# Unknown

Татьяна

Татьяна

Маховицкая


Посмотрим,

что

ТАМ


I

По развилкам


СПАСАТЕЛЬ

Посвящается А. В. Ц.


От праха чёрного и до небесных тел

я тайны разгадал мудрейших слов и дел.

Коварства я избег, распутал все узлы,

лишь узел смерти я распутать не сумел.

Абу Али ибн Сина (Авиценна).


Меня зовут Старый Алекс, и живу я в Крыму. Собственно, я Александр Васильевич, и не такой уж вообще-то старый. Да и приехал сюда недавно, меньше полугода назад. Но так приклеилось.

В феврале я заболеваю, и совсем плохо становится. Сердце прихватило, ноет, щемит так, что кажется – не болит оно, а жалобно поскуливает, как потерявшийся щенок. И я думаю – вот, всю жизнь хотел жить у моря, но так и не случилось. В редкие минуты облегчения мечтаю – если, дай Бог, обойдётся, перееду, будь что будет. Терять всё равно нечего.

А потом вдруг как-то быстро отпускает, и так же быстро из больницы выписывают. Удивительно даже. Избавиться, что ли хотят, пока опять не скрутило?

Вот тут я и решаю, что если не воспользуюсь в этот раз подарком судьбы, то ведь эта капризная дама отомстить может.

- Всё, - объявляю, - поехал. Хоть перед смертью поживу, как хочется.

Дети не обиделись. Поняли.

- Только, па, чтоб мобилу не отключал. Вдруг чего, сообщай сразу же.

Сбережений моих, само собой, на виллу или коттедж не хватает. Даже на нормальный домик еле-еле наскребаю. Зато стоит он в посёлочке почти на берегу (удобства, простите, всё же во дворе), и из окон виден старый маяк. Недействующий, к сожалению. Если совсем обнаглеть, то можно вообразить себя смотрителем или хотя бы сторожем. Да куда уж мне…

Я и развалюхе бы радовался, но здоровье стоит поберечь. Домик всё же тёплый, крыша крепкая, печка функционирует. И мебель какая-никакая имеется, хоть и старая. Почти антикварная, мог хозяин её и отдельно продать, да возиться, видимо, лень было. Только нетоварного вида – кожаный диван с валиками протёрт до дыр. Круглый раздвижной стол из цельных досок покрыт старой вышитой скатертью. На стенах тоже выцветшие вышивки в рамках. Кресло-качалка с подушками. Всё это мне сразу нравится, и рука не поднимается выбросить.

И, самое для меня важное, – книжные полки! Много! Все стены в полках!

Я звоню и говорю – библиотеку свою забираю, не обессудьте. Упакуйте и отправьте. Хочу сидеть с книгами и наслаждаться.

Весь май я в домике ковыряюсь, полирую рамы, двери кое-где поправляю, замки и шпингалеты прилаживаю. А тут и библиотека прибывает.

Потом мне ещё много раз приходится сильно удивиться, но это начало.

Вместе с библиотекой приезжает в контейнере… велосипед! Новёхонький, ещё в фабричной упаковке. Чёрная рама, никелированный руль блестит… Короче, такой, о каком все пацаны мечтают.

Наверное, от детей сюрприз, думаю. А потом сомневаться начинаю. Вряд ли они мне такой «тренажёр» подарили бы после сердечного приступа.

Звоню.

- Какой велосипед? Па, ты что? Напутали, наверное на почте. Не распаковывай, оштрафуют ещё!

Не распаковываю. Иду на поселковую почту. А досадно как-то. Жаль, что не мой подарок.

И ничего подобного.

- Никакой ошибки нет. Вот ведомость, проверьте. «Книги, 2 268 штук. Велосипед, одна штука».

- Фоторужья там случайно нет? Или галчонка? А может, корова рыжая, одна?

Хмыкает начальник почты – оценил юмор…

Возвращаюсь. А он, зараза, блики пускает под солнцем. Море шумит, и всё к прогулкам располагает.

«Не буду никому ничего говорить, - решаю. – Моё дело. Может, пошутили так».

Распаковываю коня, сажусь и еду в магазинчик, продуктами запастись. Потому что если сяду книги разбирать – хрен меня дня три кто из дому выманит.

Продавщица местного сельпо меня видит и расплывается в улыбке.

- А вот и Старый Алекс! И на шикарном лимузине!

- Почему же «старый»? – отшучиваюсь. – Я ещё ого-го!

- Красиво звучит, - отвечает. – Почти как «Старый Томас». Гений места. Вы у нас недавно, а будто всегда тут жили.

- Гением места я согласен быть!

Оброс я тут бородой, очки чёрные… Ну, пусть буду Старым Алексом.

Ныряю с головой в любимое дело, а оно у меня общее с дядюшкой Карлом Марксом – роюсь в книгах! С чувством, толком, расстановкой. Обтираю переплёты тряпочкой. Расставляю на полках. Удовольствие получаю полной мерой. И тут удивляюсь вторично.

У каждого книгомана есть вещи, которые он когда-то не купил. А потом долго жалел. Вот я, например, искал шеститомник Авиценны. И точно знаю, что не нашёл. Не повезло. Или собрание Жюля Верна, «послеперестроечное», предполагавшееся в пятидесяти томах (даже не знаю, сколько на самом деле вышло). Сразу на подписку финансов не хватило в те весёлые годы, а потом целиком нигде не продавали. Издание так себе, но предваряли его воспоминания внука писателя, и включены были те романы, которые почти не издавались раньше. Очень я тогда хотел «Паровой дом» прочесть.

И вот – будьте вы любезны – Абу Али ибн Сина! Синенький!

Смотрю и думаю, не маразм ли старческий у Старого Алекса? Ну никак я не мог о такой покупке забыть!

Или… тоже дети положили? Не думаю… Велосипед – и тот сомнительно.

Если и Жюль Верн тут найдётся, то… можно начинать бояться.

Угадайте, что я в следующем тючке вижу? Правильно. Коричневые томики Юлия нашего Петровича.

Пересчитываю. Думаю. Решаю выйти покурить.

Удивляюсь в третий раз. Вернее, уже испугаться впору.

Возле велосипеда сидит кот. Чёрно-белый. С золотистыми глазами. И смотрит.

Это мой кот. Его зовут Мурчик. Ему девять лет. Я его не взял с собой, боялся, что дороги не выдержит. Зря, наверное, не взял.

- Мяаауууу, - говорит он с достоинством. Медленно подходит. Повторяет своё «мяаауууу» с явственной укоризной. Мол, что ж ты так с другом, а?

- Мурчик, - говорю я шёпотом. Голос срывается, и я начинаю кашлять. Кашляю долго, опускаюсь на корточки. Тогда Мурчик опирается лапами на мои колени и лижет меня в нос.

Да, это он.

Но не в контейнере же кот приехал, в самом-то деле!

- Ну, пошли, бродяга, хоть поешь…

Ест он тоже величаво, аккуратно облизываясь и не давясь, хоть и видно, что голоден.

Я хватаюсь за телефон.

- Мурчик? – изумление. – Па, ну ты совсем что-то путаешь. Этого не может быть! Какой-то похожий кот приблудился!

- Да? И приблудный кот будет меня в нос сходу лизать? – спрашиваю с сарказмом. – А Мурчик-то что – дома?

Заминка.

- Нет… не дома.

- Ушёл?

- Наверное…

- Что – наверное? – начинаю злиться. – Если от вас ушёл – значит, ко мне пришёл! Где ж ему ещё быть-то? Вот он! Какой же это другой кот?

- Может быть, - неуверенно соглашается трубка.

Чертовщина какая-то!

- Пап, а может, мне приехать? Хоть посмотрю, как ты устроился…

- Нет! – это, вообще-то, логичное предложение почему-то окончательно приводит меня в ужас. – Рано ещё!

Почему рано-то? Лето…

Я опускаю трубку и смотрю на кота. Он щурит свои глазищи и отворачивается. Не скажу, мол.

Даже про книги спросить запамятовал… Хотя догадываюсь, что мне ответили бы.


*


А ночью я впервые чувствую ЭТО. Не знаю, как назвать. Можно было бы Зовом, как в книгах о вампирах. Но не совсем похоже. Меня никто никуда не зовёт. Мне и идти-то ужасно не хочется. Просто я просыпаюсь и знаю, что надо выйти из дома, взять велосипед и подъехать к берегу.

Зачем велосипед, если тут десять шагов?

Но я усаживаюсь и еду. Так надо.

Вот и берег. Оглядываюсь. Сзади осторожно идёт Мурчик. Иногда он останавливается и брезгливо дёргает лапой – песок стряхивает.

Ну, пришёл. Дальше что?

Я почему-то прислушиваюсь – не доносится ли с моря какой-нибудь звук? Но нет, ничего не слышно.

Кот, к моему удивлению, идёт к полосе прибоя, становится на мокрый песок пополам с галькой и вытягивает мордочку к волне. Тут же получает от неё по носу, но не отскакивает, а наоборот, шагает вперёд, намочив все четыре лапы.

Вот ещё новости!

- Мурчик! Кис, кис!

Кот не оборачивается, а продолжает медленно идти. Следующая волна накрывает его с головой.

Кто здесь сошёл с ума – я или кот? Или это всё – сон?

Забыв слезть с велосипеда, я направляю его в воду.

Он въезжает неожиданно легко, будто взлетает. Я отлично знаю, что вода сопротивляется сильнее, чем воздух, и сейчас я должен вертеть педали с усилием. Но наоборот, даже легче становится.

Только сейчас я замечаю, что погрузился в воду полностью. А захлебнуться забыл. И, кажется, не задыхаюсь.

Опускаю глаза. Кот вышагивает рядом, обходя кустики водорослей. Я это вижу, потому что фара продолжает светиться. И контакт не замыкает.

«Значит, точно сон, - успокаиваю я себя. – Даже интересно, к чему такая хрень видится».

Мурчик отмахивается лапой от надоедливой рыбки, которая суётся прямо ему в морду – не мешай, мол. Но схватить её не пытается. Глазищи отсвечивают в свете фары.

Внезапно он устремляется вперёд и обгоняет меня. Останавливается и оглядывается.

Приходится следовать… за проводником.

Еду минут десять. Похоже, на пару километров углубляюсь в море. Оно здесь неглубокое, что для Крыма редкость. Но водный потолок уже довольно высок.

Я начинаю глупо хихикать.

«Нет, до Турции вряд ли доеду!»

Мурчик останавливается и смотрит на меня с осуждением - не понимает хозяин важности момента. Затем задирает морду и открывает пасть.

Я направляю свет фары вверх.

На воде кто-то лежит. Человек.

Отдыхает.

Кот требовательно на меня глядит.

И я понимаю, что парня нужно каким-то образом толкать к берегу. Чувствую, что плывёт он давно и выбился из сил. Сам эту пару километров уже не одолеет.

Вот только – каким именно образом? Во-первых, высоковато. А во-вторых, как человек отреагирует, если его кто-то из воды начнёт подталкивать? С перепугу ведь сразу потонет.

Почему я сам не тону, да ещё на пару с котом, предпочитаю сейчас не задумываться.

Как тут дальше быть? Я озираюсь. Ничего такого, что могло бы помочь разрешить проблему, в пределах видимости не находится.

Мурчик снисходительно оглядывается. Смеётся, наверное, над человечьей беспомощностью. А потом встаёт на задние лапы и, перебирая передними, всплывает вверх!

Я понимаю это как подсказку и приподнимаю переднее колесо, направляя велосипед к водному потолку. Но кот планирует на меня и бьёт лапами по фаре.

«Свет погаси, дурень, напугаешь ведь!» - так я это перевожу.

И правда. Я отключаю фонарь.

Кот плывёт в сторону, держась где-то в метре от поверхности.

Ясно. Нужно подняться повыше и посветить. Огней в посёлке ночью почти нет, скорее всего, выдохся парень так, что берега не видит в буквальном смысле. Пусть подумает, что это какой-нибудь маячок на буйке. Воодушевится и доплывёт.

Просто обязан доплыть!

И я поднимаюсь с велосипедом. Так же легко, как Мурчик.

Снова зажигаю фару. Тёмное человекопятно находится метрах в пятидесяти. Начинает шевелиться.

Значит, заметил огонёк на воде.

Плывёт!

Ну, молодец.

Я держусь у поверхности, стараясь не сближаться с пловцом. Потихоньку мы продвигаемся к берегу. Те километры, которые я проехал за десять минут, преодолеваем за два часа.

Берег близко. Уже должен быть виден и парню. Я выключаю свет и пропускаю его вперёд.

Останавливается. Растерялся, видать. Но вот – руками машет с удвоенной силой!

Встал на ноги. Бредёт.

Уффф…..

Где кот? Где этот разбойник?

Никуда не делся. Крутится у ног, потом бежит по дну вслед за человеком.

Я потихоньку выбираюсь на берег. Подальше – будто ехал себе по пляжу, а тут нате вам… Снова включаю свет. Прямо в луче стоит Мурчик и отчаянно отряхивается. Сверкающие капли летят во все стороны.

- Ээй… - слышится хриплое.

- Эгей! – отвечаю и ускоряю ход.

Вот он, сидит в полосе прибоя и тяжело, надсадно дышит. Кудрявый, черноволосый, довольно накачанный.

- Друг, ты что? Тонул, что ли?

- Ага… - сипит он и начинает кашлять. – На спор… С пацанами поспорили… За горизонт заплыл и направление потерял. Потом лёг и ждал, куда течением вынесет.

- Ну и дурак! – говорю я резче, чем собирался.

- Сам знаю… Это вы фарой светили?

- Я… Откуда хоть?

Он называет посёлок – вообще хрен знает где, километрах в двадцати!

- Ни фига себе занесло! Как же ты назад?

- Отдохну и пешком…

- Вот что, - говорю решительно, - пошли-ка ко мне. Чаю попьёшь, ночь переспишь и пойдешь обратно.

Чуть не вырывается – поплывешь!

- Нет, нет, нет! – заводит он поспешно и даже испуганно. – Я лучше пойду!

И я почему-то чувствую – настаивать не нужно.

- Как знаешь…

- А что это у вас кот мокрый? – вдруг спрашивает парень. – Купался, что ли? И воды не боится?

Перевожу взгляд на Мурчика. Тот скачет – песок никак не хочет отлипать от мокрых лап и шерсти.

- Нет, отвечаю я, - не боится.

Вру. Мурчик очень боялся воды. Когда-то.

Домой приезжаю абсолютно разбитый и падаю с ног.


*


И что это такое мне снилось?

Лежу на диване в одежде; в солнечном пятне на коврике вылизывается мой кот. Под ним – песчаный барханчик. Утренний ветер хлопает входной дверью.

Я не разделся, не закрыл дверь, Мурчик-чистюля приволок на себе кучу мусора. Что происходит?

Выхожу во двор.

Велосипед, прислонённый к сараю, весело блестит.

Я днём ставил его в сарай. Точно помню. Рулём ещё зацепился.

Подхожу ближе.

Между спиц застрял пучок водорослей.

Осматриваю цепь. Нет, всё в порядке, ржавчины не видно.

Смазать надо на всякий случай…

Продавщица, стоя на крыльце магазинчика, смеётся.

- Доброе утро, Старый Алекс! А Мурчик не с вами?

- А откуда вы знаете, что он у меня есть?

- Так мы видели, как он к вам шёл! Важно так, лапа за лапу!

- И сам представился? Сказал, что Мурчиком звать?

Она продолжает смеяться.

- А как же!

Беру кофе, твёрдую копчёную колбасу и консервы. Кофе мне, по идее, нельзя. Но жить одному и ездить на велосипеде ведь тоже нельзя?

- А курицу у бабушки Ленуси купите – во-о-он она возле входа сидит!

- Бери, Алекс, бери, - бабуля споро сует курицу в пакетик. – Старым не зову, я старше!

И подмигивает.

Так я и думал. Что буду питаться куриным супом и кофе с бутербродами. Лучшая еда! Картошки ещё потом добуду.

- За картошкой заходи, - строго смотрит бабушка Ленуся. – Мне сюда таскать тяжело, а тебе конь довезёт! Мои ворота отсюда третьи, зелёные.

- Зайду…

Через час Мурчик грызёт куриные лапки, жмурясь от наслаждения.

Ночью ЭТО меня не разбудило.


*


А потом была девочка. Лет восьми. Так далеко, как раньше, ехать не пришлось – столько она не проплыла. В этот раз Мурчик несётся галопом. И я всё же успеваю вовремя.

Мне приходится держаться у поверхности, высунувшись наполовину. Потому что на раме я удерживаю девочку. Она наглоталась воды, вряд ли понимает, что происходит, и я всё время боюсь, что свалится и утонет окончательно.

На берегу я пытаюсь сделать искусственное дыхание, но она начинает всхлипывать:

- Мама! Ой, мамочка!

Значит, сама отдышалась.

- Как тебя зовут? – спрашиваю.

- Снежана… Дедушка, а вы кто?

- Я – Старый Алекс, - напускаю на себя суровый вид – Тебе кто разрешил без мамы купаться?

Заплакала.

- Я к девочкам убежала… Они старше… И мы пошли к морю…

- Они тебя уговорили поплавать, а потом никто не помог. Так?

Плачет молча.

- Ты откуда?

- Я… недалеко живу… На Зелёной улице.

Да. Это соседняя улица.

- Давай, садись на раму, довезу.

- Ой, не надо! – Снежана вскакивает. - Мама ругаться будет. А если я приду одна, она не заметит! Можно, я не буду ей рассказывать?

- Ну, хорошо, в виде исключения, - я грозно шевелю усами. – Только учти: если будешь убегать без спросу, ругаться буду я!

- Я больше не буду, дедушка! Не волнуйтесь, тут рядом! – она бросается бежать, но останавливается и машет рукой: - Спасибо! До свидания! Котик, до свидания!

Мурчик негодующе фыркает.

Девочка исчезает, я разворачиваюсь к дому и вдруг слышу:

- Здорово у Вас получается.

На камне сидит мальчик. Судя по виду, ему лет одиннадцать или двенадцать. Худой, бледный, лобастый, а огромные голубые глаза посверкивают в свете фары совсем как у Мурчика.

- Ты откуда такой взялся?

- Из больницы, - отвечает он спокойно. – Тут больница в городе, я там лежу.

- Тоже сбежал? Как эта Снежана?

- А я сам не знаю. Наверное, я лунатик. Ночью вроде нормально засыпаю, а потом – раз! – просыпаюсь, и уже здесь.

- Но ведь город далеко! Как же ты добираешься?

- Говорю же, не знаю, - он лукаво улыбается. – Я потом опять тут засыпаю, на камешке. Тепло… А утром – хоп! – и в больнице.

- «Раз, хоп»… - ворчу я. – Ты поосторожнее, а то и тебя из воды доставать придётся! А врачи знают о твоих прогулках?

- Я им не докладываю…

- Ишь, самостоятельный.

- А вдруг меня к кровати пристегнут, и я больше сюда попасть не смогу?

Я не знаю, что ответить. Выручает Мурчик. Он подходит к пацану и лижет его в нос. Как меня обычно.

- Какой у вас кот хороший! – мальчик гладит нового приятеля. – Добрый. А я вас видел позавчера. Вы парня из моря выманили.

Так и говорит: «Выманили».

- И сегодня тут ночевать будешь? А тебе можно на камне спать?

- Да можно, - отвечает он без улыбки. – Уже не повредит.

Мне делается жутковато, и о подробностях я не расспрашиваю.


*


Позже «выманиваются» ещё девочка (такая же непослушная, похоже, из старших подружек Снежаны) и два мальчика подряд, один совсем мелкий (утопал от мамы, заснувшей в гамаке), второй уже подросток (полез смотреть ласточкины гнёзда и сорвался, чудом не разбившись). И пьяный в дым мужик с дач, которого я еле выволакиваю из воды, потому что он отчаянно сопротивляется и матерится, называя меня Лёхой-гадом. Я тащу его, усадив на велосипед, и пару раз едва вместе с ним не падаю. Пацан, который всякий раз теперь мне встречается, хихикает вслед. Мурчик сзади возмущённо завывает.

«Да брось ты его, - чудится мне в этих руладах, - пускай сам шлёпает!»

Однако транспортирую паразита до дач (вдруг снова в воду полезет), стряхиваю с седла и от души придаю ускорение пинком под зад. Дальше он плетётся самостоятельно, хоть и качается.

А ещё через неделю приходит капитан.

Он стучит в дверь домика и отдаёт мне честь.

Натуральный капитан, в белоснежном кителе, при погонах и аксельбантах.

Он стар, морщинист и сед, но глаза его сияют.

- Здравствуй, Старый Алекс, - говорит он. – Я к своим ребятам, проводи меня немного.

Я знаю - он должен быть там. Вывожу велосипед. Мурчик (хвост трубой) сопровождает. Сначала мы оба молчим. Потом, уже удаляясь от берега, капитан начинает рассказывать, как остались тут в Великую Отечественную моряки с его первого корабля. А его, малолетнего юнгу, спасли. Больше никто не выжил. Так вышло. И наконец-то ему можно к ним.

Мне уже всё понятно. Я не удивляюсь тому, что под водой, оказывается, ещё и разговаривать получается. Поддакиваю.

Останавливаемся.

- Спасибо, Старый Алекс, - морской волк снова отдаёт честь. – Прощай… Спасатель!

- Привет ребятам, - отвечаю я. А потом сигналю ему фарой на азбуке Морзе: «Слава Военно-Морскому Флоту!»

- Эх, - вздыхает мальчик, - хотел бы я, как он… Или как вы…


*


А сегодня я не погружаюсь в воду. Я подхожу к мальчику, и мы долго смотрим друг на друга.

- Вы не переживайте, я вам обузой не буду, - говорит он. – Я просто очень хотел остаться здесь и быть как вы. Спасателем. Капитаном-то уже не выйдет. Во всяком случае, пока.

- А я так и не спросил твоего имени, - невпопад отвечаю я.

- Женя, - он улыбается. – Не страшно, вот теперь и познакомились!

Хорошо это или плохо, но нас теперь трое.

Ночевать со мной в доме Женька не хочет. Так и спит на берегу. Ничего, скоро похолодает, и я его уговорю. Ведь уже август. И звёзды начали падать. Пусть думают, что внук приехал, тьфу-тьфу-тьфу.


*


- А ты знаешь, мне пару месяцев назад отец снился. Я так расстроился, что даже тебе сразу не сказал. Будто он уехал в Крым, живёт на берегу. На велосипеде гоняет! И представляешь, звонит мне по телефону и говорит, что к нему Мурчик пришёл!

- А куда же Мурчику идти, как не к нему? Так тосковал, бедняга…

- Отец рассказывал, что до того, как поступить в медицинский, хотел быть спасателем!

- Может быть, он там сейчас чьи-то души и спасает…

- Может быть…


ПРИЗРАКИ КОММУНИЗМА


Началась эта история ещё в 90-е, после обнародования «факта» наличия веса у души. Соорудили мы с Юркой, тогдашние два аспиранта, в биофизической лаборатории нашего института установку, подобную описанной псевдонаучными СМИ. Ну, кровать на высокоточных весах, куда доброволец якобы ложился умирать. А потом выяснялось, что в момент смерти тело потеряло то ли 9, то ли 21 грамм. Дурака валяли, само собой.

Умирающих добровольцев как-то не нашлось. Разве что Юрка задрых однажды на этом ложе, обкушавшись водочки. А вот завотделом, профессор наш, Владимир Михайлович Сомов, вернувшись из командировки, сильно был недоволен. Твёрдый материалист, советское воспитание.

- Кот из дому, мыши в пляс. Аспиранты, водку жрёте, а как дети малые. Кто вам позволил койку из клиники тырить да ещё ценные весы к этой железяке подсоединять?

Естественно, имущество клинике вернули, весы поставили туда, где они нужнее. Повеселились и забыли.

Годы шли, мировоззрение у населения несколько поменялось. Колдунов и экстрасенсов развелось немыслимое количество. Литературы по эзотерике – тонны. Поди разбери, что полная чушь, а над чем стоит и поразмыслить. Мы уже не Сашка и Юрка, а доктора наук Александр Николаевич и Юрий Сергеевич. Только наш Сомов каким был, таким и остался. Чего приборы не показали, того для него не существует.

И вот однажды появился он на работе к середине рабочего дня, что само по себе было поразительно. Созвал всех нас и достал из портфеля, такого же древнего, как и сам, шесть бутылок коньяка.

- Вот, дорогие мои, не хотел вам говорить раньше времени, а теперь уже сомнений нет. Засиделся я здесь. Четвёртая степень, неоперабельная. Пару месяцев ещё поскриплю, но давайте простимся, пока я на ногах.

Очень уж неожиданно это было. Не жаловался ведь никогда. Смотрели мы на него и не знали, что сказать. А он скомандовал:

- Отставить панику! Я хорошо пожил. Бегом за закуской и посидим.

Сели, конечно. Поначалу и кусок в горло не шёл. А он сам взялся нас развлекать, байки травить о своей жизни. О многом мы никогда и не слышали. Действительно, старик-то у нас достойный. О научных открытиях и говорить нечего. И в личной жизни – со своей Евгенией Васильевной шестьдесят пять лет как один день.

Вот тут кто-то и произнёс слово «душа». Кажется, именно Юрка.

Сомов рассмеялся:

- А помните, мракобесы, как вы душу взвешивать собирались?

И тут же задумался. Замолчал.

И мы молчали.

Поднял наш профессор голову и объявил:

- Замечательно, что вспомнил! Проведу свой последний эксперимент. Собирайте такую же ерунду. Сейчас у нас и весы поточнее, и в клинике кровати поудобнее. Хочу доказать, что души не существует. И помирать веселее будет.

Нам, честно говоря, не весело стало, а как-то жутковато. Это что же, он прямо в лаборатории умирать собрался? И именно мы должны будем его смерть фиксировать? Кто же такое разрешит? Жена бедная что скажет? И куда потом результаты приложить?

А он словно мысли прочёл.

- Да! Столько лет здесь проработал, здесь и концы отдам. С начальством договорюсь. Как только совсем плохо станет, лягу в нашу же клинику. В критический момент прикатите сюда. Евгения Васильевна против не будет. А результаты… ну, ничего зря не бывает. Опишете опыт в пику этим выдумщикам. Может быть, и ещё кто захочет последовать моему творческому примеру.

И не возразишь ведь. С ним спорить всегда было бесполезно.

Вряд ли директор института такое бы разрешил просто так, но заслуженному учёному исполнить его в прямом смысле слова последнее желание позволил.

Прошли эти два месяца очень тяжело. Мы привыкли, что профессор всегда с нами, и даже в отпуск уходит редко. Правда, он постоянно звонил и указания давать продолжал. Но по голосу чувствовалось, что плохо человеку, злится он на свою беспомощность, а признаваться в этом не желает. И мысли все были о том, что никого чаша сия не минует, те, кто был его учениками (и я в частности), тоже когда-нибудь да подойдут к критическому возрасту, и кому как суждено прожить последние дни – неизвестно…

Увидели - испугались. Половина от человека осталась. Но шёл сам, хотя и опираясь на руку жены - Евгения Васильевна, всегда стоически переносившая все тяготы жизни с гениальным учёным, поддержала и это его решение.

«Смертное ложе» осмотрел, прилёг, сам всё проверил. Кстати, подсоединили оборудование высочайшей точности – сам выбирал. И уже не шуточную установку соорудили, как первая койка с весами, а обустроили герметичную камеру, чтобы свести на нет все погрешности по причине потерь испаряющихся жидкостей и прочих побочных явлений.

Поворчал Сомов для порядка, но вроде бы остался доволен.

- Вот, Женечка, следи, чтобы никто не профилонил. Иначе буду с того света являться и мораль читать!

Нет бы ему промолчать…

Когда дней через десять самое страшное началось, жена вместе с ним осталась. Никто не рискнул её из лаборатории попросить. Сидела в уголке, бледная, но не плакала. Ждала. Владимир Михайлович лежал уже без сознания, хотя приборы показывали, что ещё был жив.

Настроение у «экспериментаторов» сами понимаете, какое было.

Вот тут всё и произошло. Приборы во время грозы мы никогда не отключали – всё всегда было качественно заземлено, как опыты прерывать-то? Да и не заметили, что гроза началась – окна в лаборатории отсутствуют. Не тем головы заняты были, чтобы за погодой следить. Всё внимание – на мониторы, где уже заметно, что душа, если она есть, с телом только что рассталась. А на том, который массу показывает, возникли явственные колебания, и что хочешь с таким фактом, то и делай.

И вдруг треск, приборы заискрили, свет погас. Евгения Васильевна заохала, все в ужасе. Темнота, друг друга не видно, не то что койки с телом. Попытались включить аварийное открытие дверей – забаррикадировались для таких исследований, чтобы посторонние не любопытствовали. Не получается. А тут голос откуда-то с потолка:

- Как всегда. Откуда у вас руки растут? Простую вещь до ума довести не можете!

Абсурд. Осмотрелись. Глаза к темноте уже несколько привыкли. И сверху стало заметно какое-то размытое пятно волокнистой структуры. Слабо светящееся. А сквозь непонятные волокна проглядывало хорошо узнаваемое лицо дражайшего нашего профессора.

Евгения Васильевна закричала: «Володечка!», лаборантки завизжали, остальные судорожно защёлкали кто зажигалками, кто мобильниками.

Пятно заколыхалось, но не рассеялось.

Наконец включилось аварийное освещение.

Тело признаков жизни не проявило. Пятно помутнело, но никуда не исчезло.

- Кажется, Сашка, доигрались, - тихо произнёс Юрий Сергеевич. Сел на пол и взялся за голову.

- Это я старый пень, виноват, - раздалось из субстанции. – Сказано умными людьми – не шутите со смертью! Признаю свою ошибку. Всё, как эти болтуны писали. И тоннель, и свет в конце тоннеля. И тут вот это! И как я теперь туда попаду… не знаю точно, куда, но куда следовало?

- А нам-то что теперь делать? – спрашиваю жалобно. Я ведь должен был быть преемником Владимира Михайловича. И, соответственно, теперь отвечать за последствия этого безобразия.

- Двери не открывать, сидеть молча, сейчас подумаю! – рявкнул профессор. – Женя, не плачь!

Это Евгения Васильевна наконец заплакала.

- Ой, Володечка, - еле выговорила она, – как ты себя чувствуешь?

- Интересный вопрос, - буркнул профессор. – А действительно, как?

Пятно заворочалось, поменяло форму, как будто потягиваясь.

- Главное в моём мироощущении сейчас, - ничего не болит! – донеслось до нас. - И это немаловажно. А вот что чувствую…

Мы дыхание затаили. И вправду, кому из вас доводилось с призраком беседовать, да ещё его ощущениями интересоваться?

- А ничего, пожалуй, особенного не чувствую, - сварливо подытожил призрак. – Лёгкость необыкновенная, и ничего другого.

- Владимир Михайлович, умоляю, - я понял, что дело совсем пахнет жареным, - утро скоро! Как нам смерть регистрировать? Что директору говорить? Тело-то – вот оно, в камере! А вы вроде как живы на самом деле, коему обстоятельству мы бесконечно рады, но теперь нам так может влететь, что не расхлебаем! Давайте решать!

- Да уж, подставил я вас… - проворчал профессор и надолго замолчал.

- Самое для меня интересное, каким образом я буду существовать, – наконец произнёс он. – Вам-то что, труп в морг отправили, отчитались. По договорённости с начальством, умер я в нашей клинике. Тело то есть умерло, а Я сам? Личность то есть? Ну… душа, если хотите.

И тут меня осенило.

- Послушайте, так это же для вас, как для учёного, огромная удача! Будете своё нынешнее состояние изучать! Мы все поможем! Кто ещё похвастается такой возможностью? Узнать, на что способны… э… такие сущности?

- А ведь действительно, - протянул профессор. – Поле деятельности – ого-го!

- Владимир Михайлович, - вдруг пискнула Леночка-лаборантка, - а вы теперь сквозь стены проходить сможете?

- А вот сейчас и проверим! – призрак подхватился, разогнался, расплющился по стене и… исчез.

- Ой! – вскрикнула Евгения Васильевна.

- Прикуси язык! – цыкнул я на Леночку. Но профессор уже втягивался назад. Тем же путём.

- Даже скучно, - разочарованно заключил он. – Будто тень мимо промелькнула, и всё.

- А сквозь предметы? – азартно поинтересовался Юрка.

И понеслось…

Мы, потрясённые случившимся и открывающимися перспективами, забыли, что рядом лежит ещё не остывший труп горячо любимого руководителя. Сам же он, избавившись вместе с телом от болезненных ощущений и вдохновившись возможностью продолжить существование, с жаром включился в изучение самого себя.

К утру выяснилось следующее.

Призрак просачивался через все материальные предметы, живые и неживые, воспринимая их как тени. Осязание у него практически отсутствовало, обоняние и вкус также, зато видел и слышал он прекрасно. Даже лучше, чем в последние годы жизни. Дыхание потеряло своё значение полностью (потом оказалось, что и питание). Взвесить призрачную субстанцию не представлялось возможным - сквозь весы она проскакивала, как и через остальные предметы, не оказывая никакого давления. Живые организмы, то есть в данном случае сотрудники, при «погружении» в неё не испытывали ни потустороннего страха, ни могильного холода. Разошедшийся профессор потребовал, чтобы его немедленно подвергли электромагнитному воздействию (непонятно зачем, «просто результат увидеть»), но тут мы воспротивились из страха потерять его окончательно и нанести непоправимый удар здоровью Евгении Васильевны, которой и без того досталось. Этот аргумент подействовал, Сомов угомонился, и наша ошалевшая компания отправилась сдаваться директору.

По настоянию призрака процессия двигалась демонстративно, у всех на виду. Скрывать своё посмертное существование он не счёл нужным ни при каких обстоятельствах и решил сразу же поставить начальство в безвыходное положение.

И у него получилось.

А чем можно возразить призраку, которого ни ухватить, ни выгнать? Грозящемуся, в случае непризнания его живым, объявиться в редакциях всех газет и в кабинетах всех возможных учреждений, включая личную приёмную президента, где обличить руководство в косности и замалчивании научного открытия?

Надо отдать профессору должное, наши «туловища» он также прикрыл со всех сторон. От репрессий участники эксперимента были избавлены, а результаты опыта официально зафиксированы.

Тело похоронили без торжеств и церемоний.

После бурного обсуждения условий дальнейшей «посмертной жизни» наш профессор вернулся в отдел, завис над своим рабочим столом (где теперь сидел я) и несколько дней что-то обдумывал. Раздумья прерывались визитами репортёров от совершенно сумасшедшего количества разноцветных изданий и телеканалов, которые донимали и его, как непосредственный объект эксперимента, и меня, в качестве участника и руководителя. Сомов показывался всем, хоть и не без раздражения, позировал для фото и видео, отвечал на вопросы. После пятидесятого за неделю интервью я позорно сбежал и заперся в лаборатории, куда через час явился всепроникающий призрак.

- Вот что, - распорядился он, - установку и приборы чините побыстрее. И попроси кого-то из лаборантов помочь мне информацию собрать. Я ведь теперь не могу ни страницы листать, ни на компьютере работать!

Отказать ему я не мог, потому что сам подал идею об изучении ранее неизвестного состояния. Хотя и чувствовал, что всё это не к добру.

Приставил я к Сомову Леночку, которая его боготворила и всё предшествующее событию время прорыдала. Естественно, именно она и помогла ему провернуть последующую грандиозную операцию, тщательно продуманную и разработанную.

Через месяц наш призрак скомандовал:

- Попробуем опыт повторить. Присоедините генератор, чтобы в нужный момент вместо молнии пустить ток. Доброволец есть. Начальство разрешило.

Я за волосы схватился. Ибо сказано: «Не умножайте сущностей». Во что я вляпался?!

- Не боись, Сашка! – добавил он вдруг ехидно. – То ли ещё будет!

Душа у дедушки явно помолодела. Даже тридцать лет назад он меня Сашкой не называл.

Лёг к нам ещё один товарищ «на грани». Между прочим, крупная величина в ядерной физике.

Мы к его срокам установку наладили, примерную силу тока подсчитали. Ждём, как Судного дня.

Что вы думаете – вышло. Один раз. Второй. И так далее. Друзей-то у Владимира Михайловича было море, практически все – научные глыбы, основатели школ. Поднимавшие советскую науку и до сих пор не принявшие её краха. И, главное, – ровесники. Со всеми болячками, присущими возрасту.

Через год у нас уже был не институт, а замок с привидениями. Которые не гремели цепями, не завывали, а плавно перемещались по кабинетам и лабораториям, наблюдая за работой сотрудников. Большую часть времени сущности проводили, сбившись в стаю и что-то обстоятельно обсуждая. Периодически они навещали родичей, а если забывали, то приходила Евгения Васильевна и им сердито выговаривала.

Паломничество продолжалось, только теперь приезжали из серьёзных журналов и всевозможных институтов. Однако, похоже, несмотря на открытость экспериментов, никто в них полностью так и не верил.

Дальнейшие исследования показали, что призраки практически неуязвимы. На них не действовали никакие из известных излучений, равно как высокие и низкие температуры. Они не рассеивались в вакууме и не сплющивались при давлении в 1000 атмосфер. А вылетая из барокамеры, довольно хихикали, вгоняя лаборантов в дрожь. Леночка торжествовала.

Директор института уволился от греха, предварительно сделав всё, чтобы я занял его место.

- Нет уж, Александр Николаевич, избавь меня. Неспроста он это затеял. Шепчутся, шныряют – замышляют что-то, не иначе. Ты ситуацию породил – ты и расхлёбывай.

Я согласился. По секрету – потому что доверял Леночке. Сомову, впрочем, тоже. Почти.

Юрка, соответственно, стал заведующим отделом. Спокойствия это ему не прибавило. В день служебных перемещений мы с ним надрались, как когда-то в юности, ибо предчувствовали глубокие перемены в наиближайшем будущем. Спать свалились прямо в лаборатории. Правда, не на ложе, к которому теперь мало кто рисковал приближаться без нужды.

Перемены сии начались с момента прибытия всё с той же печальной целью – кого бы вы думали? - известнейшего экстрасенса. И эту разновидность рода человеческого настигает смертный час. Было это тем более странно, что Сомов, убедившись в наличии души, магов и целителей всякого рода так и продолжал почитать шарлатанами.

Но похоже, именно этот шарлатаном не был. После его «воспарения» наш «сонм» исчез на пару месяцев. Евгения Васильевна и Леночка были невозмутимы.

Значит, что-то знали.

Масштаб катастрофы обрисовался по возвращении. Экстрасенс, как выяснилось, был не так себе экстрасенс, а усмиритель полтергейста. И после перехода в новое состояние приобрёл свойства этого самого явления. А ввиду особой остроты восприятия смог их транслировать и за время отсутствия обучил плохому всю компанию.

И теперь наши призраки, сохранив свои прежние выносливость и способность к преодолению препятствий, стали контактировать с материальными объектами. То есть манипулировать предметами, перетаскивать тяжести и даже наносить довольно чувствительные удары.

Напомню, что к тому времени они представляли собой команду личностей, весьма осведомлённых почти во всех отраслях науки.

Довольные до невозможности призраки немного поразвлекались, жонглируя канцпринадлежностями и инструментарием. Профессор даже прокатил на себе кокетливо визжащую Леночку. Затем приник к компьютеру и принялся отправлять письма уже самостоятельно, выясняя, собирается кто-то ещё из его многочисленных знакомых покинуть этот мир или все пока находятся в добром здравии.

Я обречённо наблюдал за шалостями своего резвящегося учителя. Он даже засветился ярче и, казалось, подрос.

- Ну, Санёк, - торжественно сказал он наконец, - удаляемся опять на какое-то время.

- Неужели предупредить изволили? – не удержался я от сарказма. – И куда же теперь?

- Мир спасать, - без тени шутки бросил профессор и исчез в стене.

Зная его, я даже сомневаться не стал. Спасёт и разрешения спрашивать не будет. Осталось выяснить, что он под этим подразумевает.

Некоторое время было тихо. На этот раз жёны и подруги наших призрачных друзей некоторое беспокойство всё же проявляли. Обидно даже как-то стало – меня ввести в курс дела и не подумали.

А через несколько дней в институт пришли три человека в одинаковых серых костюмах и с одинаково невыразительными лицами. Предъявили документы и очень вежливо попросили показать протоколы исследований и видеозаписи экспериментов.

Я показал. А кто бы не показал?

Люди в сером неделю изучали документацию без единого слова. От кофе деликатно отказывались. Против присутствия Евгении Васильевны не возражали, хотя она смотрела на них крайне осуждающе. Я попросил Леночку насушить сухарей.

Закончив, они так же молча удалились, даже не конфисковав записи. Я выдохнул и стал грызть сухари, запивая кофе.

Призраки не возвращались. Мы уже было решили, что их аннигилировали неизвестным нам способом. Но тут мир содрогнулся от ошеломляющих новостей.

Президент США выступил с внеочередной речью, в которой провозгласил немедленное снятие с России всего пакета санкций и внес предложение в ООН о запрете применения к ней каких-либо санкций вообще, поскольку эта страна является ближайшим другом и союзником Соединённых Штатов в борьбе с терроризмом, всемирным злом и агрессией инопланетян. На следующий же день председатель Совбеза, давясь слезами, поддержал это предложение. Европейские лидеры, преодолевая нервный тик, заявили, что готовы увеличить объём торговли с Россией в 10 раз и что они всегда к этому стремились, но их порывы были неверно истолкованы. Английская королева невпопад выразила желание вернуть Индии сокровища, вывезенные колонизаторами, а Ирландии - независимость. Испания решила не отставать и предложила признать результаты референдума в Каталонии. Пошли слухи, что Папа римский собирался возражать, но по неизвестным причинам выступить не смог. Индия, Пакистан и КНДР скромно промолчали. Президент Украины срочно подписал указы об отказе от территории Крыма, окончании военных действий на юго-востоке и проведении в областях страны всеобщего голосования на предмет выбора государственной принадлежности, после чего ушёл в очередной запой и скончался, не приходя в сознание.

Выдержав многозначительную паузу, президент России озвучил ответное обращение.

- Буду краток, - произнёс он. – Это всего лишь начало восстановления дружеских отношений между Россией и мировым сообществом.

Мир ещё раз содрогнулся.

После этого в институт вернулись люди в сером и принесли с собой договор, гласивший, что в качестве государственного заказа нам предлагается расширить известную лабораторию до пропускной мощности несколько человеко-призраков в сутки, и на это выделяется фантастическое финансирование. В этот же день были оглашены два указа президента. Первым из них сообществу призраков официально придавался статус соответствующего социального института с узаконенными правами и обязанностями, в том числе возможностью заниматься любой деятельностью по свободному выбору. Перейти в иное качество можно было только добровольно. Родственникам таких граждан полагалась приличная пенсия. Во втором указе подчёркивалось значение дальнейшего освоения космоса и утверждалось начало развития новейшей Космической программы.


* * *

Через год мы – я, Юрка и Леночка – стояли на поле новёхонького космодрома и любовались серебристым силуэтом ракеты-носителя, запуск которой был намечен на ближайшие сутки. Сомов вместе с Евгенией Васильевной, недавно последовавшей за мужем, парили над нашими головами.

- Боеголовки, правда, тяжеловато размонтировать было, - делился профессор воспоминаниями. – Зато на их рожи потом любоваться – истинное наслаждение! А когда за Папой по Ватикану гонялись – умора! С детства так не развлекался!

Теперь из всех стран «Ядерного клуба» только у России существовало дееспособное оружие. Все остальные установки были необратимо выведены из строя, технологии – уничтожены. Вероятность их восстановления бдительно отслеживалась круглосуточно дежурящими командами. Рассматривался вопрос утилизации других видов вооружения.

- А наш-то – ничего, даже к кнопкам не потянулся. Посмотрел этак, вздохнул, и говорит: «Я знал, что именно при мне что-то подобное случится».

Да, российский ядерный чемоданчик пока ещё существовал. Но в ход он вряд ли когда-либо будет пущен – это также контролировалось.

- Всю жизнь мечтал в космосе побывать, да не вышло – габариты подвели, высоким вырос! Пришлось хотя бы где-то рядом… Зато теперь наверстаю!

Идеальный экипаж, не требующий еды, питья и воздуха, обладающий, к тому же, комплексом уникальных знаний, готовился к беспрецедентному путешествию. Судя по настроению, призраки рискнули бы его предпринять и без корабля. Но оказалось, что скорость их перемещения всё же ограничена.

- Посмотрим, как там и что – а потом и живые смогут. А не смогут сразу – подождут своего часа!

- Эх… И я бы с вами, - вздохнул я. – Тоже бы слетал..

- Ничего, дорастёшь до меня – слетаешь, - утешил Сомов.

И я понял – действительно, слетаю. Так тому и быть.


ВЕДЬМА, ВЕДЬМА…


- Да выруби ты его, сколько можно? Не надоело на эту морду любоваться?

Лера вздрогнула, рефлекторно попыталась заслонить экран планшета и тут же выпрямилась, сообразив, что поздно.

Главврач Иван Владимирович сердито смотрел на неё.

- Как маленькая, честное слово!

Лера тоже нахмурилась, выключила видео и планшет убрала.

- Что, настроение плохое? – уже помягче спросил профессор.

Он знал эту её слабость – в моменты «расстроенных чувств» она при первой возможности забивалась в ординаторскую и просматривала кадры из фильмов с любимым артистом. Артист о существовании Леры не догадывался, проживал себе в первопрестольной, успешно снимался и падать ей на голову в виде подарка судьбы не спешил. Даже отдыхать в Крым, насколько было известно, не приезжал. Правда, кто их, актёров, знает… А лицезрение его породистого лица женщину почему-то всегда успокаивало и «приводило в соответствие».

- Да, - буркнула она, не заботясь о субординации. – С утра не по себе. Не то погода, не то предчувствие какое-то…

- Что тут предчувствовать? Жара такая… Через пару дней инфарктники косяком повалят, снова в коридор койки ставить придётся. Вот и все твои предчувствия.

Лера ещё больше помрачнела.

Не хочется ему совсем настроение портить, но…

- Иван Владимирович… Оттуда никаких новостей?

- Опять соль на рану сыплешь?

Начальник уже откровенно разозлился.

- Тебе сказано – не раньше, чем к Новому году!

По злой иронии, в тот самый момент, когда в кардиологии ожидали наплыва гипертоников и инфарктников, в сейфе лаборатории находилось то, что могло предотвратить множество смертей. А именно – детище Леры, врача-биохимика и реаниматолога по совместительству. Средство, препятствующее образованию постинфарктных рубцов. В опытах на лабораторных крысах оно проявило себя идеально. Участки омертвевшего миокарда критического размера, возникшие в результате экспериментального электрошока, регенерировали в течение десяти-двенадцати дней, а «жертвы науки» оставались в живых. И через месяц скакали не менее бодро, чем до опыта. Вскрытие не показывало никаких следов события.

Но на этом дело и застопорилось. Даже на покупку шимпанзе для проверки результатов денег им не выделили, мотивируя тем, что, дескать, «вы не НИИ, а клиника, хоть и высокого класса», и такие дорогостоящие подопытные животные не положены.

Теперь препарат уже полгода ждал разрешения апробации на людях. И предстояло ещё полгода ждать. Мало того – от результатов зависела судьба докторской диссертации Леры. И поэтому Иван Владимирович, главврач и её научный руководитель, переживал и сердился вдвойне.

«И вправду, вот-вот веселье начнётся, - расстроено думала она, проверяя наличие достаточного количества обычных лекарств. - Если бы не наша бюрократия, десятки добровольцев можно было найти. Многие согласятся – на одной чаше весов гарантированная смерть, на другой – всё же надежда…»

В глубине души в своём препарате она была уверена. И больных, умиравших из-за бумажной волокиты, было жаль даже не до слёз, а до истерики.

- Ну, ничего, ничего, не ной, Валэра! – попытался утешить её начальник. – Через месяц командировка в Москву, может, получится как-то ускорить дело…

«Валэра» криво усмехнулась.

«Ещё немного протянут - начну тайком инъекции делать!»

Благо процесс приготовления лекарства был прост, как всё гениальное, и возможностей биохимической лаборатории, оснащённой достаточно современным оборудованием, вполне хватало. Лера даже дома хранила какую-то часть синтезированного средства – на всякий случай. О том, что этот случай может оказаться подсудным делом, она старалась не задумываться.

Придя на следующий день к двадцати ноль-ноль на суточное дежурство, она обнаружила, что пациенты и «пары дней» не заставили себя ждать. Столбик термометра днём поднимался до тридцати пяти градусов в тени, что даже для Крыма многовато, и это немедленно сказалось на состоянии здоровья уязвимой части населения. У детей – солнечные и тепловые удары. А у тех, кто постарше среднего возраста – «помолодевшие» инсульты, инфаркты и гипертонические кризы. И, хотя койки в коридорах ещё не стояли, палаты были почти заполнены.

Успев до трёх часов ночи откачать двух старушек с предынфарктным состоянием и молодого парня с сердечной недостаточностью (знает же, что сердце больное, какого чёрта в такую жару портвейн хлебать!), Лера вымоталась совершенно.

«Дежурство только началось, а я уже никакая! Ну, летальных исходов пока нет, и то слава Богу».

Она доплелась до ординаторской, прилегла на диванчик и незаметно задремала.

Иногда, при сильной усталости или после стрессов, ей снились странные сны. О какой-то другой жизни. И теперь пришёл один из них.

В этих снах она была так же одинока, как и наяву. Видела себя знахаркой в поселении трудноопределимого народа, живущего в крымских горах. Горы были вполне узнаваемы. А вот что за люди ей грезились, так и не удалось разобраться. Мужчины носили длинные кожаные кафтаны, пояса которых женщины щедро украшали узорами. На головы надевали какое-то подобие папах. Женские платья тоже были покрыты богатым орнаментом (Лера даже помнила, как вышивала своё, подбирая по собственному вкусу нитки и бусины! В итоге её наряд отличался от всех других). Из любопытства она порылась в интернете, но ничего подобного не нашла. Скифы, татары, караимы? Не похоже…

«Там» она не знала, кем были её родители, даже собственного имени вспомнить не могла. И никогда не слышала, чтобы кто-либо его произносил. Соплеменники её сторонились, как всегда сторонятся знахарок и колдуний, но враждебности не проявляли и при необходимости непременно звали на помощь. Лера часто видела себя у постели больного или роженицы, и вся утварь и знахарские причиндалы ей были знакомы, как свои пять пальцев! Мешочки с сушёными травами, нож для вскрытия нарывов, полосы грубой ткани вместо бинтов… Похожа ли она на себя сегодняшнюю, также сказать было трудно. Отражение в ручье или в её мутном полированном зеркале (единственном в селении, кстати) виделось размытым и нечётким. Вроде бы и есть сходство, и нет… Разве что волосы заметно удлинялись, падали ниже пояса и приобретали рыжеватый оттенок.

Об этих сновидениях Лера никому не рассказывала (да и кому они интересны?). Особенно её смущало то, что в них частенько появлялся Он. Её любимый артист. В качестве действующего лица явно знатного рода, приезжающего из соседнего селения. Так и просится «на белом коне», но, увы, конь был гнедой масти. Завидев знахарку и приветствуя её, он, в отличие от соплеменников, улыбался.

Лера в образе целительницы испытывала безотчётную боязнь внезапно узнать, что ездит он ради какой-нибудь девушки, и вот-вот к ней посватается. Ей-то самой вряд ли стоит на что-то рассчитывать. Но ни одна девица рядом с её героем не мелькала, да и заходил он лишь в дом главы посёлка, а тот имел только сыновей. Что свидетельствовало об исключительно деловых причинах визитов. Наяву-то Лера быстренько прояснила бы вопрос, но в ускользающих снах сделать это было затруднительно.

Знахарка – понятно. Медицина не отпускает. А мужчина…

«Вот сублимация шурует, - саркастически комментировала она после пробуждения. – Как наукой мозги не забивай, гормоны своё возьмут!»

Ничего нет глупее и смешнее, чем тридцатипятилетней одинокой учёной даме влюбиться в знаменитого артиста – в этом Лера была глубоко убеждена. И со смехом вспоминала эпизод из детской книжки, в которой рассказывалось о модном в предреволюционное время среди восторженных гимназисток поветрии «обожания» известных личностей. Девчонки, дошедшие до абсурда в своей преданности кумиру, прокрались в грим-уборную театрального актёра, стащили его резиновую калошу (вот бедняга негодовал-то, наверное!), разрезали её на мелкие кусочки и торжественно съели.

«От такой любви один заворот кишок и никакого удовольствия!»

Тем не менее, сны продолжали приходить. И сейчас ей привиделось, что знахарку позвали к очередной занедужившей женщине и там из разговора она сделала вывод: привлекший её внимание мужчина – сын главы соседнего поселения, приезжает по поручениям отца, а теперь спускается в долину улаживать какие-то дела и вернётся не скоро… И так ей от этих сплетен тоскливо и тошно, хочется проснуться немедленно, а не получается никак!

Разбушевавшемуся телефону она даже обрадовалась – наконец-то из этой тягомотины вынырнула! Но, увидев имя начальника на дисплее, встревожилась – раз звонит среди ночи, значит, что-то серьёзное стряслось!

- Лера, бегом, - сухо скомандовал знакомый голос, - готовь реанимацию, я сейчас подъеду.

- Сию секунду, - отозвалась она, - уже бегу.

- И вот что, - главврач откашлялся, и Лере вдруг послышались виноватые нотки, - в обморок там не хлопнись, как увидишь. Твоего везут.

- Кого? – с недоумением переспросила Лера.

«Своим» она могла назвать разве что самого Ивана Владимировича. Так и говорила: «Мой профессор». Мужчины Лерину одержимость работой не выдерживали, ночные дежурства и круглосуточные опыты по достоинству не ценили и быстро исчезали из её жизни. Она даже кота не заводила, чтобы никакое живое существо от неё не зависело.

- Да любимца твоего пучеглазого, артиста! – рявкнула трубка и отключилась.

Лера пять секунд стояла, оцепенев и тупо глядя в пространство. Затем опрометью вылетела из ординаторской, подвернув ногу и едва не перекувырнувшись через порог.


* * *

Нет, в обморок Лера вряд ли хлопнулась бы. Просто потому, что не узнала сразу. Знакомое до малейших чёрточек лицо совершенно изменилось - приобрело землисто-серый оттенок, щёки ввалились, губы посинели. Полная картина обширного инфаркта.

Руки выполняли необходимые действия почти без участия мозга. Анальгетики. Антикоагулянты. Кислород.

Суетились ошарашенные медсестрички.

- В Ялте съёмки, оказывается, были! – доносилось до Леры. – Ещё вечером плохо стало, а он молчал, терпел до последнего…

Прибывший одновременно с пациентом Иван Владимирович просматривал ленту ЭКГ.

- Крупноочаговый трансмуральный, - с досадой бросил он вполголоса. – И без кардиограммы ясно. Откапает – на «эхо» немедленно.

Больной был в сознании, однако на происходящее почти не реагировал. На вопросы о состоянии едва слышно ответил, но и только. Казалось, ему всё равно. Для ситуации – очень плохо.

Через полчаса укатили в кабинет эхокардиографии.

Тут мозг Леры включился и начал диктовать рекомендации. Да такие, что возразить было нечего.

«Так. Пока профессор там, быстро пойти в лабораторию и взять несколько ампул. Потом не получится – заметит, не позволит. Если всё не так страшно – значит, не пригодятся. Завтра принести из дому недостающее количество и положить на место в сейф. Очень просто. Не стой столбом, иди!»

Но на «не так страшно» надежды почти не было. Очень уж много Лера таких больных видела…

Пустой коридор. Поворот. Второй такой же. Слишком громко лязгающие ключи.

Не трогая выключатель, она открыла сейф. На ощупь вынула из ячеек штук шесть ампул, завернула в салфетку и спрятала в карман халата.

- Ой, Валерия Александровна, что же Вы в темноте?

Свет резанул по глазам. В дверях стояла Лилечка, Лилия Николаевна. Интерн-реаниматолог.

- А мне показалось, лампочка перегорела, - выговорила Лера. – Наверное, выключатель заедать стал. А ты что здесь, ведь не дежуришь?

- Да на артиста прибежала посмотреть, девчата позвонили! – Лилечка простодушно распахнула глаза. – Он в фильмах такой красивый, а глянула – старый какой-то совсем, страшный…

- От инфаркта ещё никто не похорошел, - сухо сообщила Лера. – Не привыкла до сих пор?

«Идут же такие дуры в медицину!»

Очень жаль, что Лилечка видела открытый сейф. Будем надеяться, не обратила внимания. Мало ли что там могло быть нужно?

Пришла вовремя – пациента вернули в палату. Иван Владимирович, мрачнее тучи, скомандовал, не глядя на Леру:

- Валерия Александровна, повторите то же самое, потом зайдите ко мне.

И вышел.

«Очень хорошо. Никого нет. А если войдут – интенсивная терапия. Другого момента не будет».

Лера снова поставила капельницу (в сложных случаях она все реанимационные манипуляции делала сама, без медсестёр). А затем, запретив себе задумываться, быстро сломала носик ампулы и ввела в вену другой руки коричневатый раствор.

Артист лежал с закрытыми глазами. От уколов слегка морщился. Руки тяжёлые, холодные и влажные. Как у всех критических инфарктников.

Поколебавшись, Лера осторожно отёрла со лба мужчины холодный пот. Он снова поморщился. Очевидно, любое прикосновение сейчас было для него болезненным.

Плохо.

«Так. К профессору».

Усадив в палату медсестру, она пошла к Ивану Владимировичу.

Тот курил в своём кабинете.

- Ну, что, Лерка, - произнёс главврач нехотя, - отыгрался, походу, артист твой.

- Что, совсем нехорошо? – сипло проговорила Лера.

- Совсем. «Эхо» – хуже некуда. «От такой рубец!» - зло процитировал главврач героя фильма «Любовь и голуби». – Если будет. Поразительно, как он вообще жив ещё!

Постинфарктные рубцы образуются через семь-десять дней. А сейчас поражённый участок – просто мёртвая ткань. Которая не подаёт никаких сигналов и признаков жизни.

Ткань. Мёртвая.

- Но всё же жив! Может, пронесёт? Ведь всё возможное…

Лера осеклась под взглядом профессора.

- Слышишь, Лерка! – резко выговорил он. – Предупреждаю – не вздумай! А то я тебя знаю! В любом случае из Москвы понаедут с проверкой, как бы ни обернулось. Чай, не бабка девяностолетняя, никому не интересная – на всю страну известен! Всё обнюхают! Не дай Бог! Увольнение, статья! И тебе, и мне!

Она молчала.

«Хорошо, что дома есть. А то ведь может доступ к сейфу перекрыть – запросто».

- Ты меня поняла?

- Поняла, - прошелестела Лера.

- Только бы не здесь помер, - с досадой бросил главврач. – В Москву всё равно заберут, так хотя бы живого! Всё отделение перевернут, всех перетрясут! Вот принесла нелёгкая!

- А он нетранспортабелен, - вдруг громко и злорадно высказалась она – куда и сип девался. – Какой бы знаменитый ни был, а вертолёт МЧС ради него гонять не будут!

И, развернувшись, вышла из кабинета.

Таким тоном со своим научным руководителем Лера ещё никогда не разговаривала. Но сейчас ей было не до церемоний.

Взяв историю болезни, она просмотрела результаты ЭКГ и «эха». Тут её ожидал сюрприз.

Превосходно. Вообще замечательно. Помимо свеженькой омертвевшей области обследование показало наличие рубца – по всей видимости, полугодичной давности.

То есть инфаркт был не первым.

Шансов на «обойдётся и так» становилось всё меньше. Не обойдётся.

Тут поступил звонок – снова скорая. Везли очень тяжёлого дедушку.

Лера приготовилась, да попусту.

Везли и не довезли.

Это добило её окончательно, и, не заходя в ординаторскую, чтобы не нарваться на очередную нотацию, она решила засесть у артиста в палате до утра. Заметят? Наплевать.

Свет был приглушен, прибор, фиксирующий работу сердца больного (немыслимо, как оно вообще работает?), мерно попискивал. И Лера неожиданно для себя задремала снова.

Но и во сне ей покоя не было. Привиделось нечто вовсе нелепое и тяжкое.

В «ином мире» завязалась странная смута. Её селение и соседнее перессорились между собой, глупо и необратимо. Будто бы сын главы посёлка оскорбил кого-то на общем празднике, произнёс недопустимые слова, а собеседники взвились, дело закончилось дракой и убийством оскорбителя… и теперь отец погибшего готовится мстить, и нет никакого способа остановить этот кошмар. И возразить ему нечем – каким бы идиотским ни был предлог для ссоры, а парня-то убили!

Странно, что Лера-знахарка свидетелем событий не была, но во сне они воспринимались в виде чёткого воспоминания. А больше всего беспокоило её лишь одно – что предмет её мыслей отсутствует, в курсе происшедшего быть не может, назад будет ехать через их посёлок и прямиком попадёт в лапы бывших добрых соседей, неожиданно обернувшихся смертельными врагами.

Опять-таки, она твёрдо знала, что народ её, обычно миролюбивый и спокойный, оскорблений и крови не прощает, а значит, примирить стороны никакой надежды…

Лера почти перестала спать. Затемно она пихала в мешочек кое-какую еду и спешила занять наблюдательный пункт у ручья, намного ниже посёлка. И не уходила, пока не темнело снова. Ей было безразлично, что её помощь могла кому-то понадобиться. Развели хрень, сами и выкручивайтесь.

С места, где она сидела, открывался восхитительный вид на долину. Лера и в реальной жизни горы обожала. Высоты не боялась совершенно. Каждое лето во время отпуска выбирала время, чтобы походить по туристским тропам. Подышать хвоей, лавандой… Очень любила смотреть с обрывов вниз и воображать себя в полёте…

Но сейчас она не замечала красот. Изо всех сил вглядывалась в ленту дороги, вьющуюся среди валунов и зарослей.

Караулить мужчину, который, кроме приветствий, и пары слов ей не сказал, было стыдно. Сама себе она напоминала собаку, поджидающую хозяина. Но сейчас одно важно – встретить, предупредить, чтобы не ехал через посёлок, а пробрался домой окольными тропинками. Пусть она его больше не увидит (что вполне вероятно), лишь бы жив остался.

На четвёртое утро встретилась страшная процессия. Мужчины посёлка, вооружённые, поднимались выше в горы – к соседям. Ехали молча. Убивать.

Именно в этот день Лера и увидела всадника. Затрясло так, что едва смогла подняться на ноги. Но встала всё-таки и быстро пошла мужчине навстречу. Он было заулыбался, но, разглядев выражение её лица, улыбку погасил…

- Я должен остановить их, - повторял он через четверть часа. – Иначе никому не жить, ни нам, ни вам.

- Не успеешь, - отвечала она. – Наши давно уже там.

- Тем более надо спешить!

Возле уха свистнуло. Лера стояла так близко, что стрела задела её оперением по щеке.

Значит, не только она поджидала на дороге!

- Скорее! – Лера увлекла мужчину под защиту деревьев и валунов на обочине. Тревожно ржущего и упирающегося коня тот потащил за собой.

Теперь и не высунуться. Кто знает, где этот стрелок засел?

- Уходим, - распорядилась она. – Раз уж так.

Вот и решилось само собой. Ему придётся ехать к себе. А ей – возвращаться домой. Её видели с врагом, значит, теперь она чужая везде. Что это для неё означало, даже представлять не хотелось.

Она проводила его почти до места. Тропинка была узкой, деревья нависали низко, ехать верхом было невозможно, и они шли, ведя коня в поводу. И почти не разговаривали. Лера не знала, что ещё можно сказать.

Ну вот, пришли. Дальше ей нельзя.

- Прощай, - произнесла она быстро.

- Нет, - он улыбнулся. – Не прощай. Если буду жив, приеду за тобой. Скорее всего, здесь находиться мы не сможем. Уйдём в долину и будем жить там. Но я должен попытаться хоть что-то спасти.

- Но…

- Ты не согласна?

- Согласна. Но почему?..

Ведь он никогда ни о чём ей даже не намекал!

- А кто бы ещё ждал меня на этой дороге?..

«Вот и всё, - повторяла она, пробираясь домой, - вот и всё. Теперь и умирать можно спокойно».

Селение будто вымерло. Тишина. Она прошла к своему дому и увидела, что почти все женщины, дети и старики стоят на дороге, ведущей выше в горы. Ждут своих мужчин. Так же, как она ждала своего. И среди них – младший сын главы, подросток, вероятно, оставшийся дома по малолетству. С луком через плечо.

«Значит, это он стрелял и видел меня. Молчать не будет».

Полуденное солнце било прямо в глаза. Солнце…

…Солнце было не полуденное, а утреннее, и светило прямо в окно палаты. Лера заморгала.

«Приснится же такое! Будто несколько дней прожила. Наверное, новостей из Украины насмотрелась по телевизору, вот война и мерещится. И не разбудил никто!»

Она подошла к окну и попыталась задёрнуть шторы. И услышала тихое:

- Не нужно… Пусть светит.

Обернулась. И увидела, что больной смотрит на неё своими огромными глазами.

- Доброе утро! - она старалась говорить бодро. – Как самочувствие?

- Кажется, лучше, - неуверенно произнёс мужчина. – Судя по суматохе, которую я наделал, это, наверное, перед окончанием всех хлопот?

- Ну почему же! Раз живы, значит, всё будет в порядке!

- Пока жив… Замучил я вас? Устали? А как вас зовут, доктор?

- Валерия Александровна. Лера. Ничего страшного, рядовое суточное дежурство. Ну-ка, принимайте утреннюю порцию!

Уже без тени сомнений она выудила из кармана вторую ампулу и снова сделала укол. Затем – все полагающиеся процедуры.

Так и пошло. Иван Владимирович с ней почти не разговаривал – наверное, обиделся на дерзкий ответ. После дежурства она принесла из дому препарат и, дождавшись ночи, вернула нужное количество ампул в сейф. И вообще – практически переселилась в больницу. Со страхом ждала, что артиста и вправду увезут в Москву, но никто не приезжал. Приходили проведывать киношники, смотрели на коллегу с опаской, но ни о чём подобном не заговаривали.

А он потихоньку выздоравливал. Стал садиться в постели. Постепенно уходила бледность. А поскольку Лера всё время находилась поблизости, заводил с ней долгие разговоры. Рассказывал о съёмках, о себе. Выяснилось, что он в разводе и именно сейчас приехать за ним и некому.

Наплыв пациентов не снижался. Но все они пролетали за границами сознания, и обязанности свои Лера выполняла автоматически, хоть и по-прежнему добросовестно.

Через две недели главврач распорядился «эхо» повторить. Вышел из кабинета он со странным выражением лица и сухо бросил:

- Немедленно ко мне!

«Вот оно. Началось».

- Твоих рук дело?

Лера молчала.

- Рубец где? Я тебя спрашиваю! – вдруг закричал профессор и швырнул ей через стол результаты «эха».

Она нарочито не спеша их просмотрела.

Рубцов не было и в помине. Ни старого, ни свежего, который как раз сейчас должен был сформироваться. Нормальный, здоровый миокард, исправно сигналящий.

Было что-то очень неприятное во взгляде Ивана Владимировича. И в его крике. Не нравилось ей это.

- Я думал, ты меня поняла. Поверил. Не проверял!

Тут до Леры дошло, что именно её коробило всё это время.

«Не поверил ты. Хотел бы воспрепятствовать – сто раз бы проверил, ключ от сейфа отобрал, в отпуск выгнал! Ждал, что получится. Наблюдал».

- Вот что, Валэра, - это панибратское словечко показалось ей сейчас особенно неуместным, - пиши-ка ты заявление по собственному. Прокатит – порву. Закончится плохо, – что-то не так пойдёт, комиссия приедет, - пожалуйте на выход. Я должен быть уверен в своих сотрудниках.

Всё это было так нелогично и беспомощно, что Лера не удержалась от иронической улыбки.

- Две недели в любом случае есть, - колко заметила она. – А то вдруг без меня… что-то не так пойдёт! Да и понаблюдать интересно, не правда ли? Когда ещё такой случай выпадет!

- Вот ведьма! – услышала она.

Курс лечения препаратом как раз рассчитывался на месяц.

Вот оно как. «Её» профессор. Спасший сотни жизней. Крёстный отец лекарства. Под его руководством она когда-то защищала диплом, затем – кандидатскую…

«Значит, неожиданный удачный эксперимент. Получится – работай, Валэра, дальше. Помрёт – извольте вам выйти вон, а мы ни при чём, ничего не знаем, необратимые последствия. Боже, противно-то как!»

В палату к больному она возвращаться не стала. Тем более, что утренняя инъекция была уже сделана.

«Отдохну дома, физиономия не такая печальная будет. Заметит – вдруг огорчится, а этого сейчас не нужно».

Но отдохнуть не удалось. Новый сон был ужасен.


* * *

Не дождались женщины мужчин на дороге. Никто не вернулся, не испускал победных криков. Только к ночи прибрели двое израненных юношей – как только дошли?

Застать соседей врасплох не удалось. Встретили они «гостей» в полной боевой готовности. Бой был страшен, и попытки невесть откуда взявшегося сына главы примирить стороны лишь усилили ярость сражавшихся. А победителей не было. Уползая из последних сил, парни слышали лишь вой да женские рыдания… Стало быть, и у противника мало кто остался в живых.

Поднялся вой и здесь. Как существовать теперь без мужчин? Как хотя бы похоронить погибших?

Знахарка молчала, стоя у своих ворот. Невозможно было понять из рассказа, выжил её любимый или нет. Убит? Ранен? Скрылся?

- Это она предупредила! – завопил «младшенький», тыча в Леру пальцем. – Я видел, она его возле ручья ждала! Жаль, промахнулся… Ведьма!

«Наконец-то. Так и должно было быть».

- Наши ушли на рассвете, а он приехал в полдень, - спокойно сказала она.

Но аргументы на толпу уже не действовали.

Виновный был найден.

От воплей задрожал воздух.

Кто-то схватил её за волосы. Кто-то ударил кулаком в лицо. От резкого толчка она повалилась на землю и закашлялась от пыли. Уцелевшие парни, только что едва стоящие на ногах, бросились собирать камни…

«Вот дурни. Кто теперь ваши раны залечивать будет?»

Первый удар пришёлся в плечо. И яростно замелькали кисти рук. Это были женские руки. Не было женщины в селении, у которой она за десять лет не приняла бы родов. Не было ребёнка, которого она не лечила бы от лихорадки, не прикладывала примочек к ушибам. Не было старухи, которой бы она не приносила сбор трав для укрепляющего отвара…

- Смерть ведьме! Смерть предательнице!

Лера теоретически знала, что, должно быть, очень больно, когда бьют камнями. Но не думала, что настолько!

Она вскочила с постели с криком. Бросилась в ванную и долго рассматривала свои руки и лицо, ища синяки и ссадины.

«Кажется, совсем свихнулась от недосыпа. Уедет, уволюсь и буду месяц на пляже лежать. Провались оно всё».

Лера выпила успокоительное, но заснуть до утра не смогла. Усыпила её лишь мысль – если «там» она умерла, значит, эти видения должны прекратиться. И даже жаль стало…

Артист встретил её, стоя у окна.

- Ваш главврач сказал, что мне можно понемногу перемещаться. Хотя бы по палате ходить.

- Вот и прекрасно. Скоро и к съёмкам вернётесь.

- Вы чем-то огорчены?

Не собиралась Лера ничего ему рассказывать, но смолчать не получилось.

- Очевидно, мы покинем это богоугодное заведение одновременно.

- Что так?

- Как раз с главврачом и не поладила.

- И куда же планируете перейти?

- Понятия не имею. Решу за пару недель.

Молчание.

- Вот что, Валерия Александровна… Лера. Вы не хотели бы переехать в Москву? Раз уж так всё серьёзно.

- В Москву? И что я там буду делать?

- Например, контролировать состояние моего сердца. Похоже, оно теперь только Вас и слушается. Вы же не хотите, чтобы оно снова забарахлило? А кто бы ещё так меня выхаживал?

Лера молчала. Этого не могло быть. Вот не могло, и всё тут.

- Вы не согласны? Кстати, в той клинике, где меня наблюдали последний год, как раз требовался врач-биохимик.

- Согласна…

А что ещё можно было сказать?


ЗЕРКАЛА ДУШ


Вот спрашивается, зачем ей потребовалось присесть на эту лавочку? На мечты потянуло, скажите, пожалуйста. Мечтай теперь… о том, чтобы в живых остаться!

Вечер был просто замечательный. День рождения Али, Женькиной подруги, на редкость удался. Умела Алька так устраивать, что праздники обходились и без излишнего приёма горячительных, и без конфликтов. Женя отправилась домой в умиротворённом настроении. Ну, почти…

На такси доехала быстро и спокойно. А в квартиру не хотелось – так хорошо во дворе, весна, крымский воздух напоён ароматом абрикосовых цветов. Ноги сами понесли Женьку к лавочке под уютным навесом, оплетенным диким виноградом – летом, когда листья стелились плотным ковром, почти беседка получалась.

«Посижу немного, да и спать…»

Тишина, покой. Лишь пара окон отбрасывала светлые полосы на газончик, да фонарь с угла маячил.

Она вытянула уставшие от танцев ноги, откинула назад голову и задумалась.

Хороший у Альки жених. Симпатичный, заботливый. Любит подругу, это в доказательствах не нуждается. Алька просто лучится счастьем.

И Женя не так давно была счастлива. Но год назад её любимый, мотоциклист с большим стажем вождения, погиб в ДТП при очень странных обстоятельствах. Трезвый, спокойный парень, не склонный к авантюрным выходкам, врезался на высокой скорости в цистерну с бензином. Мотоцикл практически расплавился. Тела мотоциклиста и водителя бензовоза опознанию не подлежали – видно только было, что их всё-таки два.

Женька почти год пребывала в прострации, даже университет едва не бросила. Лишь сейчас ей снова захотелось пойти в гости, чему-то порадоваться. Кажется, удалось. Но всё же…

«Вот бы существовал какой-то способ вернуть умерших… Колдовство, что ли. Вот что угодно отдала бы чтоб Дениса вернуть, хоть ненадолго!»

- Вссстаанннь…

Женя даже не сообразила сразу, что такое она услышала. Шёпот? Или листья зашуршали? Но ветра нет… Может, мышка летучая проскользнула?

- Вссстаааанннь!

Женька вскинулась и охнула, увидев перед собой тёмный силуэт. Она могла поклясться, что секунду назад во дворе никого не было!

Силуэт её напугал до смерти. Во-первых, ничего не разглядишь, на фигуре балахон с капюшоном, полностью закрывающим лицо. Кто сейчас так одевается, словно монах средневековый? А во-вторых, что за голос такой замогильный? Шелестит, как в фильме ужасов!

- Всстаань! – на этот раз возглас хлестнул, словно удар бича.

Женя от страха примёрзла к скамейке. Даже если бы она захотела вскочить, то ничего из этого не вышло бы.

Тут её подхватили под руки и рванули вперёд и вверх. Схватили за волосы – голова запрокинулась. И в лицо ударил сине-белый луч, от которого Женька почти ослепла.

Значит, тут ещё кто-то был? Откуда?!

Рассмотреть она никого не могла – луч больно резал глаза, а закрыть их было почему-то невозможно. Слёзы текли, фигура расплывалась, локти больно свело.

- Ххоочччешшшь Деенниссса вернууууутть? На ссааамоооммм дееллеее? Гговориии!

- А-а… ты кто?! – выдавила Женька.

- Ннееважжноо… Такк ххочччешшшь?

- Хочу… - и вдруг в голову пришло ужасное. – А взамен что – душу? Ты – дьявол, что ли?

Послышался тихий прерывистый свист – существо так смеялось.

- Ннет… Сссовссемм ннаоборооот… Душшааа кааак рааззз при тебеее оссстанетссяаа…

Женька мучительно соображала.

Где подвох? И что ему нужно вместо души?

Спас девушку хлебный фургончик, завернувший во двор, к подъезду булочной. Свет от фар упал как раз на беседку.

- Уххоодимм… - прошелестел голос. – А ты… дууумааайй! Я верннусссь!

Её с силой толкнули назад. Женька упала на скамью, больно ушибив копчик. Перед глазами мельтешили фиолетово-зелёные круги, слёзы лились по-прежнему, смешиваясь с холодным потом.

Когда девушка наконец проморгалась, вокруг снова не было ни души. И ни звука. Светились те же окна, на углу так же тускло горел фонарь. Кошмар закончился.

Женя судорожно вцепилась в скамейку и раскашлялась, подавившись воздухом.

Что это было такое, чёрт возьми?!

Ничего, что вызывало бы такой запредельный ужас, с ней раньше не происходило. Разумнее всего было бы рвануть домой, но даже пошевелиться не получалось.

Минут десять она с хрипом хватала воздух. Затем затихла, не в силах подавить дрожь.

«Сейчас, сейчас. Вот только встану. Домой, на все замки запереться. Господи, и родителей нет».

Женькины родители в кои-то веки выбрались в совместный отпуск. И, как давно хотели, завеялись к родичам на Алтай. Вначале она радовалась одиночеству и свободе, но сейчас…

Наконец она сползла с лавочки и поднялась, уперев кулаки в ходящие ходуном коленки.

«Как бы теперь наверх доползти?»

Глаза ещё саднило, поэтому странное мерцание в углу поля зрения вначале было принято ею за остаточное раздражение сетчатки. Но оно не прекращалось. Что-то посверкивало на асфальте справа от лавочки.

Женя сделала шаг негнущимися ногами и наклонилась.

«Что-то» оказалось браслетом.

«Вот гады! С руки, видно, слетел!»

Подобрав украшение, она поплелась к подъезду.

Взобраться на пятый этаж действительно стоило немалых трудов. Открыть дверь – тоже, потому что руки не слушались и ключ не попадал в скважину. Женька ввалилась в прихожую, кое-как сбросила туфли и проковыляла в комнату. Бросила на столик браслет… и замерла, тупо глядя на запястье. Потому что её собственный, оказывается, никуда не улетал, а находился на законном месте.

Женя расстегнула украшение. Положила рядом.

Найденный браслет действительно походил на Женин. Только у неё - серебряный с камешками, которые называют «кошачий глаз», а находка отлита из какого-то непонятного металла потяжелее серебра. И вместо камней в оправы вставлены маленькие зеркальца. Семь штук.

«Неужели тот «дьявол» обронил?»

Но это предположение было слишком невероятным. Какой браслет может быть у такого… существа?

Скорее всего, кто-то вечером потерял. Украшение явно эксклюзивное – Женя подобных никогда не видела. Она читала, что в Индии зеркальца используют как вставки в ожерелья, кольца и браслеты, и одно время даже хотела что-то такое приобрести, но в продаже так и не нашла.

Безделушка ей понравилась.

«Если завтра никто искать не будет, оставлю себе. Как компенсацию за нервное потрясение».

Женьку продолжало трясти. Она сделала себе горячий чай, выпила, обжигаясь, и заела таблетками валерианы. Вроде чуть отпустило. Постель стелить сил не было, поэтому просто улеглась на диван, закутавшись в плед.

«Что он имел в виду? И когда вернётся?»

Несмотря на заманчивое предложение, вновь встречаться с «этим вот» что-то не хотелось.

Очевидно, валериана подействовала, так как заснула она неожиданно быстро. Снилось что-то хорошее, и даже вроде бы Денис покойный приходил…

Разбудили странные звуки. Как будто кто-то шептался, шуршал, посвистывал, поскрипывал. Прорывались то отголоски разговора, то обрывки музыки. А по потолку бродили странные светящиеся точки, как отблески зеркального шара на дискотеке.

Вначале Женя подумала, что во дворе тусуется молодёжь. Шли, наверное, как она, с какой-нибудь вечеринки, и зависли. Но проснувшись окончательно, поняла – возня происходит внутри квартиры, именно в этой комнате!

Её снова заколотило и вжало в диван поглубже.

Звуки не стихали.

И что толку лежать и бояться?

«Нет, надо с этим издевательством разобраться!»

Женька резко отбросила плед и вскочила.

Загадочный шелест стал тише, но обозначился его источник. Исходил он от стола, где лежали браслеты. А в зеркальцах то вспыхивали, то гасли разноцветные искры.

Девушка осторожно подошла к столу. Наклонилась над браслетом, не прикасаясь, словно он мог укусить её. Вгляделась в сверкающее мельтешение.

Звуки становились всё тише. А когда она отступила от стола и зажгла свет, замолкли вовсе. И огоньки погасли.

Женя осторожно взяла браслет в руки. И тут только заметила, что все семь зеркал в оправах – разные. Одно выглядело совсем новым. Другие – с различной степенью повреждений, облупившейся амальгамой и поцарапанным стеклом. А ближайшее к застёжке было вогнутым, потрескавшимся и как будто закопченным – даже отражения в нём не разобрать…

Страх почему-то прошёл. Удивительно, но браслет как таковой её не пугал. Наоборот, прикосновение металла к коже было тёплым. Украшение казалось живым существом. Доброжелательным, никак не потусторонним. Странные звуки и вихрь огоньков заинтриговал, но не вызвал такого ужаса, как появление тёмного силуэта в балахоне.

Вот вспомнив о нём, Женька поёжилась.

Она надела браслет, повертела на руке. Сидел красиво.

Невзирая на ситуацию, спать хотелось сильно. Зевнув, Женя вернулась на диван.

Но не тут-то было.

Как только погас свет, чудеса возобновились. Вначале из-под пледа пробилось знакомое разноцветное мелькание. Девушка выпростала руку и с изумлением увидела - одно из зеркалец испускает дымку, которая сгущается, обретает форму… и на диван рядом с ней присаживается её Денис!

- Ну вот, - произнёс он. – Здравствуй, Женечка.


***


Женя уже битых два часа пыталась упорядочить в голове то, что рассказывал ей Денис. Но не укладывалось, хоть убей!

Сбивало также с толку само его присутствие. Она сто раз пыталась прикоснуться к потерянному и так неожиданно возвратившемуся из небытия любимому, но рука проходила сквозь его призрачное тело, ощущая лишь приятное тепло.

- Так, ещё раз, - повторяла она, сжимая виски пальцами. – Это чучело шипящее в балахоне - демон Азазель? Которого Булгаков в виде Азазелло описал?

- Нет, - терпеливо объяснял Денис. – Не сам Азазель. Его отражение. Вспомни, Азазель – изобретатель оружия, некоторых ремёсел и зеркал. Поэтому он и имеет над ними власть. И женщин пользоваться косметикой научил он же, что напрямую связано с зеркалами.

- И его отражение заключило души в зеркалах, чтобы воспользоваться ими и стать полноценным существом? А что на это… ммм… оригинал скажет?

- Ничего не скажет, потому что по легенде Азазель заточён в некой пещере до конца света… Ну чем ты слушаешь! За несколько тысяч лет отражение набрало силу за счёт того, что съедало другие отражения – тех, кто умер, отражаясь в зеркале. Теперь оно может не только поглощать отражения таких умерших, но и ловит их души. Вот, из осколков этих зеркал браслет и сделан.

- И… в каждом зеркальце чья-то душа?

- Ну да.

- А почему они не показываются?

- Ждут, пока я тебе всё объясню. Чтобы совсем уж не напугать.

- Ой, Денисочка… а ты же на мотоцикле ехал! В каком ты зеркале отражался?

Денис вздохнул.

- Посмотри внимательно.

Женька повертела браслет. Машинально потянулась к выключателю.

- Не зажигай! А то мне обратно придётся…

Девушка поднесла браслет к глазам.

Как она сразу не догадалась! Вот оно. Вогнутое, закопченное. Зеркало сгоревшего мотоцикла.

Она всхлипнула. И не смогла удержаться, спросила всё же:

- А тебе… было очень больно?

- Нет, не переживай! Я сразу… умер. От удара. А горел уже… труп.

Помолчали.

- И теперь, чтобы он воплотился, нужно, чтобы кто-то из любящих людей добровольно отдал ему своё тело. А сам превратился в отражение и вошёл в зеркало к своему любимому… то есть к его душе. И там остался навсегда. Вдвоём с ним.

- А если это женщина? Я, например?

- Ему какая разница? Прожить сколько-то лет в теле молодой красивой девушки – чем плохо? Демонессой был бы!

- И что же, - горько переспросила Женя, - никто не захотел? А я бы, кажется… согласилась! Я не могу без тебя!

- Это сделать можно только через год после смерти. За это время чувства так или иначе притупляются. И включается здравый смысл. Подумай, на что обречён человек, который решится? Мы постоянно в полумраке зазеркалья. Даже не отражаем наши оригиналы, потому что они уже не здесь. Выглянуть можем лишь случайно, а выйти – вообще в чрезвычайных обстоятельствах, и то ночью. У нас нет такой силы, как у отражения Азазеля. Ты разве смогла бы вечно находиться в бездействии, в мире теней, без общения с близкими? Ради сомнительного удовольствия пребывать в моей компании? Да возненавидела бы меня! Припомни, что ты о Маргарите говорила!

Девушка невольно улыбнулась сквозь слёзы. Вспомнился их с Денисом давний разговор. Они обсуждали «Мастера и Маргариту». И Женька была уверена – слишком зло Воланд пошутил над Маргаритой, заточив её вместе с Мастером в «покое». Началось с того, что она, деятельная натура, заскучала рядом с вечно занятым мужем и бросилась искать приключений. Когда у Мастера случился творческий кризис, тоже «стала уходить гулять». Нет, в самом деле, улучить момент, сбежать от мужа к любовнику ради того, чтобы пойти прогуляться? И что в итоге? Неужели в посмертии ей не надоест вечно сидеть в домике, перечитывая творения любимого мужчины и растворяться в нём, представляя собой лишь безмолвное к нему приложение?

Надоест, ещё как надоест! Одно спасение – надежда, что Воланд не будет держать их в уединении слишком уж долго. Когда Мастер отдохнёт - придумает что-либо новое. Иначе… этот энд не будет таким уж хэппи!

- И не забывай, - продолжал Денис, - что согласившийся на этот обмен будет прекрасно понимать, что невольно выпустил в мир демона. Ну, пусть не полноценного, пусть отражение. Но натворить он может не меньше!

- И правда! – охнула Женька. – А я так ошалела, что и не подумала!

- А придётся всё это видеть! И отражать, потому что твоё собственное тело в этом мире присутствует! И мучиться осознанием того, что оно совершает!

- Ужасно!

- И последнее. Может быть, главное, - лицо молодого человека застыло. – Мы сами не хотим от близких таких жертв. У нас было время обсудить ситуацию. Решено – не допустить этого.

- И чего же вы хотите? Вечно сидеть в этих зеркальцах?

- Нет. Уйти. Туда, куда душам умерших и положено.

- А вы уже знаете… куда?

- Пока нет, - усмехнулся Денис. – Не добрались же. Но здесь прозябать - уж точно не годится!

- И что нужно сделать, чтобы вы ушли?

- Точно не знаем. Но пришли к единому мнению – надо попробовать эти зеркала разбить. А поскольку сами мы этого не сможем, придётся просить других. Тех самых людей, которые нас любят. Пусть каждый разобьёт по одному. Должно помочь. Есть обстоятельство, играющее нам на руку. Они уже видели демона, который пытался их соблазнить, и поверят, что так нужно. Заодно проводят нас… в последний путь.

- Ну давай попробуем.. Как будем этих людей искать?

- Чего их искать, я всех запомнил. Днём к ним сходишь, объяснишь, что к чему, а ночью они все соберутся и разобьют зеркала.

- Так что, получается, они все из нашего города?

- Лезаза по географическому принципу работает. Думаешь, мы у него первые? Он в других местах уже несколько таких артефактов делал – и впустую. А теперь в Крым переместился.

- Кто?

- Мы его Лезазой зовём. «Азазель» наоборот. Как в «Королевстве Кривых Зеркал», помнишь?

- А где теперь те, прежние артефакты?

- Уничтожил от злости. Это нам так повезло, что он браслет обронил.

- А с душами что стало?

- Неизвестно. Может, освободились. А может… исчезли.

Женька потрясла головой, переваривая информацию.

- Тогда надо быстрее шевелиться! Мало ли, что ему в голову придёт! Может быть, я с остальными познакомлюсь? – робко предложила она. – А то уже утро скоро…

- Пора!

Денис повернулся к браслету и весело позвал:

- Вперёд, друзья по несчастью, на волю!

- До воли далеко ещё, - сине-зелёная дымка превратилась в мужчину лет сорока. – Со знакомством, Евгения, хоть и печальным. Разрешите представиться – Александр Иванович, зеркальных дел мастер. Мой случай – пожалуй, курьёзнее всех. Я как раз на фабрике работал, эти самые зеркала и делал. Одну партию стекла закалили неправильно. От толчка пластина разлетелась вдребезги, и осколок пробил мне висок. Вот и вся история.

Неизвестно, какой тут был ментальный эффект, но, пока мастер говорил, девушка ясно видела всё – сверкнувший радугой фейеверк осколков, тонкая струйка крови, стекающая по лицу мужчины, неловко повалившегося на пол…

- Ой, как жаль! Какой уж тут курьёз! – искренне высказалась Женька. Хотела спросить, кто из его близких знает правду, да постеснялась. Но он будто мысли услышал:

- Я вдовец, у меня дочь. Недавно вышла замуж, сейчас ребёнка ждёт. Разве я могу от неё такого требовать?

- Ни в коем случае! – следующее облачко оформилось в молодую женщину. – Будем знакомы - Светлана. Да, мой муж меня очень любил и пока ни с кем не встречается. Но я не могу лишить его будущего – он уже сейчас известный врач-хирург. Без работы существовать не сможет. А сколько жизней ещё спасёт? А любящая женщина… найдётся, как это ни больно. Я ведь могла и не попасть в этот браслет. Маршрутка попала в ДТП и взорвалась. А я как раз пудреницу достала.

Развороченная «Газель»… Огненная вспышка… Фрагменты тел на асфальте…

- Здравствуйте, тётя, - из очередного зеркальца выбрался мальчуган лет шести. – А я – Лёша. Я случайно погиб. Мальчишки патроны где-то взяли и в костёр бросили. Я рядом гулял. У одного в животе две раны, но он сюда не попал. А мне вот – прямо в сердце…

- А зеркало откуда? – хрипло переспросила Женька. Слышать от мальчишки «я случайно погиб» было жутко до дрожи.

- А я как раз с калейдоскопом игрался. В дырочку смотрел.

Два маленьких тела на траве… Голосящие матери…

Как всё просто, оказывается. Достаточно играть рядом! Или в маршрутке ехать. С пудреницей.

- А у меня через пять месяцев сестрёнка родилась. Если мама ко мне пойдёт – значит, без мамы останется она?

Женя не нашлась, что ответить.

Следующей появилась заплаканная девчонка, почти школьница. Плакала она, оказывается, о том, что не успела серьёзно влюбиться. А её сестра-близнец – успела. И у неё с парнем всё хорошо, хоть и тоскует без близняшки…

- Мы с Лилькой всегда вместе были, а тут к ней Виталик пришёл, я и пошла по магазинам… Стою, смотрю на витрину, там костюмчик красивый висел, и стекло зеркальное… И тут машина на тротуар вылетела…

- А тебя как зовут? – Женя попыталась хоть как-то успокоить девочку.

- Лиза…

Ни капли крови, но девушка неподвижно лежит на усыпанном зеркальными искрами асфальте и не мигая смотрит в небо…

- Хорош реветь, Лизавета! Родишься ещё раз! И с Лилькой встретитесь, и влюбишься ещё! – весело заговорил бородатый молодой человек. – Разрешите представиться – Андрей. Художник, а так же иллюзионист. Фокусник то есть. Из нашего же цирка. Делал номер с зеркалами, а следующим должен был выступать дрессировщик. С тиграми. Униформист, разиня, раньше времени решётку открыл. Что-то тиграм во мне не понравилось, и – ам!

- Ужас какой!

- Ничего, я не горюю. Потому что верю в переселение душ. Вернусь, никуда не денусь. Жена, моя ассистентка, уже собственный номер наладила. У неё даже ловчее моего получается!

Два тигра рвут тело, не замечая струй воды из брандспойтов… А вода окрашивается в алый цвет…

Но что же это получается?

У мамы – дочка, у сестры – парень, у жены – номер… У хирурга – операции…

То есть жизнь продолжается, и никому не приходит в голову, что с душами их родных могло произойти что-то не то?

- Ой, а я вас знаю, - растерянно произнесла Женя, глядя на величественную пожилую женщину, материлизовавшуюся последней.

- Ещё бы не знать, милочка! Фильмы с моим участием не сходят с экранов семьдесят лет! И столько же я играла в Симферопольском театре, – дама плавно приняла сидячее положение, расправив длинную юбку. – Мне над этой проблемой не пришлось даже раздумывать. У меня нет ни близких, ни друзей, которые могли бы пожертвовать собой ради меня. Я их просто-напросто всех пережила! Так что наш дорогой Лезаза со мной промахнулся! И разбивать моё окошко придётся, очевидно, вам. Больше некому. Буду крайне признательна за эту услугу.

- А вы не подумали, - Женя обвела взглядом присутствующих и высказала мысль, уже давно не дающую ей покоя, - что Лезаза эти случаи специально подстраивает? Может, он случайностями управлять способен?

- Возможно, ты права, - согласился Денис. – Перед аварией я видел в зеркале что-то странное… не помню что, как в тумане… Поэтому и руль повернул, чисто автоматически.

- Он ведь мог и большое зеркало повредить.

- И взрыв организовать. Если он по разным зеркалам путешествует, то и внушить что-то сумеет! Хоть бы и хулиганам или террористам. Там и стараться особо не надо – на пакости всегда готовы!

- И мальчишкам…

- И водителю!

- И тигров раздразнить!

- А я, как всегда, из системы выпадаю, - насмешливо заметила дама. – Мне девяносто два года, милые мои! И умерла я своей смертью, от инфаркта, дома, сидя перед собственным зеркалом. Кстати, ему не менее трёхсот лет!

- Простите, Елена…

- Аристарховна.

- Елена Аристарховна, а вы в зеркале перед этим ничего странного не видели?

Актриса помедлила.

- Не могу вспомнить… Вроде бы ничего такого. Но, впрочем, я могла чего-либо испугаться.

- Итак, - подвёл итог Денис, - скорее всего, он ещё и способен оказывать гипнотическое воздействие. Тем более, действовать нужно срочно.


***

- Опяяаатть нничегооо нне вышшшло!

Существо в призрачном балахоне парило в полумраке зазеркалья.

- Йяаа ннадеялссся на неёоо! И сс ней тоже ничего не выйдет! Оппяяаать вссё было зря, всёо зряа!

Свистящий шёпот резал слух демонов-прислужников.

- Измельччали людишшки. Не умеют любить. Никто не хочет жертвовать ссобой ради любви… И даже не ссобой – меллооччами своей никччемной жизни! Эта девччонка была посследней надеждой… И она ужже сомневается! Вссё теперь заново!

- Может, поискать ещё родичей? – робко подал голос один из служителей.

- Кого ещщёо? Я перебрал вссеххх…Я ччувсствуюуу, ччтоо нниктооо ужже не сстрадаееттт… Разве что, можжет, кто-то изз роодиччей перредуумаеетт…


***


Так и не заснув, с утра пораньше Женя начала обход родственников. И тут же столкнулась с непредвиденными трудностями.

Очевидно, Лезаза действительно одурманивал тех, кто поневоле оказывался участником магического эксперимента. Потому что все они воспоминали его появление и предложение воссоединиться с любимыми как приснившийся кошмар. И на Женьку глядели в лучшем случае с изумлением. В худшем – отец Лёши попытался вызвать полицию. Но мама всё же удержала.

Немного помогала демонстрация браслета. Люди вспоминали, что видели его в «кошмаре» и начинали вслушиваться.

Кто согласился сразу – так это Лилька, Лизина близняшка. Возможно, в силу молодости и легковерности. Но в данном случае они были кстати. Кампания увенчалась успехом именно благодаря её кипучей энергии. Она мгновенно организовала себе «ночёвку у подружки» и, дождавшись сумерек, потащила Женю по второму кругу. Поскольку уже стемнело, прибавился неоспоримый аргумент – появление умерших из браслета. Это подействовало, и к двенадцати ночи шесть «спасателей душ» были налицо. Хотя и не обошлось без слёз и обмороков.

- Евгения, может быть, выполните мою просьбу? Раз уж у меня близких нет, - неожиданно осведомилась актриса. – Очень хотелось бы в последний раз увидеть свою квартиру! Там сейчас никого не должно быть. Её получила в наследство правнучатая племянница, но ещё не переехала. Деньги на ремонт собирает. Поэтому и вещи не вывозила. А под ковриком обычно лежал запасной ключ, для соседки, на всякий случай. Не думаю, что она о нём знала.

Просьбу знаменитости единогласно решили уважить. Тем более, до утра оставалось много времени.

Однако ключа под ковриком не было. Елена Аристарховна страшно огорчилась. Женя машинально подёргала дверь…

Оказалось – не заперто.

Вознегодовавшая дама устремилась внутрь. Остальные последовали за ней.

В будуаре актрисы обнаружился старичок, сидящий на банкетке у разбитого зеркала и горестно глядевший на развешанные по стенам фотографии, запечатлевшие хозяйку в разных ролях. Завидев толпу народу, он испуганно вскочил и что-то залепетал. А узрев призрак, пал ниц и заплакал.

Из бессвязных восклицаний и рыданий вскоре выяснили, что дедушка – безнадёжный воздыхатель Елены Аристарховны. Будучи моложе её лет на двадцать, он молча посещал спектакли, мотался на съёмки фильмов, за театральной труппой на гастроли и отслеживал жизненные коллизии своего кумира. На большее не отваживался, до смерти боясь фиаско и насмешек. А теперь, выведав у соседки о местонахождении ключа, иногда приходит сюда – подышать воздухом дома возлюбленной…

- Ну вот, Елена Аристарховна, и для вас близкий человек нашёлся!

- Хмм… - с сомнением протянула актриса, меряя взглядом поклонника. И милостиво разрешила. А старичок, представившийся Владленом Давыдовичем, уразумев, что признали за своего, пришёл в восторг.

- Тогда не будем терять времени, - распорядился Денис, - прощаемся и приступаем!

- Ннее сспешшшитее, - раздался вдруг ехидный шёпот.

Все шарахнулись от трюмо, рядом с которым обозначилась фигура в балахоне.

- Нну, ччтоо, родсственниччкии, нникто нне передуууммалл? Взззвессте ещщёо раззсс… Вееччноссть наедине с любииимыммм – ччто мооожжжет быть чудесснеееее?

– Ты убил наших родных и думаешь, что мы тебя послушаем? – заорала Женька.

- А я согласен! – вдруг заявил воспрянувший духом Владлён Давыдович.

- Что? – вскричала вмиг потерявшая самообладание Елена Аристарховна. – Никогда!

- А что меня ждёт хорошего? – дрожащим голосом возопил влюблённый дедуля. - Я дряхл, как старый валенок! Ни семьи, ни близких не имею! Даже в этот дом скоро войти не смогу, потому что ваша наследница вот-вот в него переедет! Лучше я останусь вместе с вами… навсегда!

И он снова бросился на колени.

- Ни за что! – трагически возопила актриса, втягиваясь в своё зеркальце и, видимо, приготовившись держать оборону. – Не пущу! Пошёл вон, старый болван!

Казалось, сам Лезаза впал в ступор от такого развития событий.

- Да нна ккооой чччёорт тыы мнее сссдалссся, ттрухххляавыыый пень? – вдруг донеслось от трюмо. – Нна сссебяа поосссмоттрии! Сскольккооо ттвоёо теелоо прооттяаннеет? Ттьффу, идиииооот! Сснооваа вссёо зряа, вссёо зряа..

И фигура исчезла, изрыгая проклятия.

Преодолев нервный смех и успокоив, как могли, пару долгожителей, присутствующие стали прощаться. Шептались, смеялись, всхлипывали… Наконец, заметив, что горестные чувства начинают брать верх, Денис призвал всех начать импровизированный ритуал.

Первой по зеркалу ударила специально припасенным молоточком дочь Александра Ивановича. Оно треснуло с мелодичным звоном, и мужчина мгновенно помолодел. Очевидно, на тот свет души отправлялись, принимая облик возраста своего расцвета. Светлана поэтому совершенно не изменилась, лишь ещё больше похорошела. Как и Андрей. Лиза из девчонки превратилась в очаровательную девушку. А Лёша, мама которого плакала больше всех, оказался стройным юношей. Что вызвало у неё новый приступ рыданий.

- Ой, Лёшенька, - восклицала она, - каким бы ты красивым вырос!

- Ничего, мама, я ещё появлюсь!

Разобиженный Владлен Давыдович с размаху хрястнул так, что стекло разлетелось в мелкие осколки. Даже оправа сломалась. А царственная старуха в мгновение ока обратилась в ослепительную красавицу. Подняв на неё глаза, дедушка охнул, схватился за сердце и осел на пол. К нему бросились на помощь, но… От тела уже поднималась получившая свободу душа.

А симпатичным парнем был когда-то старичок!

- Молодой человек, почему же вы никогда даже не зашли ко мне в грим-уборную? – томно осведомилась красавица, оценив увиденное. – Букет бы принесли, что ли…

- Боялся… - выдохнул поклонник.

- Напрасно, весьма напрасно! Робость, знаете ли, ни к чему хорошему не приводит. Во всяком случае, такая верность заслуживает награды. Пойдёмте. Надеюсь, у нас будет время познакомиться поближе.

Дама протянула руку, кавалер поспешно её подхватил, и пара исчезла из границ видимости.

Денис уходил последним. Тут и Женька не смогла сдержать слёз.

- Может быть, зря я отказалась? Мне без тебя так плохо… - наконец смогла она сказать.

- Держись. У тебя всё будет замечательно. Я оттуда пригляжу!..


***


Посовещавшись, решили в полицию не звонить, лишь оставили дверь приоткрытой, чтобы соседка утром хватилась. Затем поспешно попрощались и разошлись, пряча глаза.

Светало. Женька неспешно брела домой.

А на душе было нехорошо. О себе она не беспокоилась. Тем более, Денис обещал приглядеть. Волновало её другое.

Совсем скоро Лезаза начнёт делать новый браслет… И где? В какой стране? Кто следующий за Крымом?


ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ МАЯ


Сон был прекрасен. Такое Славику ещё никогда не снилось. Наверное, слишком много он мечтает, совсем от жизни оторвался. Так мама говорит. Но она, конечно, не всерьёз, шутит. На самом деле гордится сыном. Десятый класс заканчивает отличником и уже знает, чего хочет от жизни. Вот только не слишком ли многого хочет?

Сегодня он поднялся гораздо раньше обычного. Несмотря на то, что относился к стопроцентным совам. Но разве можно продолжать валяться после такого сна? И утро замечательное, весна, через несколько дней, 31 мая, учёба заканчивается!

Мама удивилась.

- Что это ты подхватился? До школы три часа!

Сама она вставала рано – врач. И сегодня её дежурство в больнице.

- Да мне такое приснилось, мам! – Славик матери доверял – больше, чем обычно доверяют родителям подростки. И рассказывал многое. Знал, что она поймёт. Да и кому же ещё? У сверстников ветер в голове. А отец мальчика, командир бригады горноспасателей, погиб в шахте три года назад.

- И что же? – заинтересовалась мама.

- Помнишь, я тебе рассказывал, какой фантастический роман недавно прочёл? Там действие в другом мире происходит - учёные изобрели эликсир бессмертия, оживили гениев прошлого, вырастили остров из кораллов и живут там, планируют, как мирно взять власть на планете. Потому что правителями должны быть учёные, а не политики. Об этом ещё Владимир Вернадский писал, нам Анна Борисовна рассказывала. И знаешь, я посмотрел – а писательница из Донецка! Вот этот остров мне и приснился! Такой красивый! И дома - дворцы из кораллов!

- Фантастики ты явно перечитал! Бредишь своим эликсиром!

- Ну, мам! Не брежу я… Тут хотя бы не эликсир, а просто средство продления жизни придумать… Ты же знаешь, я всё равно буду этим заниматься. Только не решу никак, куда всё же податься – в медицинский или на биофак.

- Будь всё, как раньше, я бы посоветовала в Киеве поступать. Там институт геронтологии – как-никак, ближе к теме. А теперь и в институте ничем серьёзным не занимаются, вся наука за годы «незалэжности» сдохла, и ехать страшно.

- Нет, только не в Киев! Уж лучше в Москву! Может, скоро Россией будем!

- Вот в этом очень я сомневаюсь, - вздохнула мама. – Крым был нужен, как стратегический объект, а с нами никак не решат, что делать. Признают когда-нибудь – возможно, а в состав не возьмут.

- А вот поживём – увидим!

- А мне как раз всякая гадость снилась, - мама нервно потеребила фартук. – И тревожно что-то. Кажется, выбрали-таки упыря этого шоколадного. Ты помнишь, как он журналистам кричал? А ведь сегодня – двадцать шестое!

- Фууу… - поморщился Слава. – Перестань, а то завтрак не полезет!

Конечно же, он помнил, как олигарх, выскочивший в кандидаты, вопил: «Это будет…Запиши себе! Это будет двадцать шестого мая! Двадцать – шестого – мая!» И тыкал толстым пальцем в собравшихся акул пера.

- Не переживай, не посмеют они ничего сделать! Знают, что нас защитят!

- А Славянск-то так и обстреливают… И говорят, - мама наклонилась вперёд и понизила голос, - что наши в аэропорт вошли и рейсы остановили. Чтобы диверсанты не прилетели.

- Ну и правильно, - Славик пожал плечами. – Слышал я. Значит, так нужно было.

- Страшно мне… Совсем рядом – и может быть всё, что угодно!

Да, жили они возле аэропорта. Отсюда были хорошо видны самолёты, взлетающие или заходящие на посадку. Маму часто раздражал шум двигателей, а Славке даже нравилось…

- Может быть, в школу не пойдёшь?

- Как – не пойду? Сегодня же факультатив по биологии!

- Дня не проживёшь без своей генетики… Завтракай, мне пора уже.

Славик с горем пополам запихнул в себя бутерброды. Как у всех сов, аппетита с утра у него никогда не было. Но мама настаивала, да он и сам знал, что через полчаса есть всё же захочется, и терпи тогда до большой перемены!

Радужное настроение немного понизилось. Не хотел Славик, чтобы мама переживала. И так едва оправилась после гибели отца. Чтобы отвлечься, он снова стал вспоминать свой сон.

Остров был виден как будто сверху, с высоты полёта. Площадь он занимал приличную – вероятно, коралловый остов подрос с того времени, которое описывалось в романе. Значительную его часть покрывала разнообразная растительность, причём как привычная, так и довольно экзотическая. Что напомнило мальчику ещё один фантастический роман, совсем уж древний… И по всему острову, казалось, хаотично, но, скорее всего, в порядке, известном лишь жителям, были разбросаны строения. Лестница главного замка начиналась прямо от берега. И Славик знал, что там, за стенами, скрывались великолепные лаборатории, огромные библиотеки, а обитатели этого маленького государства посвятили свою долгую жизнь изучению тайн природы…

- Интересно, как они секрет эликсира разгадали?

Замечтавшись, он едва не опоздал. Вот и просыпайся на час раньше!

В школе тоже все были как-то взвинчены. Многие ученики и вправду отсутствовали. Явившиеся путались и сбивались, выполняя задания. Учителя заметно нервничали, то и дело поглядывая на часы.

Заканчивался уже четвёртый урок, когда Лидочка, соседка Славика по парте, вдруг вскрикнула:

- Ой, смотрите, что это?

Из окна были видны поднимающиеся над аэропортом клубы дыма.

Все бросились к окнам. Учительница ахнула и схватилась за телефон.

Дымовой столб рос и, казалось, перечёркивал небо. Навеки отделяя «до» от «после»…

Через несколько минут в класс вошла директор.

- Без паники, - распорядилась она. – Поступили сведения, что в аэропорту высадился украинский десант. Берём телефоны, звоним родителям и сообщаем, что уроков сегодня больше не будет, и все быстро идут по домам. Сейчас, при мне звоним!

Все беспрекословно достали мобильники.

- Слава, пожалуйста, осторожнее, - быстро проговорила в трубку мама. – Я тоже сейчас отпрошусь, и домой!

До факультатива дело так и не дошло. Учителя, проводив учеников к выходу, спешно засобирались сами. Столб всё увеличивался. Очевидно, пожар в аэропорту был серьёзным.

«И что же теперь?»

Возвращаться было недалеко. Славик сначала проводил Лиду, а потом уж направился к себе. Нравилась она ему, да и жили по соседству. Уже приближаясь к дому, услышал знакомые звуки. Поднял голову – так и есть!

Стрекоча, приближался вертолётик. Летел он очень низко. И что-то в нём было странным. Непривычным. Наконец, до Славки дошло, что именно. Вертолёт имел камуфляжную окраску. Таких здесь прежде не видно было.

Мальчику вдруг стало страшно. Да так, что он бегом припустил к своим воротам. Вот они, совсем рядом. Добежал. Не утерпел, обернулся. И замер.

Вертолёт опустился ещё ниже и, казалось, сейчас протаранит ворота. И его, Славика, заодно. Можно было даже рассмотреть лицо сидящего за штурвалом. И этот человек… смеялся.

А потом Славка увидел вспышки. Яркие, словно солнце. Да это и есть солнце! Отблески на волнах океана. Он снова над приснившимся островом, только теперь не парит неподвижно, а медленно опускается. И видно, что остров обитаем. Люди на берегу. Они его тоже заметили – машут руками. Приветствуют? Ну-ка, ещё спустимся…

Лица вроде бы знакомые. Где он их мог видеть? Вот высокий мужчина сигналит ему. Уже и слышно, что кричит!

- Давай к нам! Помогать будешь!


* * *


- Мама, помоги, пожалуйста!

Мужчина – с виду лет тридцати – безуспешно пытался завязать галстук перед зеркалом.

- Профессор, а как ребёнок! – из соседней комнаты вышла женщина, выглядевшая ничуть не старше мужчины. – Что бы ты делал без меня и Лидочки?

- Не носил бы галстуков, - отшутился мужчина. – Лида, скорее! Опоздаем! Мама, представляешь, какая чушь мне снилась сегодня? Тот день, когда аэропорт атаковали! И будто бы помощь не пришла! А меня вообще убили! Вертолётчик расстрелял!

- Вот привидится же такое! Значит, долго жить будешь!

- Это уж всенепременнейше! Как же иначе – с моим-то эликсиром!

- Не хвастайся! До настоящего эликсира ещё далеко!


…- Сегодня мы отмечаем знаменательную дату, – говорил с трибуны Президент. - Тридцать лет назад народ Донбасса сделал осознанный выбор – отказался принять нацистскую идеологию, внедрённую на территории Украины насильственным путём, и совершил законное волеизъявление. Путём проведения двух референдумов бывшие Донецкая и Луганская области вначале объявили о своей самостоятельности, а затем выразили недвусмысленное желание присоединиться к Российской Федерации в качестве единого субъекта.

С тех пор жизнь в Донбассе изменилась коренным образом. Вследствие успешной интеграции в российскую экономику промышленность восстановлена и продолжает развиваться. Значителен также рост уровня жизни. Столица, город Донецк, стал крупнейшим научным центром. Особенно радуют достижения в области медицины. Благодаря гениальному открытию профессора Владислава Петровича Столярова, продолжительность жизни в стране удалось увеличить вдвое. В настоящее время несколько тысяч граждан в год проходят лечение в основанной им клинике. Наиболее ценно то, что увеличились также срок активной деятельности и репродуктивный период человека. Впечатляюще возросла рождаемость по стране. В ближайшее время вероятен ощутимый прирост населения. Граждан России должно быть много!..


* * *


…Где-то в параллельном мире события продолжались своим чередом. Женщина, сидя на асфальте возле ворот собственного дома, выла глухо и страшно. Одной рукой она прижимала к себе тело сына, а другой, измазанной в крови, пыталась грозить небесам. За её спиной плавно разворачивался пятнистый вертолётик.


II

С неба упало…


ДОМОЙ


- Что ты молчишь и злишься, как дура?

Лера действительно от самого Донецка не произнесла ни слова. Не хотелось ей ничего говорить.

- Ты хоть представляешь, что тут начнётся вот-вот? И главное, смысла никакого! Куда им против армии!

Вдоль мариупольской трассы тянулись поля подсолнуха. Уже поникшие тяжёлые корзинки и тёмно-зелёные лопушистые листья…

«Вот, подсолнушки люди сажали… А придётся ли убирать?»

К Донецку стягивалась украинская армия.

- Ну ничего, психуй. Приедем, на работу пойдёшь, успокоишься. А к Новому году тут всё закончится, и вернёшься.

Лера сжала кулаки и сунула их за спину, чтобы не огреть ненароком Альку по затылку.

«Тише, тише! - скомандовала она себе. – На её машине едем!»

Если бы только машина! Жить предстояло тоже у подруги. После развода Алька благоденствовала с дочерью в трёхкомнатной квартире. И усиленно зазывала Леру к себе.

Дозвалась.

«Имела б я в виду такие гости».

До сих пор дамы тесно общались. Но теперь дружба грозила оборваться в любой момент.

Подсолнухи всё не заканчивались.

- Тебе жизнь дороже или ленточка георгиевская? Или папины ордена? Папочке на том свете легче станет, если ты досрочно с ним встретишься?

Подруга тоже заводилась – всё сильнее и сильнее. Сейчас Лера на неё смотреть не могла – не то что отвечать.

«Может, вернуться? Пока не поздно?»

Но, во-первых, работа, связанная с разъездами по области и регулярными визитами в Харьков, на глазах накрывалась медным тазом, а во-вторых, лицезрение зелёного вертолётика, по-хозяйски прошедшего над Южным вокзалом, оптимизма не вызвало.

Было это уже после взятия аэропорта украинским десантом. Лера ждала автобуса в Енакиево. И появился этот вертолётик. Низенько летел, вальяжно. Люди оцепенело застыли, задрав головы. Никто даже с места не сдвинулся, не попытался спрятаться в здании вокзала. Возможно, ещё не верили, что будет стрелять (хотя знали, что с таких же стрекозок поливали пулемётным огнём посёлок на Путиловке). А может быть, чувствовали, что бесполезно.

Стрелять не стали, презрительно развернулись и удалились. Как будто пригрозили – ждите-ждите…

- Вот, последний дыровский блокпост. Дальше украинские пойдут. Смотри, не ляпни там чего! А то сейчас молчишь, а где не надо, рот откроешь!

«Дыровский»!

Кулаки снова сжались.

Блокпост был основательный. Прямоугольное укрепление из бетонных блоков, с бойницами, обложенное мешками с песком. На обочине – пара шалашиков, костерок – еду, наверное, готовят.

Четверо ополченцев проверяли документы. Действовали споро, привычно, поэтому машин скопилось немного.

- Видишь, уже и очереди нет! Все, кто соображает, давно уехали. Только тебя надо месяц уговаривать!

«Выйти покурить, что ли?»

Обычно Лера курила очень редко. Под рюмочку, кофе, задушевную беседу. Пачка сигарет у неё жила два месяца. Но вот сейчас захотелось – до смерти просто!

Она выбралась из машины и закурила.

Алька выглянула, посмотрела косо, но ничего не сказала.

В поле на противоположной стороне, как раз напротив того места, где они остановились, торчал какой-то холмик, поросший кустарником. Непонятно было, сам он когда-то образовался, или же был насыпан. Судя по размерам кустарника, давно.

Лера смотрела на ополченцев. Она уже давно заметила, что при виде их успокаивается. С самого начала, встретив кого-нибудь в камуфляже на улице, непременно провожала взглядом. Небрежно закинутые за спины автоматы не пугали, наоборот – хотелось взять оружие в руки, взвесить, погладить, понюхать…

«Жалко, стрелять в своё время не научилась. Пошла бы сейчас добровольцем, и гори оно всё…»

Впрочем, можно обойтись и без стрельбы. Поварихой бы взяли – кашу стряпать.

Она подумала о том, что вот ещё минут пятнадцать пути – и «своих» она уже не увидит. Машину окружат люди в таком же камуфляже, но, скорее всего, в балаклавах, и взгляды у них будут сквозь эти дырки презрительные, начнут трясти багаж, отпускать грубости «мовою», ещё «сепаркой» обзовут…

Леру передёрнуло.

«Как я буду там с этим жить?»

- Отошли бы вы от машины. И вы, женщина, выходите.

Лера обернулась.

К Алькиной «Тойоте» подошёл один из ополченцев.

«Ух ты! Какой мужик интересный!»

Лицо у ополченца было того типа, который Лере больше всего нравился – высокий лоб, выступающая челюсть, русые волосы и огромные светлые глаза. И борода – как у её с детства любимого артиста.

«Интересно, он дончанин?»

- А что? – Лера постаралась взглянуть на мужчину пококетливее. – Не положено?

- Не в этом дело. Укры уже несколько дней подряд неожиданно обстрел начинают. Мало ли что. Лучше от бензобака подальше быть.

- А Вы давно воюете?

- С самого начала.

- А что ж на блокпосту? Я слышала, тут только новички дежурят!

- Это временно. Переформируют нас…

- Из Донецка?

- Макеевчанин.

«Уже хорошо!»

- Лерка, тебе говорят! – рявкнула Алька, выбираясь из машины. – Потом я виновата буду, если тебя пристрелят!

- Лера? – улыбнулся ополченец.

- Валерия.

- Очень приятно. А я… - мужчина внезапно замер, словно к чему-то прислушиваясь.

Откуда-то с запада донеслась пулемётная очередь. И тут же – звуки разрывов.

- Начали, вурдалаки, - сплюнул так и не успевший представиться ополченец. – От машины отойдите! – и ринулся куда-то вперёд.

Леру зазнобило.

«Какого чёрта я сюда попёрлась? – пискнул в ней маленький трусливый зверёк. – Дома ещё бабка надвое сказала, а здесь… Не хватало ещё в чистом поле сгинуть!»

- Ложись! – вдруг раздался чей-то истошный крик.

Какое там! Она и пошевелиться не могла. Буквально остолбенела. Противный свист парализовал её окончательно. Как при замедленной съёмке, в пятидесяти метрах расцветал пыльный цветок…

Грохот резко ударил по ушам. Лера отмерла, завертела головой, пытаясь сообразить – куда деваться? И вдруг ноги сами понесли её через дорогу к холмику.

Умом она понимала, что именно сейчас, сию минуту совершает смертельно опасную глупость. Твёрдо знала, что при обстреле или бомбёжке бежать нельзя ни в коем случае – падай, где стоишь, и точка! Покойная мама говорила, что так погиб её двоюродный брат. Дедушка, мамин папа, забрал в эвакуацию племянника, а на станции Красная Могила (в Донбассе же, в Луганской области!) эшелон стали бомбить немецкие самолёты. Мальчик испугался и побежал от насыпи в степь…

- Ему кричат: «Юра, не беги! Юра, падай!» - а он остановиться не может, - рассказывала мама. – Осколком убило… Дед твой всю жизнь себе простить не мог…

Нечто подобное сейчас испытывала и Лера. Она чувствовала, что если перестанет перебирать ногами, то упадёт поперёк дороги, а на ней страшно, на самом виду, надо непременно добежать до этого холмика и под ним укрыться!

- Стой, идиотка! – орала Алька сзади.

Опять этот противный свист!

Думала ли мама, что и её дочери придётся от обстрела прятаться?

Лера с размаху шлёпнулась у подножия холмика и вцепилась в траву.

Холмик доверия не оправдал. Через секунду он содрогнулся от глухого удара такой силы, что сердце стукнулось о грудную клетку (подобное ощущалось рядом с ударной установкой на рок-концерте). Земля стала осыпаться, поползла под руками. Лера зацарапала её пальцами, но задохнулась, в глазах посерело, заплясали радужные точки…


* * *

- Лера! Лера! Вы живы?

Кто-то тряс её за плечо.

Она с усилием передохнула, открыла глаза. Заморгала.

- Слава Богу! Всё цело?

Над ней склонился тот самый ополченец, с которым они беседовали, казалось, целую жизнь тому назад.

- Кажется, всё, - просипела она, хотя была вовсе в этом не уверена.

- Вставайте… Осторожно! Куда ж вы рванули!

- С перепугу, - Лера слабо улыбнулась.

- Нельзя же так!

- Я знаю… просто от неожиданности…

- А вы знаете, что в рубашке родились?

- Почему?

- А вот сейчас увидите.

Он помог Лере подняться. Она оглядела себя и ахнула. Вся одежда перемазана землёй, на коленях и груди – зелёные следы от травы. В довершение удовольствия, из волос посыпался песок.

- Какой ужас!

- Это не ужас, ужас – вот он!

На этот раз она не смогла издать ни звука. Медленно до неё доходило, что, собственно, произошло.

В двух метрах от места, куда плюхнулась Лера, из развороченных кустов торчал такой себе аккуратный конус.

- Что это? – наконец выдавила она.

- Это, извольте познакомиться, мина. Осколочная. Целенькая, к счастью. Иначе бы мы Вас сейчас по кусочкам собирали и в коробочку складывали.

«Вот почему взрыва не было, только удар!»

- И что теперь с ней делать?

- Вам – отойти наконец отсюда. Сапёров уже вызывают.

И он с силой потащил Леру к дороге.

Там стояла разъярённая Алька.

- Дубина стоеросовая! Вот помогай таким! Тебя что, черт за пятку укусил?

- Женщина, помолчали бы! – неожиданно резко осадил её ополченец. – Вашей подруге и так плохо, а вы орёте!

- Я же ещё и виновата! Хочешь, как лучше, вытаскиваешь тебя из этого гиблого места…

- А не надо меня вытаскивать! – вдруг завопила Лера. – Сама проваливай к своим укропам! Никуда я не поеду! Открой багажник сейчас же!

Алька остолбенела.

- Ты что, умом тронулась? Хочешь, чтоб тебя вместе с этими, - она кивнула в сторону ополченцев, - зачистили?

- «Эти» нас своими жизнями прикрывают! От выродков-фашистов, которые в беззащитных людей минами пуляют! Никто в Донецк не войдёт, поняла? Давай сюда мои вещи!

Лера рванула дверцу, наклонилась и выхватила из машины сумочку.

- Ну ладно, - процедила Алька. – Пожалеешь, да поздно будет.

Она взяла пульт и открыла багажник.

- Давайте помогу. Какие тут ваши?

К удивлению Леры, мужчина сам вытащил её сумки и отнёс на обочину.

- А вы проезжайте, - холодно обратился он к Альке. – Дорога свободна. И вообще… поспешите, пока ваши друзья опять веселье не начали.

Не попрощавшись, Алька хлопнула дверью «Тойоты» и подъехала к проверяющим. Через пару минут её уже не было.

- Ишь ты, - хмыкнул ополченец, - «гиблое место»… Из-за таких вот укры так глубоко и продвинулись. Вместо того, чтоб оружие в руки брать, здоровые мужики в Россию бегут. А бабы, вместо поддержки… зачистку ждут!

- Ну, не все же, - Лере вдруг стало весело. – Вот вы здесь. И я теперь точно никуда не уеду!

«Нервное. Хоть бы истерика не началась. Неудивительно».

- Как же мне теперь в Донецк вернуться? Не знаете, тут никто не возит?

- Да стоит тут один обычно… Если не удрал… Нет, вон он! Позвать?

- Да, пожалуйста…

Мужчина замахал рукой и свистнул.

Подъехали раздолбанные «Жигули».

- В Донецк, дамочка? Поехали!

- А вы так и не сказали, как вас зовут… - растерянно сказала Лера. Она понимала, что людям сейчас не до неё, дорога и мина… но уезжать так не хотелось!

- Ах, да! – спохватился ополченец. – Андрей! Лера, а вы… телефончик свой не дадите?

- Конечно! – возликовала Лера. – Записывайте!

Андрей поспешно вбил номер.

- Не знаю, куда зашлют, но позвоню обязательно! Надо же убедиться, - он хитро прищурился, - что с вами всё в порядке! После такого потрясения!

- Спасибо, вы мне так помогли!

- Да не за что. Ну, я побежал! Всего доброго!

- Ну так что, дамочка, едем? – стал проявлять нетерпение бомбила.

- Да, да… Вот сумки…


А ведь когда-то война казалась совершенно невозможным событием! Лера до сих пор не могла сообразить – как же так? Чтобы здесь, в рабочем Донбассе, в мирном и трудовом регионе, далёком от всех горячих точек, вдруг заговорили пушки? Чтобы Украина объявила Россию врагом и захватчиком? Появились гнусные, липкие словечки: «ватники», «колорады»?

В далёком советском прошлом в школе учили:


Проти ворога лихого

Подала нам допомогу

У криваві дні Москва.


А тепер у праці мирній

Помагають друзі вірні,

Шлють верстати й трактори.


Бо єдина ми родина,

Бо Росія і Вкраїна –

Нерозлучні дві сестри.


До определённого момента было безразлично, на каком клочке разорванного Советского Союза кто оказался – все привыкли считать его единым целым. Язык не вызывал раздражения. Стихотворение «Зима» Владимира Сосюры в четвёртом классе было её любимым!


Десь там осінь за горами

І, немов громи,

Б’є об землю копитами

Білий кінь зими…


«Тореадори з Васюківки» Всеволода Нестайко Лера считала самой весёлой детской книжкой, несмотря на то, что сама – русских кровей, в родословной украинцев не было…

А ещё на украинском неплохо читались переводы с польского. В годы, когда популярные книги на русском языке в Донбассе купить было почти невозможно ввиду насильственной советской украинизации, польскими детективами как-то обходились. Тадеуш Доленга-Мостович, Анжей Збых… А если «выбрасывали» хорошую русскую книжку, к ней «в нагрузку» обязательно цепляли что-нибудь «мовою»!

Но, несмотря на все усилия, «мова» не очень-то приживалась. Лере вспомнилось, как они с мамой, любительницей детективов, отстояв очередь, купили «Ставка більше за життя» Збыха. Она тогда разочарованно спросила:

- Мама, ну зачем их сюда привозят? Ну, в школе учим – понятно. Но читать-то лучше на русском!

- Наверное, украинцы читают, - ответила мама.

Лера даже посреди дороги остановилась.

- Украинцы? А где они?

«Співуча мова солов’їна…» Возможно. Когда на ней песни поют да стихи сочиняют, а не кричат: «Москаляку на гілляку!»


Мужик балаболил что-то своё – что такой обстрел был уже три раза, а он всё равно ездит, зарабатывать-то надо, и дома у него новенькая «Шкода», перед войной купленная, а эту развалюху хотел продать, да вот пригодилась, её не жалко…

«А себя тоже не жалко?» - хотела она спросить. Но в дискуссию решила не вступать – его жизнь, пусть как знает… К тому же накатывало какое-то странное спокойствие. Хорошо, что осталась! Всё своё, родное, и сама – на своём месте!

По свободной дороге в Донецк добрались быстро. Да и на улицах машин попадалось мало. Город пустел. И это оскорбляло Леру до слёз. Словно это от неё, попавшей в беду, убегали друзья и близкие…

«Зажрались! Привыкли к хорошей жизни! Чуть трудности – как крысы с тонущего корабля! Прав Андрей… Ну нет, мы не потонем, не дождётесь. Ничего, не пропаду. И работа найдётся».

В городе было очень чисто. Даже клумбы цвели, как ни в чём ни бывало.

Лера ехала домой.


МАЛЬЧИКИ


Пять уроков. Ещё классный час. Вторая годовщина образования Республики. Очередной Урок Мужества.

Давались они теперь Ольге Николаевне нелегко. Но не хотела она, чтобы ученики узнали о том, что случилось в её семье. Коллеги, понятно, были в курсе, от них такое не скроешь. Вели себя тактично, насколько могли - в её присутствии не обсуждали семейные проблемы, отводили глаза, когда начинались разговоры о детях и внуках. Но дошло ли до ребят? Иногда она мучительно вглядывалась в их лица, пытаясь определить – сочувственно на неё смотрят или показалось?

Ещё в коридоре она поняла – добром день не закончится. Ясно, шумят, пока в класс не войдёшь. Но сейчас шум был неправильный. Нездоровый.

Ольга Николаевна рывком распахнула дверь своего 10-го «Б».

Вначале она вообще ничего не увидела из-за спин. Её тоже не заметили. Все сгрудились в кучу, в центре которой происходило что-то явно неординарное.

- Ну-ка, что здесь творится?

Ученики посторонились, но расходиться не спешили. Лица у большинства были, мягко говоря, озадаченные.

Она шагнула вперёд.

На полу, верхом на Лешке Кудинове восседал Костя Томченко и размеренно лупил его по физиономии.

Лёшка корячился и орал матом.

- Пуссстиии, ….., ты, …..!

- Костя, да ты что?! – ахнула Ольга Николаевна. – Встань сейчас же!

Она схватила мальчишку за плечи и потащила к себе.

От кого-кого, а от Кости она такого не ожидала. Пожалуй, это был самый спокойный мальчик в классе. Среднего роста, не отличник, не ярый спортсмен. Но крепкий, основательный такой мужичок. Поручения выполнял без энтузиазма, но и без возражений. В авантюры обычно не вмешивался, лишь поглядывал насмешливо.

То есть произошло нечто из ряда вон.

А взглянув Косте в лицо, она просто испугалась. Оно было бледным, и глаза почти закатились под лоб.

- Ты меня слышишь? – Ольга Николаевна сильно встряхнула его, стараясь поставить на ноги.

Тяжело дыша, мальчик высвободился и опёрся о парту.

Лёшка поднялся с пола. Был он на голову выше Томченко, причём спортом как раз занимался – крутил педали в велоклубе. Достаточно обеспеченные родители приобрели ему крутейший гоночный велосипед, бывший предметом несказанной гордости. Держал он себя нагловато, но до сих пор на неприятности не нарывался.

Потрогав разбитую губу, Кудинов с ненавистью процедил:

- Ну, тварь, погоди, разберёмся ещё!..

- Что случилось? – спросила она как можно жёстче.

Костя молчал.

- Я вас спрашиваю! Ну?

- За папашу вступился, - зло процедил Лёшка и сплюнул прямо на пол. – Я сказал, что его отец - мудак!

«Ого! Ну, не только мудаком ты его назвал, само собой. Поинтереснее добавил».

- Вот оно как! И почему же ты так думаешь?

Костя рядом передохнул с присвистом.

- Так и есть. За ДНР воюет!

Ольгу Николаевну словно ударило; она выпрямилась и откинула голову.

- Значит, по-твоему, можно оскорблять тех, кто за ДНР сражаться пошёл?

- А кто умный под мины полезет? Да ещё задаром! Сколько им там платят – копейки! Контрактники ещё ладно, им прилично башляют.

Маленькая Лера Сенченко заморгала испуганно.

«Знает?»

- Лёха у нас ДНР не любит! – ехидно крикнули сзади.

- Почему не люблю? – Кудинов осклабился. – Люблю. Мои родаки при Яныке столько не зашибали. А сейчас через границу товар везут, здесь в три раза дороже сдают. Да здравствует Республика!

- Значит, презираешь. Только пользуешься ситуацией. Имеет место быть. Но в таком случае хотя бы не кощунствуют. «Да здравствует Республика» - не кричат. Помалкивают, чтобы не задевать тех, кто по-другому думает.

- А какая разница? Сдали бы Донецк, кричали бы «Слава Украине!»

- Кричал бы?

- Как все – так и я!

«Спокойно. Дыши. Не то сейчас вцепишься ему в морду и без работы останешься».

- Очень удачно Вы подрались, - она постаралась придать интонации саркастический оттенок. – Как раз по теме классного часа. Садитесь на места. Кудинов, умойся. Томченко, ты тоже. Садитесь, говорю!

Десятиклассники нехотя расползлись. Лёшка подошёл к умывальнику, ополоснул лицо. Костя подошёл после, умываться не стал, демонстративно вымыл руки и отряхнул брезгливо.

- По хорошему, надо мне сейчас разразиться длинной нравоучительной речью, - проговорила Ольга Николаевна. - О том, что драться нельзя, и о том, что это наказуемо. Вы же этого не знали, правда? В первый раз слышите? И, кстати, о том, что родителей чьих-либо оскорблять тоже не рекомендуется. Многие сильно обижаются почему-то. А на Востоке за это вообще убивают. Вот дикари, да?

Раздалось несколько смешков.

- А потом пригласить директора и учинить разбор полётов часа на полтора. Но тратить время я не буду. Я сегодня и не собиралась ничего вам рассказывать. А хотела видео показать.

Кабинет был оборудован хорошо, спонсоры ещё до войны постарались. Комп с мультимедийным проектором имелся, даже интернет провели. Но она всё равно записала видео на диск – вдруг откажет по закону подлости, как оно всегда и бывает…

Ольга Николаевна включила компьютер, вложила диск и села спиной к экрану. Один раз уже заставила себя это посмотреть, с неё довольно…

Но музыка не давала забыть, что происходит там, на экране.

Фильм длился около получаса.

Кадр делился пополам. Слева – Донецк 75 лет назад. Справа – наше время.

Вечные «курганы тёмные». Мирный город. Фото улиц 40-го года – съемки тех же мест перед Евро-2012.

Немецкий марш. Факельные шествия. Германия 1939 года – Украина 2014. Майдан. Горящие «беркуты».

«Ненависть» Высоцкого. Разгон антигитлеровской демонстрации – дом профсоюзов в Одессе. Обугленные тела.

«Моя ладонь превратилась в кулак» Цоя. Бомбёжка городов СССР. Гитлеровские танки. Обрушивающиеся дома. Оккупированный Донецк – украинские танки в Мариуполе, которые люди пытаются остановить своими телами. Луганская ОГА. Женщина с оторванными ногами. Обстрел многоэтажек. Обгоревшие трупы в машине возле ДК им. Октябрьской революции.

«Колыбельная». Исхудавшие дети за решёткой концлагеря. Горы трупов сбрасывают в ров – малыши выглядывают из подвала. Похороны. Маленькие гробы в кружевах.

«Донецкий аэропорт» группы «Опасные». Курская дуга. Воздушные бои. Немецкие военнопленные – Саур-могила. Иловайск. Дебальцево. Аэропорт. Салют в честь павших бойцов ДНР.

Ниночка Куприянова вдруг всхлипнула и уронила голову на руки.

Ольга Николаевна похолодела.

«Ой, батюшки, дура проклятая! Забыла из-за урода этого!»

Отец Ниночки погиб год назад под Дебальцево. Учительница хотела под каким-то предлогом отправить её с классного часа – да с этой дракой из виду выпустила!

Она поспешно приглушила звук.

- Нина, если тебе нехорошо, можешь пойти домой!

- Нет, нет, Ольга Николаевна! – девочка поспешно подняла глаза. – Я досмотреть хочу…

Заключительные пять минут были уже более оптимистичны. На фоне стен разрушенного Иверского монастыря выступали двое.

Бард был суров и сосредоточен. Ветер трепал его волосы.


- Держись, держись, прорвёмся, братик,

Ещё зубами будем рвать их…


После слов «гешефт свой делает Иуда» в классе захихикали. Кудинов зло обернулся.

Барда сменил поэт с усталыми глазами.


- То ли тёткою, то ли мачехой

Крест пропившая мне Украина…


Закончилось. Всё. Тишина.

- Последние кадры снимали под прицелом снайперов, - сухо сообщила Ольга Николаевна. – С обеих сторон. Там противники друг друга в бинокль видят. Съёмочная группа приехала, наши засекли снайперскую группу. Выставили своих. Так и работали. Как вы думаете, зачем они это делали?

Завозились. Заёрзали.

- Чтобы все видели, как монастырь пострадал, - осторожно высказалась Лера.

- Чтобы показать гадам, что они их не боятся! – крикнул Славик Богданов с задней парты. - Правильно?

- Правильно, наверное. Дома ещё обдумайте. Я только одно хочу спросить. Алексей, поднимись пожалуйста.

Кудинов сидел, скособочась и уставившись в угол.

- Поднимись.

Он всё же встал, нарочно грохнув стулом.

- Ты будешь кричать: «Слава Украине»?

Молчание.

- Не слышу!

- Да оставьте его, Ольга Николаевна, - хмыкнула Ниночка. – Не понять ему!

- Возможно. Ну что же, думаю, достаточно на сегодня. Свободны. Всего доброго.

Лёшка сорвался с места, подхватив сумку, бросил на неё ненавидящий взгляд и вылетел за дверь. Остальные тихо потянулись следом.

Последним вышел Костя. Проходя мимо учительницы, буркнул:

- Извините… пожалуйста.

- До завтра, Костя, - вздохнула она, пряча диск в сумку.


*

«Сорвалась всё-таки, - тоскливо думала Ольга Николаевна, бредя к остановке. – Завтра, к гадалке не ходи, родители будут рассказывать, какой страшный вред я нанесла неокрепшей психике их чувствительного и ранимого мальчика. И не наказала бандита, который его избил! А кстати, почему у него только губа была разбита, а нос и глаза целы?»

Вспомнила, как Костя лупил Лёшку – и усмехнулась. Он давал ему пощёчины открытой ладонью…

После урока она всё же наведалась к директору. Тот хмуро выслушал.

- Родителям я сам позвоню. Если придут к Вам – отправляйте прямо ко мне. Без объяснений.

По ноге проехалось что-то острое. Ольга Николаевна вздрогнула.

- Ой, тётя, простите! – послышалось снизу. – Я Вас танком задел! Я нечаянно!

На неё широко распахнутыми глазёнками смотрел пацанчик лет четырёх. В джинсовом комбинезончике.

- Чем задел?

- Танком, вот! – мальчик приподнял планшет, висевший через плечо. К планшету был резиночкой привязан игрушечный танк.

- Саша, сколько раз я тебе говорила, танк дома оставляй! – к малышу наклонилась молодая женщина. – Извините, всюду его с собой таскает! Не расстаётся!

- Мне его папа подарил! – заявил Саша. – И планшет тоже! Папа воюет, фашистов бьёт! Он танкист!

- Значит, в армии ваш папа?

- Да, - женщина поправила на мальчугане шапочку и вдруг быстро заговорила. – Это чтоб он в убежище не боялся… Я ему накачала игрушек туда, мы почти всю осень в подвале сидели, на Октябрьском. Он играет, увлечётся и взрывов не пугается. А в последний раз вылезаем – а квартиры нет, прямое попадание. И труба газовая загорелась. Хорошо, что документы у меня были. Только планшет и остался.

- И… где же вы теперь? – выдохнула Ольга Николаевна.

- В этот район переехали, к маме. Тесно, но ничего. А потом наш папа лечиться приезжал, ранили его, легко, слава Богу. Два месяца побыл и опять туда же…

- Папа вернётся, когда фашистов прогонит! – вступил Саша. – И я, как вырасту, тоже буду их бить!

- Когда ты вырастешь, мы их уже победим…

- А вдруг они где-нибудь спрячутся?

- Этот найдёт! – женщина заулыбалась. – Читать уже хочет учиться, чтоб расти быстрее. Только книжек мало, всё сгорело…

- Девушка, - поспешно произнесла Ольга Николаевна, - Вас как зовут?

- Лена…

- Леночка… вот что…

Только не передумать!

- Вот мой телефон, давайте договоримся встретиться. Я Вам отдам книжки детские и игрушки, у меня много, и уже не нужны… От внука остались.

- От внука? – Лена смотрела, бледнея.

- Да… Его нет больше. Невестка поехала к своей матери в гости, их там на остановке и накрыло. Сразу. Тоже… прямое попадание. Сын после этого в ополчение пошёл. Он не говорит мне, где он, но я чувствую – в пекло рвётся. Боюсь, что…

Она задохнулась и не закончила.

- А Вы как же… одна?

- Нет, с мужем… Его парализовало… через неделю, но уже ничего, лучше. Восемь месяцев прошло… С палочкой ходит.

Мальчонка глядел насупленно.

- Если Вам не нужно… мы придём! Вам помочь чем-то, может быть?

- Там посмотрим, - Ольга Николаевна улыбнулась с усилием. – Вы, главное, позвоните!

- Обязательно! – Лена спрятала визитку. - До свидания! Спасибо Вам!

- Да не за что пока…

- До свидания! – Саша перехватил планшет и пошёл за мамой.

Она провожала взглядом маму и мальчика. Ещё раза три он оборачивался и махал учительнице рукой.


ИГРУШКИ И ПАТРОНЫ


- Ну сколько тебя ждать можно?

- Тихо, не ори! – Вадька присел рядом с Серёгой. – Ждал, пока заснут все. Заметят, что собираюсь куда-то – такой скандал будет! А тут, как назло, Олька приболела, не спит, хнычет. Мать три раза к ней вставала. Еле успокоила. Да пока со Степного добрался…

- Пошли, что ли?

- Пошли…

Мобильник показывал час ночи. Снег здесь был почти нетронут, хоть и неглубок. Окна не светились, и не только из-за позднего времени. В этой части посёлка давно никто не жил. Да и электричество, похоже, так и не починили. Но фонарики включать было нельзя – могли увидеть снайперы с той стороны. С украинской. Хорошо хоть облака не закрывали луну.

Посёлок Зайцево, северная часть ДНР. Зима 2017 – четвёртого года войны.

Мальчишки медленно шли по улице Полетаева. Вот и школа появилась в поле видимости. Собственно, это была уже не школа. Окна все вылетели, крыша провалилась. Не здание, а так, коробка. Да и стены, продырявленные минами и посечённые осколками, начали оседать. Памятник воинам-освободителям, у которого школьники всегда строились на торжественные линейки, развернулся набок и покосился.

Оба старались в ту сторону не глядеть. Хоть и не образцовые они ученики, а, можно сказать, вовсе даже наоборот, школу, в которую пошли ещё малышами, было жаль до слёз.

Теперь они учились в Никитовском районе. А зайцевская школа и близлежащие дома под обстрелами украинских «воинов света» медленно, но неотвратимо превращались в руины.

На перекрёстке свернули вниз, к Бахмутке, мелкой и узкой речушке. Века три назад она была судоходной. Ходила даже легенда, что в ней затонул казачий корабль, гружённый ценностями. Речка со временем обмелела, заилилась, по весне в её бывшем русле сажали картошку и подсолнухи, и некоторые особо упрямые жители продолжали свои огороды обрабатывать, безошибочно определяя, когда нужно падать на землю, спасаясь от шального снаряда.

Там, возле берега, и находился Вадькин дом. До осени он был ещё цел. А после двух прямых попаданий жить в нём стало невозможно, и семья перебралась ближе к Никитовке, на Степной, к бабушке. Счастье, что сами в живых остались.

А сейчас Вадик хотел провернуть в родных развалинах важное дело. И, само собой, никто бы его на это дело не пустил. А пробираться тайком с другом Серёгой - всё же не так муторно.

Тишины не было, изредка с вражеской стороны доносились автоматные очереди. А вот и наши ответили…

Наконец добрались. Вадик осторожно приоткрыл калитку.

У входа зияли две воронки. Появились они недавно – даже в ноябре двор ещё целым был.

Опасливо переступая через обломки кирпичей и битое стекло, мальчишки приблизились к двери. Повреждённый косяк не давал ей закрыться. Через дыру в крыше внутрь намело снегу, и он покрывал разбросанные по полу осколки посуды, какие-то бумажки, обрывки обоев и прочий мусор.

Вадик нажал на кнопку фонарика.

- Зажигай свой. Только смотри, в окна не свети.

- Не бойся, не дурной.

Разбросав ногами сор, Вадька нащупал ручку от крышки подвала.

- Залезай. Мы всегда тут сидели, когда обстрел начинался. Хорошо, стены не рухнули. А то бы здесь и похоронило!

По узкой лесенке спустились вниз. Серёга осмотрелся. Обычный подпол, ничем от других не отличающийся. По стенам – полки с заготовками, в дальнем углу мешки с картошкой.

- Картоху не забрали?

- Всё ж сразу не унесёшь. Батя потихоньку санками возит, а машину подгонять боится.

Вадька отволок один из мешков в сторону и стал шарить сзади.

- Вот, подержи.

Сергей принял в руки тяжёлый коробок. Заглянул внутрь – патроны.

- Ого! Где взял?

- Где взял, там нету. Помалкивай.

Затем из подмешочного пространства были извлечены большой складной нож и продолговатый брезентовый свёрток, пропахший ружейной смазкой.

- Ничего себе! Ты что, воевать собираешься? К нашим надумал?

- Поживём, увидим. Мало ли что. Как братан говорит, ко всему нужно быть готовым.

Серёга завистливо помолчал. Вадик пихал мешок на место.

Знакомый звук, донёсшийся снаружи, заставил обоих замереть. Секунда – и они уже лежали на земляном полу.

Бабахнуло совсем рядом, похоже, в соседнем дворе. Дом содрогнулся.

- Крышку закрой, быстро!

Фонарики освещали бледные лица, делая их совсем уж синеватыми.

- Только бы стены выдержали, - едва слышно прошептал Вадька. – Эх, потащил я тебя…

Если люк окажется заваленным, в ближайшее время их здесь не найдут. А если снаряд пробьёт крышу и попадёт прямо в кухню… ох, даже думать не хочется!

Обоих трясло, хоть и не один обстрел пережили. Казалось очень глупым погибнуть именно сейчас, накануне праздника!

На двенадцатом «бахе» сверху всё же что-то глухо повалилось.

Всего «бахов» насчитали пятнадцать. Затем стихло.

Выждав минут десять тишины, Сергей посветил вверх.

- Ну что, попробуем?

Крышка не открывалась. Но шевелилась, то есть засыпана была не намертво.

Оказалось, сверху свалился кухонный шкаф. Не очень тяжёлый. И удачно упал, углом. Иначе они её поднять не смогли бы.

Провозившись полчаса и отодвинув-таки шкаф с помощью досок, найденных в подвале, ребята выбрались.

- А я уж думал – кранты!

И правда, чудом уцелели.

Утварь, хранившаяся в шкафу, разлетелась по всей кухне.

- Давай быстрее. А то вдруг опять начнут…

Но Вадик медлил. Стоя возле шкафа, он задумчиво смотрел на вывалившуюся из него большую картонную коробку.

- Чего ты?

- Знаешь, я вот это, наверное, тоже заберу.

- А что это? – Сергей потянулся к коробке и прыснул со смеху, заметив видневшуюся в отверстии ёлочную гирлянду.

- Ты что, как мелкий? Вокруг ёлочки поплясать захотел?

- Да заткнись ты, - буркнул Вадька и подхватил коробку, перехваченную бечёвкой. – Олька болеет, ноет, скучно ей. Никаких её игрушек забрать не смогли, там стенка совсем разбита, всё завалило. Одну куклу только утащила, с которой в погребе сидела. Пусть хоть ёлке порадуется.

- А матери что скажешь? Зачем сюда ходил? За игрушками?

- А я… вот! – Вадик убрёл в темноту и появился с двумя учебниками. – Скажу, что на каникулах задали за прошлый год повторить, а библиотечных мне не хватило.

- Поверит, как же! Отличник нашёлся! Повторять он будет!

- Рот закрой, сказал, - Вадик деловито перевязал найденной тут же верёвкой своё имущество. – Идём уже!

- Отец тебя точно убьёт.

- Переживу.

Серёга счёл за лучшее замолчать. Только уже на улице спросил:

- А ёлка? Покупать будете?

- Во дворе ёлка. Если батя не купит, ту нарядим.

- Давай помогу… Не побились хоть?

- Не, они в вату завёрнуты.

Возле старой церкви, полностью разрушить которую не смогли ни революция, ни три войны, ребята простились.

- Смотри, прячь хорошо…

- Ничего, сейчас в сарай засуну, потом место получше найду.

Сергей свернул к себе. Вадик перехватил коробку поудобнее и зашагал по трассе.

До Степного идти полчаса. Если повезло и Олюха не разбудила мать снова, то никто и не заметит, что он уходил. А утром… как-нибудь разберёмся.

Вадик улыбался, представляя сестрёнку, прыгающую возле наряженной ёлки. Война войной, а праздник никто не отменял.

Правда?


ОГНЕУПОРЩИК


Наши мертвые нас не оставят в беде,


Наши павшие - как часовые.

В. Высоцкий


Этот город даже не был Ему родным. Он появился на свет далеко отсюда, в Смоленской губернии. Но семья приехала сюда в голодные годы, и это семью спасло - здесь росла кукуруза. Он менял на станции Майорск мешки с початками на соду, мыло и другие необходимые вещи – помогал матери. Поэтому уважал эту землю и был ей благодарен.

А потом воевал за неё. Горел в танке. На спине до самой смерти сидел шрам от ожога.


- Папа, - спрашивала дочь, - почему ты не рассказываешь о войне?

- А что я буду рассказывать? Как я в окопе с товарищем сижу, а он вдруг на меня валится, и я обнаруживаю, что у него головы нет? Или как я по трассе на танке еду, а на проводах человеческие кишки гроздьями висят? Ничего красивого на войне нет – грязь и кровь!


Позже Он встретил здесь свою судьбу. Лену, похожую на Любовь Орлову и посвятившую всю себя любви к мужу.


Работала она воспитателем в детском садике. Прорабатывала горы литературы – по детской психологии, развивающим играм… Но всё о ней может сказать эта история. Однажды Лену вызвала директор сада. Ненадолго, отсутствовала она не более десяти минут. С детьми оставалась няня. Детей нельзя оставлять одних, ни при каких обстоятельствах. По служебной инструкции и в соответствии со здравым смыслом.

Когда Лена вернулась, няни не было. Куда её унесло – хрен знает, но детки нашли себе занятие. Двое повисли на двери, ведущей в противоположную комнату, и катаются взад-вперёд. А одна девочка держится за косяк двери так, что закрывающаяся дверь вот-вот разможжит её пальцы.

Лена, не раздумывая и не колеблясь ни секунды, летит через всю игровую комнату и единственное, что успевает – вставить в щель собственную руку.

Врачи еле собрали из осколков безымянный палец. От ампутации спасло обручальное кольцо, сплющившееся до очертаний скрепки. И потом палец был искривлён, и Лена носила обручалку на среднем.

Девочка осталась бы без кисти руки.


Он яростно учился, мучительно вспоминая школьную химию. Вообще-то раньше мечтал быть геологом. Но ведь металлургия и огнеупорная промышленность не так уж далеки от геологии?

Родители Лены помогли выжить.

Родились дети, сын и дочь. Он очень хотел, чтобы дети выучились.

А сам стал инженером-огнеупорщиком. В Донецке имелся филиал Всесоюзного Ленинградского института огнеупоров - тогда ещё был не Санкт-Петербург, а Ленинград. Пришлось ездить по всему Союзу с опытными партиями изделий. Огнеупоры нужны на каждом металлургическом заводе – такова специфика промышленности. На донецкий адрес приходили неподъёмные посылки с керамикой и силикатами.


- Папа, что тут? – важно спрашивала дочь, указывая пальчиком на очередную посылку, отправленную начальником со смешной фамилией Материкин. – Пробки, трубки или стаканы? Опять Материкин прислал?


Дочка визжала от восторга, когда Он возвращался домой из бесчисленных командировок. Привозил всегда что-то радостное – миниатюрные ёлочные игрушки… Яркие апельсины в сетке… Московские бублики – нигде таких не пекли! Орехи из Молдавии и арахис из Казахстана!


- Папа, папа приехал!


И всегда к Новому году успевал достать ёлку, как бы трудно это ни было! Дочь сидела под ёлкой, жевала иголки – ей это безумно нравилось – и сочиняла сказки, персонажами которых были игрушки, привезенные папой.

А книжки, которые Он тащил через всю страну – отдельная история!


- Так, русские народные сказки… Братья Гримм… Греческие мифы! Французские легенды!


Сын вырос и высшего образования не захотел. Просто работал токарем, хотя много читал, очень любил кино и обладал недюжинной эрудицией. Дочь выросла и училась как проклятая, потому что вбила себе в голову, что сделает большое открытие в генетике. Ну и хорошо. Пусть делает. Он и сам мечтал о многом в своё время. Хотел построить подводную лодку и плавать, как капитан Немо. Открыть таинственный остров, как капитан Грант. Летать на другие планеты, как капитан Бартон…

Ну, Бог с ними, с капитанами. Он делал кирпичи, стаканы и трубки. Для донецкой металлургии.

На пенсию долго не уходил, потому что не знал, как обходиться без работы. Потом, когда всё же вышел, говорил: «Ремонт меня спас. Иначе не смог бы».

А когда умер, шли уже девяностые. Бывало, что и болтушку из муки с Леной ели. Дочка, оказавшаяся по распределению вместо исследовательского института в школе посёлка Зайцево, подбрасывала картошки. Но гордые родители помощь не приветствовали – это мы, дескать, должны детям помогать, а не они нам!

Он сидел за столом в кухне и смотрел в окно. И вдруг сказал:

- Это всё из Космоса…

И повалился набок.


Дочка в этот момент спала, в свой выходной отсыпалась. И снилось ей, что на пороге папа, приехал, как когда-то из Ленинграда, с полной сеткой оранжевых апельсинов!

- Папа, папа приехал!


Под Его гроб жена постелила лучшее покрывало. То, которое на диване лежало лишь по большим праздникам. Она бы и сама в этот гроб легла, если бы могла. И ушла в себя на долгих одиннадцать лет – столько ей суждено было прожить без Него…

А Он не ушёл, оказывается. Чувствовал – что-то не так, что-то назревает, уходить нельзя! Придётся помочь детям, они здесь остались, и не только они!

На Щегловке скучно и пусто. Не лучшее кладбище, но на тот момент выбора не было. Участок со свежими могилами, ещё не обсаженный деревьями. Со склона церковь Макеевскую видно.

Ждал Он Лену, и дождался. Лежали они рядом, как и хотели. Дети выполнили её просьбу – положить в гроб Его письма. Которые Он ещё со сверхсрочной службы ей писал.

А вот и началось. Со Щегловки было слышно сразу же. Аэропорт недалеко…Дочь ехала с работы, и увидела столб дыма над аэропортом.

Через два месяца она шла по бульвару Пушкина. Когда-то отец Лены, главный инженер службы зданий и сооружений Донецкой железной дороги, проектировал этот участок бульвара и зданий. Когда-то мамины родители там и жили. А сейчас бульвар пуст, хоть криком кричи. Витрины магазинов закрыты щитами. Она шла оплатить интернет – в компании «Матрикс», едва ли не единственной, которая не сбежала из Донецка.

- Тюк-тюк…тюк-тюк…- стучали её каблуки по пустому бульвару. Эхо било в голову. Отзывались лишь далёкие разрывы – что там происходит? – А кто ж его знает…

«Как же ей страшно», - подумал Он. Помочь им, во что бы то ни стало!


Ей и было страшно. Всё валилось из рук. Не хотелось ни готовить, ни убирать. Она часами сидела на полу в спальне и смотрела на библиотеку, которую начал собирать отец, а она подхватила. Когда книги стали доступны, покупала с жадностью, не жалея денег. Сейчас здесь было около четырёх тысяч томов.

Дом могут разбомбить. Книги сгорят.

Её вводили в ступор два факта. Во-первых, значит, государство может вот так просто решить убить часть своих граждан, пригнать войска и начать стрелять по городам? И никому за это ничего не будет? Так можно?

А во-вторых, те кумиры, которых эти люди любили, на концерты которых стремились попасть, фильмы с участием которых обожали, тоже почему-то решили, что их надо убивать. Макаревич давал концерт перед украинскими солдатами, а в подвале соседнего здания сидели избитые, измученные ополченцы. Наверное, им было слышно.

А когда-то они всем классом писали в «Комсомолку» письмо. В защиту «Машины времени». После разгромной статьи «Рагу из синей птицы».


Донбасс должен выстоять в огне. Здесь огнеупорные люди, как живые, так и уже умершие!

Поднять всех. Всех, кто может помочь.

Вначале - к тем, кто работал на Донецком металлургическом заводе. Лежат они не так уж далеко. Тут же, Щегловка. Или Мушкетово.


- Папа, пойдём бабочек ловить?

В посадке, по дороге на кладбище, где похоронены бабушка с дедом, летали самые красивые бабочки. А ещё там падали жёлуди с дубков, гладкие, как полированные! И вдоль железнодорожной насыпи почему-то были насыпаны ракушки – откуда их привозили, почему именно морские ракушки? Так весело было их собирать!

Ещё запомнилось, как после весенней прогулки несли с мамой букет цветов абрикоса. Абрикосов сажали много, летом многие даже варили из них повидло, хотя чаще всего плодики были жилистыми – дички! Но сколько радости доставили тогда эти цветы!


- Привет, Андреич, сто лет не виделись! Ты когда.. того… тоись?

- Давно, Михалыч, давно… Что думаешь?

Этот старик был похоронен на «Красной звезде». Хороший старичок, бывший партизан. После войны проработал на заводе до самой пенсии.


Дочь Он как-то привёл – показать цех. Внутрь, конечно, не пустил. В невыносимой жаре более пятидесяти градусов могли находиться лишь привычные ко всему, огнестойкие плавильщики. Но слябинг был открыт, и хорошо было видно, как поток, сияющий огненной радугой, медленно застывает и превращается в аккуратный брусок.


Михалыч однажды спас весь цех. От взрыва. Однажды туда приволокли вагон металлолома.

А у старого партизана глаз-алмаз!

- Стойте, ребята! Стойте, нельзя это в печь! – заголосил он, бросаясь наперерез вагону.

Оказалось, среди металлолома лежит мина. Времён Великой Отечественной. Неразорвавшаяся.

Разворотило бы всю печь. Как бы не весь цех.

Как только старичок её углядел?

- Что делать будем, Михалыч?

- Как - что? Стоять! Насмерть!

И удалился. В сторону мемориала павшим воинам «Живые – бессмертным». Где ж ещё витать духам защитников завода?

А теперь доломиты. Без них огнеупорщикам никак.

Да, Никитовский завод давно не работал. Мало того – сейчас там стояли «воины света».


Сюда Он когда-то приезжал за опытными партиями изделий. А потом дочь какое-то время работала в школе, где учились дети рабочих.

Посёлок Зайцево… Скоро его практически сравняют с землёй. Интернет обойдут многочисленные фото разрушенной школы. На одной такой фотографии виден учебный плакатик из кабинета химии и биологии – «Эвглена зелёная»… Эвглена - на полуразрушенной стене… Ученики дочери рисовали. Памятник воинам-освободителям во дворе школы покроется шрамами от многочисленных осколков, но выстоит.

Пострадает и мемориал за речкой Бахмутом, где каждый год ко Дню освобождения Донбасса проходили торжественные линейки…


Вышла старушка Вера Терентьевна.

- Всю жизнь тут отпахала, - проворчала она. - Вот уж не думала, что снова воевать придётся!

Бабушка обожала свой огород и внуков, тоже когда-то учившихся в школе, от которой теперь осталась бетонная коробка.

- Что делать будем?

- Стоять! Насмерть! Нам-то уж всё равно! Не волнуйся, Андреич, я всех соберу!


А впереди было очень значимое… Едва ли не главное.

Саур-Могила.

Как мало холмов в Донецкой степи! Она, конечно, не ровная, как столешница. Скорее, волнообразная. Курганы ещё иногда попадаются. Возможно, под ними спят скифские воины. Иногда археологи находят рядом с останками – не золото, нет. Мечи, наконечники стрел. Посуду. Бусы. Под Макеевкой даже обнаружили могилу жрицы – или ведуньи? У неё было бронзовое полированное зеркало. Огромная по тем временам редкость. Наверное, хозяйка предсказывала будущее. Что видела она в том зеркале, что могла предугадать?

Вряд ли это были наши предки. Племена кочевые, прошли и ушли. Но, может быть, они всё же считали своими земли, по которым кочевали?

А Саур-Могила гордо возвышается над равниной. Она здесь – царица. Ключ от Донбасса.

И хоть основной обелиск мемориального комплекса отливали в Киеве, по проекту киевских же архитекторов, пилоны и горельефы, изображающие реальных героев – артиллеристов, пехотинцев, танкистов, изготовили всё же здесь, на родине. На Макеевском трубно-механическом заводе. Из железобетона и гранита. То есть – тоже огнеупорные!

И лежат под мемориалом две сотни неизвестных воинов. Прорвавшие оборону Миус-фронта и овладевшие высотой. Положившие начало освобождению Донбасса. Сто тридцать два были захоронены после войны. Останки ещё восьмидесяти найдут уже после разрушения комплекса.

- Мы встанем, - отвечали они. – Встанем снова. Насмерть. А как иначе?

- И мы встанем, - раздались другие голоса. И ещё… и ещё…

- А про нас забыли?

Это услышали про беду воины, павшие в битве на Калке. И пришли из дальней тьмы.

- А мене чи візьмете? Чи прокленете?

- А это кто ещё?

- Та Сава ж я, казак, тезка Могили нашої. А це брат мій, Леонтій. Ми звідси татар відганяли! А тепер…

- Что ж, Сава, братья-то твои творят? Казаки запорожские?

- Та які ж то запорожці, тьху на них! Коли ж то запорожці на своїх йшли?


С каким восторгом читали мы когда-то про подвиги казаков! И гордились братством украинского и российского казачества.

Оказалось, мы - небратья. А когда-то на тот же мемориал вместе и средства собирали, и проектировали его.


Ну, если уж и Сава…

Да и не только Сава. В темноте замелькали уж вовсе немыслимые тени.

Скифы! Скифы всё же пришли! И ведунья стоит впереди всех, с зеркалом в руках. Наша ведь, макеевская.


- Мы в убежище пошли! – кричал в это время Его сын сестре по телефону. – Гладковку бомбят!

Из трубки выло и грохотало.

- Ой, Сашенька, иди скорее!

В те дни серьёзно пострадает Краеведческий музей. Обрушится крыша левого крыла, повредив чучело мамонта. Погибнут многие экспонаты. Чудом выживет Рыжий – кот, общий любимец, и с тех пор будет носить под шкурой осколки, которые ветеринары побоятся удалять.

Кота-то за что? Сепаратист?


И хотя переходила высота несколько раз из рук в руки, но ополченцы пошли вперёд. И закрепились окончательно. Как мало их осталось после многочасового боя! А они, пользуясь чудом сохранившейся мобильной связью, вызывали и вызывали огонь на себя. Чтобы не дать врагу подняться по склону. Иногда и не разобрать было, чьи снаряды рядом ложатся – свои или вражеские.

Но мелькали рядом тени, и отводили снаряды от воинов. Сколько могли. Насколько хватало их призрачных сил. Падали гранитные плиты, крошился железобетон, а люди стояли. И продолжали призывать огонь.

Неожиданно пришлось павшим столкнуться ещё с одной напастью. Рядом с осаждавшими высоту замелькали совсем другие тени – чёрные, липкие. Потому что эта земля хранила кости не только защитников, но и захватчиков. Тех, кто пришёл, неся смерть и злобу, и остался гнить в забвении.

Вылез из могилы фашизм, протянул свои жадные щупальца в умы и души. Долго ждал, и дождался…

Пришлось призрачному воинству отвлекаться, отбивая атаки чёрных теней. Правда, сил у тех было не так много – слишком уж прогнившими оказались эти души.


И Он не отставал. Где-то рядом душа Лены истекала слезами. Опять, опять война! Которую Он ненавидел. И верил, что она не вернётся на эту землю.

Вернулась. Не добили гадину. Снова окопы, снаряды и рваные куски тел человеческих…


Прилетал штурмовик, навредить успел, но был ослеплён ведуньиным зеркалом, развернулся, ушёл и был сбит под Макеевкой. В верном направлении отправила.

Потом ополченцы будут рассказывать журналистам о том, как мелькали рядом с ними непонятные отблески, дым свивался в странные фигуры. Наверное, чудилось, среди непрерывных вспышек и взрывов. Или не чудилось?

А когда наконец все атаки были отбиты и дымное облако рассеялось, с вершины стало видно море. Наше, Азовское, родное!


Дочка мечтала о море, хотела когда-нибудь увидеть океан. Но в детстве и Азовское море выглядит океаном, а счастья уж точно приносит не меньше. Ракушки, уже не с железнодорожной насыпи, а из самого моря. Разноцветные камушки, некоторые волшебные, с дырочками. Тёплая вода, в которой можно сидеть сколько угодно, и не простудишься. Волны, на которых можно прыгать, как на батуте. Ямка с голубой глиной, про которую говорят, что она помогает при болезнях суставов. Вот сколько чудес!


А взяв Саур-Могилу, на побережье вышли очень быстро. Да, потеряли его значительную часть. Но хотя бы Новоазовск наш, хотя бы Седово!

Он потом очень жалел, что не попал в Мариуполь, не поднял своих и там. Ведь сколько раз был и на Азовстали, и на заводе имени Ильича!

Не надо было останавливаться тогда… Но уж очень больно резануло.

На линии пересечения возле Волновахи тётка, предлагающая комнаты для коротающих ночь в очереди, громко заявила:

- Только и жить стали, как эта война пришла! Хоть бы длилась подольше! Дай Бог здоровья тому, кто её начал!

Какой, интересно, Бог у этой тётки? Видела ли она хоть раз дом, развороченный снарядом? Или детей, сутками не вылезающих на солнечный свет, потому что надо прятаться в подвале от обстрелов? Слышала ли вой матери, откапывающей из-под развалин тело собственного ребёнка?

Наверное, нет. Потому что наши снаряды в сторону жилых домов не летают.

Не все, значит, у нас огнеупорные. Есть и те, чей уровень – корыто. И всё равно, кто в него наливает сытные помои, замешанные на чьей-то крови.


Дочери довелось как-то беседовать с группой психологов, оказывавших помощь детям из Широкино – когда там ещё кто-то жил. Потом в посёлке то менялась власть, то он оказывался в серой зоне, пока не опустел окончательно. Узнала много интересного. Например, о сущности человеческой.

Психологи организовывали игры с детьми, пытаясь как-то снять стрессовые состояния. И заметили, что одну девочку в игру не берут. Не хотят.

Стали выяснять, в чём же дело. Выяснили.

- А почему в наши дома попали, а у неё целый?

В качестве тестового задания детям раздавали картинки с силуэтом человека. Как раз после того, как посёлок в очередной раз перешёл от украинцев к ополченцам. Нужно было закрасить силуэт в цвета, символизирующие чувства, которые этот человек вызывает. Образцы цветов были приведены тут же. Но один из мальчиков даже не посмотрел на них. Он просто взял чёрный карандаш и заштриховал всего человека.

- А почему ты так сделал?

- Он плохой. Он у меня забрал.

- Что забрал?

- Я не помню…

То есть «воины света» попросту вынесли из домов всё стоящее. Какая-то вещь была так дорога мальчику, что психика вытеснила память о ней. Чтобы не сойти с ума от потери.


И в Иловайском котле, и в Дебальцевском души витали над битвой. И враг замирал в ужасе, внезапно увидев перед собой обнажённого по пояс скифа с копьём. Или красноармейца с пятиконечной звездой на головном уборе.

Краматорск, Константиновка, Славянск остались «на той стороне». Ситуация вначале затормозилась. Потом была заморожена. Но души никуда не ушли. Они ждут, когда и где понадобится их помощь.

Потому что Донбасс не может быть расколот. Не может он быть и отделён от России. Именно на Константиновском заводе «Стройстекло» было сварено рубиновое стекло для кремлёвских звёзд. Оно выдерживает ветер и мороз, дождь и снег; выдержало и перестройку, и раскол Союза. Выдержит, что бы ни случилось. Наверное, тоже сверхпрочное, как всё донбасское.

Донбасс – сердце России.

Пока Донбасс стоит – и России быть.

Наши предки позаботятся.

И Огнеупорщик тоже здесь.


А потом пришёл сын.

- Вот, па… И я уже здесь. Помогу, чем смогу.

- Да что ж ты так рано?!

- Получилось так, извини. Тромб.

- Как же она там одна?

- Ничего, справится. Я ей звонить буду!


- Сашенька, Сашенька! – кричала его дочь. – Это ты?! Сашенька!

- Танька, ты что психуешь! Не смей! Сегодня тринадцатое ноября! Каждый год в этот день будешь мне рассказывать, что сделала за год!

- Саша, ну а ты там как?..

Заминка.

- Ну.. место хорошее…

- Место хорошее, а тебе-то как там?!

- Хотел бы я тебя видеть рядом… но тебе сюда не надо!

- Сашенька, я понимаю, что мне туда не надо.. Но вот ты там, уже всё знаешь. Скажи, что будет?

Щелчок в трубке.

Женский голос.

- Вы там с ума сошли, что ли! Мы только по одной минуте разговаривать разрешаем! Он вам ничего больше не скажет!

- Девушка… девушка, я понимаю, что Вы – Ангел. Но раз мы уже с Вами говорим… Папе… папе привет передайте! Только не забудьте! Пожалуйста!