шибальбы.

— Мы знаем, кто ты, — ответили две тени. — Это и есть тот смертный?

— Да.

— Талисман с ним?

— Вот он.

Зуб ягуара лег в покрытую нарывами когтистую лапу, протянутую к спутнику Тутуль-Шива.

— Что ж, уговор есть уговор. Чамиахолом, дай этому смертному череп на твоем посохе.

На плечо халач-виника лег тугой кожаный перехват. И в это же мгновенье Тутуль-Шива вывернуло наизнанку.

Не в силах больше удерживаться на ногах, он как подкошенный рухнул на ледяной пол пещеры. Он видел, как изошедшее из него эфемерное свечение в виде человеческой фигуры медленно поплыло в сторону теней. На полпути к ним фантом, будто прощаясь, обернулся.

— Кукульцин?! — невольно слетело с губ халач-виника.

К счастью, он произнес это настолько тихо, что его не услышал даже его спутник.

— Плата за твое спасение и спасение твоего народа, — сказал сокол, повернувшись к Тутуль-Шиву.

По сводам холодной камеры пещеры поползли едкие смешки, перераставшие в дикий хохот.

— Поздно! — перекрикивая хрюканье, ржание и гогот, ответили две тени. — Ничто уже не спасет смертных!

Бог с белой кожей идет в окружении собак преисподней.

Скоро Кецалькоатль будет здесь!

Несомый чьими-то сильными лапами, Тутуль-Шив бредил. Ему чудилось, как натянутый до предела ветром мускул из огромного полотнища тащил по волнам безбрежного океана к Земле фазана и оленя гигантскую лодку, в сотни раз превосходившую те, которые он когдалибо видел в своей жизни. Они у берегов его земли. Из лодки на берег выходит сам Кецалькоатль! У него необычная белая кожа и растительность на лице. Его тело защищено непробиваемым куйюбом, а голова покрыта шлемом из такого же прочного блестящего материала.

За ним выходит еще один и еще… Их сотни, на привязи они держат собак с сильными челюстями. Много горя принесли они с собой. Их собаки рвут людскую плоть, их трубы, с грохотом изрыгающие огонь, везде сеют смерть, сами они, слившись с чудовищами о четырех ногах, словно вихрь, налетают на города и селения, оставляя после себя горы трупов и пепелища. Страшно было во сне, будто не покидал он вовсе царство Шибальбы. И снова другое видение. Отчего-то теперь у него самого белая кожа. Он живет в доме, где много этажей, в городе, которому не видно конца. В нем не найдешь пирамид, зато приходит время, и в город влетает целый рой белых мух. Они преобразовывали все вокруг, деревья сбрасывают листву и становятся похожи на выбеленные водами Чаака скелеты чудовищных животных, крыши домов превращаются в ритуальные шлемы жрецов из белых перьев цапли, а землю устилает огромный серебристый ковер, напоминающий тот, из его детства, что лежал у трона отца. Мухи падают на голые руки, словно дикие пчелы, жалят холодом и гибнут, превращаясь в капли росы…

— Очнись, — разорвалось в его голове.


Тутуль-Шив лежал на выкрашенном киноварью гигантском панцире броненосца. Высоко в небе, там, где должно быть солнце, висел огромный рот. Рядом, запустив под крыло крепкий клюв, приводил в порядок свое оперенье сокол. Заметив, что халач-виника пришел в себя, он сказал:

— Тебе пора. Ни о чем не спрашивай. Теперь с тобой есть Память желтых магов, ты знаешь, как спасти свой народ и уничтожить орден черных колдунов. Когда ты вернешься в мир людей, ты вспомнишь об этом.

Тутуль-Шив ничего не понял, но ослушаться сокола не решился. Он удивленно оглядывал на себе праздничное облачение, дивясь самому дорогому — длинным перьям кацаля, перламутрово-зеленым каскадом спадающим с его головы. Сокол заметил его изумленный взгляд.

— Подарок Хуракана. А теперь думай о главном — замри! — сказал он и, расправив крылья, взлетел ввысь.

Ах-Суйток-Тутуль-Шив поднялся навстречу надвигающейся на него, закрывшей собой полнеба свинцовой волне…


На третьи сутки изнурительного похода войско Ошгуля было готово войти в Ушмаль. Предводитель охотников с Диких земель стоял на холме и словно зачарованный смотрел на город своей мечты. С той памятной ночи, когда он, выбравшись из-под груды окровавленных тел, словно вор, крался по темным улицам Ушмаля, он не видел его прекрасных дворцов, пирамид и площадей. Теперь он здесь! Город разросся, стал еще краше и величественнее. Сколько раз в своих мечтах он возвращался в него снова и снова как победитель, триумфатор, властелин! «Пирамиду Чаака я назову в свою честь. Это Пирамида волшебника!» — думал он, глядя на ту самую пирамиду, с которой его сбросили по приказу Ах-Суйток-Шива. Только теперь она была гораздо выше и красивее. Но отчего-то карлик не чувствовал себя победителем. Никто не препятствовал ему войти в город, подняться на пирамиду Чаака и возвестить миру о новом правителе страны Пуук — халач-винике Ош-гуле. Карлик настороженно всматривался в пустые улицы города, гадая, куда могли подеваться жители. Неудачи, преследовавшие колдуна в последнее время, заставили его действовать с удвоенной осторожностью. Хотя то, что желтый маг в последнюю минуту все же сумел выскользнуть из его рук, скорей досадное недоразумение. Теперь, когда он знает дорогу в Храм Судеб, смерть Кукульцина — дело времени. Больше всего Ош-гуля беспокоили фрески на стенах, буквально в последнюю секунду его пребывания в храме поменявшие изображение казни Тутуль-Шива на скорую кончину Ош-гуля. Как такое возможно? Тутуль-Шив схвачен и, если верить его лазутчикам, сброшен в жертвенный сенот. Именно о таком развитии событий рассказывали фрески Храма Судеб до того, как в последний момент на них кардинально поменялись победители и поверженные. Карлик посмотрел на золотую бабочку, украшение, принесенное из Чичен-Ицы лазутчиком. Рука чужеземного мастера с филигранной точностью передала хрупкость ее наряда. Стоило подуть легкому ветерку, и ее тончайшие золотые крылышки мелко дрожали, будто очнувшись от долгого сна, а серебряная нить усиков удивленно подрагивала над играющими в лучах солнца нефритовыми бусинками глаз. Черный маг узнал это украшение. Таких бабочек было всего две в Земле фазана и оленя. И обе он подарил Хун Йууан Чаку в знак их союза. Со слов его ах-шак-катуна, это украшение из страны Оз накануне праздника подарил Тутуль-Шиву его дядя Чак Шиб Чак. Теперь одна из них вернулась к нему. История повторяется… Теперь, когда Тутуль-Шив мертв, кто же его, Ош-гуля, может предать смерти, как это указано на фреске из Храма Судеб? Раздумья Ош-гуля прервал командир отряда ах-шак-катун, посланных карликом проверить брошенный город.

— Справедливейший, непревзойденный…

— Говори, — прервал светское обращение своего офицера карлик.

— Ушмаль пуст, повелитель.

— Что значит пуст? Его оставили воины?

— В Ушмале нет ни одной живой души. Мы проверили каждый дом крестьянина, дворец, храм.

— Куда же все подевались?! — взревел Ош-гуль.

— Не могу знать, повелитель времени.

— Возьми людей сколько тебе понадобится. Обшарить все окрестности, заглянуть под каждый куст!

— Слушаюсь, повелитель, — не разгибая спины, воин удалился прочь.

Наступали сумерки, а известий от лазутчиков так и не было слышно. Ош-гулю не терпелось войти в город, и, соблюдая все предосторожности, карлик повел свои войска в Ушмаль. Там его встретил все тот же офицер.

— Повелитель, мы никого не обнаружили.

Город действительно оказался пустым. Ош-гуль отказывался что-либо понимать. Он лично обошел несколько жилищ. В домах простолюдинов на своих местах лежала нехитрая утварь, а во дворцах вельмож нетронутой оказалась даже одежда. Жилища казались ненадолго оставленными людьми, только что вышедшими по своим обыденным делам. Теперь, предчувствуя неладное, карлик, напротив, хотел как можно быстрее покинуть город-призрак, но солнце неумолимо клонилось к западу, а его воинам был необходим отдых. Утром Ош-гуль решил уйти из города. Пышное празднество в честь его победы, как он того желал, в опустевшем городе казалось неуместным. Что ж, он уйдет из Ушмаля, но на память о себе усеет площади города мятежниками Чичен-Ицы, которые без того сковывали движение его войска. Отдав распоряжение принести в жертву всех пленных рабов, включая и высокородных вельмож Чичен-Ицы во главе с Хапай Канна, Ош-гуль под удары жертвенных тункулей отправился в покои халач-виника Ушмаля. Ночью его разбудили крики воинов и шум сражения. «Только воины Тутуль-Шива могли напасть ночью», — пронеслось у него в голове. Ош-гуль, окруженный своей гвардией, выбежал на улицу. Он не верил своим глазам. На вершине пирамиды шел бой. Откуда-то из ее недр прибывали и сразу вступали в битву все новые и новые отряды противника. Под покрывалом ночи, словно воины Тьмы, они молча выходили из храма Чаака и бросались на пришедших в ужас дикарей.

— Воины Чаака! — иступленно вопили они. Казалось, теням, выходящим из храма, не будет числа. Потеряв остатки мужества, солдаты Ош-гуля, не разбирая дороги, в панике бежали прочь. Карлик догадался о хитрости неприятеля. Почему он сам не осмотрел стены храма так сильно выросшей пирамиды?! Нет предела коварству врага, попирающего святыню и сами законы предков!

Храм был осквернен присутствием простых смертных.

— Жалкое порождение обезьян! — бесновался карлик.

— В храме потайная комната, убейте их! — но его воины уже не слышали своего правителя. К тому времени шум сражения донесся и с окраин города. Со всех сторон к Ош-гулю сбегались насмерть перепуганные гонцы, чтобы сообщить о том, что на город напали несметные полчища врага. В царившей неразберихе, сумятице и панике Ош-гуль уже ничего не мог предпринять. Ему оставалось лишь покинуть город своей мечты, так и не покорившийся ему Ушмаль…


Сокол не обманул его. С первой минуты своего возвращения Тутуль-Шив действительно знал, как одолеть колдуна Ош-гуля. И теперь с остатками своего воинства он направлялся туда, откуда, даже не притронувшись к врагу, сможет уничтожить его. Раньше, на дне колодца, ему казалось, стоит лишь выбраться наверх, и боги сами расчистят перед ним дорогу, но развернувшиеся затем события показали халач-винике, что одного благословения мало, даже если оно исходит от самих богов. «А может быть, так думал другой, тот, что внутри меня? Как это случилось? Для чего он во мне? Почему я понимаю его так же хорошо, как самого себя, ведь он такой другой?»

Тутуль-Шив знал: только в тайном месте, куда он направлялся, сможет получить ответы на все вопросы. Это было святилище магов желтого ордена — Баланканче, алтарь ягуаров. Их тайное оружие в борьбе против извечного врага — черного ордена, зла, оставленного в наследие людям белокожим богом Кецалькоатлем. Лишь в самых крайних случаях, раз в пятьдесят два года, после торжеств, посвященных празднику Нового огня, разрешалось тревожить ту силу, что таилась в алтарях Баланканче. Святилище находилось в нескольких километрах к востоку от Чичен-Ицы. Никто, кроме самых высокопоставленных членов этого ордена, не должен был знать о его существовании. Осталось бы это тайной и для халач-виника Ушмаля, не заплати за это знание Кукульцин владыкам Шибальбы непомерно высокую плату. Вскоре возглавляемый им отряд подошел к подножию скалы.

Отдав распоряжение стать лагерем, Тутуль-Шив, прихватив с собой лишь кожаную сумку с черепом из горного хрусталя, скрылся в одной из расщелин. Память многих поколений желтых магов, скрытая в Священном черепе, привела его к скрытому от глаз непосвященного человека отверстию в пещеру. Протиснувшись в узкий проход, Тутуль-Шив в кромешной темноте стал спускаться вниз. Странно, но сырая, словно тяжелое облако тумана, тьма почему-то не пугала его.

По мере продвижения вперед перед ним выплывали хранимые в памяти образы многих коридоров и залов, виденные здесь служителями желтого ордена несколько двадцатилетий назад. Время от времени из их проемов до него доносились приглушенные голоса, указывающие ему дорогу. Покрытые липкой грязью, вытесанные в камне ступени уводили халач-виника все дальше в глубь пещеры. Вдоль лестницы росли из пола обоюдоострые, будто увенчанные обсидиановыми наконечниками дротики, конусы известняковых сосулек. Каждый раз, когда он случайно натыкался на них, сосульки звенели, оставляя на его теле кровавый след. Иногда, касаясь крылом его головы, пролетали встревоженные появлением чужака летучие мыши. Откуда-то сверху на халач-виника срывались увесистые теплые капли. Они были настолько тяжелы, что сначала показались ему осколками битого камня. Когда они падали слишком часто, ему казалось, будто идет дождь. То и дело теряя равновесие, Тутуль-Шив, спотыкаясь, падал на скользкие ступеньки, и, поднявшись на ноги, вновь продолжал спуск в недра пещеры. Были мгновения, когда Тутуль-Шиву чудилось, будто он снова спускается в мир теней. Но даже перед угрозой встречи с ее грозными владыками он теперь не испытывал ни ужаса, ни даже страха. Ведомый чьейто рукой, великий человек Ушмаля спускался все ниже и ниже в чрево пещеры навстречу своей судьбе. Наконец он добрался до алтаря святилища. Все та же Воля, приведшая его сюда, указывала ему дальнейшие шаги.

Тутуль-Шив знал, что ниже, в ста шагах от него, находился второй алтарь над маленьким озерцом. К нему он спустится позже. Достав из сумки череп, излучающий мягкий голубоватый свет, он осторожно, чтобы не споткнуться, сошел с лестницы. Несколько шагов в сторону, и он наткнулся на алтарь. Еще около минуты ушло у халач-виника на то, чтобы на ощупь найти нужную маску.

Он осторожно поставил на нее череп из горного хрусталя. Через мгновенье череп вспыхнул ярким светом.

Будто холодное острое лезвие в твердой руке накома полоснуло по глазам Тутуль-Шива. Он отскочил, инстинктивно закрывая глаза, и, оступившись, упал навзничь.

Проваливаясь в страну грез, остатками своего сознания, еще пребывавшего под сводами пещеры, он услышал, как зала наполнилась жалобным пением детских голосов. Как будто отвечая их мольбам, вторили басы жрецов бога… Как же зовут этого бога? Тлалок?! Такой же бог воды и грозы, как и Чаак, только из легендарного Толлана, столицы тольтеков. Так вот откуда он прибыл вместе с орденом желтых магов в Землю фазана и оленя!

Вот почему Кукульцин, потомок одного из самых древних и знатных родов майя, настаивал на строительстве храмов и поклонении богу Чааку. Тлалок, он же Чаак, он же Ильяпа, покровитель желтых магов, должен был помочь ему в борьбе с черным орденом.

Пребывая в стране грез, Тутуль-Шив словно наяву наблюдал за обрядом, которого не видел никто вот уже многие двадцатилетия. У алтаря, уставленного масками бога Тлалока, тринадцать ниоткуда появившихся жрецов распевали религиозные гимны, прося тольтекского бога дождя прощения для него, Тутуль-Шива, что нарушил его покой, и суровой кары для черного мага Ошгуля. Они призывали выйти из пещеры священного ягуара, только он мог покарать злого волшебника. Со всех сторон на халач-виника смотрело грозное, окрашенное в синий цвет, лицо Тлалока. Среди отчаянно молящихся жрецов Тутуль-Шив заметил Кукульцина. И вновь мир поплыл перед его глазами: властители Шибальбы, Ошгуль, царственный отец, восседающий на вершине пирамиды на троне Ушмаля, сам он, играющий в «кулум» с такими же мальчишками. И снова Ош-гуль. В поисках его, Тутуль-Шива, он рыщет по всем слоям небес, пронзенных Мировым Древом. Злой маг — всего лишь оружие в руках темных сил. Властителям теней нужен Кукульцин, его уай, укрытый в амулете халач-виника. В день акбаль они помогают Ош-гулю найти беглеца, спрятанного Соколом, где-то в далеком будущем. Опять маски Тлалока. Пения не слышно. Зато грохочущим камнепадом прокатился грозный рык. Мимо Тутуль-Шива царственно прошел священный ягуар. Оскалив белые клыки, он мгновенно полоснул его взглядом нефритовых глаз и скрылся в лабиринте.


История повторяется. Об этом знал любой жрец. Это было известно и Ош-гулю. Первые люди, созданные богами, были из земли и глины. Но вышли они неудачно.

Плоть их была мягкой и расплывалась. Они были неразумны, хоть и умели говорить. Такие люди не могли ни кормить, ни почитать богов и были ими уничтожены.

Так закончилась эпоха Первого Солнца. Во второй раз

«…были созданы фигуры из дерева. Они имели лица подобно людям, говорили подобно людям и населили поверхность земли».[34] Но, как и в первый раз, люди не имели ни души, ни разума. Они не помнили своих создателей.

Потоп уничтожил их. Те же, кто выжил, превратились в обезьян. Потомки пары, спасшейся во второй эпохе, питались плодами дерева цинокоакок. Мир был разрушен огнем. Эта эпоха получила имя Красная голова, и главным богом был бог огня. Наконец боги пришли к правильному решению и «…только из желтой кукурузы и из белой кукурузы они создали плоть; из кукурузного теста они создали руки и ноги человека. Только тесто из кукурузной муки пошло на плоть наших первых отцов, четырех людей»[35]… Эти новые люди стали почитать богов, снабжать их пищей, отдавая им собственную кровь или кровь принесенных в жертву. Они беспрекословно подчинялись представителям богов на земле — жрецам. Так началась эпоха Четвертого Солнца. Пройдет всего четыре бактуна, и эту эру людей боги заменят следующей.

Обо всем этом было известно изгнаннику из гордого Ушмаля. Но никак он не мог предположить, что боги, коих он чтил и чью волю неуклонно исполнял, так коварно поступят с ним сейчас. Не успели отгреметь жертвенные тункули у святилищ Ушмаля, не успел он как следует насладиться по праву принадлежащей теперь ему властью, как сам чуть было не отправился на жертвенный алтарь. История повторяется. Так же бежал из столицы тольтеков города Толлана его дальний предок легендарный Се Акатль Топильцин Кецалькоатль.

Когда-то предок тоже сумел избежать смерти и не только остался жить в Диких землях, но и, объединив местные племена, захватил всю Землю фазана и оленя! Может быть, боги указывают ему на путь, достойный его легендарного предка? Но и без потери трона Страны низких холмов он мог воплотить этот замысел в жизнь. Ведь он прошел тот же нелегкий путь, что и Топильцин. Хотя его знаменитому предку не довелось быть заваленным горой трупов. А потом, выждав удобный случай, он, не в пример своему пращуру, что скрылся с отрядом верных воинов, бежал абсолютно один в окружении диких зверей и страха, гнавшего его все дальше от столь близкого трона Ушмаля. Ош-гуль помнил, как его, полумертвого, какая-то старуха, сборщица сладких кореньев, принесла в деревню. Как смеялись над ним, недвижимым, мальчишки, подкидывая змей в его ложе. Не знали они и не могли знать, как жестоко отомстит им та змея, что в облике человека лежала перед ними. Вспомнилось ему и то, как староста этой захудалой деревушки заставлял его, еще не окрепшего, выполнять оскорбительную работу старух. Даже они посмеивались над ним. Старушка, нашедшая его, истекающего от ран тапира, с помощью лечебных трав быстро поставила на ноги. И в эту же ночь прилетевшая из джунглей сова ослепила старосту деревни. Каждое утро один из жителей деревни уже не мог видеть восхода солнца. Слишком поздно люди поняли, кто виной их бедам. А скоро от одного поселения к другому стала ходить безумная старуха, рассказывая всем, как нашла она в лесу карлика с головой совы и как он ослепил всю их деревню, пощадив лишь ее. Правдами и неправдами Ош-гуль объединил все племена Диких земель. Нелегким был его путь. Эта извечная борьба с желтым магом Кукульцином! Сердце небес позволил ему принимать облик орла. Скольких его товарищей сгубила эта проклятая птица, прежде чем он наконец нашел заклинание против ее вездесущих крыльев. История повторяется. Неужели он не прошел путь Топильцина?

Ош-гулю не хотелось верить в то, что боги оставили его.

Теперь, изгнанный из Ушмаля, карлик с отрядом своих преданных воинов направлялся к своему союзнику Хунак Кеелю. Что ж, если это необходимо для воплощения его цели, он станет халач-виника Майяпана.

Ош-гуль открыл глаза. В шалаше из пальмовых листьев, собранном для него воинами, было невообразимо душно. Вчера перед заходом солнца вернулись его преданные ах-шак-катун. Разведчики доложили, что Майяпан находится в одном дне пути. Скоро он окажется в гостеприимном дворце великого человека этого города и постепенно из именитого гостя и союзника, взяв власть в свои руки, станет его халач-виником. Он был уверен в успехе, и все же что-то не давало покоя карлику. Казалось, сам воздух был пропитан удушливыми парами надвигающегося несчастья. «Здесь просто душно, — отгонял от себя дурные мысли черный колдун, — надо выйти на свежий воздух». И все-таки он не двинулся с места. Ош-гуль привык доверять своей интуиции и, еще не зная, с какой стороны исходит угроза, решил сам проверить данные разведчиков. Он снял с груди жреческий амулет в виде двуглавой змеи и, отвернув одной из них голову, высыпал в ладонь желтое снадобье. Он вызовет духа Совы и сам убедится в том, что ему ничто не угрожает. Его глиняный светильник давно погас, и в поисках огня, необходимого для заклинаний, Ош-гуль, откинув импровизированный полог из пальмовой ветви, был вынужден выйти наружу.

Со всех сторон его обступило непроглядное молоко тумана. Он позвал охрану, но на его зов никто не откликнулся. Могильным холодом вдруг повеяло на карлика.

Он присел. В предчувствии опасности его мышцы напряглись, словно тетива лука. Осторожно, будто учуявший добычу хищный зверь, он, дабы не выдать своего присутствия хрустом валежника, сделал несколько шагов вперед. Его нога коснулась чего-то мягкого, липкого и упругого. Это был его преданный батаб. Вернее, только верхняя часть его истерзанного тела. Ош-гуль поднял копье из неподвижной руки верного слуги. Измазанное еще теплой кровью, прилипающее к рукам древко напоминало бывшему накому ритуальный нож палача.

— Пришло время жертвы! Отдай богам свою кровь! — послышался чей-то зловещий шепот по ту сторону тумана. Карлика прошиб холодный пот. Этот голос он узнал бы из тысячи других.

— Где ты, Кукульцин? Выходи! — в бессильной злобе взревел Ош-гуль, словно затравленный зверь, оглядываясь по сторонам. Он все еще не утратил присутствия духа. Ош-гуль был готов к схватке. Мужество оставило черного колдуна, лишь когда в белом облаке окутавшего его тумана он увидел два немигающих зеленых огонька.

Такой свет мог исходить только из глаз священного ягуара. Он манил, околдовывал, звал, порабощал, лишал воли. Карлик понял, что боги оставили его. Каким-то невероятным образом Кукульцину все-таки удалось одержать над ним верх. Ош-гулю хотелось кричать:

— Проклятые боги, властители мира! Чем вы лучше людей? Вам стоит только увидеть призрачную выгоду, как вы бросаете даже самых преданных, но уже ненужных, неинтересных вам слуг.

Но вместо этого он, беспомощно хрипя, шагнул навстречу нефритовому зову глаз священного животного.

Точно так ощетинившийся тапир, пронзительно визжа, ползет в разверзнутую пасть удава.

В эту ночь грозный рык ягуара слышали в самых отдаленных уголках Земли фазана и оленя. Это было дурное знамение.

— Плохое время придет для людей ица, — повсюду говорили жрецы. — Кто-то растревожил ягуаров, теперь, разъяренные, они выйдут из леса и начнут убивать людей.

### Глава 4

Даже мертвому Гурковскому, его духу, никогда не было так страшно, как в пещере перед тайным алтарем.

Казалось, все самое кошмарное с ним уже случилось. Ан нет! Не пребывай он в теле Тутуль-Шива, то быть ему, Гурковскому, всю жизнь поседевшим испуганным привидением. Нет, не будь он уже мертв, он бы точно умер от потрясения. Все началось после того, как Священный череп, наполненный образами людей, животных и даже когда-то происшедших событий, будто магическая сфера графа Калиостро, вдруг вспыхнул ярким светом, обнажив убранство пещеры. Словно причудливые гирлянды, заискрились арабесками сталактиты, нависшие над алтарем ягуара, уставленного масками бога Тлалока.

Последующие события Гурковскому помнились смутно, но и то, что он успел запомнить, наводило на него неописуемый ужас. Из черепа, как из рога изобилия, стали выпрастываться твари, о существовании которых он даже не подозревал. Самыми симпатичными в этой армии уродливых полусгнивших рож и тел были, пожалуй, гидры и сатиры. С гиканьем, чваканьем, ревом они разбегались, расползались, разлетались по лабиринтам пещеры. Гурковского вернуло в чувство пение детского хора и поддерживающие его тяжелые мужские голоса.

Это пели тринадцать мальчиков и тринадцать жрецов, со слезами на глазах умолявшие пощадить того, кто нарушил покой этой пещеры. Под занавес этой странной мессы они отрывали головы птицам и поливали их кровью алтарь, после чего армия вырвавшейся на свободу нечистой силы со свистом реактивного самолета устремилась обратно в лоно черепа, освободив дорогу огромному ягуару, величаво ступаемому вверх по лестнице.

Гурковский устремился за ним и, вырвавшись из кошмарных оков пещеры, взмыл ввысь и, словно птица, полетел над землей, издревле населенной народом майя, его народом. Он пролетал над деревнями, городами, храмами и пирамидами. Видел рыбацкие лодки, охотников, крестьян, воинов, великих правителей и жрецов. И все они с удивлением и благоговейным страхом смотрели на него, Посланника богов — Священную птицу Кацаль. И всюду и всякому говорил он:

Пророчество прорицателя Балама, певца из Кабаль Чен в Мани.

В день 13 Ахава закончится двадцатилетие.

Это время придет для людей ица, это время придет для пригородов, о отцы!

Знак небесного единого Бога, появится Вахом че, покажется живущим, осветится мир, о отцы!

Начнутся распри, появится зависть, когда придут несущие знак жрецы, о отцы!

Они уже в одном переходе от вас, вы увидите вещую птицу, сидящую на Вахом че, будет рассвет на севере и на западе.

Проснется Ицамна Кавиль.

Идут наши господа, о люди ица!

Идут наши старшие братья, люди Тантун!

Принимайте ваших гостей, бородатых людей восточных стран, несущих знак Бога, о отцы!

Хорошо слово Бога, который пришел к нам, который пришел оживить нас, чтобы вы никого не боялись, о отцы!

Ты единый Бог, создавший нас.

Во благо его могущество, о отцы!

Он охраняет наши души.

Тот, кто будет иметь настоящую веру, попадет в небо вслед за ним.

Вот начало новых дней для людей.

Воздвигните же небесный знак, воздвигните и смотрите ныне, воздвигните Вахом че.

Будьте верны господину, получившему теперь власть, получившему власть после создания мира, ныне он покажется всему свету.

Это знак небесного Хунаб Ку.

Его следует почитать, о люди ица!

Теперь почитайте небесный знак, почтите его настоящим служением.

О отцы! Ныне почтите истинного Бога.

О отцы! Поймите слова Хунаб Ку, он пришел с неба просветить вас.

Оживите же ваши сердца, о люди ица!

Наступит рассвет для тех, кто откроет сердца во время следующего двадцатилетия, о отцы!

Горестны мои слова, [слова] прорицателя Балама, когда я объясняю речи истинного Бога для всего мира.

О отцы! услышат все страны слово Бога, владыки неба и земли.

Будет благим его небесное слово.

Истинный Бог владыка наших душ.

О отцы! Откройте же их для него.

Очень тяжела ваша доля, подданные, младшие братья.

Падший их дух, их сердце омертвело в разврате, они бормочут в ответ, они вносят грех, Накшит Шучит их спутник в разврате, по два дня они владычествуют, они узурпаторы на тронах, они бесчестны в разврате, они люди двухдневного могущества, на два дня их сидения, их сосуды, их шляпы, буйство днем, буйство ночью, они — зло мира, они крутят шеями, они озираются, они плюют на владык стран, о отцы!

Вот они идут; нет правды в их словах, они чужеземцы.

Они скажут, что всех превосходят, что они сыновья Семи Пустых Домов, дети Семи Пустых Домов, о отцы!

Кто тот пророк, кто тот жрец, который правильно истолкует эти письмена?[36]


— Смотрите на то, что я написал… — Снова и снова крутилось в голове у Гурковского. — Смотри на то, что я написал…

Он открыл глаза. Сергей сидел на берегу маленького озерца, над которым высился алтарь. На алтаре была маска все того же бога Тлалока. «Я еще в этой ужасной пещере», — с содроганием подумал он.

— Ош-гуль мертв, — услышал он за своей спиной и резко обернулся. Рядом с ним стоял сокол Вок. Сергей знал, кто он такой. Он вообще теперь многое знал.

— Что же теперь будет с моим народом, со мной? — спросил он у мудрого учителя.

— Теперь, когда ордена черных магов не существует, боги смогут защитить сотворенных ими людей от нашествия дзулов[37]. Все майя, услышавшие голос богов, переместились по Мировому Древу на другой уровень небес. Смотри.

Чилам поставил на маску Тлалока Священный череп.

Он вновь озарился, но теперь перед взором Гурковского, словно эпитафия по великой цивилизации, проплывали картины брошенных опустевших городов Земли фазана и оленя. Бонампак, Йашчилан, Толлан, чьи каменные пирамиды, казалось, закрывают собой небо, священный Чичен-Ица, город его любви величественный Ушмаль, Чакмультун, Мульчик, Вашактун… Сколько проплывало мимо него осиротевших городов былого величия майя!

— Что будет со мной? — Гурковский вдруг остро ощутил судьбоносность решений в этом месте.

— Майяпан сожжен воинами Ушмаля, все твои враги или погибли в сражении, или принесены в жертву богам. Ах-Суйток-Тутуль-Шив в этом мире выполнил свою миссию. Он спас свой народ. Здесь он больше не нужен.

Если Сергей Гурковский нужен в своем мире, то стоит подумать, может, ему опуститься в это озеро?

«Опять нырять?» — подумал Сергей. Он нехотя наклонился, чтобы взглянуть на зеркальную гладь воды. На него смотрело отмеченное шрамами и разукрашенное татуировками косоглазое лицо. На яйцеобразной голове возвышалась прическа, отдаленно напоминающая переплетенные между собой дреды. У него был горбатый нос, а за тонкой складкой губ виднелись по-акульи заточенные зубы, инкрустированные нефритовыми пластинками.

— Ёпэрэсэтэ, — вздрогнул он.

— Смотри на то, что я написал.

Гурковский открыл глаза. У него в изголовье сидела Лена.

— Ты что-то сказала? — спросил Сергей как-то очень громко. Лена вздрогнула.

— Так ты не спишь? — ее голос дрожал от волнения. — Сегодня ночью ты кричал во сне, тебе снились кошмары.

И еще мне приснилось, будто ты… — она замолчала, не решаясь говорить, о чем был ее сон.

— Будто я умер?

— Да, откуда ты знаешь?

— Видимо, у нас с тобой был один и тот же сон. Выбрось из головы. Это всего лишь сон. Значит, я буду жить долго.

Гурковский вскочил с кровати и отправился на кухню.

Там в выдвижном ящике стола у него хранились дневник и шариковая ручка. Он открыл последнюю страницу с единственной целью — написать то, что так давно пребывало в нем, а теперь рвалось наружу — неровными строками на белую простыню страниц его дневника. Дописав последнее слово, Сергей отложил ручку и прочел написанное:

«Смотрите на то, что я написал. Первое прибытие Дзулов с Востока произошло в 1541 году в Экабе, так называется то место. Год, в котором они прибыли в «дверь воды» Экаб, город Наком Балам, был началом дней и лет Катуна, 11 Ахав Катун. Упадок Ицев случился пятнадцатью-двадцатью годами ранее прибытия Дзулов. Город Сак-лах-тун был покинут, и город Кинчил стал руинами. И Чичен-Ица стала руинами. И город, что рядом с Ушмалью, к югу от Ушмаля, именующийся Киб, и также Кабах, были покинуты. И Сейе был покинут, так же как и Пакам, и Хомтун, и город Тиш-калом-кин, и Аке, тот, что с каменными дверьми, и городом Этсемаль, где дождь — это падающая роса, были покинуты».[38]

## СЛОВАРЬ

Ак — плетеные корзины для кукурузных зерен.

Ал холпоп — офицер местного ополчения.

Альмехенооб (те, у кого есть мать и отец) — класс знати на верхней социальной пирамиде общества майя, к которому относились сановники и жрецы.

Атл-атл — машина, позволяющая быстро метать копья.

Ах-кин-маи — верховный жрец.

Ах-куч-цуб-лаль — театральный «директор».

Ахмен — «тот, кто знает», жрец, принимающий участие в обязательных земледельческих обрядах, севе и сборе урожая. Также играл роль колдуна и знахаря.

Ах пполок ёки — купец, возглавляющий караван рабов-носильщиков.

Ах-хольпоп — один из чиновников общины, управляющий пополь-на — общинным домом, который обучал музыке и пению.

Ах-шак-катун — отряд разведки.

Бактун — около 400 лет.

Баланканче — «Алтарь ягуаров».

Балче — напиток аналогичный браге в состав, которого входил мед.

Батабы — сановники, наделенные огромной властью, пожизненные военные вожди, сборщики налогов, также исполняли судебную функцию.

Болон-Тику — «9 богов», живуших на 9 уровнях, составлявших подземный мир.

Валапохи — листья этого растения жевали для утоления жажды.

Вок, посланник Сердца небес Хуракана — сокол, посланник богов, властителей неба и подземного царства. Хуракан — небесный владыка.

Дзулы — люди с белой кожей (в данном случае испанцы).

Земли фазана и оленя — так народ майя называл свою страну.

Ильяпа — древнеперуанский бог грозы и дождя.

Инти Уауан Акус — гипотетическое название древнего города Теоуакана близ озера Титикака.

Иштаб — «хозяйка веревки», богиня самоубийц.

Какулха-Хуракан, Чипи-Какулха и Раша-Какулха — киче представляли Хуракана как триединое божество.

Кецалькоатль — бог-творец, занимающий одно из главных мест в пантеоне народов древней Мексики и Юкатана.

Кин — день.

Копал — смола дерева, используемая майя в качестве ладана.

Куйубы — панцири из стеганного хлопка.

Маштлатль — набедренная повязка.

Моан — сова.

Наком — жрец, отвечающий за совершение человеческих жертвоприношений.

Нито и Нако — торговые центры в Гватемале и Гондурасе.

Ошлахун Тику — группа богов, живших на 13 уровнях, составлявших небесный мир.

Пати — подобие плаща.

Пок-а-ток — распространенная у майя ритуальная игра в мяч.

Пполом — профессиональный торговец.

«Пополь-Вух» — «Книга Советов».

Пополь-на — общинный дом.

Потончана, Чахуака и Бакалара — главные порты торговли на побережье Мексиканского залива, а также северном и восточном побережье.

Потомки первых людей — т. е. обезьяны, древние майя верили, что обезьяны произошли от первых людей, неугодных богам.

«Рабиналь-Ачи» — сценическое представление, драма-балет, в которой повествуется о подвигах одного воина, его племени, суде над ним и принесении в жертву.

Сакбеооб — мощеная дорога.

Седьмой круг ада — древние майя верили, что существует 13 уровней (кругов) небесной сферы и 9 уровней подземного мира.

Страна Оз — предположительное название древнеперуанской империи Инков.

Теночтетлан — столица ацтеков (современный город Мехико).

Тлачтли — стадион для ритуальной игры в мяч.

Тортиллья — пресная маисовая лепешка плоской формы.

Тун — год 365 дней.

Тункуль — горизонтальный барабан из полого дерева, мембрана для которого была сделана из кожи обезьян.

Уай — «второе я». У-какиль-катун — самые сильные передовые воины.

Утренняя звезда — Венера. Свои военные походы ацтеки осуществляли по направлению движений на небе этой планеты.

Халач-виника — «великий человек», правитель, царь.

Хел-бен-цил-ил Иц-ам-кит-нга ум-па-ум — «Благой правитель Ицамна, владыка мира». Из рукописи, обнаруженной в дрезденской библиотеке, так называемый Дрезденский кодекс.

Холь-поп — судья.

Хунаб Ку — верховный бог майя.

Хун-Ахпу и Шбаланке — друзья, состязавшихся в игре в мяч с коварными правителями подземного мира («Пополь-Вух»).

Цаб — «погремушка», звездное скопление Плеяд.

Цолькин — привнесенный тольтеками в астрономический календарь майя год Венеры. 73 цолькина равны 52 годам (по 365 дней) — высшему календарному циклу тольтеков и связанному с ним празднику Нового огня.

Чаак — Бог дождя.

Чаакообы — помощники накома.

Чаки, павахтуны, и бакабы — боги дождя, боги ветра и «носители или держатели неба».

Чак Митун Ахава — «великое адское гниение», один из богов сложного пантеона подземного мира.

Чамиабак — «тот, кто носит костяной жезл», Чамиахолом — «тот, кто носит жезл с черепом», то есть символ смерти.

Чикле — один из видов смол, применяемый как жевательная резинка.

Чилам — пророк или предсказатель, после верховного жреца самая высокая и почитаемая народом ступень в иерархии жрецов древних майя.

Чинампа — так на языке ацтеков назывались земляные сооружения, напоминающие «плавучие сады».

Чуканаль — разновидность желтухи.

Чуэн — около 6600 лет до н. э.

Шаман Эк — Полярная звезда.

Школьи — одежда, сотканная в виде жилета.

Эк Чуах — Бог торговли.

4 Ахав 8 Кумху — начало летосчисления майя.

# Примечания

1

«Благой правитель Ицамна, владыка мира». Из рукописи, обнаруженной в дрезденской библиотеке.

2

Хуракана — сокол, посланник богов, властителей неба и подземного царства.

3

(Год) начинается на Юге,

его покровитель — Желтый зверь,

его ноша — Бог огня,

его доля — (обилие) зерна.

4

Кецалькоатль — бог-творец, занимающий одно из главных мест в пантеоне народов древней Мексики и Юкатана.

5

Ахмен — «тот, кто знает», жрец, принимающий участие в земледельческих обрядах, севе и сборе урожая, также играл роль колдуна и знахаря.

6

Тун — год 365 дней.

7

Чилам — пророк или предсказатель, после верховного жреца самая почитаемая ступень в иерархии жрецов майя.

8

Древние майя верили, что обезьяны произошли от первых людей, которые стали неугодны богам.


9

Уай — второе Я.

10

Седьмой круг ада — древние майя верили, что существует 13 уровней (кругов) небесной сферы и 9 уровней подземного мира.

11

(Год) начинается на Востоке,

его знамение — Красный зверь,

(это) время копий, время ягуаров,

его ноша — засуха.

12

Около 400 лет.

13

Начало летосчисления майя.

14

(Год) начинается на Западе,

его покровитель — Черный зверь,

его ноша — Владыка черепов,

отмечен смертью год.

15

Около 6600 лет назад.

16

Предположительное название древнеперуанской империи инков.

17

Предположительное название древнеперуанской империи инков.

18

Инти Уауан Акус — гипотетическое название древнего города Теоуакан близ озера Титикака.

19

Чаки, павахтуны, и бакабы — боги дождя, ветра и «держатели неба».

20

200 лет они правили

в земле Ушмаль

вместе с правителем

Чичен-Ица и Майяпана!

21

Нито и Нако — торговые центры в Гватемале и Гондурасе.

22

Существовала легенда о двух друзьях, состязавшихся в игре в мяч с коварными правителями подземного мира.

23

У-какиль-катун — самые сильные передовые воины.

24

Балче — напиток, аналогичный браге, в состав которого входил мед.

25

Цолькин — год Венеры. 73 цолькина равны 52 годам (по 365 дней).

26

Двадцатилетие — один из основных циклов системы исчисления у майя.

27

Альмехенооб — те, у кого есть отец и мать, то есть класс знати, к которому относятся сановники и жрецы.

28

Перевод с майя Ю.В.Кнорозова (из книги «Чилам Балам»).

29

Перевод с майя Ю.В.Кнорозова (из книги «Чилам Балам»).

30

Существовала легенда о двух героях, которых пригласили на игру в мяч владыки Шибальбы и убили их.

31

«Песнь о взятии города Чичен-Ица». Перевод с майя Ю.В.Кнорозова (из книги «Чилам Балам»).

32

Из книги «Пополь-Вух»

33

Какулха-Хуракан, Чипи-Какулха и Раша-Какулха — триединое божество.

34

Из книги «Пополь-Вух».

35

Из книги «Пополь-Вух».

36

Пророчество о конкистадорах из книги «Чилам Балам».

37

Дзулы — люди с белой кожей.

38

Из книги «Чилам Балам».