# Совершенный изъян

Василий Воронков

Климатическая катастрофа, температура ранней осенью опускается ниже -30. У многих есть шунт, «червяк в голове» – биоэлектронное устройство, открывающее доступ к дополненной реальности и новым возможностям человеческого тела. Пётр, работающий в патруле, находит в заброшенной части города труп замёрзшей девушки с шунтом. Труп внезапно оживает, встаёт на ноги - так, словно им управляет что-то потустороннее. У погибшей девушки есть кристалл - особая карта памяти, на которую записан "призрак", её виртуальное альтер эго. Пётр невольно втягивается в пугающее расследование. А температура воздуха с каждым днём падает всё ниже... Содержит нецензурную брань.

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

## 1

Пётр распахнул дверь фургона, стал выбираться из скрипящего сидения и чуть не упал в снежную грязь. Чертыхнулся, ухватившись за дверную ручку. Устоял. На секунду всё перед глазами подёрнула густая рябь — как аналоговые помехи на старом экране.

Вик сидел на карачках рядом с трупом.

— Весёлая у нас, блядь, ночка! — проворчал он. — Уже третий! Прям голубиный мор какой-то!

Света на улице почти не было, не считая тусклых фар служебного фургона и яркого фонаря над загаженным подъездом неподалёку. Фонарь, однако, слепил, а не освещал, и всё вокруг казалось чёрным — даже снег, несущийся в воздухе.

— Хоть бы премию за урожай платили! — вздохнул Вик.

Он выругался, — смачно, с наслаждением, словно это было непременной частью приёмки, — сплюнул на асфальт и вытащил из старой засаленной куртки медицинский браслет.

Пётр хотел закурить, но вспомнил, что оставил пачку в фургоне. Он оглянулся, как бы проверяя, что всё осталось на своих местах — фургон, стоящий у обочины с работающим мотором (одна фара светит тускло и косо, как подбитый глаз), перекошенный фонарный столб, остатки раскуроченного паркомата.

Голова у Петра раскалывалась от боли. Даже блеклый свет буравил виски́. Он стоял спиной к подъезду, выбрав из двух зол — фар и газового фонаря — меньшее, но свет всё равно прожигал его насквозь, как рентгеновское излучение.

Вик тем временем прилаживал на запястье браслет. Петру на секунду почудилось, что вместо лица у покойника ровное белое полотно — пустая заготовка, из которой забыли вылепить черты. Он прикрылся ладонью от света фар.

Молодая девушка.

— Красивая! — Вик убрал с мёртвого лица прядь светлых волос. — Красивая, дурёха!

Пётр склонился над лежащим телом и вдруг понял, что снег действительно чёрный.

Он кашлянул, прижал руку к груди. Даже сквозь плотную одежду чувствовалось, как судорожно и неровно колотит сердце. Да ещё головная боль. Бутылка, выпитая с Виком для согрева, не пошла на пользу. К тому же от холода всё равно ломило кости.

— Трупного покамест нет, — сказал Вик.

Браслет, криво прилаженный к запястью, вздрагивал и угрожающе гудел, точно наручная бомба с часовым заводом.

— Прямо живая, — сказал Пётр.

Девушка — лет двадцати на вид — и правда была красива. Лицо — белое и симметричное, как у призраков. Глаза — закрыты, словно она зажмурилась, чтобы загадать желание.

— Скажешь тоже — живая! — фыркнул Вик. — Я много трупяков на этой работе повидал! Живые так не выглядят!

— Да не о том я!

Пётр рассматривал покойницу. Худенькая, даже тощая, будто питалась одними таблетками и витаминной смесью. Короткое пальто немногим ниже колен. Тёмный свитер с высоким горлом.

— Не похожа она на бездомную, — сказал Пётр.

— Похожа, не похожа, — сказал Вик. — Какая нам-то разница?

— И чего её сюда занесло?

— Да хуй его… — Вик поёжился от холода. — Не бывает здесь никого, кроме бомжей. Раз тут нашли — значит, бомжиха.

— Просто как всё у тебя, — хмыкнул Пётр.

— А на хера усложнять?

— А если её…

Пётр осмотрелся. Свет над подъездом ударил ему в глаза. Он закашлялся — сердце не отпускало.

— Чего с этой твоей машинкой?

Браслет на запястье мёртвой девушки ходил ходуном, скрипя и подвывая.

— Жетончик не может сделать по ходу, — сказал Вик. — Вот же блядская шарманка!

— И чего?

— Да чего, чего… — Вик потёр заросший подбородок. — Кажись, запасной должен быть.

— Кажись…

Пётр присел рядом с телом, выключил браслет и стянул его с запястья. Массивный пластиковый корпус раскалился так, что едва не обжигал. Пётр сжал его в руках, чувствуя, как в пальцах восстанавливается кровообращение.

— Давай!

Вик отобрал у него браслет и заковылял к машине. На секунду он попал в луч прожекторного фонаря над подъездом, и его тучную неповоротливую фигуру охватил бледный ореол, как у призрака.

Снегопад усилился. Тёмный снег оседал на тело девушки, как пепел. Пётр невольно отряхнул рукав её пальто, провёл пальцами по ткани. Затем отвернул подол. Вся подкладка была усеяна тонкими серебристыми прожилками.

— Лови! — крикнул объявившийся из темноты Вик и швырнул в лицо Петру браслет.

Тот насилу поймал.

— Чуть глаз не вышиб!

— Не вышиб же!

Препираться, даже в шутку, не было сил. Пётр нацепил браслет девушке на запястье. Браслет зажужжал.

— Во будет тема, если и запаска вконец накрылась! — заявил Вик.

— У неё термопальто, — сказал Пётр.

— Чё?

— Термопальто. Часто видел таких бездомных?

— Может, она это… — Вик почесал затылок. — Да хуй её знает! Украла эту херовину у кого! Мало ли чё!

Браслет замолк и выплюнул на асфальт чёрный жетон. Пётр подобрал жетон, поднял на свет, но всё равно не смог ничего разглядеть.

— Всё! — гаркнул Вик. — Можем грузить!

— Не похожа она на бездомную. — Пётр спрятал в карман жетон и аккуратно снял с запястья девушки браслет — так, точно боялся её разбудить. — И как она могла замёрзнуть, если у неё термопальто?

— Чё ты бурчишь там? — Вик уже раскладывал пластиковый мешок. — Давай, а то я здесь околею к херам!

— Погоди.

Покойная будто спала, разлёгшись на промёрзлом асфальте. Ветер взъерошил волосы у неё на голове.

— Чего-то здесь не так, — нахмурился Пётр.

— Не так ему чё-то! — разозлился Вик. — Чё, блядь, не так-то? Мало ли, откуда у неё пальтишко это! Может, там и не работает уже ни хера!

Но он всё-таки оставил в покое мешок.

Пётр осматривал тело. Чёрный снег падал на синие губы девушки, на её опущенные веки.

— Опять небось перебои будут, — сказал Вик каким-то будничным голосом, словно и не было рядом тела бездомной в термопальто.

— Ты про снег?

— Ага. Они ж там это, на пределе возможностей уже. Опять эти ху…

— У неё шунт! — Пётр показал на маленькую татуировку в виде иероглифа на шее.

— Да ну! — Вик недоверчиво качнул головой. — Чё за чушь? Татуху, небось, сделала и всё. Какой ещё шунт! Да и шунт — режим паники бы сработал. Хотя…

— Татушку сделала, — кивнул Пётр, — термопальто украла. Замёрзла до смерти при этом. И выглядит, как типичная бомжиха, конечно же. У тебя всё просто, да?

— Ладно! Я и не говорил, что она замёрзла. Мне-то по хуй на самом деле. Замёрзла, не замёрзла. Особенно, когда третий приём. А ты смотришь, так смотри. Если у неё действительно шунт, то я…

Пётр перевернул тело.

— Интересно, — Вик сощурился, уставившись на газовой фонарь над подъездом, — а живёт кто в этой халупе? Тут же вроде пустые районы. Но кто фонарь тогда повесил?

— Наверное, бомжи в дорогой одежде.

— Да отъебись ты! Мы ещё парочку таких тут найдём, зуб даю! Просто фонарь этот… Если б не он, я бы и не заметил её ни хуя.

— Смотри! — Пётр раздвинул волосы девушки на затылке. — Удар. Тупым предметом, судя по всему.

— Ага. — Вик присел рядом. — Ударилась, когда упала, может? Или влепил кто. Не похоже, чтобы она окочурилась от этого.

— А ты чего, медик у нас?

— Слушь, хорош, а! Люди, когда падают, обычно стукаются. Положим, шунт у неё. И чё? И пальта эта дорогая. Тупая дура, мать её блядь, из дома сбежала, накраситься забыла, мозгов нет, пальта поломалась, пока она тут наплясывала. Шунт ей, небось, райские кущи вокруг нарисовал. А тут, — Вик окинул взглядом плотно обступающую их темноту, — один большой засранный сортир.

— Надо группу вызывать.

— И ждать их два часа? А то и все четыре! И они приедут, блядь, бухие и злые, как черти. Думаешь, тебя по головке за это погладят? Давай в мешок её и пойдём, — Вик нахохлился и засунул кисти под мышки. — Я тут околею скоро. Да ты и сам бледный, как смерть. Чёрная метка есть? Есть. Значит, всё.

— Ладно, хер с тобой.

Пётр потёр лицо. Мёртвая девушка лежала ничком на асфальте, руки заломлены за спину так, словно он собирался её арестовать.

— Ждать тут и правда…

В этот момент пальцы девушки дрогнули.

— Чего за… — Пётр уставился на Вика. — Ты видел?

— Шунт же у неё! Мало ли, чё этот червяк в мозгах сейчас делает.

— Она ж окоченела почти!

Пётр перевернул девушку на спину. Плечи её внезапно сжались. Она издала страшный шипящий звук — видимо, застоявшийся в лёгких воздух резко, как на выдохе, вышел, — мотнула головой и затряслась, разбивая голову об асфальт.

— Чего за херня! — крикнул Пётр.

— Держи её, держи!

Вик попытался схватить девушку за ноги, но та неожиданно проворно лягнула его сапогом в грудь. Он испуганно захрипел, отшатнулся и, не рассчитав шаг, грохнулся на асфальт.

— Твою мать! — простонал он.

Покойница забилась в конвульсиях. Она будто хотела избавиться от чего-то, исторгнуть из себя инородное тело, которое разрывало её изнутри.

— Вот же пиздец! — прошептал Пётр.

Сердце у него молотило так, что он едва мог вздохнуть.

Вик сидел на асфальте, нелепо расставив ноги, и таращился на бьющийся в посмертной агонии труп.

— Палка, — наконец выдавил он из себя.

— Чего?

— Палка, — повторил Вик. — Я сейчас принесу, — но так и не сдвинулся с места.

Мёртвая девушка затихла на секунду и встала на четвереньки, упираясь в асфальт локтями и неестественно отставив в стороны вывернутые, словно сломанные кисти.

— Да чего она… — пробормотал Пётр.

Голова девушки резко вывернулась, как у птицы. Глаза её по-прежнему были закрыты — она смотрела на Петра сквозь опущенные веки.

Вик поднялся и молча попятился к фургону.

— Ты куда? — прохрипел Пётр.

— Палка. Я за палкой.

— Какой ещё на хер палкой?

Вик не ответил и припустил по асфальту, размахивая руками.

Мёртвая девушка начала вставать.

Все её движения были резкими и оборванными. Её повело назад, и она чуть не завалилась на спину, но удержалась, наклонив голову, уткнувшись подбородком в грудь. Затем распрямила длинные, тонкие, состоящие из одних костей руки. Пётр следил за ней, затаив дыхание. Казалось, нечто невидимое помогло ей подняться — схватило за сухие запястья и дёрнуло вверх одним стремительным нечеловеческим рывком. Что-то вывалилось у неё из пальто и со звоном ударилось об асфальт, тут же затерявшись в складках темноты.

Теперь мёртвая девушка стояла рядом с Петром, ссутулив плечи, свесив вдоль туловища руки. Ветер шевелил её выцветшие волосы, на которые оседала тёмная снежная пыль. Из-за прожекторного фонаря над подъездом кончики волос поблёскивали, как оптоволокно. Петру почудилось, что она начала дышать — медленно, мерно, как механизм, закачивающий в окоченевшие лёгкие воздух, — но иллюзия быстро развеялась. Перед ним стояло мёртвое, насквозь промёрзшее тело, только глаза теперь были открыты и неподвижно смотрели куда-то вдаль, в темноту.

— Чё расселся! — проревел Вик.

Он сжимал в руках длинную чёрную палку.

Пётр заморгал и качнул головой.

— Сейчас…

Вик подчёркнуто медленно, выверяя каждый шаг, приближался к мёртвой девушке со спины, точно боялся, что она его услышит. Он выставил перед собой палку, целясь ей в затылок.

— Чего это? — прошептал Пётр.

Набегающий порывами ветер приносил пропитавшийся копотью снег из темноты, и казалось, что вокруг мёртвой девушки кружится на искусственном свету невесомый пепел.

— Отойди! — рявкнул Вик.

Пётр отступил.

Вик сдавил рукоятку палки и, шумно выдохнув, ткнул девушку в затылок. Она вскинула руки со скрюченными пальцами и упала на колени. Из глаз её брызнула кровь.

— Боже… — прошептал Пётр.

Кровь, густая, почти чёрная стекала у неё по щекам.

— Так… — Вик покрутил шайбу на рукоятке. — Слабовато. Надо ещё разок, — но не шевелился.

Девушка неожиданно плавно описала рукой в воздухе спираль — сотворила заклинание в лицо темноте, — застыла на секунду и резко вытянулась, поймав на лету снежинку.

— Да чего она делает? — проговорил Пётр. — Ты уверен, что она…

Вик снова ткнул девушку палкой в затылок. Она вздрогнула, в последний раз посмотрела мёртвыми глазами куда-то за край ночи и упала лицом на асфальт.

— Всё! — выдохнул Вик. — Надеюсь, что всё!

Он опустил палку и пнул растянувшееся на асфальте тело. Несколько секунд стоял, не двигаясь. Взглянул на Петра.

— Чего это за на хуй такое? — пробормотал Пётр. — Как это, блядь, вообще…

В воздухе разливался запах подгоревшего мяса.

— Я не знаю, — сказал Вик. — Это шунт. Это ёбаный шунт.

— Но как…

— Мешок! — крикнул Вик. — Сделай хоть чё-нибудь, а? Помоги!

Он развернул валяющийся рядом с телом пластиковый мешок. Заскрипела молния.

— Но как…

— Помогать будешь, твою мать!

Вик попытался в одиночку запихнуть в мешок тело, похожее теперь на разломанный, разодетый в грязную одежду манекен. Пётр стал помогать, но руки у него тряслись, и тело худенькой девушки показалось ему таким тяжёлым, словно было отлито из свинца.

— Ты как, нормально? — спросил Вик, застёгивая молнию.

Пётр кивнул.

— Я сам донесу. А ты палку возьми.

Вик сгорбился, закинул чёрный мешок себе на плечо и медленно, вразвалку, зашагал к фургону.

— Дверь мне откроешь! — прокряхтел он.

Пётр обогнал его — хотя даже ходить у него получалось с трудом, — и открыл задние двери фургона. Вик бросил в кузов мешок — к двум другим, точно таким же — и вытер рукавом подразумеваемый пот со лба.

— Палка! Палку хоть забери.

Пётр вернулся туда, где лежало тело. На льду темнело несколько пятен крови, а пепельный снег всё ещё искрил и кружился в воздухе, хотя свет от фонаря над подъездом уже тускнел — как будто кончался питающий его ток или же освещать теперь было нечего. Пётр не сразу нашёл палку, пото́м заметил её, наполовину в тени, шагнул, и что-то хрустнуло у него под башмаком. Наклонился. Под ногами лежал небольшой кристалл странной, неправильной формы, напоминающий кусок расплавленного стекла. Пётр подобрал его и спрятал в карман. Затем поднял палку.

Вик уже сидел за рулём и проверял запланированный маршрут, медленно водя над экраном испачканными кровью пальцами. Пётр уселся рядом, машинально схватил лежащие над бардачком сигареты, вытряхнул одну из пачки, но решил, что курить в его состоянии не стоит.

— Выпить есть? — Вик вытащил из кармана в двери замасленную тряпку и протёр пальцы. — Ты ж там ещё чёт приволок?

— Да, было немного.

Пётр достал из куртки старую помятую фляжку.

— Как и не пили ничего… — пробормотал Вик.

Он забрал у Петра флягу, открыл, принюхался, брезгливо скривился и, подержав какое-то время открытую фляжку перед собой, выдохнул и сделал глубокий глоток.

— Ох, и дерьмище! — процедил он сквозь зубы и вытер губы всё той же тряпкой, которой очищал пальцы, поморщился, сплюнул на пол фургона и вытер губы снова, тыльной стороной ладони. — Неудивительно, что ты полуживой ходишь! Это ж ракетное топливо, блядь!

— Извини, двенадцатилетнего ви́ски нет.

Вик хмыкнул и резко, как если бы они выезжали на срочный вызов, воткнул передачу. Монотонный женский голос предложил активировать автопилот, и Вик раздражённо ударил по экрану на приборке ладонью — как будто дал пощёчину обнаглевшей зазнобе.

— Может, лучше и правда она сама… — начал Пётр.

— Не еби мозг, — сказал Вик.

Они тронулись, фургон затрясло на рытвинах. Пётр прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Каждый удар сердца отдавался в висках.

## 2

Они выбрались из окраин и заехали внутрь четвёртого кольца, не говоря ни слова.

— Сходил бы ты к врачу, — подал голос Вик, когда на улицах стали появляться первые огни.

Он вёл, вцепившись обеими руками в руль, хотя обычно вращал баранку двумя пальцами.

— А чего врачи? Смысл? Больше спать, меньше пить. Меньше этого, мать его, стресса.

Пётр усмехнулся. Вик кивнул.

— Меньше пить — нормальный ваще совет.

— Уж извини. Сам-то вчера…

Пётр схватил с приборной панели пачку. Дрожь в руках унялась, но закурить он не решался.

— Не кури, — сказал Вик.

Пётр молча спрятал пачку в куртку, чтобы та не маячила перед глазами.

— Дай лучше глотнуть малость!

— Нет уж! Хрен тебе! Веди давай!

— Да и хер с тобой! Обойдусь без ракетного топлива!

— Обычная китайская водка.

Пётр посмотрел в окно. Все дома на улице были чёрные, электричество по расписанию давно отключили, но хотя бы работало освещение дорог. Редкие фонарные столбы почему-то напоминали сигнальные вышки — реле для передачи световых сигналов в темноту. Фары фургона выхватывали из сумрака узкие островки обледенелого тротуара и голые бетонные стены с вычурно нарисованными иероглифами.

— Тяжёлый год просто, — сказал Пётр. — Тяжёлая осень.

— И не говори, бля! Для сентября па́дали многовато. Скорей бы уж тот сортир убрали на хер из патруля!

— А чего, собираются?

— Давно! Там уже не город ни хуя, а…

— Мёртвый город, — вдруг сказал Пётр.

— Мёртвый, да! — подхватил Вик. — А мёртвое есть мёртвое.

Они въехали в тёмный квартал. Вик сбросил скорость, недовольно всматриваясь в выщербленное полотно дороги. Пётр вытащил из кармана чёрную метку — страшно хотелось курить, нужно было хоть чем-то занять руки.

— Отдашь мне пото́м, — зевнул Вик. — Я же их сдаю.

— А чего там? Образец крови или что?

— Ты уже спрашивал. Не знаю. Образец крови там или чё.

— Странная штука.

— Странная. А ничё больше тебе странным… — Вик кашлянул, поперхнувшись словами.

— Раньше жетонов этих не было, насколько я помню, — сказал Пётр.

— Да как раньше… — Лоб у Вика собрался складками. — Я когда ток в эска́ пришёл, их уже вводили. Проще с ними. Как-то там херня эта хитро называется… Заключение о смерти, вот! Зос. Хотя… Чёрная метка, она, блядь, и есть чёрная метка.

— Ясно.

— Тут много ерунды всякой, ещё привыкнешь. Я за пять лет научился не замечать.

— Ерунды? Вроде этой твоей палки?

Вик поёжился и промолчал. В конце проспекта показались огни. Вик выключил дальний, и фургон тут же подпрыгнул на скрывшейся в темноте ямке — так, что Пётр чуть не ударился головой о стекло.

— Бля, извини!

— И как эта колымага ещё ездит!

Они выехали на соседнюю улицу и затормозили на светофоре — первом работающем из всех, которые попадались им по пути. Третье кольцо было уже близко.

Через дорогу, недоверчиво озираясь на остановившийся фургон, пролетели два подроста — оба в бесформенных дутых куртках раздражающе ярких цветов.

— И чё эти блядушата тут в такое время лазят? — проворчал Вик. — Надо бы отловить их да документики проверить! Не хошь размяться, кстати?

Он подмигнул Петру. Пётр не ответил.

— Ладно, ладно, ты ж больной у нас! Отдыхай! Мы свою норму на сегодня уже выполнили и перевыполнили на хер!

Вик ткнул большим пальцем в переборку кабины, за которой лежали три пластиковых мешка.

— Чего зимой-то будет, если уже такое творится? — вздохнул Пётр.

— Чё зимой будет, узнаем зимой! Может, нам повезло так сёдня.

Светофор моргнул, и фургон тронулся.

— Кстати, а ты чё там подобрал-то? — спросил Вик.

— Не знаю, херню какую-то…

Пётр вытащил из кармана кристалл и пару секунд смотрел на стиснутый кулак, прежде чем раскрыть ладонь. Через кабину пронёсся синий отблеск от блуждающего в ночи огонька. Кристалл. Теперь было видно, что внутри камня, как врождённый изъян, протянулась длинная трещина.

— Дай-ка!

Вик выхватил кристалл у Петра.

— Это карта памяти такая? — спросил Пётр.

— Вроде того. Модная хрень. Дорогая, кстати, вещичка. Хотя для соски с шунтом… — Вик осклабился. — На, держи! Камешек треснул, кстати, так что толку от него теперь мало. Но будет тебе сувенир.

Они подъехали к пропускному пункту. Угловатая рама, возвышающаяся над дорогой, была похожа на металлический остов недостроенного здания. Считывающий луч скользнул по номерам, и широкие блокираторы, торчащие из растресканного асфальта, медленно опустились.

— Вот и третье, — сказал Пётр. — Быстро сегодня.

— Ага, мне тоже этот маршрут побольше нравится.

Они выехали на многополосную дорогу. Света стало больше. На обочине, один через два, горели фонарные столбы, тонкие и высокие, как спицы. Асфальт на автостраде тщательно залатали — неровными заплатами, напоминающими чернильные кляксы, — и фургон больше не подбрасывало на рытвинах.

Вик опять вёл, не напрягаясь, лишь слегка придерживая у основания руль.

— Чего это всё-таки было? — не выдержал Пётр.

— Ты о чём?

— А то не понимаешь!

— Да не знаю я! — Плечи у Вика дрогнули, как от холода. — Слышал, бывает там всякое, конвульсии такие вроде как. Пальцы у мертвяка подёргиваются, а его уж хоронить пора. Но чтоб прям такое… И чё в отчёте писать — неясно. Как бы нас в дурку с такими отчётами на упекли!

— А правда, чего писать будем? Ты же ей все мозги этой палкой выжег! Чего за палка-то, кстати?

— Старый, — Вик кашлянул, — реквизит.

— Но как это возможно? Она же окоченелая была! Как такое…

— Да не знаю я! Я тебе не этот, не физик. И не химик. Не была она окоченелая. Умерла недавно по ходу. Я такое ваще… — Вик посмотрел на Петра. — Я такое, блядь, ваще никогда не видел. Я и мертвяка-то с шунтом за кольцом не находил никогда.

— Бред какой-то! Там же действительно есть режим паники. За ней «скорая» должна была приехать, а не мы.

— Да хуй его знает! — Вик на секунду отпустил руль, и фургон мотнуло в сторону. — Может, не сработал режим этот. А может, и сработал. Я-то чё, у меня шунта нет. Мало ли чё у них там сейчас в энд юзер агрименте написано. Да и никому ж неохота за кольцо среди ночи переться.

— Но ты же знал, чего делать.

— Ты меня чё, допрашивать будешь?! Я хоть чё-то сделал. Червяк её поднял — надо поджарить червяка!

Вик задумался. У его глаз прорезались глубокие, как у старика, морщины. По лобовому стеклу проносились блики от фонарей, мерцающих, как от перебоев напряжения.

— Не знал я ничего. Рассказывали, бывают конвульсии. Разряд в голову — и шунту пиздец.

— Это я догадался. А палка-то откуда? Мне о ней не говорили ничего.

— Да палка эта, разрядное устройство или как её там. Щас не пользуются, с мертвецами от неё толку мало. Обычно. Но в фургоне есть всё равно.

— Понятно.

Пётр откинулся на сидении. Курить хотелось невыносимо.

— Я жрать хочу, — сказал Вик. — Притормозим здесь.

И зарулил на обочину.

— Жрать? — моргнул Пётр. — Где?

— Тут есть. — Вик отключил двигатель, и косящие фары медленно погасли. — Автомат. Хот-доги. Пойдёшь?

Они вылезли из фургона. Вик быстро зашагал мимо кривых и слепых киосков. Все оконца были завешены листами мятого гофра. Почерневший от копоти снег скрипел под ногами.

— Автомат? — Пётр с трудом поспевал за Виком. — И чего, ночью работает?

— Работает, конечно. А хули бы мы туда пёрлись тогда?

Автомат прятался среди закрытых киосков — вывеска у него не горела, лишь слабо подсвечивался платёжный терминал.

— Не вызывает он как-то доверия! — хмыкнул Пётр.

— И хер с тобой! У тебя ток водка палёная, от которой кишки гудят, доверие вызывает! Можешь голодать, мне чё, — и Вик приложил ладонь к считывателю.

Автомат выплюнул продолговатый брикет в целлофановой упаковке. Вик взял его и тут же перехватил другой рукой.

— Горячий, блядь! Перегрели почему-то.

Брикет был коричневого цвета, с закруглёнными краями.

— Похоже на говно, — сказал Пётр.

— Да пошёл ты! — Вик разорвал целлофан и принюхался так, словно сам сомневался в съедобности «хот-дога»; пото́м осторожно откусил. — Нормально. Перегрели, а так нормально. Какая-то сука поигралась тут с настройками.

Пётр пожал плечами и тоже купил себе «хот-дог».

Они устроились позади киоска — где не было ветра. «Хот-дог» оказался комковатым. Разжёванные куски приставали к нёбу, как клейкая паста. Но вкус был приятным — мясным и острым.

— Подпортили малость, — сказал Вик. — Но всё равно неплохо.

— Нормально. Есть можно.

— Ты это, глотнуть-то дай.

Несмотря на отсутствие ветра, Пётр чувствовал, как холод проникает сквозь его тяжёлую тёплую куртку. Он доел «хот-дог», скомкал обвёртку и помассировал окоченевшие ладони. Вик же продолжал смаковать, с «хот-догом» в одной руке, фляжкой — в другой. Щёки у него зарозовели, а водка больше не вызывала нареканий.

— Коптя-ят! — протянул он с важным видом, точно доморощенный философ.

— Ты о чём?

Вик кивнул в сторону широких труб, которые поднимались над панельными домами. Чёрный дым сливался с пустым беззвёздным небом, и казалось, что трубы затягивают в себя темноту.

— Опять перебои будут! — Вик облизнул губы. — Не в центральных, конечно. У тех сучек каждый день праздник. Но нам вот прилетит наверняка.

— Это да.

— Отключить бы на хер все эти поганки! Это ж они всё из города высасывают. Паразиты, бля!

Где-то вдалеке, еле пробиваясь сквозь густой шлейф смога, поблёскивали тусклые огоньки.

— Жди, — нахмурился Пётр. — Они отопление, скорее, отключат.

— Отключат, как пить дать. И свет.

Вик доел «хот-дог», но фляжку не возвращал.

— Пойдём, может? — сказал Пётр. — Я уж дубеть начинаю.

— Погоди! — запротестовал Вик. — Ты подыши! Тебе полезно. Считай это курсом новичка, бля. Да и нам нужно же патрулировать на хер, мы и патрулируем! Глотни вот.

Вик встряхнул фляжку.

— Мне хватит! — отвернулся Пётр. — А патрулировать и сидя в тепле можно. Пошли!

— Тут как-то уютно. — Вик показал на заброшенные киоски. — Все эти коробочки. И ветра нет. И гарью почти не пахнет. Есть еда и… — Он приложился к фляжке. — К холоду надо привыкнуть. Надо пустить его, блядь, в себя, закалиться, а то зимой околеешь тут же.

— Философ, твою мать.

— О, кстати! — Вик толкнул Петра в плечо. — Вспомнил я, чё мне говорили. По поводу шунтов этих ебучих.

— И чего тебе говорили?

— Говорили, значит, — Вик набрал воздуха в грудь, — что здесь, в третьем, у мужика карачун был, он дубу дал, понятное дело, причём шунт у него, все дела, такой весь прокаченный до сотого левела…

— И чего?

— Да чего-чего, провалялся он больше десяти часов. Это днём! Люди рядом ходили. А чё им? Подумаешь, трупяк лежит, чё такого. Ток ночью его и приняли. Сподобились на хер. Дескать, перегружена была у них, блядь, эта их блядская сеть.

— Вот уроды! А ведь откачать могли бы.

— Понятное дело. А ты говоришь… За этой дурой крашеной никто б не поехал, будь у неё хоть сотня шунтов.

— Это да.

Какое-то время они молчали.

— Перебои будут наверняка, — сказал Вик, уставившись на коптящие трубы. — Я вот бывшую свою вспоминаю. У неё, конечно, крышак под конец конкретно так потёк. Не помню, рассказывал я или нет…

Он рассказывал, но Пётр не стал перебивать.

— Каждый раз, когда свет отрубался, она думала, что всё стирается на хер. Ну из-за темноты. Типа кто-то там на хард-резет нажимает. И просто чёрное пятно. Баста! Раз она не видит чё-то, значит этого и нет. Типа — ваще! Было — и р-р-раз!

Вик импульсивно взмахнул рукой, отбросив в кипящую темноту загаженную улицу, но вдруг замолчал и сник.

— Это всё шунт, — сказал он чуть погодя.

— Шунт, — кивнул Пётр.

— А ведь все тесты прошла. Вероятность того, что там у неё шарики за ролики заедут сотая доля процента была. Короче, всё замечательно, говорит доктор, давайте вскрывать вам череп на хуй…

Вик сплюнул на асфальт.

— Глупая сука! — Он отхлебнул в последний раз из фляжки и вернул её Петру. — А я ведь говорил, на хера тебе всё это? Зачем это нужно ваще! А ей чесалось, блядь! А пото́м мы с ней вдвоём четыре года по этому долбокредиту выплачивали! Ещё в хорошие, блядь, времена!

— Ладно, пойдём!

Пётр, не дожидаясь ответа, побрёл обратно к фургону. Вик вздохнул и потащился вслед за ним.

— Темнота всё стирает, — пробормотал он. — Надо же такое выдать, а?

Пётр молчал.

— Так вот живешь себе, пото́м кто-нибудь засовывает тебе в мозги эту хуйню, и ты начинаешь видеть то, чего нет. Пото́м начинаешь думать, что то, чего ты не видишь, не существует. А пото́м…

— А пото́м превращаешься в зомби, — закончил Пётр.

— В зомби! — подхватил Вик.

— А ты сам не хотел?

— За такие деньжищи? — Вик натянуто рассмеялся. — Нет уж, спасибо! И на хера? За ваши деньги вскипятим вам мозги к ебене матери!

Они вернулись к фургону, и Вик снова полез на водительское сидение.

— Давай, может, я? — предложил Пётр.

— Не, — отмахнулся Вик. — Я в полном порядке. А тебя ещё кондратий хватит, когда мы на кочку наедем. Сиди вон, отдыхай. Наслаждайся жизнью, бля!

— Как скажешь.

— А ты? — спросил Вик, когда они уже ехали по автостраде. — Ты чё, себе червяка в мозги засунуть хотел?

— Не то чтобы хотел, но в угрозе предлагали…

— Так вот почему тебя турнули! — обрадовался Вик. — Вторую неделю я с ним, блядь, катаюсь, а он всё — реорганизация, перевод…

— Да нет, это было необязательно, но тест я не прошёл. Перевели меня не поэтому.

— А почему?

Вик вёл невнимательно и нервно, пытался зачем-то объезжать заплаты на асфальте, резко выворачивая руль. Автопилот постоянно его корректировал, но он даже не замечал.

— Реорганизация, — сказал Пётр.

— Да пошёл ты! — прыснул Вик.

Он съехал с автострады и остановился у пропускного пункта. Они возвращались обратно в темноту.

## 3

В отделении было тихо, как в морге. Свет в узком коридоре, напоминающем о построенных в прошлом веке коммуналках, был таким тусклым, что в местах стыка пола и стен пролегали длинные чёрные тени.

Пётр причесался пятернёй и толкнул приоткрытую дверь с содранной табличкой. Диспетчерская.

— О, приехали?

Алла отодвинулась от терминала и улыбнулась. Губы сегодня она накрасила так ярко, что лицо её казалось бледнее обычного.

— Приехали, — сказал Пётр. — Тяжеловатая была ночка.

— Холодно?

— Холодно, да. И три тела уже. А ведь ещё октябрь даже не начался. Бред какой-то.

Алла покачала головой.

— Хоть завтра отдохнёте.

Она пододвинула к Петру старое считывающее устройство — чёрную пластину с диодным глазком.

Устройство сердито пискнуло. Алла кивнула.

— Вот и всё. Что завтра…

Договорить она не успела. В комнату ввалился Вик — раскрасневшийся, как после пробежки — и выдал вместо приветствия:

— Три трупяка, прикинь? В сентябре, бля!

— Да, Пётр уже сказал.

Вик бросил на стол три чёрных жетона — один завертелся юлой, норовя спрыгнуть на пол, но Алла вовремя прихлопнула его ладонью, точно назойливое насекомое.

— Приз нам надо, — Вик икнул, — за трудовой, блядь, подвиг!

— Не ругайся, Виктор! — нахмурилась Алла, убирая жетоны в пластиковую коробку.

— Да я чё…

Алла спрятала коробку с жетонами под стол и постучала ногтем по считывателю.

— Ваш автограф, сэр!

— Автограф, бля…

Вик быстро провёл указательным пальцем по считывателю, и глазок нерасторопного устройства истерически замигал.

— Не спеши ты так. Давай ещё раз. И палец протри.

Вик плюнул на указательный палец и потёр его о куртку.

— Да что ж ты делаешь! Возьми! — Алла протянула ему бумажную салфетку. — Вы так весь считыватель залапываете, и он считывать перестаёт!

— Сидели б за столом, ручки были бы чистые! — огрызнулся Вик, но пальцы салфеткой протёр.

На второй раз считыватель, пару раз неохотно мигнув диодом, всё же принял его отпечаток.

— Вот и всё! — удовлетворённо гаркнул Вик. — Отстрелялись! Но три трупяка! Прикинь!

— Да, — Алла покосилась на терминал. — Молодцы. Хороший…

Петру показалось, что она хотела сказать «улов».

— Петя, кстати, интересовался, чё там в метках этих, — вспомнил Вик. — Проба крови или ещё чё?

— Кровь, да. — Алла откинулась в кресле и взглянула, сощурившись, сначала на Петра, пото́м на Вика; можно было подумать, что её заставляют разглашать секретную информацию. — А больше ничего и не надо. Конечно, чип там и другая хитрая технология.

— Хитрая технология, — кивнул Вик. — Понятненько. А то я шестой год трублю, и всё как-то по хер было, а Петю тут, понимаешь, любопытство разобрало.

— А что тебе не по хер, Виктор? — вздохнула Алла.

— Тоже верно! — хохотнул Вик. — Ладно, мне бы кофейку глотнуть.

— Да, да! — Алла показательно помахала перед лицом раскрытой ладонью. — Тебе не помешает.

Вик, хлопнув дверью, вылетел в коридор.

— Ладно. — Пётр посмотрел на Аллу, попробовал улыбнуться, но улыбнуться почему-то не вышло, как будто всё его лицо омертвело от холода. — Я, пожалуй, тоже пойду.

— И мне пора. Смена-то закрыта. Это Светка, — Алла покосилась на терминал, — курва такая, опять опаздывает!

— Хоть раньше не уходит.

— Ещё бы она раньше уходила! Долго бы её тут продержали! А щас поди найди работу! Но всё равно. Вот ведь вот зараза! Давно уже здесь должна быть.

Алла спрятала считыватель в ящик стола и поправила выбившийся из причёски локон.

— Ты что-то бледный сегодня. Нездоровится?

— Да так. Устал просто.

— Тяжёлая смена, да.

— Ладно! — Пётр всё-таки выжал из себя улыбку. — Пойду, пожалуй. Попробую отоспаться.

— До встречи.

Но Пётр остановился у двери.

— Слушай, — он обернулся, — вопрос есть один. Ты, может, знаешь?

— Что за вопрос?

— Не в курсе, что это за штука?

Пётр вернулся к столу и вытащил из куртки кристалл.

— Видала я такие штучки, — закивала Алла. — Это вроде карты памяти, но не совсем. Очень дорогая, кстати, вещичка. Сейчас вообще это в моде. Можно?

Она осторожно взяла у Петра кристалл, покрутила в руках, присмотрелась к чему-то, нахмурилась и положила на стол, скривив губы.

— Поломан он, разбил его кто-то. У тебя он откуда вообще? Не купил, надеюсь?

— Нет, стал бы я покупать, не знаю что. Нашёл.

— Может, выбросил кто. Там видишь трещина-то какая. Молотком, что ли, по нему прошлись.

Пётр схватил со стола кристалл, испугавшись на секунду, что Алла сейчас смахнёт его, как мусор, в корзину для бумаг.

— А зачем вообще эта штука нужна? — спросил он. — И почему так выглядит? Она как оплавленная.

— Я ж говорю, это мода такая. Уникальная вещь, щас это прям так любят! — Алла изобразила одухотворённое лицо и посмотрела в потолок, на грязно-серые разводы. — Кристалла такой формы больше ни у кого нет, это тебе не дешёвка из принтера. И данные хранятся только на нём — и больше нигде. Только вот хрупкие они, кристальчики эти.

— Вообще нигде не хранятся? А в синьке?

— А вот и нет ничего в синьке! Кристалл ни с чем не синкуется. Уникальная форма, уникальные данные. Потерял — и пиши пропало.

— Глупость какая! И на хера… Зачем это нужно?

— Петя, я ж тебе говорю, модно это. У меня дочурка такой страшно хотела, но они дорогие безумно. На них обычно призрака своего записывают, и тот в синьку не загружается никогда. Призраку рассказывать можно обо всяком, секретничать с ним. — Алла снова мечтательно посмотрела в потолок. — Получается что-то вроде дневника. Но не совсем дневник.

— Призрак — не призрак, дневник — не дневник.

— Молодёжь!

— И чего, считать из него теперь ничего нельзя?

— Да может, и можно. Я-то откуда знаю? Думаешь, если я за ящиком, — Алла шлёпнула ладонью по терминалу, — весь день сижу, значит должна во всей этой хитрой технологии разбираться? Да и зачем тебе оттуда что-то считывать? С такими девочки обычно ходят.

Алла издевательски улыбнулась. Пётр заметил у неё пятнышки помады на зубах.

— Интересно просто.

— Всё-то тебе интересно. Следователь, понимаю. Это у нас тут только ничем не интересуются. Откатал смену, выпил, проспался и снова на смену.

— Ладно, не бери в голову! Проехали! Пойду я. С ног валюсь уже.

— Ты зайди на досуге в магазинчик какой-нибудь, где технику продают. Там тебе всё и распишут. Так, глядишь, и узнаешь чьи-нибудь девичьи тайны.

Алла хихикнула.

— Хорошо, спасибо! — Пётр приоткрыл дверь.

— Это кого-нибудь из этих? — тихо спросила Алла. — Мерзлячек?

— До завтра! — сказал вместо ответа Пётр. — То есть…

— Я поняла.

Вик стоял, облокотившись на кофейный автомат, и сонно водил у себя под носом пластиковым стаканчиком, как ваткой с нашатырём. Пётр уселся напротив, под табличкой с надписью «Не курить!», и вытряс из пачки сигарету, которую доставал уже дюжину раз — захватанную и помятую, с пожёванным фильтром.

— Тебя хоть на доску почёта! — заявил Вик и прихлебнул кофе.

— Да пошёл ты.

— Чё домой не идёшь?

— Сейчас пойду. — Пётр прикусил фильтр. — Прийти в себя бы хоть немножко.

— Аллку ждёшь? — осклабился Вик.

Пётр прикрыл ладонью лицо.

— Никого я не жду. У меня в глазах до сих пор всё двоится. Хоть до дома бы дойти.

— Так и не отпустило?

— Немного отпустило, но всё же… — Пётр вытащил изо рта сигарету. — Давно такого не было.

— Если чё, в техничке аптечка висит.

— На стене которая? Она разве не пустая?

— Сходи да посмотри, чё! — Вик подул на кофе. — Капли вроде были какие-то ебучие.

— Именно таких мне сейчас и не хватает.

Вик хохотнул.

Помещение, которое он называл техничкой, больше напоминало заброшенный склад. К стене был придвинут массивный, в половину человеческого роста, принтер — отключённый и пыльный, словно им не пользовались уже несколько лет. Рядом валялись коробки с пастой для печати. Аптечка — металлический шкафчик с красным крестом, который какой-то шутник дорисовал по краям, превратив в свастику — криво висела над урной, заваленной пластиковыми стаканчиками.

Внутри оказались бактерицидный бинт с просроченным сроком годности и непонятные таблетки в банке без этикетки. Пётр чертыхнулся и захлопнул дверцу. В груди больше не кололо, но голова была тяжёлой, как после нескольких дней без сна. Хотелось свалиться в постель и проспать до начала следующей смены.

Кристалл.

Пётр достал его на свет, посмотрел на трещину, которая в бледном мерцании энергосберегающих ламп казалась длиннее и глубже, чем раньше, как будто кристалл разрушался у него на глазах. Пётр качнул головой, взвесил кристалл в руке и бросил в урну — к остальному мусору.

В коридоре Вик допивал кофе.

— И как? — спросил он Петра.

— Да никак! Кто там развлекался вообще? На аптечке свастика нарисована, внутри — таблетки без этикетки. Ещё бы мыло с верёвкой положили!

Вик загоготал.

— Это ты? — Пётр смерил его взглядом.

— Да ты чё? На кого я, по-твоему, похож? Хуй знает, чё там с аптечкой. Жалобу надо писать! Нам нормальную аптечку полагается иметь, а не это вот всё!

Пётр потёр грудь. Сердце вновь расходилось.

— Ну хорош! — Вик допил кофе и поставил стаканчик на автомат. — Я рву когти! Со мной?

— Задержусь немного.

— Значит, всё-таки Аллку ждёшь. Так и запишем.

— Вали давай! — Пётр махнул рукой.

— Я к нему, как к другу, а он… — с деланной обидой проговорил Вик.

Он сплюнул на пол, растёр ботинком плевок и зашагал к выходу, смешно распялив руки. У двери в приёмную остановился, шмыгнул носом и грузно толкнул дверь плечом. Из приёмной послышались голоса — грубоватый, Вика, и писклявый, женский. Светка, тощая, словно от булимии, влетела в коридор и, зыркнув вылупленными глазищами на Петра, застучала каблуками по направлению к диспетчерской.

Смена Аллы.

Пётр расхаживал взад и вперёд по коридору. Женщины в диспетчерской ссорились. Светка пищала так, будто надышалась гелием, и от её стервозных интонаций у Петра ещё сильнее разболелась голова. Он уже пошёл к выходу, как вдруг остановился.

— Да десять минут, чё ты ерепенишься! — визжала Светка.

— Какие на хрен десять минут! — возмущалась Алла.

Её голос по сравнению со Светкиным казался грудным басом.

Пётр, не до конца понимая, что делает, быстро зашёл в техничку и, усевшись перед урной на колени, принялся разгребать мусор.

Стаканчики, снова стаканчики. Что-то холодное и липкое пролилось ему на руку, и он брезгливо поморщился. Спустя несколько секунд он вытащил из урны кристалл и поднял над головой, как потерянную и вновь обретённую драгоценность. К камешку пристал обрывок этикетки — название лекарства, от которого осталось лишь невразумительное «прозин». По пальцам стекал чей-то недопитый кофе. Пётр спрятал кристалл в карман и вытер о штатину руку.

## 4

Единственная лампа на лифтовой площадке не светила, а лишь подсвечивала в воздухе пыль. Пётр зашёл в квартиру, и дверь тут же захлопнулась, заперев его в темноте. Он вслепую нашарил кнопку на стене, нажал, но свет так и не загорелся.

Квартира была мёртвой, оглушительно пустой, как будто он по ошибке забрёл в заброшенный дом за кольцом. За последним кольцом. Пётр смог рассмотреть только серые пятна поверх угольной черноты — исчезающую в сумраке мебель, широкий прямоугольник плотно зашторенного окна.

Если ты чего-то не видишь, значит этого нет.

Он полез в карман за пингбеном и выронил пакет с продуктами. Что-то вывалилось из пакета, покатилось по полу, затихло и сгинуло.

Пётр вздохнул.

Какого чёрта он зашторил окна?

Он несколько раз пощёлкал кнопкой включения света. Заедающий механизм наконец сработал, лампы на потолке мигнули и принялись медленно разгораться.

Пётр стал собирать с пола продукты.

Всё было на месте — два пищевых брикета со вкусом рыбного филе и два со вкусом говядины, пластиковый контейнер с водой, — и только яблоко, которое стоило втрое больше, чем всё остальное, укатилось куда-то впотьмах. Пётр не сразу нашёл пропажу. Яблоко застряло под диваном, и пришлось выуживать его, улегшись на полу, залезая в маслянистую пыль по локоть. Навалявшись в грязи, Пётр устало уселся на диване, разглядывая деликатесный фрукт — небольшой, размером с ладонь. Одна его сторона примялась и размякла — так, словно яблоко уже начинало подгнивать.

Пётр поплёлся на кухню.

Горячей воды не было. Он сполоснул яблоко под холодной, и у него заломило пальцы. Откусил. И скривился от кислоты.

Пётр вернулся в гостиную. В трубе он думал, что свалится в кровать, как только приедет, однако теперь ему не хотелось спать. Правда, заняться было нечем — разве что доесть кислое яблоко.

Пётр положил пакет с продуктами на стол — пищевые брикеты не портились, не было нужды даже хранить их в холодильнике.

Мебель, как и вся техника, перешла ему от предыдущих жильцов. Убранство гостиной составляли обеденный стол на несколько человек, четыре разномастных стула, просиженный диван и голые белые стены, в основаниях которых, по вечерам, скапливалась темнота.

Пётр не знал, кто здесь раньше жил. Вернее, кто умер. Поговаривали, что бюро так и выделяет сотрудникам квартиры — ждёт, пока кто-нибудь не околеет от холода и не освободит жилплощадь.

Жаль, что в центральных районах не торопились на тот свет.

От яблочной кислоты сводило рот. Пётр попробовал вспомнить, когда в последний раз ел яблоко — и не смог.

Он расшторил окно.

Светало. Облака над монотонными кубическими домами светились оранжевым и багровым, а над ними тянулся чёрный шлейф дыма от ТЭЦ. Снег перестал, но стёкла по краям покрылись инеем, а радиатор под окном не грел. Пётр так и не снял куртку.

Он догрыз яблоко. Нужно было поесть что-нибудь посерьёзнее, одного «хот-дога» ему не хватило. Пётр вслепую, точно лотерейный билетик, выудил из пакета пищевой брикет — попался говяжий, — и пошёл на кухню. Он положил брикет в микроволновку — разогревать было необязательно, но холодный едва получалось разжевать — и присел за узенький столик у окна.

На столике стояла початая бутылка.

Микроволновка звякнула. Пётр вытащил из неё брикет — коричневый, как тот самый «хот-дог» из ночного киоска. Благодаря цвету, брикет и правда походил на кусок запечённого мяса.

Пётр взял вилку и, немного подумав, стакан.

Жевал он машинально, не различая вкуса. Расправился с половиной брикета и плеснул водки в стакан. Осушил одним глотком. Налил ещё. В голове прояснилось. В груди чувствовалось приятное тепло. Теперь Пётр ел медленно, раскатывая каждый кусочек языком по нёбу. Брикет был сочным и сытным.

Стало жарко. Пётр скинул куртку на пол — вставать и идти куда-то уже не было сил. Закурил.

Полбутылки. Почти полная пачка сигарет.

Он вспомнил о чём-то, подцепил с пола куртку и нащупал в кармане кристалл.

Пётр совершенно не понимал, зачем его подобрал. Сломанная карта памяти, не соединённая с синькой, уникальный дизайн, из-за которого кристалл напоминал то ли кусок оплавленного стекла, то ли окаменелую личинку насекомого. Дорогая придурь для дурной молодёжи. Трещина внутри странно уменьшилась в размерах и казалась незначительным изъяном — вроде тех, из-за которых снижают цену драгоценным камням. Пётр несколько раз моргнул, ещё раз всмотрелся в кристалл и бросил его на стол. Тот покатился по клеёнчатой скатерти со стилизованными под иероглифы узорами и ударился о бутылку.

Пётр пыхнул сигаретой. Тяжёлый сизый дым обволок на мгновение треснувший камень. Сердце отпустило, прошла головная боль.

Пётр налил ещё водки.

И вспомнил о мёртвой девушке с шунтом.

Бездомная, у которой шунт в голове стоит больше, чем он зарабатывает за год. Её посмертная агония — словно она пыталась добраться куда-то, сделать что-то, несмотря на собственную смерть.

Пётр повёл плечами от внезапно вернувшегося холода.

Он вдруг подумал, что зря не настоял на вызове группы, пусть бы они и прождали их всю ночь. Вик с электрической палкой. Кровь, брызнувшая из глаз. Чёрная и густая, как патока.

Он допил залпом водку и снова наполнил стакан. Сигарета догорела. Он закурил вторую.

Утренний свет за окном раздражал. За неделю с небольшим в СК Пётр так и не привык спать среди дня. Он встал — покачнулся, но устоял, разведя руками, — включил потолочную лампу и зашторил окно. Можно было притвориться, что день, не успев начаться, промелькнул где-то между вторым и третьим стаканом, и уже наступила ночь.

Тихая мёртвая ночь.

Он поднялся из-за стола, только когда добил бутылку.

Его шатало, и он впечатался в стену плечом, выбираясь из кухни. Кое-как добрался до спальни и, не раздеваясь, свалился в кровать.

Проснулся Пётр, когда сквозь прогалины в шторах уже пробивался плотный полуденный свет. Он весь вспотел. Сердце бешено молотило. Он добрёл до ванной — пробираясь сквозь загустевший, пропитанный запахом говяжьего брикета воздух, — вытащил из аптечки пузырёк, вытряс несколько капель на язык и запил водой из-под крана.

От едкой горечи его чуть не вырвало. Он несколько раз глубоко и медленно вздохнул, чтобы успокоить желудок. Вернулся в кровать, но сна больше не было. Тогда Пётр вышел в гостиную, стараясь двигаться осторожно и медленно, как будто из-за любого резкого движения у него брызнет из глаз кровь. Капли должны были скоро подействовать. Он мог посмотреть какой-нибудь фильм или передачу — что угодно, лишь бы немного отвлечься.

Пётр стоял у голой шершавой стены и водил по ней ладонью, точно нащупывал тайную дверь, однако минбан, который обычно спешно отзывался на жесты, никак не включался. Стена оставалась белой и пустой. Сдавшись, Пётр свалился на диван.

Было тихо. Как и всегда.

Пётр прикрыл глаза, и в этот момент с потолка прогремел барабанный бой. Пётр вскочил на ноги, но тут же ослабленно осел на диван. Стена взорвалась красками, замелькали огромные, в человеческий рост, буквы — так быстро, что ничего невозможно было прочесть, — и пошёл обратный отсчёт. Под самым потолком, залезая на стыки стен, пульсировали яркие неровные цифры — резко высвечивались, увеличивались судорожным рывком, сжимались и тонули в цветовом месиве. Отсчёт ускорялся, как биение сердца. Цифры стремительно приближались к нулю. Начиналась какая-то передача или хамский рекламный ролик. Пётр взмахнул рукой, отбросив это раздражающее мелькание в сторону, прочь из комнаты. Звук под потолком оборвался. Изображение на стене на секунду застыло, как на стоп-кадре, а затем потускнело и сгинуло.

Виски́ вновь буравили раскалённые иглы.

Пётр поплёлся в ванную. Он был ещё в уличной одежде — лишь куртка валялась на кухне, брошенная, пока он допивал вчерашнюю бутылку. Рубашка под свитером пропотела насквозь и прилипла к телу. Пётр снял через голову свитер, надеясь, что холод протрезвит его, остудит кровь. Он открыл кран и подставил шею под струю ледяной воды. Затем взглянул на себя в зеркало.

Глаза покраснели и стали мутными, пустыми, как у незрячих, как у мёртвой девушки, которую воскресил свихнувшийся шунт.

Пётр доковылял до кухни. Холод раздирал кожу. Головная боль так и не отпустила. Водки не оставалось. Кристалл, о котором он уже и забыл думать, по-прежнему валялся на столе.

## 5

Пётр остановился у самодельной вывески. Кусок мятого гофра, пришпиленный над дверью. Криво намалёванное светящейся краской «ТехникА» — с прописным «А», как будто это имело особенное, понятное только избранным, значение.

Пётр зашёл и прищурился.

Внутри было темно, как в подвале, и лишь высоко, под потолком, мигало несколько цветных диодов, поддакивая неслышной мелодии — красный, синий, зелёный, снова красный, снова зелёный.

— Есть кто? — крикнул Пётр.

Впереди, у стены, послышались шелест и скрип, а через секунду над головой у Петра засветилась лампа.

«Подвал» был точным определением. Узкое, с низким потолком помещение завершалось длинным столом, за которым сидел тощий паренёк в огромной, с чужого плеча, искусственной дохе. За спиной у него висела табличка с красной надписью «Warning! This song has no words!» и вереницей мелких, уродцеватых иероглифов, означавших, по-видимому, то же самое. К стенам были приколочены полки с поломанной техникой — терминалы, считыватели, пыльные платы.

— Вы чё хотели-то? — Парень уставился на Петра осоловелыми глазами. — Вам на ремонт?

— Ремонт? Нет.

Пётр подошёл к столу и показал парню кристалл — он держал его двумя пальцами, как драгоценность для ломбарда, но в тусклом свете подвала тот напоминал, скорее, кубик мутного льда.

Парень моргнул несколько раз, словно в глазах у него спросони двоилось.

— И чё?

— Знаешь, чего это за штука?

— Ну ясное дело! Ток я тут ничё не покупаю. Я продаю! — и, выпростав тощую руку из необъятной дохи, парень показал на забитые хламом полки.

— А я и не продаю, — сказал Пётр. — Мне нужно считать с кристалла данные. Можешь сделать?

— А-а! — Парень оживился. — Ну так другой разговор! Так бы сразу, да. Послайсить бы кристальчик можно, да. Через чоппер его подрубить, скажем, но тут дело сложное.

— Чоппер? — нахмурился Пётр. — В смысле, дело сложное? Так можно или нет?

— Червячка-то нет? — спросил парень и тут же сам замотал головой. — Нет червячка, ясное дело! Был бы червячок, ты бы тут не слайсил, — парень хихикнул, — тебя бы тут ваще не было! А без червячка…

— Твою мать! — рявкнул Пётр. — Так есть у тебя чего-нибудь или нет?!

Парень облизал обветренные губы, выудил из дохи тонкую захватанную сигаретку и закурил.

— Ты, старик, не обижайся, но тут дело такое… — Он выдохнул дым в потолок. — Штучки эти — они для тех, кто с червячками. Считать кой-чё можно, конечно. Ну так, послайсить чуток. Чё найдём — обойдём. Если там локер обычный, понатянем сток, что тебе за полжизни не разгрести. Но если какой навороченный — то тут я без гарантий. Я пару таких камешков крякал, так чуть мозги не вытекли! Муторно это!

Парень скосил глаза на кристалл, но Пётр тут же убрал его в карман.

— Чуть не вытекли, да. А те чё нужно-то оттуда? Мне бы знать надо. Тэги какие-нить или буфены. Ну там био-мио, гео-шмео…

— Я ни хера не понимаю, о чём ты говоришь!

— Мужик! Ты хоть знаешь, чё это за штучка такая? Там — призрак! Дух, мать его так! — Парень ткнул пальцем Петру в грудь. — Причём онпрема! В синьке его нет.

— Знаю я всё.

— И чё те с него надо тогда?

— Надо всё. Всю программу призрака.

Парень приподнял брови.

— Все данные? Мужик, ты чё ваще? Ты чё, вконец обдолбался? Ты хоть представляешь, какой там объём в натуре? Куда мы сливать-то это будем? Другой кристальчик есть?

Пётр покачал головой.

— Тогда вариантов немного. Тогда… — Парень хитро сузил глаза.

— Чего тогда?

— В общем можно подрубиться типа. Ток без червячка — это дело такое…

— Сложное?

— Сложное, да. А чё ты думаешь? Но и нормально подрубиться не получится. Ток так, наполовину типа.

— В смысле наполовину?

Парень выпустил из ноздрей дым и глухо закашлялся, как туберкулёзник.

— Юкс порезанный будет. Ну а чё ты хошь-то? С червячком же там, — продолжал он сквозь кашель, — все ощущения, все органы чувств. Осязание там, обоняние. — Он снова кашлянул. — Короче, можно получить ток визуал. Ну и это, аудио-монаудио.

— Этого хватит, — сказал Пётр.

— Тогда…

Парень плевком затушил сигарету. Придерживая одной рукой доху, он наклонился и вытащил из-под стола пластиковую коробку. То, что в этой коробке лежало, напоминало детали от разобранного манекена — перчатка с металлическими фиксаторами для пальцев, которую кто-то сложил так, что из кулака торчал один средний палец, серебристые манжеты на запястья, стальные обручи, чтобы до боли стискивать виски́. Парень запустил в коробку руку, погремел и выудил самую нелепую штуковину из всех. Она была похожа на проволочную корону с батарейкой на затылке и мятым забралом, полностью закрывающем глаза. К забралу крепился пульт с круглыми разноцветными кнопками.

— Чего за хрень такая? — спросил Пётр.

— Хрень! — Парень обиженно поджал губы. — Это ж йен-дзынь, самый реальный! Червячок без червячка практически! К дыркам, правда, не подрубается, но духа увидишь тока так! И побазарить тоже без проблем — там и микрофон, и звук, и все дела.

— Значит, я смогу поговорить с призраком?

— Ну так! А о чём я тебе тут?

Пётр смерил шлем взглядом.

— Сам сделал?

— А то! Выглядит не ахти, конечно. — Парень любовно погладил забра́ло, смахивая с него пыль. — Но работает тока так. Картинка супер! Такой визуал — ты охренеешь, отец! Пространственный звук! Корпус я, правда, напечатать для него не успел. — Парень покачал пальцем моток проволоки на затылке. — Зато и отдам подешевле. Сговоримся кароч. Ну и так даже лучше! Настраиваемый размер получается!

Парень захихикал.

— Дзынь, значит?

— Йен-дзынь!

— Примерю?

— Валяй!

Вопреки опасениям Петра, шлем налез, однако батарея больно давила на затылок, а криво скрученная проволока впивалась в виски́. К тому же он ничего не видел. Тяжёлая давящая темнота.

Пётр бросил дзынь на стол.

— Дерьмо какое-то! Ты меня чего, разыгрываешь?

— Да ничё я не разыгрываю! Если чё не нравится, могу поправить. Всё равно такой дзынь больше ни у кого не найдешь.

— Да уж, разве что в такой же дыре на соседней улице!

— Так и шёл бы на соседнюю улицу! — Парень бережно поднял со стола шлем и положил его обратно в коробку. — Чё ты ко мне за слайсами припёрся? Или на соседней уже послали? Да, отец?

— Ты бы повежливей, — сказал Пётр. — И ещё раз назовёшь меня отцом, зубов не досчитаешься.

— Ладно-ладно! — развёл руками парень. — Извините, дядя, я — не я, и всё такое прочее. Но какие ко мне-то предъявы? Тебе духа открыть надо — вот варик. Чё не нравится, я не пойму?

Пётр упёрся руками в поясницу и ещё раз посмотрел на валяющийся в коробке дзынь.

— Он работает хоть?

— А то нет! Тут ваще всё работает! Всё сам, — парень ткнул себя в грудь, — сам проверял! Я хлама не толкаю!

Пётр потёр глаза. Голова болела, а после вчерашней водки мутило. В спёртом воздухе магазинчика пахло табаком. Он закурил.

— Проверим?

— Тут дело такое… — замялся парень.

— Сложное, да?

— Ну как сложное — батарейка разряжена. А мне тут быстро зарядить не получится, заряжаться долго будет. Ну а чё? Придёшь домой — зарядишь, проверишь. Если чё не так, ну, мало ли, я ж всегда тут. Приходи, поменяю, деньги верну.

— Я вообще не тороплюсь. Ты заряжай пока, а я пойду, пивка попью.

— Ох, отец… — вздохнул парень, но тут же осёкся и быстро взглянул на Петра. — Ладно! От сердца отрываю!

Он снова порылся в коробке и вытащил тонкую прямоугольную батарею.

— Вот! — Он гордо продемонстрировал её Петру. На чёрном пластике был налеплен стикер с мелкими иероглифами. — Самая крутая! Полгода твой дух без подзарядки прокумекает, а то и год! У меня одна ваще такая!

— Хорошо. Подключай.

Парень схватил со стола отвёртку и стал выламывать старую батарею, которая была обмотана проволокой, как паутиной.

— Ток эт те дороже будет стоить. Сам понимаешь, такой продукт. Реальный, сам понимаешь.

Парень подсоединил новую батарею и кое-как оплёл её проволокой.

— На, — сказал он, — проверяй!

Пётр недоверчиво покосился на приделанный к забралу пульт.

— И как эта хреновина работает?

— Отлично работает! Синяя — включение и выключение. Вот эта вот — снимок. Эт ваще мой джуи! — Парень брызнул слюной.

— Чего твой? И какой ещё снимок?

— Ну снимок! — Парень попытался изобразить что-то руками, и доха едва не слетела у него с плеч. — Типа зафотать духа можно. Там картофан, кстати, встроенный, и фоту пото́м можно, как ты любишь, считать.

Паренёк осклабился, показав тонкие прокуренные зубы

— Картофан? Карта памяти? — догадался Пётр.

— А то!

— Ладно. А остальные кнопки чего делают?

— А остальные, — медленно проговорил парень, — не работают.

— Хоть бы что-то работало!

Пётр сплюнул сигарету на пол и раздавил её башмаком.

— Эй, тут тебе не сортир! — возмутился паренёк.

— Помолчи! Значит, надеваю, нажимаю синюю кнопку — и всё?

— Типа того.

— А кристалл в кармане?

— Не, надо посмотреть на него. Вытащи и позыркай! — Парень выпростал из дохи руку и сделал вид, что рассматривает воображаемый кристалл. — И подержи в руках немного, минутку-две в день хотя б — но ток без перчаток и прочего. Он заряжается так.

— Вот же хрень!

Пётр примерил дзынь. Аккумулятор больше не давил на затылок, но вся эта конструкция выглядела ещё более расхристанной, чем раньше — забра́ло покачивалось, когда он поворачивал голову, криво приделанная батарейка клацала и скрипела.

— Ну же! — подгонял его парень.

Нажимать на синюю кнопку Пётр не торопился. Сердце снова замолотило.

— Да не боись ты! Не взорвётся он! Сам же хотел проверить!

Пётр стянул с одной руки перчатку и медленно поднял над головой кристалл. Пальцы с перепоя дрожали. Пётр вздохнул и нажал на синюю кнопку. Что-то больно вдавилось в глаз, и шлём раздражённо загудел, как трансформатор.

— Не взорвётся, говоришь…

Парень молчал.

Появилось изображение. Всё вокруг казалось преувеличенно ярким и чётким, как при завышенной резкости, когда цвета выгорают, и сквозь монотонную серость прорезаются острые края предметов — стен, мебели, даже лиц.

— Херня! — заявил Пётр. — Не работает.

— Погоди чуток. Или попробуй поводить кристаллом туда-сюда.

Пётр поднёс кристалл к забралу. Фокусировка запаздывала, и бурую картинку в забрале временами застилал туман.

— Херня полная!

Пётр собирался уже снять дзынь, но тут всё вокруг затопила густая синева, в которой отчётливо просматривались горизонтальные полосы развёрстки, как при аналоговом сигнале.

— Чего за… — Пётр моргнул, но синева не исчезла. — Как это работает вообще? На транзисторах, что ли?

— Полоски-то? — осклабился парень. — Всё путём, зафурычило значит. Это позиционка такая.

— Позиционка?

— Ну, — парень пощёлкал узловатыми пальцами, — координатная сетка. С огрешками маленькими, конечно, ну а чё ты хочешь? Не червячок же. Но лучше ни у кого…

— Да всё равно ни хрена не работает! Чего мне делать-то нужно?

— На кристалл посмотри.

Пётр посмотрел на кристалл. По-прежнему ничего. Уродливый шлем со смешным китайским названием уже бесил. Снова хотелось курить, но Пётр почему-то решил, что сигарета может помешать сеансу. Сеансу. Как будто он отправился к медиуму, чтобы вызвать призрака.

Пётр покрутил головой, присмотрелся к синюшному, точно у мертвеца, лицу парня. Детализация картинки серьёзно страдала. Если английская надпись на стене читалась без проблем, то мелкие иероглифы Пётр разглядеть уже не мог — они сливались друг с другом, напоминая больше арабскую вязь, чем китайскую грамоту. По краям забра́ла синий туман редел и сходил на нет — скосив глаза, можно было увидеть прежнюю, не испорченную цветовым фильтром картинку.

— Будет чего-нибудь ещё или уже можно снимать?

— Погоди! Первый контакт всегда медленный.

Контакт.

— Это как первый раз с тёлкой — не всё сразу получается! — Парень прыснул со смеху. — В следующий раз быстрее будет. Он щас пытается с кристаллом спариться. Спариться, хы! Но там хитро всё.

— Мне это уже надоело! За шута меня держишь?

— Ну погоди ты!

Наконец внутри камня, рядом с трещиной, запульсировал красный огонёк — сбивчиво и суматошно, словно никак не мог определиться с интервалами мерцания. Спустя ещё несколько секунд перед глазами Петра возникли рубиновые буквы — такие осязаемые и плотные, что, казалось, кто-то вырезал их из пластика и подвесил в воздухе.

— «Требуется авторизация», — вслух прочитал Пётр. — «Доступные варианты — магический жест, секретное слово».

— Во, пошло! — Парень зажал между зубов тонкую сигаретку и чиркнул зажигалкой. — Работает! А ты говорил… Надпись эту я заделал, кстати. Мощно, да?

— Магический жест? Секретное слово?

— Ага, — парень пыхнул сигареткой, — биометрии нет. Не фурычит она на дзыне. Но с биометрией ты всё равно был бы в пролёте, старик.

— Я тебе не старик.

Пётр нажал на синюю кнопку. Яркие цвета, чёткие линии. Его выкинуло из одной реальности в другую, изменилась плотность материи, освещение, давление среды, и от стремительной декомпрессии закружилась голова.

— Авторизация, значит?

Пётр покачнулся и полез в карман за сигаретами.

— Ну да. Щас везде авторизалка. У меня вон даже в сортире авторизация. Правда, там, — парень хихикнул, — биометрия.

— Хватит чушь молоть! Взломать можно?

— Не знаю. — Парень озабоченно взглянул на Петра. — Я по железякам больше, крякать не моё, мужик. Так, послайсить слегка.

— А кто может помочь?

— Слушай! — Паренёк взмахнул сигаретой, рассыпав по столу пепел, — Я думал, ты в курсах, чё там ваще за дело. Как без авторизалки-то? Ты где этот камешек-то взял?

— Тебе какое дело?

— Да никакого, старичок! Нужны мне больно камни твои треснутые! Так значит, всё? Не нужно, значит?

Парень поднял дзынь и пошатал примотанную к нему батарею.

— А на хера он мне?

Пётр закурил.

— Так а чё сразу про авторизалку не спросил! Мне теперь обратно всё переделывать?

— Ты очень много труда потратил!

— Потратил! А сколько времени я на тебя, старик, потратил! Авторизалка ему, понимаешь…

— Погоди! — Пётр задумался, уставившись на табличку с надписью «Warning! This song has no words!». — Не плачь, парнишка. Возьму. Сколько ты за него хочешь?

Лицо парня расплылось в довольной улыбке.

— Ну наконец-то! Сразу бы так!

## 6

Дома Пётр первым делом проверил в комнатах радиаторы — они были едва тёплые. Проходящая по старым трубам вода давно начала остывать. Он не стал снимать уличную одежду. Разогрел в микроволновке рыбный брикет, от которого несло протухшей треской, и налил водки в стакан.

Пётр сидел за кухонным столиком, напротив мутного от грязи окна, и разглядывал дзынь. Грубо сработанный каркас из толстой проволоки, забра́ло, похожее на старые очки для виртуальной реальности, приплюснутая китайская батарейка c торчащими ниточками проводков. Можно было подумать, что он подобрал на помойке старую детскую игрушку.

— Ох, и дурак ты! — вздохнул Пётр и осушил залпом стакан.

Расправившись с брикетом, он вышел в гостиную, разместился на диване и надел дзынь. Устройство в этот раз и правда сработало быстрее — спустя всего пару секунд после включения внутри кристалла задрожал красный огонёк, а под потолком повисли тяжёлые рубиновые буквы. Пётр трясущейся рукой изобразил в воздухе спираль — жест постового из старых фильмов, разрешающий проехать через перекрёсток, — и буквы закрутились, как в водовороте. Через секунду угловатая надпись исчезла, но призрак так и не появился. Вместо этого откуда-то из-за спины раздался раздражённый гудок, и перед Петром высветилось новое сообщение:

«Ошибка авторизации».

Пётр выругался, повторил жест со спиралью и, когда рубиновые буквы стала засасывать воздушная воронка, попытался схватить их, резко вытянув руку.

Гудка больше не было.

У окна появилась девушка в тёмном коротком пальто — она мгновенно воплотилась из пустоты, без мерцания и прочих раздражающих эффектов. Девушка стояла к Петру спиной, делая вид, что рассматривает угол оконной рамы. Волосы у неё были чёрными.

По коже у Петра пробежал холодок. Девушка действительно находилась в комнате. Она стояла у окна, мечтательно сложив на груди руки, и тихо, чуть заметно дышала. На истёртом ламинате вздрагивала её тень.

— Привет! — выдавил из себя Пётр.

Девушка не обернулась. Пётр снял дзынь, и в глаза ему тут же ударил потолочный свет, который до этого приглушало забра́ло.

Девушка исчезла.

Пётр опять надел дзынь.

Жёсткая проволока давила в виски́. У окна, спиной к Петру, стояла девушка с чёрными волосами.

— Привет, — повторил Пётр. — Слышишь меня?

— Зачем ты пришёл? — спросила девушка, не оборачиваясь.

Голос у неё был тихий, спокойный и — живой. Он совсем не напоминал синтезированную речь — монотонную, лишённую интонаций.

— Мне нужно поговорить с тобой. Дело в том, что твоя хозяйка…

Пётр осёкся. Девушка по-прежнему стояла к нему спиной, но он никак не мог избавиться от чувства, что она действительно здесь — в этой параллельной, залитой синевой комнате, где все предметы, если присмотреться, распадаются на горизонтальные полосы, а сам он страдает близорукостью, как старик.

— Только аудио-визуал, — напомнил себе Пётр.

В этот момент девушка повернулась.

Пётр вздрогнул.

Она выглядела совершенно не так, как погибшая — угольные волосы, которые он принял вначале за дань виртуальной моде, большие тёмные глаза, бледное и худое, сужающееся к подбородку лицо.

— Ты кто? — прошептал Пётр.

— Синдзу, — ответила девушка, улыбнувшись. — Имена такие забавные, правда? Как твоё?

— Пётр.

— Я тебя не знаю. — Синдзу нахмурилась, и на лбу у неё прорезалась тревожная морщинка. — Ты — другой.

— Другой? Что значит другой?

Пётр невольно заёрзал на диване. Синдзу наклонила голову, и её шея неестественно вывернулась, а волосы закрыли половину лица. Она уставилась на Петра тёмными горящими глазами, сделала шаг к дивану, и одна её нога провалилась по щиколотку в пол.

Петру захотелось сорвать с головы дзынь.

— Другой, — сказала Синдзу. — Другой значит другой.

— Я — следователь, — начал Пётр. — Вернее…

Однако Синдзу его как будто не слышала.

— Впрочем, ты ведь обучен волшебству, так что всё в порядке.

Её фигура вздрогнула, стала на мгновение прозрачной, как отражение в стекле, но тут же вновь обрела реалистичную плотность — нога теперь не проваливалась в пол, голову Синдзу держала прямо, а волосы красиво рассыпались у неё по плечам.

— Впрочем, ты ведь обучен волшебству, — сказала с той же интонацией Синдзу, как если бы испорченная запись пошла по кругу, — так что всё в порядке.

— Обучен волшебству, — повторил, как под гипнозом, Пётр.

— К тому же, — улыбнулась Синдзу, — я люблю узнавать новое.

Пётр вскочил с дивана. Это по-прежнему была его квартира — ободранная мебель, серые от грязи стены, тёмные разводы на потолке. И в то же время всё вокруг казалось другим.

Синдзу неподвижно стояла рядом со столом — плечи расправлены, руки вытянуты и прижаты к бёдрам — и смотрела с застывшей улыбкой на диван, словно по-прежнему видела там кого-то.

— Синдзу! — позвал Пётр.

Она повернулась.

— У меня есть несколько вопросов. Я хочу поговорить о том, кто создал тебя.

— Я тебя не знаю! — На лбу у Синдзу прорезалась тревожная морщинка. — Ты — другой.

— Другой? Что это значит?

Пётр подошел к Синдзу и, не сдержав любопытства, коснулся её лица. Его рука провалилась ей в рот по запястье: кисть будто срезало световой волной. Синдзу не шелохнулась. Она была лишь изображением на дешёвом экране под забралом дзыня, но Пётр никак не мог избавиться от ощущения, что его затянуло в ночной кошмар.

— Это снова какая-то авторизация? — спросил он, возвращаясь на диван. — Проверка? Мне нужно что-то угадать?

Синдзу посмотрела на него и улыбнулась.

— Что значит другой?

— Другой значит другой.

— Тебя чего, заклинило?

Синдзу сделала ещё один шаг к дивану, и нога её вновь застряла в ламинате.

— Я — авторизованный пользователь! Отвечай на вопросы! — скомандовал Пётр.

— Вопросы…

Синдзу мечтательно прикрыла глаза и отвела назад голову, подставляя лицо воображаемому ветру. Волосы её и правда сверхъестественно заструились в воздухе.

— Как твоё имя? — спросил Пётр.

— Синдзу.

— Кто тебя записал?

— Ты.

— Чего? — Брови у Петра поползли вверх. — У тебя неверные данные! Я не мог тебя записать. Я не твой обычный пользователь. Я, как ты говоришь, другой.

Синдзу вздрогнула. Она картинно расправила над головой руку, точно репетируя па в каком-нибудь старомодном танце, и вдруг раздвоилась. Её призрачная, проникнутая синевой копия поднялась на полголовы к потолку. Синдзу попыталась что-то сказать, приоткрыла рот и — сама стала прозрачной. А пото́м исчезла. Пётр удивлённо замотал головой, но девушка тут же появилась у окна.

— Другой, — сказала она. — Ты — другой. Я тебя не знаю.

— Вот чёрт!

— Впрочем, ты ведь обучен волшебству, так что всё…

— Ты меня вообще понимаешь?! — крикнул Пётр. — Ты можешь отвечать на вопросы? Вопрос, ответ, слышишь?

— Вопрос и ответ, — прозвучал голос Синдзу, однако губы её не шелохнулись. — Ответы.

Она медленно приближалась к дивану.

— Я люблю узнавать новое.

От синей мглы, затопившей комнату, болела голова. Сердце молотило так, что тряслись руки.

— Когда ты была создана? — не сдавался Пётр. — Дата и время?

— Я люблю узнавать новое.

Лицо Синдзу исказилось. Подбородок съехал на бок, как от перелома челюсти, кожа на щеке разошлась, обнажив плотно стиснутые зубы, один глаз ввалился в череп, а другой страшно распух и вылез из орбиты — пустой, мёртвый, незрячий.

— Ответы, — звучал голос Синдзу. — Вопросы и ответы.

Она продолжала идти к Петру — короткими, судорожными шагами, постоянно вздрагивая, как от ударов палкой Вика.

Пётр скинул с головы дзынь.

## 7

— У вас то густо, то пусто!

Алла нарядилась в цветастое платье, потускневшее по краям рукавов, и постоянно тёрла от холода плечи, хоть в отделении и топили.

— В прошлый раз на неделю вперёд хватило, — сказал Пётр.

— Это уж точно!

Алла зевнула, прикрыв ладонью рот, и выразительно посмотрела на Петра.

— Тут, кстати, из внутреннего приходили. Как раз по поводу вашего, — Алла кашлянула, — клиента. Имя забыла. — Она повертела пухлой рукой. — Эта та, с кукольным личиком такая. С шунтом.

— Из внутреннего? — Пётр присел на край стола. — И чего они?

— Оказалось, девчонка из богатой семьи была, родители её чуть ли не из центра, все из себя такие сэры-пэры, на денежных мешках сидят.

— Чего же она в такой заднице делала?

— Да тут какое дело…

Алла замолчала на секунду, наслаждаясь сплетённой интригой. Работающий экран древнего терминала отбрасывал на её лицо цветную тень.

— Из дома она сбежала!

— Вот как! — Пётр почесал затылок.

— Да-да. Почему, точно не знаю. Мне-то, сам понимаешь, никто всё в подробностях не расписывает. Так, слышала кое-что.

— Ясно.

— И всё равно непонятно, чего такое девчонка сотворила. Зачем в осень-то из дома бежать? Самоубийца, что ли? Или из этих? — Алла покрутила указательным пальцем у виска. — К тому же вы с Виктором постарались, конечно.

Она вздохнула, покачала головой и принялась расправлять складки на рукавах.

— Ты про…

— А то! Кто её поджарил-то так? Не я же! Это ж надо так постараться! Всё лицо аж чёрное от крови было.

Алла показательно потрясла плечами и вдруг задумалась о чём-то, сведя брови. Цветная тень скрывала половину её лица.

— Так чего? — спросил Пётр.

— Короче, — подытожила она, — забрали тело. Чего-то там с ним делать будут. А может, и не будут. Может, родители просто подсуетились, потому и забрали. Пока всё. Но, боюсь, это ещё не конец истории. Странно, что вас до сих пор не вызвали.

— Край?

Алла кивнула.

— Этого ещё не хватало.

— А почему так вышло-то? Не могли нормальное какое объяснение накатать? В тот раз отчёт Вик подавал, так он… — Алла наклонилась к терминалу и нажала несколько клавиш. — «Замёрзла насмерть. Посмертные конвульсии. Пришлось использовать разрядник». Разрядник — чего это? Или он так эту палку…

— Да.

— Зря он про этот разрядник начал, конечно… Короче, ей когда вскрытие сделали, сказали, у неё каша вместо мозгов. Так бы, может, и не обратили внимания, у нас тут клиентов этих, сам знаешь, сколько, но тут ведь такое дело, из богатой семьи девчонка…

— Вот дерьмо!

— Да, может, обойдётся ещё! Вик в тот раз был по этому делу? — Алла шлепнула себя пальцами по шее. — И поразвлекаться решил с разрядником этим своим?

— Да нет. Он молодец на самом деле. Всё правильно сделал.

— Ага. Спелись, значит.

Из коридора доносились чьи-то задушенные голоса — казалось, люди из последних сил пытаются изображать беседу несмотря на то, что воздух в закупоренном помещении весь вышел.

У Петра снова разболелась голова. Он потёр ладонью лоб.

— Не в этом дело. Она ж не просто из-за шунта подёргивалась. Посмертные конвульсии! Какие там к чёрту конвульсии! Она билась, как рыба на мели! А пото́м вообще на ноги встала.

— Да ладно! Встала на ноги? Мёртвая?

— Я бы и сам не поверил. Вик тоже говорил, что раньше такого не видел.

— Ой! — Алла взглянула на Петра исподлобья. — Не знаю, чего вы там видели и что до этого употребляли, но я бы вам посоветовала, если вызовут, о таком не говорить. А то обоих в то самое место отправят!

— Это уж точно!

— Да обойдётся всё! — махнула рукой Алла. — Девка глупая, из дома сбежала. Мало ли чего у них там в семье творилось! Группу вызывать оснований не было. Чего вызывать-то? Да и куда? За кольцо, что ли? В принципе к вам никаких претензий быть не может.

— Захотят — найдут, — покачал головой Пётр. — А когда Светка-то придёт? Она хоть предупреждала?

Алла поёжилась и обняла себя за плечи.

— Курва такая! Жалобу на неё напишу! Ни с кем больше таких проблем не было!

— Да вроде хорошо сидим.

Пётр вытащил из кармана пачку сигарет, но тут же убрал обратно.

— Ты кури, если хочешь, — сказала Алла. — Мне не мешает. Детекторов нет. Всем…

— Всем по фиг, — закончил за неё Пётр.

Он закурил. Алла соорудила для него пепельницу из язвенно-жёлтой салфетки.

— А ты помнишь, — Пётр выдохнул дым, — я о кристалле спрашивал? Забавный камешек такой?

— Помню, конечно. Позавчера ж было. — Алла сузила глаза. — У неё, что ли, вытащил?

— Да выпал он, видно, когда она там плясала.

— Зря ты всё это затеял, конечно. Впрочем… — Алла воровато покосилась на дверь. — Угостишь сигареткой?

Она зажала сигарету двумя вытянутыми пальцами, как в старых фильмах, слегка приложила её к губам и наклонилась к зажигалке Петра.

— Толку-то от кристалла этого? — спросила она. — Или ты сам порасследовать хочешь?

Тяжелый, синеватый дым медленно поднимался над столом, над включённым терминалом, как будто пыльная техника потихоньку плавилась от нагрузки, истошно мигая сигнальными лампочками.

— Любопытно просто, — пожал плечами Пётр. — Да, знаю, чего ты скажешь. Но уж что есть, то есть.

— Ничего не скажу. Чего говорить-то? Любопытно — значит любопытно. А что…

Алла ещё раз затянулась и закашлялась.

— Ох и гадость!

— Пардон.

— А что спросить-то про кристалл хотел? Не ходил к этим мастерам-ломастерам?

— Ходил. Даже… — Пётр задумался на секунду. — Я думал, призрак на кристалле — это вроде как двойник хозяина, этакая копия виртуальная?

— Обычно да. А чего?

— Там не так. Там призрак — девушка, примерно того же возраста, но вот выглядит она иначе.

— Ох, Пётр! — Алла вытащила из стола ещё одну салфетку и затушила в неё недокуренную сигарету. — Уже посмотрел даже? Быстро ты! Вообще, конечно, не советовала бы я тебе туда лезть. Чего ты так добьёшься-то? Только вопросы к тебе лишние будут. Забей! Пусть вон орлы наши этим занимаются.

— Это всё понятно. Просто странно немного. Двойник, который на самом деле не двойник.

— У них там модно теперь так. Или ей не нравилось, как она выглядит.

— Она красивая была.

— Петь! — Алла наклонилась к Петру. — Не забивай голову! Я ж говорю, модно теперь так. У меня дочка всем этим очень интересовалась. У них штуки такие специальные есть, конструкторы, как в игрушках. Можно другую внешность себе сотворить, какую хочешь. Типа двойника, который не двойник, как ты говоришь.

Пётр покачал головой.

— А девчонку жалко, конечно, — продолжала Алла, — но она умерла.

— Умерла, — повторил Пётр.

— Выкинул бы ты всё это из головы! Мерзлячки, призраки… Чего тебе спокойно-то не живётся?

— Слушай, — нахмурился Пётр, — а ты не знаешь, кристалл может как-то запомнить, что с его хозяином происходит? Ощутить это как-то или записать там?

— Нет вроде, — удивилась Алла. — Не пишет он ничего, насколько я знаю. А с чего ты…

— Мне вчера показалось на секунду, что призрак помнит, чего с девчонкой той произошло. Как будто…

Хлопнула далёкая дверь, и из коридора послышался перестук тонких каблуков — появилась Светка.

## 8

Пётр проснулся от духоты — забыл опустить шторы, и колючее дневное солнце теперь слепило глаза. Он лежал на кровати и никак не мог прийти в себя после короткого, но изматывающего сна.

Он помнил, что ему снилось.

Улица, узкая, как чёрный коридор, сквозь которую, царапая колёсными дисками высокий бордюр, продирался служебный фургон. Кривые бордюрные камни, потемневшие, точно гнилые зубы, со скрежетом врезались в колёса, пытаясь остановить машину. Пётр видел самого себя со стороны — он сидел за рулём фургона, упрямо вдавливая в пол педаль газа. Из-под днища машины сыпались искры. Вика поначалу не было; вместо него на пассажирском сидении валялась старая фляжка. Но пото́м, когда скрежет от колёс стал до невыносимого громким, Вик неожиданно объявился, как призрак, почесал бороду и сказал:

— Мёртвое есть мёртвое.

— Не согласен, — сказал Пётр.

И проснулся.

Он поднялся с кровати и проверил радиатор. Отопление заработало в полную силу, однако и дышать теперь стало нечем. В спальне пахло по́том и пылью, от солнечного света резало глаза.

Пётр перебрался в гостиную, зашторил окно и разлёгся на диване. На обеденном столе валялся дзынь, похожий на вырванную с кишками проводки деталь от неизвестного механизма.

Пётр включил минбан и, лениво покачивая кистью, переключал каналы. Днём как обычно крутили выжигающую мозги дрянь. Музыкальные клипы, в начале которых выводилось непременное предупреждение для страдающих эпилепсией. Рекламные ролики с кислотной гаммой, где люди не были похожи на людей.

Наконец Пётр нашёл какой-то старый фантастический фильм. Главный герой, детектив, искал пропавшую девушку. У него не было ни семьи, ни друзей — только расследование, которое он вёл.

Действие происходило в надуманном городе, где никогда не вставало солнце. Небо скрывала плотная поволока багровых, с пепельными прожилками туч. Этот непонятный катаклизм называли «мглой». Из-за «мглы» началась эпидемия самоубийств. Спасали лишь специальные кабинки с неким фантастическим, похожим на счётную машину устройством, к которому крепилась на витом проводе маска, напоминающая чем-то проволочный дзынь Петра. Клиент заходил в кабинку, в обязательном порядке закрывал за собой сдвигающуюся гармошкой дверь, напяливал на себя маску и несколько секунд корчился от наигранной боли, тряся руками и головой. И всё это в гробовой тишине. При регулярном посещении кабинок желание наложить на себя руки исчезало, но появлялись другие проблемы — у кого-то отказывали глаза, у кого-то шла горлом кровь.

Пётр ненадолго провалился в сон, а когда пришёл в себя, то обнаружил, что главный герой тоже идёт к кабинке. Вот он останавливается, сплёвывает сигарету, расплющивает её ботинком и вздыхает. Крупным планом демонстрируется его лицо — исхудавшее, как после мучительной болезни. Герой закрывает глаза. Заменяя мимику, по его опущенным векам проносятся яркие отблески — синий, зелёный, красный. Это играет, затихая и разгораясь, газовая вывеска над кабинкой. Герой ещё раз вздыхает — эпизод настолько затянут, что желание спать становится непреодолимым — и открывает дверь кабинки. Камера снова показывает его лицо и город на заднем плане, замыленный, точно на плохой фотографии. Серые коробки домов громоздятся друг над другом, сливаются в единую безобразную конструкцию, вроде вырванного с проводами куска перепаянного текстолита. Круглосуточные огоньки неоновых реклам напоминают искрящие контакты. Высокие башни с алыми маячками на крышах — тлеющие сигаретные бычки. Герой делает шаг вперёд, заходит в кабинку. Дверь с тонированным стеклом сдвигается, и город за его спиной застилает синяя тень.

## 9

— Чего за херню ты мне впарил?

Пётр швырнул дзынь на стол. Паренёк в драной дохе испуганно сжался.

— Ты чё, отец?

— Он не работает! Там один сплошной глюк!

Внутри дзыня что-то раздражённо пощёлкивало — как обратный отсчёт у бомбы с часовым механизмом. Проволочный каркас заметно примялся от удара.

— Глюк? Какой глюк? — У парня собрались на лбу неожиданно глубокие морщины. — Не подрубается? Но мы же…

— Подрубается, но пото́м ни хера не работает! Призрака трясёт, он то в пол проваливается, то лицо у него…

Пётр не договорил.

— В пол проваливается?

Парень выпростал из дохи дистрофичные руки, поднял дзынь и принялся осматривать его на тусклом свету.

— Позиционка тут надёжная, реально. Простая, но надёжная. Швыряешь небось постоянно, как щас? Камеру с датчиками не расколол?

— Не расколол! — огрызнулся Пётр. — Разговаривать с призраком невозможно! Его клинит постоянно. Одно и то же всё время талдычит. Как запись испорченная, как…

— Запись испорченная?

Парень бережно положил дзынь на стол, вытащил из дохи грязный платок и высморкался.

— Да, как запись.

— Так, может, она реально испорченная? Чё на дзынь-то сразу?

— Слушай! — Пётр упёрся руками в затрещавший стол. — Я тебе не идиот! Эти штуки либо работают, либо нет. Сейчас ты мне вешать будешь, что это у меня проблемы?

— Старичок, — парень как-то странно, не по-человечески оскалился, — я те ничё вешать не собираюсь. Не сработало — жаль. Чё теперь от меня-то хочешь? Послайсить-таки? Деньги вернуть?

— Возвращай!

— Думаешь, я против? Ты у меня ваще его за бесценок отжал! Да там аккум один дороже стоит! Про картофан я уже молчу!

— Значит, рад должен быть, что я тебе эту хуйню возвращаю.

— А я чё, не рад? Отжал, теперь права качает! — Парень скосил взгляд куда-то в сторону, словно жаловался на Петра в собравшуюся вокруг него темноту. — Вот только…

— Начинается!

— Мужик, ну вот прям щас денег у меня нет. Мне за аренду надо платить, жрать чё-то надо, аккум вот новый прикупил сёдня. Ты давай так, — парень любовно погладил дзынь, — я эту штучку пока у себя придержу, а ты приходи ко мне, скажем, через неде…

Он не договорил. Пётр схватил его за грудки. Парень по-девичьи взвизгнул, распластавшись по столу — он оказался куда легче, чем можно было подумать, — но тут же уставился на Петра злобным горящим взглядом.

— Отпусти, сука! Мать твою! Или я…

— Или что? — хмыкнул Пётр, но всё же отпустил парня, толкнув его к стене.

Тот едва не рухнул на пол, но вовремя вцепился в столешницу. Негромко выругался, поправляя спадающую с плеч доху.

— Вот же… — пробормотал парень и полез за сигаретой. Руки у него тряслись. — Чё ты бычишь-то? Нет у меня денег, реально. Ну хошь я…

Он страдальчески согнулся. Доха сползла ему на голову, превратив его в груду грязного свалявшегося меха.

— Хошь я те линию кредитную открою? — Под столом загремела знакомая пластиковая коробка. — Или чё другое пригляди себе тут. А часть — деньгами.

— Так не пойдёт!

— Блин! — Паренёк зажёг сигарету. — Тут те не фирменный салон с двухнедельной гарантией! Я чё сделаю-то? Денег нет, торговля плохо идёт. Да и мне ещё жрать чё-то надо сёдня.

— А ты кури поменьше, глядишь на жратву останется! И хлам, — Пётр покосился на заваленные разломанной техникой полки, — не надо продавать!

Дым попал парню в глаза — тот зажмурился и стряхнул пепел под стол. Сигаретка в его тонких пальцах задрожала.

— Ты мужик непробиваемый, я гляжу! Но дзынь работает. Я его много раз проверял. Я с тобой ваще, как с человеком. Вон аккум какой крутой поставил! А ты…

Парень вздохнул и, смешно вытянув губы, присосался к сигарете.

— Хватит на жалость давить! — скривился Пётр.

— Ну а чё? Дзынь реально работает. Хошь проверю? — Парень плюнул на сигарету и метнул её в мусорное ведро. — Давай! Может, ты там чё не так делаешь?

— Две кнопки. Чего там можно не так сделать?

— Ну, давай! Ничё ж не теряем!

— Проверяй! — махнул рукой Пётр. — Хер с тобой. Только быстро.

Паренёк попытался натянуть дзынь, тот не налез. Тогда он выудил из коробки длинную отвёртку и принялся распрямлять погнувшийся каркас.

— Зря ты швыряешь его так! Расколотишь совсем! Всё ж нормально было сделано.

Острый конец проволоки укусил парня за палец — тот ойкнул и потряс над столом кистью.

— Ты проверяй давай! — подгонял его Пётр.

— Ну так камешек дай!

Пётр положил кристалл на стол. Парень отбросил в коробку отвёртку, схватил обеими руками дзынь и церемонно водрузил себе на голову, точно игрушечную корону. Помедлил с секунду, поправил дзынь и надавил порезанным пальцем на кнопку.

— Так, камешек теперь… — Он поднёс кристалл к забралу шлема. — Стоп! А это чё?

Парень снял дзынь и присмотрелся к кристаллу.

— Бля! Да ты, ёлки, комедиант! Он же реально битый! Ну, бля, битый конкретно!

— Подключение было, призрак появился. Значит, всё работает.

— Не понял, — мотнул головой парень.

— Но ведь эти штуки, вся эта модная хрень… — Пётр нервным движением пригладил волосы на затылке. — Они либо работают, либо нет. Не может же он наполовину…

— Да кто те такую чушь сказал! — Парень потряс кристаллом у Петра перед лицом. — Там чё угодно может быть! Это ж тебе не просто картофан какой-то! Там небось чип накрылся или работает на сниженных частотах. Или ещё чё…

— И чего делать теперь?

— Надо было всё сразу при покупке проверять! — осклабился парень. — А теперь-то…

— Вот только хватит! — рявкнул Пётр. — Сделать с кристаллом ничего нельзя? Он сломан?

— Сломан, реально сломан. Видно ж по нему. Ты его тоже швырял, да?

— А починить?

— Издеваешься? Тут лаборатория нужна! Да и ваще… Не слышал я, чтоб кто-то эти штучки чинил. Ну там послайсить ещё чё можно, наверное. Слегка так. Или как-нибудь на новый кристалл перегнать, но я такого добра не держу. Да и стоят они…

— Вот же херня!

Парень полез в карман за новой сигаретой, вытащил — снова помятую и захватанную, так, словно выклянчивал их у кого-то по одной, — сунул в рот, но не закуривал. Он впился глазами в лежащий на столе дзынь.

— Есть ваще способ, — неуверенно начал он.

— Чего за способ?

— Гарантий нет! — Парень раскрыл ладони; на одном пальце зрела капелька крови. — Но может помочь. Слышал я о таком. Иногда вообще очень даже круто всё выходит…

— Не тяни!

— Нагреть его надо. Несильно ток. И тады, может, малость поработает. Пото́м, конечно, опять глюкодром.

— Нагреть?

— Ну да. Например, в стакан с горячей водой его. Самое простое. И дольше протянет так. — Парень зажёг сигарету. — Они водонепроницаемые всё равно. Жаль, что не противоударные.

— В стакан с горячей водой?

— Ага. Ток долго греть тоже не стоит, а то вконец скопытится. Ну и это, никаких…

— Никаких гарантий. Я понял.

Пётр спрятал в карман кристалл.

— Но ты бычить-то не начинай, если чё! — сказал парень, выдыхая дым. — Я ж помочь хочу! Всё для любимых клиентов!

Пётр молча взял дзынь и направился к выходу.

— Ток это, — окликнул его парень, — в стакан с горячей водой, а не как-нибудь там ещё! Не вздумай в микроволновку его!

И загоготал.

## 10

Пётр насилу дожевал рыбный брикет и вытер ладонью рот. На сей раз брикет напоминал, скорее, протухшую говяжью печень, чем рыбу. Можно было подумать, что на фабрике забыли о том, какова рыба на вкус. Пётр плеснул в стакан водки и осушил одним глотком, надеясь избавиться от мерзкого послевкусия, но даже водка не помогала. Он встал, положил в раковину пустую тарелку, от которой всё ещё воняло гнилой печёнкой, вернулся за столик и закурил.

На улице давно стемнело. День для города завершился — на дороги выехали патрули СК, его коллеги в ржавых расхристанных фургонах, — а он только что расправился с поздним завтраком. Улица была черна. Густая сажа и неразборчивые серые мазки — полоска неба, панельные дома. Над улицей проступали, точно наложенные изображения, его лицо в клубах дыма, старая микроволновка с приоткрытой дверцей, бутылка водки на столе.

— Добрый день! — сказал Пётр отражению и потянулся к бутылке.

Его двойник согласно кивнул. Другой, параллельный стакан возник из пустоты, покачнулся, предлагая ответный тост, и исчез, затерявшись в бликах.

Вкус тухлой печёнки наконец сменила водочная горечь. Правда, после нескольких затяжек разошлось сердце. Подняв кисть с сигаретой, Пётр увидел — в отражении, поверх темноты, — как трясутся пальцы.

Пошла уже третья неделя после перевода, но к новому графику он привыкнуть так и не успел. Ночью боролся со сном. Днём страдал от бессонницы. Наверняка и сердце пошаливало от ночной работы.

Пётр с сожалением потушил сигарету, налил в стакан воды из-под крана и поставил в микроволновку. Режим разморозки. «Начать приготовление». Микроволновка засветилась, погудела и, негромко звякнув, погасла.

Пётр вышел в гостиную с двумя стаканами. Один — с водкой. Второй — с разогретой водой. Дзынь ждал его на диване. Пётр поставил стакан с водой на стол, бросил в него кристалл, а сам уселся на диван.

— Сеанс номер два, — усмехнулся он и нацепил дзынь.

Сеанс.

Уже нажав на синюю кнопку, Пётр подумал, что стоило сначала установить соединение с кристаллом и только пото́м кидать его в мутную воду, где его с трудом получалось разглядеть, но дзынь легко справился со своей задачей. В стакане с водой запульсировала красная точка.

Варианты авторизации.

Пётр нарисовал в воздухе спираль.

На сей раз Синдзу появилась посреди комнаты. Она стояла рядом со столом. Её худое мальчишеское бедро упиралось в столешницу.

— Привет, — сказал Пётр и, выдохнув, глотнул водки.

Тошнота после омерзительного перекуса отпустила, но в груди нарастала тяжесть. Пить больше не стоило. Но выпить хотелось.

— Привет, — повторил Пётр.

Синдзу качнула головой — так, словно только что его заметила — и улыбнулась.

— Привет. Ты — другой.

— Знакомая песня! Я — другой, я — не такой. Скажешь чего-нибудь новое или как?

Синдзу постучала пальцами по столешнице. Пётр отчётливо услышал, как её ногти касаются пластиковой поверхности стола.

— Но ты знаешь волшебство, так что…

— Чего-нибудь новое! Пожалуйста, скажи мне чего-нибудь новое!

Пётр отхлебнул водки и кашлянул в кулак. Синдзу чего-то ждала, глядя на него с надменной улыбкой. Постукивала ногтями по столешнице.

— Расскажи о себе, — попросил Пётр.

— Я, — Синдзу прислонила к груди ладонь, — Синдзу. А ты…

— Ты — Синдзу, я — другой! Это я уже знаю. Расскажи про свою хозяйку.

— Хозяйку?

Между бровей у Синдзу прорезалась тревожная морщинка. Она стала расхаживать по комнате, зябко потирая худые плечи. Двигалась она красиво и плавно — даже слишком плавно, словно искусно подражающая движениям человека кукла. Ноги больше не проваливались в пол.

— Девушка, которая тебя записала. Создала. Не знаю, как объяснить. Ты знаешь, что с ней…

Пётр не договорил и заглянул в свой стакан — из-за дзыня водка казалась синей, как техническая жидкость.

— Ты имеешь в виду мою подругу, — Синдзу остановилась, — мою Пан-Йон. О, — она мечтательно посмотрела в потолок, — я так много могу о ней рассказать.

— Твоя пан… Подруга, хорошо. Расскажи мне о ней. Почему она сбежала из дома?

— На то было много причин. Я расскажу, да. Прежде всего — мы решили это вместе. Это было наше совместное решение, меня и Пан-Йон.

— Вы решили вместе?

— Да, — кивнула Синдзу. — Нам было очень плохо там. Очень плохо. — Она обхватила себя за плечи. — Мы страдали там. Пан-Йон страдала там каждый день. Мне было тяжко смотреть, как она страдает там.

— Её что, били?

— Там всё было просто. Понятно и просто. Слишком понятно и просто. Ты понимаешь?

Синдзу резко обернулась, но посмотрела не на Петра, а куда-то в сторону, на оконную раму.

— Ты понимаешь? Там не было настоящей жизни. Ведь жизнь — это выбор. Без выбора нет жизни. Ты согласен?

— Допустим. Продолжай.

— Мы мечтали о настоящей жизни. Жизни, полной возможностей.

Пётр снова приложился к стакану. Руки у него тряслись.

— И какие же возможности она получила? Возможность сдохнуть?

— С Пан-Йон теперь всё будет хорошо, — быстро заговорила Синдзу. — Всё будет хорошо. Обязательно. Ведь жизнь…

— Она умерла! — перебил её Пётр. — Я расследую обстоятельства её смерти.

Синдзу уставилась на него пустыми тёмными глазами.

— С Пан-Йон всё будет хорошо, — невозмутимо повторила она. — Наш мир не был реален. Ведь всё происходящее — всего лишь сон. Сон, в котором она не могла найти себя. Ты понимаешь?

Синдзу подошла к дивану и наклонилась к Петру. Чёрная чёлка упала ей на лицо.

— Ты понимаешь?

Пётр вздрогнул.

— Понимаю. Она сошла с ума.

Он сделал глоток и стиснул стакан, как оружие, словно боялся, что Синдзу набросится на него — ведь в этом закрашенном синевой мире она была не менее реальна, чем он сам.

— Где она жила? — спросил Пётр.

— У подруги.

— Адрес подруги?

— Я не обладаю этой информацией, — монотонным голосом ответила Синдзу и отошла в середину комнату.

Она вновь прислонилась бедром к столу.

— И чем она занималась? Как искала эту свою подлинную реальность?

— В Сень-ши.

— В синьке! — фыркнул Пётр. — Кто бы сомневался!

— И мы были не одни!

Синдзу покачала над головой указательным пальцем, но жест этот, словно записанный для другой модели, получился в исполнении худосочной девушки неестественным и комичным.

— Нас было много. И мы…

— Кого это — нас?

— Трёхцветная радуга! — Синдзу всё ещё держала над головой руку с вытянутым указательным пальцем. — Там, где начинается трёхцветная радуга, мы…

— Какая ещё бесцветная радуга? — Пётр осушил залпом стакан. — Чего ты несёшь?

— Есть много других, таких, как мы!

Синдзу сделала вид, что набрала в грудь воздуха, хотя никакого воздуха в этой притворной реальности не было.

— Пан-Йон смогла найти их в трёхцветной радуге. Она была так счастлива, когда, — Синдзу перекрестила ладони, прижала их к подразумеваемому сердцу, — рассказывала мне об этом. И теперь мы вместе с ней…

— Да чего ты мелешь? — поморщился Пётр. — Какая на хер трёхцветная радуга?

— Трёхцветная радуга… — Синдзу вскинула голову и заговорила с придыханием, точно читала стихи: — Там, где начинается трёхцветная радуга, мы вместе с Пан-Йон…

— Ты, сраная электронная дура! — Пётр сплюнул накопившуюся во рту желчь. — Она умерла, ты понимаешь! Сдохла! Её больше нет!

Он поднял стакан, но там уже не было ни капли.

— У-мер-ла? — медленно, как испортившийся механизм, произнесла Синдзу, вздрогнула и слепо уставилась в стену над головой Петра. — Умерла, — повторила она, но губы её уже не двигались. — Нет, ты не понимаешь. Пан-Йон…

— Опять начинается, блядь! — крикнул Пётр.

Синдзу шагнула к дивану, но вдруг переломилась в талии, как будто её разбил паралич. Её скрученные руки застыли в воздухе. Шея страшно истончилась, превратившись в переплетение вздувшихся жил. Голова с налезающими на лицо чёрными волосами свесилась вперёд. Глаза безумно загорелись.

— Но Пан-Йон, — успела произнести Синдзу, прежде чем Пётр отрубил дзынь, — не может умереть.

## 11

Пётр прикончил бутылку и заснул на диване под утро, когда начинало светать. Разбудила его духота. Он попробовал встать, но споткнулся и свалился на пол. Расшиб колени и кисть.

Его мутило. Внутренности словно разъело кислотой. В любой момент его могло вывернуть наизнанку. Он присел на колени, глубоко вздохнул и задержал дыхание, но это не помогало.

Рядом валялся включённый дзынь.

Изнанка забра́ла тускло светилась, отбрасывая на пол угловатую синюю тень. Призрак был ещё там — изуродованный сбоями в программе. На секунду Петру захотелось надеть дзынь и проверить, но он представил искалеченную девушку с поломанными руками и разошедшейся кожей на лице, представил, как она монотонно, вроде громкоговорителей в трубе, повторяет, что он другой, другой, другой, а Пан-Йон умереть не может.

Пётр поднял с пола дзынь и нажал синюю кнопку на забрале. Аккуратно, как тот паренёк из магазинчика, положил дзынь на стол.

И замер, соображая, что нужно делать дальше.

Он принял душ — ледяной водой, от которой заныли суставы. Его тошнило. От пульсирующей боли в висках перед глазами плыли кровавые пятна, но сердце пока не беспокоило — пульс был на удивление спокойным и ровным.

Он оделся и вышел на улицу.

Уже смеркалось. Солнце тонуло в дыму над домами, ни один из фонарей не горел. Пётр шагал навстречу сумеркам, спускался в тень. Ближайший магазин был всего в паре кварталов — несколько минут быстрым шагом, — но даже этого времени хватило, чтобы промёрзнуть насквозь.

Холод вернул чувство реальности.

На ледяном ветру Синдзу с её приступами электронного безумия казалась поломанной дорогой игрушкой. Она даже не знает, что такое смерть — как маленькие дети, которые только учатся жизни. Пётр не понимал, зачем вообще пытается разузнать что-то о погибшей. Это уже не его работа. Его работа — собирать на улицах мерзляков.

Главное, чтобы они не поднимались на ноги.

Киоск, где продавали китайскую водку, работал. Над дверью мерцала газовая вывеска — единственный свет на всей улице. Вывеска мигала, точно праздничная иллюминация. Три разноцветных иероглифа — красный, синий, зелёный — гасли по очереди и разгорались снова, в неправильном, хаотичном порядке — красный, зелёный, синий, зелёный, красный.

Пётр сощурился — в сумерках даже неоновые трубки слепили глаза, — и потянул за ручку сдвигающуюся гармошкой дверь.

## 12

Мешок чуть не выскользнул у Вика из рук. Вик выругался, перехватил его покрепче. Петру досталась голова. Вику — ноги.

— Этот ебучий ублюдок раза в два больше нас весит! — прокряхтел Вик и сплюнул. — Вместе, блядь, взятых!

— Тащи давай, — сказал Пётр.

— Тащи, ага. Так вот грыжу себе заработаю, и дальше чё? Почётная, мать её, пенсия?

Пётр промолчал. Голова раскалывалась с похмелья. Он наглотался таблеток, но от них только захотелось спать — свалиться в кровать и пролежать несколько суток кряду.

Труп и правда непомерно весил. Здоровый мужик, ростом выше двух метров, превратился на морозе в кусок льда. Они с грехом пополам запихали его в мешок. А теперь тащили, согнувшись от натуги.

Фургон Вик припарковал у обочины — не смог забраться на обледенелый бордюр.

— Давно я таких жиртрезов не видел, — проворчал он, когда они бросили мешок в кузов. — На хуя мы его ваще попёрли? Полежал бы тут себе. Это всё ты, правильный ты наш!

Вик шумно выдохнул и упёрся руками в колени.

— Сам же остановился, — сказал Пётр.

— Чё?

Вик моргнул и смахнул пот со лба.

— Да ничё! Пошли.

— А то я тут, блядь, ночевать собрался!

Вик распрямился и заковылял к водительской двери, потирая поясницу.

Пётр закрыл задние двери фургона, осмотрелся. Улица со слепыми фонарными столбами казалась чёрной и пустой. Фары фургона были здесь единственным источником света — разрядятся батареи, заглохнет подвывающий от натуги электромотор, и всё вокруг окончательно провалится в чёртову темноту, как в пропасть. За две с лишним недели в СК Пётр ни разу не видел за последним кольцом живого человека — только трупы, которые появлялись из ниоткуда, словно другая патрульная служба, на точно таких же фургонах, разбрасывала здесь по улицам мёртвых людей. Пётр вспомнил, что где-то неподалёку они нашли ту самую девчонку с шунтом.

Как будто это имело значение.

— Давай! — крикнул Вик, приоткрыв дверь. — Ты чё там?

Пётр забрался на пассажирское сидение.

— В порядке? — спросил Вик, трогаясь с места.

Фургон трясло — они ехали по сморщенному, как от ожогов, асфальту.

— Нормально.

— Бухал вчера?

— Так, для согрева.

Вик хихикнул.

— Я, кстати, прихватил с собой.

Пётр зевнул, прикрыв ладонью рот. Вик вытащил из кармана бутылку с тускло-зелёной, криво налепленной этикеткой.

— Марочный, блядь, коньяк! — гордо выдал он, встряхнув бутылку.

— Китайское чего-то.

Пётр покосился на этикетку с золотистыми иероглифами.

— И чё? Сам же китайскую пьёшь! А это ваще! Охренеть, какой коньяк! Будешь?

Пётр покачал головой.

— Тогда мне открой.

Пётр нехотя скрутил пробку и осторожно принюхался. Пахло чем угодно — йодом, торфом, — но только не коньяком.

— А это точно коньяк?

— Ой, да уж получше твоей бормотухи! — взвился Вик. — От этого хоть дырок в брюхе не будет!

— По-моему, это ви́ски. — Пётр сощурился, глядя в горлышко, и всё-таки пригубил.

— Коньяк, ви́ски, какая на хер разница?

Коньяк, или ви́ски, был резким и горьким, как лекарство, но в груди разлилось приятное тепло, и Пётр, не удержавшись, сделал ещё глоток.

— Не будет он! — фыркнул Вик.

Пётр вернул ему бутылку, поудобнее устроился в кресле и прикрыл глаза.

— Всё? Готов?

— Иди ты!

Фургон занесло — электроника не успела сработать, — и Вик, не выпуская из руки бутылку, резко крутанул руль. Колеса завопили, и фургон несколько метров протащило по наледи. Из кузова послышались глухие удары — мешок с огромным трупом забился о стенки, будто пытался выбраться наружу. Как зомби.

— Вот ты даёшь! — Пётр вцепился в поручень на потолке. — Может, хоть бутылку отдашь?

— Хуй тебе, а не бутылка! — гаркнул Вик. — Всё под контролем! Вишь, ни одной капли не пролил! Тут же ваще вся электроника накрылась, мать её блядь! Чисто на мастерстве летим!

Вик поднял бутылку так, словно только что произнёс торжественный тост, покачал ей из стороны в стороны — при этом несколько капель всё же упали на приборную панель, — и сделал жадный глоток.

— Электроника, говоришь, накрылась?

— Накрылась на ху… — закашлялся Вик.

Они свернули в проулок, и огромный труп в кузове снова влетел в стенку.

— А чё это там бухает-то? — Вик вытер с губ пузырящуюся слюну. — Ты чё, трупяка не привязал?

— Забыл, — признался Пётр.

— Эт ты зря! — Вик снова приложился к бутылке. — Хотя ладно! Хер с ним! Ему ведь уже всё равно, ведь так?

— Так чего с электроникой-то?

Вик вручил Петру бутылку, тот глотнул вонючего ви́ски и вдруг заметил, что экран на приборке, который раньше постоянно менял яркость, горит теперь равномерным тусклым светом. Но навигатор ещё работал, вычерчивая их путь поверх схематичного, поделённого на пустые квадраты города.

— Автопилоту — пиздец! Неремонто… — Вик кашлянул. — Короче, починить нельзя, чёт там накрылось конкретно. Только весь блок этот ебучий менять — но это, когда до нас очередь дойдёт. А когда она там дойдёт…

Он подмигнул Петру и схватил пятернёй воздух, требуя бутылку обратно.

— Надо бы тогда ездить поаккуратней, — сказал Пётр и тут же сам рассмеялся.

— Ага! — осклабился Вик. — И не бухать за рулём!

Они свернули на соседнюю улицу. Вик повернулся к Петру. Он ухмылялся, наверняка придумав очередную пошлую шутку, которую не терпелось рассказать. Однако ничего не рассказал. Улыбка его превратилась в кривой оскал. Он скользнул куда-то глазами и тут же ударил по тормозам. Завизжали колёса, фургон повело. Пётр ударился плечом о дверь. Вик расплескал по приборной панели ви́ски.

— Какого хуя?! — Пётр уставился на Вика. — Совсем крышу сорвало?

— Ты чё, слепой?! — крикнул Вик и вылетел из кабины.

Пётр, ничего не понимая, вылез вслед за ним. Вик остановился в нескольких метрах от фургона. Свет от единственного во всём квартале фонаря подсвечивал кружащийся над головой снег. Вик по-прежнему держал в одной руке бутылку — так, словно протягивал её кому-то. На вот, прихлебни для согрева. А от холода и правда ломило кости. Поднимался ветер, в лицо летела снежная пыль.

Пётр застегнул куртку до самого подбородка и шагнул к Вику.

— Ты чего? — спросил Пётр. — Чего там?

И тут увидел сам. Кто-то шёл им навстречу по тротуару. Молодой парень в огромной дутой куртке с переливающимися каракулями на груди и натянутой на брови чёрной шапке. Фонарь ярко высвечивал его фигуру на фоне крапчатой, собирающейся складками темноты — серых бетонных стен, чёрных провалов между домами, — но в то же время было сложно избавиться от странного чувства, что в действительности никого, кроме Петра и Вика, на улице нет.

— Чего за херня такая… — Пётр потёр ладонью лицо.

Парень шёл, как при замедленной съёмке, монотонно переставляя ноги, и смотрел, не моргая, прямо перед собой.

— Эй! — Вик, кашлянув, убрал наконец за пазуху бутылку. — Мы из эска! Ваши…

Он не договорил. Парень в дутой куртке прошествовал мимо, даже не обернувшись. Глаза его слепо смотрели в темноту.

Пётр преградил ему дорогу и схватил за плечи.

— Пацан, ты чего?!

Он встряхнул парня, и голова у того откинулась назад, а мёртвый взгляд — чёрный, холодный — вперился в пустое небо.

— Он чего, под кайфом? — проговорил Пётр и тут заметил у парня маленькую татуировку в виде иероглифа на шее. — Шунт, мать его!

Вик встал позади парня и легонько шлёпнул его по затылку. Голова парня послушно упала вниз, как у поломанной игрушки, и упёрлась в грудь подбородком.

— Он чего… — Пётр отпустил парня и попятился от него, как от чумного. — Он чего, тоже мёртв?

— Да не, хорош хуйню нести! Он — там! — Вик покрутил пальцем у виска. — В анналах этих ебучих!

— Где?

— В астралах! Я такое уже видел. У него червяк же! Видишь? Да и взгляд этот… У меня с бывшей тоже такое было. Сеть какая-нибудь кривая. А чё — зашёл, защита не сработала, а там тебя пото́м и плющит так, что в зомбака превращаешься.

Парень теперь уже не пытался двигаться, а стоял, повесив голову, разглядывая тёмный лёд под ногами.

— Он нас не видит и не слышит? — спросил Пётр.

— А хуй его знает! Я чё, специалист, по-твоему? Физик этот, или как его там… — Вик потёр затылок. — Надо группу вызывать.

— Да уж…

— На вот! — Вик отдал бутылку. — Хлебни.

Пётр жадно отпил.

— Надо бы в фургон его затолкать. — Вик забрал наполовину опустевшую бутылку, глянул в горлышко, прищурился, но почему-то решил не пить и спрятал её в карман. — Интересно, сам он пойдёт?

— В фургон? К трупу?

— Да он сам как труп, мать его блядь! Еще б полчаса и скопытился бы на хер! Давай!

Вик грубо подтолкнул парня по направлению к фургону, и тот действительно сделал несколько коротких шажков. Казалось, парень уже окоченел, превратился в ходячий труп и неспособен двигаться быстрее.

— Реально, как зомби! — Вик снова толкнул парня.

Шаг. Ещё шаг. И парень опять замер, упёршись в невидимую стену. Однако шею он выпрямил и смотрел теперь тёмными запавшими глазами на ободранный фургон. Ветер кружил поблёскивающие на свету снежинки у него над головой.

Пётр открыл задние двери фургона. Труп рослого мужчины лежал поперёк кузова, согнувшись так, словно переломился от удара. Вик тем временем, чертыхаясь, подталкивал парня в спину. Из-за света от фонаря — дрожащего, как на старом телеэкране, — тень Петра двоилась и растягивалась по грязному полу фургона. Ветер заносил внутрь серый снег.

Парень дотелепал до самых дверей и остановился. Пётр и Вик приподняли его за плечи. Парень послушно шагнул в труповозку, упёрся в чёрный мешок и замер, уставившись мёртвым взглядом на валяющееся у него под ногами тело.

— Бред какой-то, — прошептал Пётр.

Он усадил парня на скамейку, как безвольную, насилу сгибающуюся в суставах куклу. Вик следил за ними, нервно расчёсывая бороду.

— Да уж! — проговорил он. — Нормальненькая такая приёмка! Чёт одна хуйня с нами происходит!

Все ремни безопасности на скамейке были выдраны, лишь от одного остался закреплённый на потолке шлейф с рваными, точно обкусанными краями. Было понятно, что, если они сдвинутся с места, парень тут же свалится на пол.

— Ты уверен, что это из-за шунта? — спросил Пётр.

Он присел перед парнем на четвереньки и поводил у него перед глазами пальцем. Никакой реакции. Парень тупо таращился в потолок.

— Да ни хуя я не уверен!

— Такое впечатление, что он…

— Мёртв?

Руки у Петра похолодели. Вик хрипло, с надсадой закашлялся и сплюнул себе под ноги.

— Мёртв? — повторил он. — Как та девица? Ты знаешь, это ведь ваще не наше дело! Мы паренька подобрали. Всё, приёмка прошла. Пусть эти…

— Да кто эти? — Пётр повернулся к Вику. — Чего делать-то теперь? Группу вызывать? Самим везти? Дай браслет, хоть проверим.

— Браслет? — прищурился Вик. — А на хера такое счастье?

— А чего не так-то?

— Да всё, блядь, не так! Ты серьёзно зос хочешь печатать? Нас после такой приёмки в дурку упекут!

— Хоть проверим…

— Да ни хера мы не проверим! Опомнись, бля! Браслет у меня тот, запасной типа.

— И чего?

— Да убитый он! Я его тебе щас поставлю, и он тоже метку эту чёрную выдаст. Толку-то от него сейчас.

Вик нервно почесал ногтём седую поросль на щёках.

— Вот дела! — Пётр поморщился от головной боли. — Ты хоть заявил об этом?

— Заявлю, заявлю. Уже второй браслет за три месяца. Они мне там проведут ректальную стимуляцию.

— А как мы так работать-то будем?

— Да чё ты ваще привязался? На хера нам браслет? Парень вон ходит, сидит…

— Та девчонка тоже ходила.

— Да лан, живой он! — неуверенно сказал Вик. — Точно тебе говорю!

Пётр коснулся ледяного запястья парня.

— Пульс! — Вик захрипел и несколько раз кашлянул, прочищая горло. — Ты чё, врач? Это ничё не подтверждает! Может, ты там это, не поймёшь чё…

— Да чего не пойму-то?

— Не предусмотрено, блядь, должностной инструкцией таких ситуаций… — Вик вцепился в бутылку, но пить не спешил, — …ситуаций, когда два долбодятла, вроде нас, не могут понять, жив клиент или мёртв.

— Так чего делать-то? — Пётр всё ещё сжимал запястье парня. Ему показалось, что он чувствует слабую пульсацию. — Вроде жив он, не знаю. Похоже, пульс есть.

— Не повезу я его, — помотал головой Вик. — Окочурится по дороге. Короче, я группу вызываю.

Вик спрятал бутылку в карман, так и не выпив, и заковылял к водительской двери.

— Давай, — сказал Пётр и вылез из фургона.

Парень не двигался. То, что несколько минут назад влекло его в слепую тьму улицы, — упорно, вопреки сковывающему движения холоду — теперь исчезло. Как если бы сменилась программа. Было даже не видно, чтобы он дышал. Но, скорее всего, это из-за огромной дутой куртки. Да. Пётр утвердительно кивнул головой, словно разговаривал с кем-то. Из-за куртки. Куртки с люминесцентными иероглифами, которые переливались на тусклом свету.

Смотреть на парня — бледного, промёрзшего насквозь — было тяжело. Пётр отошёл в сторону. Асфальт в той части дороги, где они остановились, проседал — под тяжестью времени и собственного веса, — света единственного фонаря не хватало, и их длинный фургон проваливался в темноту. Откуда-то из пустоты доносился хриплый голос Вика. Кашель. Бессвязная ругань. Алла наверняка догадается, что Вик пьян.

Пётр закурил и тут же выплюнул сигарету. Сердце забилось тяжело и неровно. В глазах потемнело.

Надо вернуться в тепло. Дождаться группы.

Пётр уже закрывал двери, когда парень вздрогнул. Грудь его выгнулась, руки неестественно взметнулись, как у марионетки, и упали на колени. Пото́м снова. Пото́м снова. Будто кто-то пытался завести его остановившееся сердце.

Пётр замер. Из темноты доносился раздражённый голос Вика:

— Да чё я тебе говорю-то!.. Слышь, ты меня…

Парень затрясся. Ударился затылком о стенку фургона. Из глаз у него брызнула кровь — тёмная, густая.

— Вик! — заорал Пётр.

Парня били разряды тока. Мышцы у него на лице сводило судорогой, губы страшно дёргались, чуть не разрывая на щеках кожу. Кровь хлестала из закатившихся глаз.

— Опять… — прошептал Пётр.

Внезапно парень рванул вперёд, врезался головой в потолок, застыл на секунду и повалился на пол, на чёрный пластиковый мешок, сложившись, как тряпичная кукла.

— Чё тут? — прокряхтел Вик, объявившись из темноты. — Он чё, взбесился?

Вик заглянул в кузов и приоткрыл от удивления рот.

— Крови-то… — выдавил он из себя.

Пётр молчал. Вик вытащил из куртки браслет.

## 13

— Слу-ушай, — протянул Вик, отпил кофе из хлипкого стаканчика и уставился на Петра, — слушай, а это правда, что у тя пушка есть? Вот прям такая пушка!

Он собирался уже показать руками размеры пушки, но пластиковый стаканчик мешал жестикуляции.

Пётр хмыкнул.

— Тебе чего, Аллка рассказала?

— Ну-у, — Вик потёр затылок, — может быть.

— А какая разница, есть или нет?

— Чё, ответить не можешь?

— Допустим, есть.

Вик выглядел пьяным и больным, хотя Пётр не видел, чтобы после смерти парня он прикладывался к бутылке. Можно было подумать, что кофе действует на него похлеще китайского ви́ски.

Пётр отвернулся.

Из-за приоткрытой двери в диспетчерскую слышался обеспокоенный голос Аллы. Лампа на потолке потрескивала и мерцала. Болела голова.

— А зачем, — не унимался Вик, — те пушка?

— На память.

— На чё, блядь?

Вик шумно выдохнул, осушил залпом стаканчик и тут же скривился, прикрыв ладонью рот.

— Ты в порядке вообще? — спросил Пётр. — Выглядишь не очень.

— На себя посмотри! Бледный как, — Вик всё ещё тошнотворно кривился, — как ебучий мертвец!

— Ты принял чего?

— Яду бы…

Вик повернулся к кофейному аппарату и стал водить по экрану пальцем. Напитки появлялись и исчезали — все в красивых фаянсовых чашках, с одинаковым, завивающимся в петельку, паром.

— Успокойся, — сказал Пётр, — кофе тебе не помогает. Постарайся себя в руки взять. Нам нормально надо выглядеть.

— Да я… — Вик оставил в покое аппарат. — Думаешь, блядь, одному те плохо бывает?

— Посиди. — Пётр показал на скамейку.

Вик — важно, вразвалку — подошёл к нему и ткнул его пальцем в грудь.

— А ты мне тут не указывай, блядь! Посидишь тут сам! Скоро мы вместе, блядь, — он усмехнулся, — посидим!

— Да пошёл ты!

— Чё! — Вик задиристо вскинул руки, но тут же успокоился и уставился себе под ноги.

— Садись! — рявкнул Пётр.

Вик плюхнулся рядом с ним и привалился к его плечу.

— Не, ты скажи, вот на хуя те пушка? Ты ей чё делаешь вообще? Тёток пугаешь?

— Витя, — Пётр легонько оттолкнул его, но Вик едва не грохнулся со скамейки, — лучше ты мне скажи, Витя, а где бутылка?

— Чё? Бутылка? — Вик хохотнул. — Выпить хошь, да? — Он вновь придвинулся к Петру. — Так это не вопрос, чё. Щас Аллку зарядим, она, блядь, как метнётся…

Вик взмахнул рукой.

— Ты её чего, добил втихаря? — спросил Пётр.

— Кого? Аллку? — Вик картинно вытаращил глаза. — Да ты чё, блядь, охуел што ль совсем, товарищ хороший? Аллка тётка нормальная, она вот ща вискарика нам…

Хлопнула дверь — Алла закрылась. Слушать пьяные вопли Вика и правда становилось невыносимо.

— Не, ну почему ты мне не сказал, чё у тя пушка есть? — снова заныл Вик. — Аллке сказал, а я? Я чё, блядь, те не друг што ле?

Пётр вздохнул и закрыл глаза.

## 14

Краевский — за глаза его все называли Краем — устало посмотрел на Петра.

— Вы знаете… — начал Пётр.

Край — невысокий, тощий, с запавшими глазами — был похож на больного раком. В тёплом, нагревшемся от старых потолочных ламп воздухе висела пыль.

— И что вы тут устроили?

— Слушайте, — Пётр заёрзал на стуле, — я бы хотел принести извинения за своего напарника. Всё-таки ситуация…

— Да какая на хер ситуация?!

Край подошёл к окну, как будто мог видеть что-то сквозь опущенные жалюзи. Тесная комнатка, в которой он устроил себе временный кабинет, когда-то выполняла роль второй диспетчерской или регистрационной, но пото́м — видимо, из-за сокращения штата — превратилась в импровизированный склад. У стен громоздились грязные пластиковые коробки. На столе, один на другом, валялись списанные терминалы. Единственный стул, на котором сидел Пётр, поскрипывал и шатался.

— Я всё же хотел бы извиниться, — заговорил Пётр. — Вик… Дело в том, что так, наверное, сказался стресс. Могу вас уверить, что там, на месте…

— На месте? — Край обернулся. — А что на месте? В отчёте — пьяный бред! Стыдно читать!

— Ситуация и правда была нештатная. Мы постарались…

— Вижу, что постарались! Ладно, давайте ещё раз. Вик был за рулём? Он был пьян? Палку использовал?

— Вик был за рулём, но на тот момент он был трезв, вёл себя адекватно. Никаких палок он не использовал. Именно он, кстати, этого парня и заметил. Было это примерно в два часа ночи…

— Примерно?

— В два часа, неподалёку от четвёртого кольца. Это всё указано в отчёте. По улице шёл молодой человек. Он ни на что не реагировал. Он нас как будто и не видел вовсе. Мы его остановили…

— Как?

— На самом деле я просто преградил ему дорогу, и он остановился. Я заметил, что у него шунт.

— Рентген мозга сделали?

— Нет, я увидел у него татуировку. — Пётр коснулся пальцем шеи. — Небольшой такой иероглиф. Его «рю» называют вроде. Кажется, означает идущего человека. Или входящего. Я не очень разбираюсь в этом. Но…

— Татуировка ни о чём не говорит!

— Да, согласен. Но Вик…

— Вик! Разумеется! — Край всплеснул руками. — Он же у нас главный специалист по шунтированию!

— Он сказал, что уже видел человека в таком состоянии раньше и…

Край зашёл Петру за спину и упёрся в спинку стула. Стул затрещал.

— Пётр, вы же разумный человек, у вас такой опыт работы. Я понимаю, случай нештатный. Но думаете, я приехал бы сюда, если бы речь шла о штатном случае?

— Но я…

— Ответьте, пожалуйста.

— Думаю, нет.

— Следовательно, — стул снова заскрипел, — этот ваш Виктор вряд ли мог наблюдать что-то подобное раньше.

— Я просто пересказываю, что произошло.

Край всё ещё стоял у Петра за спиной. Пётр повернулся, но Край тут же оставил в покое стул и отошёл к закрытому жалюзями окну. Казалось, он не хочет встречаться с ним взглядом.

— Так пересказывайте. — Край сцепил за спиной руки.

— Вик говорил, что с его бывшей супругой такое уже случалось. Я так понял, это бывает, если подключаешься к пиратской сети.

— Бывшей супругой? Это которая сошла с ума?

— В любом случае, — Пётр вытер вспотевшие ладони о куртку, — парень был невменяем. Мы решили его задержать, проводили в фургон…

— Каким образом? — Край блеснул глазами. — Он же был невменяем? Ни на что не реагировал?

— Вик просто, — Пётр изобразил, как обнимает кого-то за плечо, — проводил его до фургона. Парень как бы слушался.

— Скажите, — Край опять расхаживал между заваленным старой техникой столом и окном, — Вик на тот момент был уже сильно пьян?

— Вик не был пьян. Все его действия…

— Сможете это подтвердить? Официально? Скажем, — Край щёлкнул узловатыми пальцами, — на разборе внутреннего расследования?

— Да без проблем. Уверен, что наши действия в той ситуации…

— Также, полагаю, вы сможете подтвердить, что по отношению к задержанному не применялось физического насилия?

— Да не пользовался он палкой! В этом вообще никакого…

— Ответьте, пожалуйста, на вопрос.

— Насилие не применялось. — Пётр закашлялся.

Сердце молотило. Хотелось ненадолго выбраться из этой насквозь жёлтой, пропахшей пылью комнаты и промыть холодной водой лицо. Но выходить было нельзя.

— Более того, — продолжал Пётр как можно более спокойным голосом, — в этом не было абсолютно никакой необходимости. Задержанный не…

— Хорошо, хорошо! — Край махнул рукой. — Продолжайте. Итак, вы посадили его в фургон?

— Да, — кивнул Пётр. — Ситуация была не очень понятной. Дело в том, что в инструкции нет…

— Чего в инструкции нет? — Край наклонил голову. — Вы произвели задержание неизвестного, так?

— Да, произвели задержание неизвестного.

— Ключевое слово, — Край неприятно улыбнулся, и тонкую кожу на его впалых щеках прорезали глубокие морщины, — ключевое слово, — с наслаждением повторил он, — неизвестный. Что обычно делают при задержании?

Край стоял посреди комнаты, глядя на Петра.

— Что же вы? Отвечайте. Ваши варианты. Как там — по инструкции?

— Пытаются установить личность.

— Правильно! Только не пытаются, а устанавливают. Идентификационный чип же у него был, правда?

— Ситуация немного отличалась. Задержанный вёл себя очень странно. У меня возникли сомнения…

— Задержанные всегда ведут себя очень странно! — Вымученная улыбка Края напоминала судорогу лицевых мышц. — В противном случае мы бы их не задерживали!

Пётр собирался возразить, но Край остановил его взмахом руки.

— Нет, нет! Я знаю, что вы собираетесь сказать. Задержанный был невменяем. Я бы в этой ситуации предположил, что он находится, — Край сощурил глаза, — под веществами. Вы решили, что у него проблема с шунтом. Ну да бог с ним! Решили и решили. Дальнейшие ваши действия?

— С парнем что-то творилось…

Ухмыляющееся лицо Края внезапно задрожало и расплылось. Пётр потёр глаза.

— В другой ситуации, — продолжал он через внезапно начавшуюся одышку, — мы бы, конечно, установили его личность. В другой ситуации… — Пётр представил на секунду залитое кровью лицо парня. — Но я решил вначале проверить пульс. А Вик…

— Да, — закивал Край, — я в курсе. Вы произвели задержание, а пото́м не могли определиться — жив ли задержанный. Вы вообще знаете, что ваш приятель нёс диспетчеру? Говорит, не можем понять, кого задержали. Может, это труп ходячий. Скажите…

Край снова зашёл Петру за спину.

— Скажите, вы любите фильмы про зомби?

— Так мы никуда не продвинемся, — вздохнул Пётр.

— Что?

— Так мы никуда не продвинемся. Я пытаюсь вам объяснить ситуацию. Мы не были уверены, что задержанного можно транспортировать. Да и фургон наш для этого не оборудован. Вы их вообще видели, эти фургоны? Ни ремней, ничего. Труповозка. А пока Вик связывался с диспетчерской, у задержанного случился приступ, и он…

— Кстати, — за спиной у Петра послышались шаги Края, — запись разговора Вика с диспетчером сохранилась. И абсолютно очевидно, что трезвый человек так разговаривать не будет.

— Может, он и глотнул там чего, — сдался Пётр. — Я за ним не слежу. Я ему не нянька.

Край подошёл к окну, приподнял двумя пальцами одну из полосок жалюзей и разочарованно качнул головой, как будто ожидал увидеть что-то, кроме темноты и зависшего над городом смога.

— А вы сами тоже капли в рот не брали, ведь так?

Пётр молчал. Край усмехнулся.

— Конечно. Вы же опытный человек, вряд ли вы бы стали пить на дежурстве. Думаю, нет смысла проводить проверку?

— Проводите, если хотите.

Край несколько раз кивнул головой, вытащил сигарету, помял её тонкими крючковатыми пальцами и неторопливо, прищурив один глаз, закурил.

— На самом деле вы правы. — Он выпустил из ноздрей дым. — Так мы никуда не продвинемся. У меня нет задачи устанавливать степень вашего опьянения. Нам этого ещё не хватало.

— А чего мы могли сделать? У паренька начался приступ, пошла кровь из глаз и — всё. Он…

— И всё, да. Вот только через несколько часов, — Край показал сигаретой на окно, — эти уроды, как их там, Чен-Сьян Электроникс, будут рвать меня на части. А по вашему отчёту следует, что человека убил шунт. Если же ещё вспомнить тот замечательный случай с мёртвой девкой, которой ваш приятель Вик спалил мозг палкой…

Край не договорил. Его лицо в клубах тяжёлого дыма вновь стало расплываться, как изображение на экране.

— Вы хотите, чтобы я переписал отчёт? — спросил Пётр.

Край облизнул губы, покосился на сигарету, на которой уже нарос слой неровного серого пепла, дунул на неё, и пепел разлетелся над столом.

— У меня нет задачи выгораживать Чен-Сьян. К сожалению, задачи выгораживать вас у меня тоже нет. Поэтому я задам вам ещё один вопрос, простой вопрос. — Край уставился на Петра тяжёлым взглядом. — В ваших же интересах сказать мне правду. Вика здесь нет.

Край медленно затянулся, выдерживая паузу.

— Виктор использовал палку?

## 15

Алла сидела в коридоре, напротив кофейного автомата. Она обнимала ладонями пластиковый стаканчик с кофе, но пара уже не было, коричневатая пенка сошла, и кофе превратился в холодную чёрную жижу, похожую на отработанное масло. Алла, судя по всему, не сделала ни глотка.

— Ты всё? — спросил Пётр.

Алла улыбнулась и кивнула.

— Давно уж. Долго тебя там промариновали. — Она сделала глоток, поморщилась и поставила стаканчик на скамейку. — Проводишь до трубы?

Они молча вышли из отделения. Хлопнула за спиной тяжёлая дверь, Пётр вздрогнул.

На улице светало.

Солнце скрывала плотная пелена облаков, и казалось, что над домами происходит химическая реакция пара, света и снега. Рваные истошно-жёлтые полосы перетекали в густо-оранжевый, а затем и в багровый, который отражался в затемнённых окнах муниципальных домов.

Со стороны восхода налетел резкий колючий ветер, и Алла подняла меховой воротник искусственной шубки. Петра холод не беспокоил. После духоты в отделении, когда в лёгких оседала свинцовая пыль, дышать на улице было приятно до головокружения.

Алле явно не терпелось о чём-то спросить. Несколько раз она резко вздыхала, но так и не решилась начать разговор. Когда здание отделения скрылось за поворотом, Пётр сказал, глядя в сторону, как бы ни к кому обращаясь:

— Безумный день!

И Алла схватила его за плечо.

— Что теперь будет-то? Виктора сняли со всех смен! Я думала, и тебя…

— Меня тоже снимут. А вот чего дальше — неясно.

— Виктор — полный кретин! Как так можно! Когда он успел-то? Нормальные вроде приехали.

— Я и сам не знаю, когда успел. Вообще впервые его таким видел. Он приложился несколько раз, конечно, но не так уж и много выпил.

— И что теперь?

Они остановились на светофоре — по привычке, ведь машин не было. Петру захотелось сказать что-то воодушевляющее. Но он не мог придумать, что.

— Не знаю. — Он покачал головой. — Они по ходу хотят всё на Вика свалить.

— Как? — Алла отпустила его руку.

— Да как-как…

Пётр, не дожидаясь, пока загорится зелёный, зашагал на другую сторону улицы. Алла заспешила за ним.

— Паренёк был жив, — сказал Пётр. — Вик по пьяни решил его палкой приложить. Непредумышленное убийство. У них всё отлично сходится. И ещё та девчонка с шунтом, которой мы мозги спалили…

— Но ведь это, — Алла догнала Петра, часто вздыхая от волнения, — не правда?

Она замолчала, ожидая ответа.

— Конечно! Я сказал, что таких показаний давать не буду. Поэтому и меня наверняка отстранят.

— Так и что теперь делать будешь?

— Что теперь делать? — нахмурился Пётр. — А чего тут вообще можно сделать…

## 16

Киоск с переливающейся трёхцветной вывеской работал. Пётр взял бутылку подешевле и, сунув её в карман куртки, зашагал по направлению к дому, придерживая локтем, чтобы та не выпала из кармана.

За спиной послышались вопли сирены.

Пётр обернулся и увидел фургон — такой же, как у них с Виком. Фургон пронёсся по пустой дороге, нервно притормозил у перекрёстка, засвистел шинами и повернул, опасно завалившись на бок. На секунду Пётр представил, что это он сейчас сидит в том фургоне, Вик за рулём, они включили давно отказавшую сирену и несутся в отделение, чтобы доставить выжившего — единственного живого человека, которого они нашли за кольцом.

Пётр усмехнулся, поправил в кармане бутылку и — пошёл домой.

Пить он не собирался. Киоск с трёхцветной вывеской был неподалеку от трубы, и он заглянул туда по привычке, купить чего-нибудь впрок. Но дома, раздевшись — снова начали топить, — он присел на кухоньке, открыл пищевой брикет и плеснул немного водки в стакан.

— Эх, Вик… — пробормотал Пётр и посмотрел в окно, на серый замёрзший город.

Казалось, вопль полицейской сирены ещё доносится из глубины улицы, как эхо.

— Вик! — Пётр выдохнул и осушил стакан. — Ты — мудак!

И тут же подумал, что, если бы даже Вик не устроил пьяное представление в отделении, разговор с Краем всё равно бы состоялся.

Ничего нельзя было изменить.

Пётр налил ещё, но пить не торопился. Он принёс из гостиной дзынь и положил его рядом с бутылкой. Дзынь теперь напоминал пыточное устройство, которое используют на допросах, чтобы выбивать из задержанных показания.

— Вик, Вик… — повторил Пётр, глядя в стакан.

Он снова выпил водку залпом и откинулся на спинку стула. Китайское пойло прямиком попало в жилы и разошлось огнём по всему телу. Пётр подумал, что может сидеть на тесной кухоньке до скончания времён. Бутылка никогда не закончится, восполняясь из ничего, как в виртуальной реальности, его никто не побеспокоит, его не станут искать, когда он не придёт на смену — ведь все его смены скоро отменят. Он нужен не больше, чем те трупы, которые они запаковывают в чёрные пластиковые мешки.

Пётр надел дзынь и, уже включив его — всё мгновенно закрасилось синим, — вспомнил о кристалле. Вышел в гостиную, но нашёл только стакан с остывшей водой. Он искал кристалл и в спальне, и на кухне, и даже в маленькой комнатке, куда обычно не заходил, потому что там пахло, как в квартирах, где кто-то недавно умер.

Наконец, вернувшись на кухню, Пётр свалился на заскрипевший стул, налил водки и — вздрогнул, точно его прошил электрический разряд. Валяющийся на столе дзынь работал. Включённое забра́ло отбрасывало на гранёную бутылку неровную синюю тень. Пётр раскрыл руку и уставился на кристалл, который всё это время лежал у него в ладони. Маленький камень, похожий на окаменевшую личинку.

На сей раз Пётр нагрел воду сильнее. Микроволновка работала в режиме гриля — это показалось ему забавным, и он даже хохотнул, отпив горькой, как микстура, китайской водки. Раздался звонок. Пётр поставил стакан с горячей водой на стол, бросил в него кристалл и нацепил дзынь.

Через несколько секунд рядом с ним появилась темноволосая девушка. Синдзу стояла у плиты, повернувшись к нему спиной — так, словно собиралась приготовить что-то на ужин.

— Синдзу! — позвал Пётр.

Она обернулась и, облокотившись на варочную панель, улыбнулась Петру.

— Я тебя знаю! Я тебя знаю! Ты…

— Я — другой, я — не такой! — Пётр плеснул себе ещё водки. — Всё это уже было! Мне нужно задать тебе вопрос. Один долбаный вопрос! Ты сможешь ответить?

— Конечно!

Синдзу наклонилась к Петру. Лицо её было так близко, что он мог бы почувствовать её дыхание — если бы она дышала.

— Я люблю отвечать на вопросы!

— Тогда… — Пётр невольно отодвинулся от призрака. — Расскажи мне, что такое трёхцветная радуга.

## 17

Клуб находился внутри третьего кольца, и ехать туда на трубе нужно было с четырьмя пересадками. Пётр проснулся в полдень, принял душ и выпил стакан водки на дорожку в надежде, что это избавит его от мигрени и тошноты, однако ему стало только хуже. Он думал остаться, но спать он уже не мог, а сидеть в духоте, в компании с пустой бутылкой, было невыносимо.

До станции трубы Пётр плёлся, как зомби. Медленно переставлял ноги, точно боялся поскользнулся. Каждый шаг давался ему с трудом. Казалось, в голове сейчас что-то разорвётся, и раскалённая тёмная кровь брызнет из глаз.

Пётр сделал крюк, заглянул в магазинчик с цветной вывеской, купил банку лёгкого пива и выпил её — судорожными, быстрыми глотками, — прислонившись спиной к стене киоска. Над головой у него мерцала трёхцветная радуга.

После пива ему полегчало, но когда он спускался в трубу, то понял, что совершенно пьян.

Станция, похожая на залитый бетоном котлован, была оглушительно пуста. Пахло плесенью и мочой, половина ламп не горела. От давящего на грудь смрада кружилась голова. Пётр привалился к выщербленной колонне, где поверх грязевых разводов и трещин был намалёван красной краской кривой, разбитый припадком иероглиф.

Одно пиво. Пара глотков водки. И он не стоял на ногах.

Из чёрного туннеля потянуло горячим воздухом, бившем в лицо, как отработанный газ из дюз. Пётр побрёл к перрону, будто и правда ждал прибытия огромного корабля, который увёз бы его подземными течениями подальше от дома, от города, от всего, что он знал.

Сначала он перепутал линию, пото́м вышел не на той станции. От гулкого воя в поездах закладывало уши. Он был как после контузии. Ближе к центральным районам в вагон набились люди — холодные и бесполые, как куклы для демонстрации нарядов в стиле унисекс. Все оделись в бесформенные дутые куртки, словно в трубе запрещалось носить другую одежду. У многих были шунты — Пётр видел это по глазам, по мёртвому отсутствующему взгляду.

Когда он выбрался из трубы, начинало темнеть. Он встал под столбом с продетыми одно в другое, как в детском фокусе, неоновыми кольцами, которые подсвечивали спуск на станцию. Одно кольцо потрескивало и мигало. Пётр закурил. Ветер нёс в лицо серый снег, и Пётр отвернулся, спрятав сигарету в ладони.

Адрес клуба он нашёл быстро, но долго не мог понять, где находится вход. В итоге оказалось, что нужно зайти во двор — тёмный, как во время перебоев в энергосети, — а там спуститься по лестнице в подвал. У входа Петра встретил лысеющий парень с редкой бородкой — высокий, но худой, как после болезни, — и Пётр даже не сразу сообразил, что тот работает здесь вышибалой.

— Дверью ошибся, папаша?

— «Трёхцветная радуга»? — уточнил Пётр.

— «Радуга», «Радуга», — парень похлопал его по спине так, словно помогал ему прокашляться. — Только тебе, папаша, не сюда. Там рюмочная вниз по улице. Остаканишься так, что…

— Эска! — хмуро перебил его Пётр и показал удостоверение.

Парень хмыкнул, пожал плечами и отступил в сторону. Пётр прошёл в широкий бетонный зал.

— Давай! — крикнул вышибала ему в спину. — Оттянись там хорошенько, эска!

В зале было темно. С потолка свешивалось несколько круглых ламп, как на станциях в трубе, а также огромный, похожий на лучевую пушку прожектор, но заправилы, похоже, экономили электричество, и света едва хватало на то, чтобы очертить в сумраке прямоугольную площадку по центру — видимо, танцпол с затоптанным синим полом, — а столики у стен тонули в темноте. Поначалу Пётр решил, что в клубе никого нет, и лишь пото́м заметил несколько одиноких фигур — две за барной стойкой, одну за столиком в тени.

— Вам чем-то помочь? — послышался женский голос.

Рядом с Петром возникла тощая официантка в тёмной обтягивающей одежде.

— Да, — сказал он, — я ищу девушку. Она…

Официантка нахмурилась и отвернулась.

— Это не ко мне! — бросила она через плечо и быстро зашагала к следующему по очереди клиенту.

Пётр подошёл к бару. Бармен, бородатый и полный, с раскрасневшимся от духоты лицом, был первым, кто походил здесь на живого человека.

— Чего налить? — Бармен улыбнулся, демонстрируя неровные, пожелтевшие от никотина зубы.

— Я ищу девушку… — снова начал Пётр.

— Вы выбрали правильное место!

Пётр раздражённо сунул бармену под нос удостоверение.

— О! — Бармен с наигранным испугом вытаращил глаза. — Какие люди! — и добавил тише, перегнувшись через стойку: — Будет рейд, да?

— Хватит кривляться! Я провожу расследование. Ищу девушку… — Пётр полез в карман за снимком, который выпросил у Аллы, — девушку, лет двадцати. Она…

— Здесь иногда бывают такие девушки.

— По нашим сведениям она часто ходила в это заведение. Блондинка, среднего роста, худощавого телосложения, красивая, соломенные волосы до плеч.

— Ага, ничего так!

Пётр лихорадочно проверял карманы.

— У неё есть шунт, — сказал он. — И татуировка под ухом.

За стойкой захохотали.

— Ты, мужик, прикалываешься, да? — прыснул бармен. — Девушка с шунтом? Двадцать лет? Тут таких не бывает, не!

— Я провожу расследование, — Пётр опёрся о барную стойку, — и советовал бы вам…

— Не знал, что эска проводит расследования, — продолжал кривляться бармен. — Вы же только жмуриков на улицах подбираете?

— Слушай, ты!

Пётр схватил бармена за куртку, но тот лениво отпихнул его одной рукой.

Снова смех.

— Хватить паясничать! А то настоящую полицию вызовем, эскашник!

Пётр продолжал искать снимок — хотя проверил всё уже по несколько раз. Пальцы у него тряслись.

— Тебе бы глотнуть чего, — внезапно подобрел бармен. — А там, глядишь, и девушка найдётся. Так обычно и бывает.

Пётр постоял несколько секунд — руки в карманах, — и залез на стул у барной стойки.

— Водка есть? — спросил он.

— Водки нет! — радостно объявил бармен. — Тут коктейльный бар! Коктейли, понимаешь? Тебе какой — «Розовую усладу» или «Секс на пляже»? Первый налью за счёт заведения, раз уж мы с тобой успели подружиться.

— А есть чего-нибудь без розовых соплей?

— «Смерть под проводом»! Клёвый шотик. Три слоя, и все смертельные! Как по мне, ты откинешься сразу же, даже платить не придётся.

— Давай!

Пётр вздохнул и попытался унять дрожь в руках.

— Что за девушка-то? — спросил бармен, наливая в водочную рюмку что-то зелёное и густое, как сахарный сироп. — Фотка хоть есть? А то ты прям так её расписал!

— Есть… Не с собой…

Пётр вдруг осознал, что не только забыл фотографию, но и говорит всем, что ищет девушку. Ищет девушку. Которой больше нет.

За спиной послышались голоса — надтреснутый бас, гавканье вышибалы, женский смех, надрывный и звонкий. Пётр подумал, что так смеются на грани нервного срыва. Он обернулся, но не смог никого толком рассмотреть — несколько фигур, отделённых от него пустым танцполом, казались блеклыми тенями. Или призраками.

Бармен поставил перед Петром наполненную рюмку — слой синего, затем зелёного и в самом низу красного, как кровь.

— Где провод, а где смерть? — спросил Пётр.

— Тут всё вместе! Давай!

И бармен взмахнул рукой, делая вид, что осушает рюмку.

Пётр выдохнул, зажмурился и проглотил коктейль одним резким глотком. Напиток был сладким, почти приторным. Алкоголь не чувствовался.

— Ерунда! — Пётр стукнул пустой рюмкой по стойке.

— А ты силён! — качнул головой бармен.

— Да какая ж это смерть? Назвали бы лучше этой, как её, «Трёхцветной радугой». Тут же как раз…

— Какой-какой радугой?

Пётр удивлённо моргнул. За спиной вновь раздались громкие хмельные голоса. Оборачиваться он уже не стал.

Он ищет девушку. Он никого не найдёт.

— Сделать ещё? Или что другое попробуешь?

Пётр посмотрел в пустую рюмку.

— Сделай.

Бармен взял красную бутылку.

— Но за этот уже сам заплатишь. Халява кончилась.

— Заплачу́, заплачу́.

— Ты, кстати, это, нос-то не вешай. — Зелёная бутылка. — Щас тут народу привалит, обязательно найдёшь кого-нибудь!

Бармен небрежно плеснул в рюмку прозрачную синюю жидкость из последней бутылки. Два верхних слоя перемешались, образовав мутную суспензию необъяснимого цвета.

— Вот, бля! Тогда этот тоже будет за наш счёт. Смотри, какой я сегодня добрый!

Пётр кивнул в знак благодарности и поднял рюмку. Пальцы всё ещё тряслись. Рюмка так и норовила выскользнуть из руки.

— Давай! Как и первую!

— А он реально не сдохнет? — послышалось из сумрака.

Пётр повернулся на голос, качнул рюмкой, пролив несколько капель себе на рукав, но никого не увидел и выпил залпом, уставившись в темноту.

— Красавчик! — Бармен разулыбался.

— А какого хера здесь так темно? — пробормотал Пётр. — На электричестве экономите?

— Это у тебя в глазах уже темнеет! — подмигнул ему бармен. — Так как? Ещё? Но за этот я точно платить не буду.

Пётр кивнул. Бармен сначала протянул ему считыватель, и лишь после того, как тот удовлетворённо пропищал, принялся колдовать над напитком. В зале постоянно появлялись новые посетители. Все смеялись и весело переругивались, наверняка выпив уже не один десяток коктейлей. Но к барной стойке пока никто не подходил.

Прожектор над танцполом заработал — стал полоумно вращаться из стороны в сторону, разглядывая посетителей. В стенах зажглись огоньки, и Пётр, оглянувшись, увидел на щербатом бетоне люминесцентные иероглифы.

— Четвёртый справа — новый! — сообщил ему бармен и поставил на стойку рюмку. — Хотя, кому я говорю? Ведь правда, эска?

— Иди ты! — Пётр осушил третью рюмку.

Послышалась музыка — монотонная и ритмичная. Буханье барабанов отдавалось в груди. На танцпол вышло несколько человек — в тёмных, обтягивающих одеждах, — но никто даже не думал танцевать. Все замерли, приоткрыв рты, уставившись в потолок.

— Чего за херня такая? — прошептал Пётр.

— Тебе как, эска? Новую делать? Пока на рекорд идёшь!

— Хватит с меня этой дряни! — Пётр чуть не опрокинул на пол пустую рюмку. — Налей чего-нибудь другое.

— Чего-нибудь другое, говоришь…

Бармен на секунду задумался, всмотрелся, прищурившись, в другой конец стойки, где Пётр уже ничего не различал, и вдруг щёлкнул пальцами.

— Есть одна идейка! «Дыхание смерти»! Там без слоев, но тоже ничего так коктейльчик. Пойдёт?

— Чего-то у вас тут смерть одна.

— А сегодня тематический вечер!

— Дыхание, так дыхание. — Пётр поёрзал на стуле, продолжая наблюдать за танцующими. — Наливай!

Платёжный терминал сообщил стервозным писком об удачной транзакции. Музыка ускорилась и сразу сбилась с ритма — ударные, глухие и звонкие, встревали невпопад, перекрикивая друг друга, заглушая протяжное журчание синтезаторов. Одна из фигур на площадке покачивалась, как в трансе.

— Держи!

Бармен поставил на стойку высокий стакан с плотной густо-жёлтой жидкостью, напоминающей подслащенный белковый коктейль. Пётр подхватил стакан, принюхался и, поморщившись, кивнул в сторону одного из светящихся иероглифов.

— Я за столик.

— Уже нас бросаешь?

Бармен недовольно проследил за тем, как Пётр сползает со стула.

— Вот только давай без фокусов, хорошо, эска? Ты уж постарайся. Не забывай про мою доброту!

Пётр поплёлся к столику у стены. По пути он едва не сшиб тощую официантку в обтягивающем наряде, и та, отшатнувшись, злобно просверлила его глазами.

— Осторожнее, ты!

— Да, да, конечно, — буркнул Пётр и свалился в кресло под блестящим иероглифом.

Пригубил коктейль — приторный и густой. Посмотрел на танцпол.

Он и сам не понимал, почему до сих пор торчит в клубе. Снимок он забыл. После трёхцветных коктейлей стало тяжело даже говорить. Но он сидел, тупо уставившись на танцпол, где дёргались осатанелые подростки, будто и правда всё ещё надеялся найти девушку со светлыми волосами, которая танцевала бы одними руками, изображая в воздухе закрученную тремя витками спираль.

Посетители прибывали, но в клубе, несмотря на светильники в стенах и мечущийся по всему залу прожекторный луч, было по-прежнему темно. Всё вокруг — даже неловкие движения танцующих — сковывал сумрак, который странно усиливался из-за сбивчивой музыки. Ламп в стенах едва хватало на то, чтобы осветить выведенные на обшарпанном бетоне иероглифы — порталы в иную, запрограммированную реальность. Иероглифы поблёскивали и лоснились, точно их нарисовали совсем недавно, наспех, не дав толком высохнуть перед приходом гостей. Из тьмы, ложившейся плотными кольцами между столами и танцполом, доносилось размашистое буханье ударных. Казалось, стоит провести по воздуху рукой, исполнить волшебный жест, код авторизации — и чахлые фигуры на танцполе мигом смешаются с темнотой.

Пётр отпил приторной жижи из стакана. Облизнул губы. Выпил ещё. Руки уже не тряслись, голова не болела. В клубе было тепло, на лбу даже выступил пот.

Пётр допил коктейль и стал снова вглядываться в лица людей в центре зала. Кто-то и правда пытался танцевать. Высокий парень — если, конечно, это был парень — судорожно взметнул к потолку руки, прижал их к груди, стискивая воображаемую рану, застыл на мгновение в страдальческой позе и резко, одним движением, вывернул на бок голову, как больная птица.

Пётр вдруг осознал, что у всех посетителей клуба есть шунты. Червяки в голове. Это же очевидно. Наверняка у каждого второго и кристалл с призраком в кармане. Они все украли чужие лица.

Пётр усмехнулся и вытряс последние, самые сладкие, капли из стакана себе в рот.

Здесь у всех червяки. Даже у толстого бармена с красным от духоты лицом, голос которого, протяжный и приглушённый, как слуховая галлюцинация, до сих пор доносится из темноты — даже у толстого бармена есть шунт. Что видит бармен? Какой он выбрал портал? Новый? Четвёртый справа?

Коктейли теперь пользовались спросом, и несколько человек толкались у стойки, напоминая статистов из фильма для минбана, заполняющих на заднем плане сумрачную пустоту. Пётр поднялся из-за стола и, покачнувшись — сладкое пойло било по ногам похлеще снотворного, — побрёл сквозь полосы тьма и света.

Бар сверкал и переливался развешанными под потолком бокалами, как электронное видение.

— О, эска! — обрадовался бармен. — Ты живой!

Какой-то человек у стойки — невзрачная тень, которая уже начинала распадаться, — скосил на Петра наполненные влажным блеском глаза и презрительно усмехнулся.

Пётр со стуком поставил на стойку пустой стакан.

— Ты как? Хорошо сидишь? За добавкой пришёл?

— Да, — выдавил из себя Пётр. Говорить было тяжело. — Давай ещё. Ещё один. Такой же.

— Ща сообразим! — Бармен убрал под стойку пустой стакан и достал откуда-то из темноты бутылку с густым, как масло, напитком. — Ты, может, это, здесь лучше приземлишься? За добавкой ходить далеко не придётся.

— Я — там! — Пётр ткнул куда-то пальцем, хотя и сам уже не соображал, где до этого был.

Иероглифы сливались в неразборчивые пятна и стекали с бетонных стен.

— Ты — там, да, — кивнул бармен. — Я понял, ты там.

Кто-то захихикал.

— Я тут вообще… — Пётр прижал руки к груди, как парень на танцполе. — Я тут единственный, кто видит, чего тут на самом деле…

Он замолчал и поморщился, словно от боли. В глазах двоилось.

— Да ты у нас вообще уникальный! Девчонку-то нашёл свою?

— Девушка, — пробормотал Пётр. — Блондинка. Среднего роста. Она…

— А брюнетка ему не подойдёт? — спросил кто-то.

Бармен рассмеялся:

— Он у нас избирательный! — и пододвинул к Петру наполненный стакан. — До столика-то хоть дойдёшь?

Пётр сделал судорожный глоток — выпить хотелось так сильно, что в горле саднило, — и тут же закашлялся.

— Поосторожнее давай! — сказал бармен. — Маленькими глоточками. «Дыхание смерти» же! Надо медленно вливать в свой организм!

Пётр мотнул головой и зашагал в темноту, сжимая в одной руке холодный стакан, а другую выставив перед собой, как незрячий. Вокруг него извивались, точно эпилептики, чьи-то тени. Одна из теней вдруг метнулась вперёд, чуть не столкнувшись с Петром, и попала в островок света. Невысокая девушка с выжженными перекисью волосами и красивым кукольным лицом. Её глаза были блеклыми и запавшими, потускнев от темноты.

— Эй ты! — крикнул Пётр.

Девушка смешалась с танцующими. Пётр пошатнулся — луч беснующегося у потолка прожектора на мгновение скользнул вниз и обжёг ему глаза. Он выронил коктейль. Стакан звонко раскололся, расплескав по бетонному полу густую жижу. Кто-то возмущённо закричал.

— Стой! Ты! — захрипел Пётр, расталкивая безликих статистов. — Вернись! Я тебя ищу!

Он схватил кого-то за плечо — костлявое и холодное, как у высушенного трупа. Его толкнули в грудь, он попятился, разжал пальцы, но сразу же попёр вперёд, на сливающегося с сумраком парня, который не давал ему пройти, прятал от него девушку с выжженными волосами.

Времени не оставалось. Глаза её уже стали чёрными, как смерть.

Очередной тычок в грудь. Петра словно били маленькие детские кулачки. Он с рёвом заехал ближайшему уродцу по лицу — по серой, ничего не выражающей маске, — но кулак его провалился в пустоту, и он сам чуть не упал на танцплощадку. Человек с серым лицом исчез. Девушка со светлыми волосами обернулась на Петра, сказала что-то одними губами и шагнула в выжигающий глаза прожекторный свет.

— Нет! — закричал Пётр. — Не надо! Ты же погибнешь, дура! Стой!

В следующую секунду его уже оттаскивали от танцплощадки. Чья-то рука вцепилась ему в воротник — крепкой, уверенной хваткой.

Пётр вырывался.

— Пустите, суки!

Его подтолкнули к стене, и он крепко приложился о бетон затылком. В ушах зазвенело. Перед глазами появилась потная лысина вышибалы. Кто-то второй — такой же серый, как и все остальные — стискивал его плечо.

— Давай-ка домой! Тебе уже хватит, отец!

Пётр попытался высвободиться.

— Пустите, блядь!

— Угомонись!

Его потащили за руки. Через дверь, вверх по ступенькам. Сил сопротивляться уже не было. В лицо Петру ударил ветер. Его наконец отпустили, и он привалился плечом к кирпичной стене. Над головой пульсировала трёхцветная иллюминация — газовая вывеска над входом в клуб.

— Всё! — послышался за спиной чей-то голос. — Гуляй!

— Стыдно, блядь! — заголосил другой. — Стыдно отец! Так себя…

И вдруг — тишина. Как будто органы слуха отрубились. Пётр насилу отлепился от стены — его плечо уже начинало примерзать к кирпичу, — сделал несколько шагов в темноту, поскользнулся и упал. Он попробовал встать, упёрся рукой обо что-то склизкое и вновь растянулся на асфальте. Отдышавшись — всё тело болело, как если бы его избивали несколько часов кряду, — Пётр уселся в снегу и провёл ладонью по затылку. По пальцам стекала кровь.

Он набрал побольше воздуха в грудь и поднялся на ноги.

Его покачивало. В лицо хлестал ледяной ветер. Одежда намокла и словно пропиталась кровью. Приятную одурь от коктейлей сменила пульсирующая головная боль.

Пётр сделал несколько шагов и опять привалился к стене. На секунду ему захотелось подобрать какой-нибудь булыжник, выдрать камень из бордюра, вернуться в клуб и проломить лысому верзиле череп. Но сил хватало лишь на то, чтобы стоять на ногах. Он вытащил из кармана смятую пачку, вытряс из неё сигарету и закурил.

— Я ещё вернусь! — бросил Пётр в закрытые двери клуба и побрёл к выходу со двора.

Он зашёл в чёрную арку и остановился. В лицо несло смрадом — блевотиной и мочой. Снег кружился в воздухе, как пепел. У стены, уткнувшись лицом в колени, сидел костлявый парень — без куртки, в одной рубашке с разорванным воротником.

— О, как! — выдохнул Пётр и остановился.

Где-то далеко, в другом квартале, послышался истошный вопль полицейской сирены. Пётр затянулся и кинул себе под ноги сигарету. Та пшикнула и погасла.

— Ты живой вообще? — Он наклонился к пареньку. — Тебя тоже эти мрази вытолкали?

Парень не шелохнулся. Пётр схватил его за волосы и приподнял голову. Парень застонал, но так и не открыл глаз. На его подбородке и разорванном воротнике желтел подсохший след от рвоты.

— Мудила! — сказал Пётр. — Ты же замёрзнешь на хер!

Он отпустил голову парня, и та безвольно упала ему на грудь. Пётр подул в окоченевшие ладони, сделал пару шагов, поскользнулся и снова чуть не упал. Он упёрся рукой в стену, решив постоять немного, чтобы отдышаться, но ноги у него начали подгибаться и, выругавшись, он уселся в снег рядом с пьяным парнем.

— Мудила. Ты же замёрзнешь на… — пробормотал Пётр и уткнулся лбом в сложенные на коленях руки.

Он падал сквозь бесконечный бетонный коридор, на стенах кривлялись китайские каракули, выведенные свежей пахучей краской, света не хватало на то, чтобы разогнать обступающие его тени, и в то же время вспышки от газовых ламп обжигали глаза. Иероглифы становились всё более вычурными и яркими, Пётр пытался рассмотреть их получше, но они тут же превращались в уродливые потёки грязи. Пото́м свет закончился, погасла последняя лампа, и его оглушила темнота.

Пётр открыл глаза. Голова кружилась так, словно он и правда падал через раскрашенный коридор. Тёплый ком поднялся по горлу. Пётр согнулся, как от удара в живот, и его вырвало — вспененной, режущей нос желчью. Он обхватывал себя руками, сдерживая рвотные спазмы.

Наконец его отпустило, он измождённо откинулся назад, ненароком стукнулся головой о стену, поморщился и пригладил волосы на затылке. Снова пошла кровь.

Хлопнула дверь. Послышались чьи-то шаги — быстрые и резкие. Девушка в коротком пальто шла к выходу со двора, засунув руки в карманы. Длинные чёрные волосы выбивались у неё из-под шапки. Пётр присмотрелся.

Нет!

Он замер, приоткрыв от удивления рот.

Призрак.

То же худое лицо, тонкие губы, большие тёмные глаза. Она прошла мимо, поскрипывая тяжёлыми бесформенными ботинками по снегу, и даже не взглянула в его сторону.

— Стой!

Пётр встал, придерживаясь за стену, но девушка только ускорила шаг.

— Подожди! Как ты здесь…

На секунду Петру почудилось, что на голове у него шлем из витой проволоки, а всё вокруг застилает густая синева.

— Да постой ты!

Девушка вышла со двора и исчезла. Пётр заковылял вслед за ней. Темнота, скопившаяся под аркой, вытолкнула его на улицу. Он стоял, прижимая руку к боку, и озирался.

Ветер теперь дул в спину, подталкивая вперёд.

Девушка не успела уйти далеко. Пётр увидел её в свете фонаря, который выхватывал из сумрака её тщедушную, разбитую холодом фигурку.

Прихрамывая, он направился за ней.

Он шёл быстро, как мог — и неумолимо отставал. Ноги заплетались. В боку кололо. Понимая, что не поспевает, Пётр обессиленно привалился к фонарному столбу.

— Стой! — прокричал он, надрывая голосовые связки. — Ты — призрак! Тебя не может здесь быть!

Девушка остановилась. Она распрямила плечи и обернулась. Их разделяло уже с полсотни метров, Пётр с трудом мог разглядеть её лицо, но ему показалось, что она улыбнулась — одними губами, как Синдзу. Пото́м повела плечами от холода, поправила пальто и шагнула в темноту.

## ЧАСТЬ ВТОРАЯ

## 1

Проснулся Пётр в поту. Он лежал в одежде поверх одеяла, сложив на груди руки, как труп. Грязные ботинки валялись на полу. Пахло кровью и рвотой.

За окном разгорался день. Свет пробивался сквозь приоткрытые шторы, ложился ровными полосами на пустые стены. Доносился сдавленный визг полицейской сирены — он преследовал Петра с тех пор, как того отстранили от службы.

Пётр сел на кровати. От собственного запаха мутило. В подушку въелось пятно от запёкшейся крови. Руки были в ссадинах и ушибах.

Все события минувшей ночи смешались в один бессмысленный кошмар. Пётр не помнил даже, как добрался до дома. По полу, через всю комнату, тянулись подсохшие следы от ботинок.

Пётр вышел в гостиную, покачиваясь, как пьяный. Он и был пьян — сна не хватило, чтобы протрезветь. Он стащил с себя грязную куртку и свитер. Теперь кожу на плечах раздирало от холода. Вся квартира промёрзла, радиатор вновь отрубили. Пётр пощёлкал кнопкой на стене, потолочная лампа так и не загорелась. В ванной шла только холодная вода. Как будто весь дом отключили от муниципальной сети, решив, что живых здесь уже не осталось.

Принимать ледяной душ он не решился. Просто подставил голову под струю воды в раковине, смыл засохшую кровь и грязь, обмотался полотенцем и вышел, прихрамывая, из ванной. В боку всё ещё кололо, но боль стихала, напоминая о себе, когда он делал резкие движения. Есть не хотелось. Пётр заставил себя проглотить половину последнего рыбного брикета — холодного и жёсткого, как перемороженный полуфабрикат. Микроволновка тоже не включалась.

Пётр сидел на кухне, перед окном, и думал о том, что начнёт твориться вечером, когда упадёт температура. Кусочки льда от рыбного брикета скрипели у него на зубах. На кухонном столе валялся дзынь. Пётр поднял его, повертел в руках, потрогал кнопки. И тут же представил Синдзу, черноволосую и худую. Как она обернулась на его крик. Как сверкнули её нечеловеческие глаза.

Кристалл по-прежнему лежал в стакане с водой. Пётр вытащил его двумя пальцами, отряхнул, положил на стол. Нагреть воду он не мог, но всё равно надел дзынь и нажал синюю кнопку на забрале.

Прошла авторизация. Синдзу, как и в прошлый раз, появилась у плиты — только теперь она смотрела ему в глаза. Пётр коснулся другой кнопки на шлеме. Рядом с головой Синдзу вспыхнули рубиновые буквы:

«Запись».

— Чья у тебя внешность?

— Ты вернулся! — Синдзу нежно улыбнулась.

— Ответь на вопрос. Пожалуйста. Всего один вопрос.

Пётр сжал кристалл в дрожащей руке, надеясь, что тепло его тела поможет призраку продержаться хотя бы минуту.

— Я люблю отвечать на вопросы!

Синдзу наклонилась к Петру — и тут же раздвоилась. Прежняя Синдзу неподвижно стояла с мёртвой улыбкой, тогда как новая копия неестественно сгорбилась, прорастая сквозь застывшее тело.

— Вот блядь! — Пётр потёр в ладонях кристалл. — Ты смоделирована? Или создана на основе живого человека? Чья у тебя внешность? Ты не выглядишь, как твоя хозяйка!

— А я — не она! — Синдзу подалась в сторону, к окну, оставляя в воздухе десятки своих отражений, как раскадровку движений. — Я — не Пан-Йон. Я — Синдзу.

— Есть ли человек с такой же внешностью, как у тебя?

Синдзу ничего не ответила. Она вздрагивала, как испорченное изображение. Половина её бедра проваливалась в кухонный стол.

## 2

Начинались сумерки.

Снимок Синдзу вышел нечётким, как фотография с потерянным фокусом. Лицо её едва проступало сквозь давящую синеву, и она действительно ничем не отличалась от бесплотного, тающего в подкрашенном сумраке призрака.

Поисковый анализатор мог не сработать. Пётр включил на пинге голографический режим, авторизовался в глобальной сети, и через секунду аналитический робот выдал результаты поиска по снимку.

Девушка на фоне синего занавеса. Привидение из какого-то фильма. Густо-синее безоблачное небо над морем — яркое и ненатуральное, как на картинах маслом.

Пётр просматривал мерцающие снимки. Пинг издал сердитый гудок. Над веером залитых синевой картинок появился мигающий красный огонёк и надпись:

«Критический сбой аккумулятора».

Пётр выругался.

Он обвёл на снимке лицо Синдзу в надежде, что это поможет анализатору, и уточнил условия поиска — только фотографии людей, никаких пейзажей. Поисковый робот задумался, пинг вновь стервозно заверещал, предупреждая о проблемах с аккумулятором, и над кухонным столом развернулась новая колода картинок.

Бессвязные фотографии из синьки, которые могли храниться на серверах десятки лет, аккуратно подрихтованные портреты из сотен резюме… Пётр нетерпеливо отбрасывал просмотренные снимки. Красный огонёк над столом раздражающе мигал.

Пётр вздрогнул и ткнул пальцем в маленькую тёмную фотографию. Фотография на секунду зарделась — точно сгорела в испорченном проявителе, — и увеличилась в размерах. Над столом появилась девушка с чёрными волосами. Она стояла, сцепив на груди руки, и надменно улыбалась в камеру. Обычный блуждающий по сети снимок. Никакой информации — ни имени, ни почтового адреса, ни даже метки системы геолокации. Только дата и время. Снимок загрузили в синьку больше года назад. Девушка стояла посреди муаровой темноты, разреженной по краям картинно угасающим светом. Значит, весь задний план стёрли перед загрузкой, заменили искусственным фоном. Кто угодно мог найти снимок и использовать его при создании призрака, если не хотел общаться с собственным двойником или с собранной в электронном конструкторе моделью.

Это тупик.

Пётр вздохнул, устало потёр лицо, но тут же резко поднял голову, ухватил голографический снимок улыбающейся девушки за край и скинул его анализатору.

Поиск по новым данным.

Пинг сердито загудел. Красный огонёк — оповещение об ошибке — истерично забился над головой Петра.

Поисковая машина думала несколько секунд. Пинг работал на последнем издыхании. Наконец перед Петром появилась очередная коллекция фотографий. И с самой первой на него смотрело пугающе знакомое лицо. Пётр потянулся к снимку.

Пинг издал протяжный гудок и отключился.

— Блядь! — Пётр ударил ладонью по столу.

Он несколько раз ткнул пальцем в экран, но пинг так и не заработал.

На улице пошёл серый снег.

Казалось, плотная пелена пыли, нависающая над старыми домами, осыпа́лась на мёртвые кварталы, как радиоактивные осадки. Ветра не было. За окном стояла тишина. Где-то вдалеке, над тёмными, размытыми в снежном тумане силуэтами пятиэтажек, прорезались длинные прожекторные лучи, метнулись в сторону, пытаясь выхватить что-то в стоящем над городом чаде, а пото́м снова погасли, упали в темноту.

Поганки.

Пётр встряхнул мёртвый пинг в руке — ничего. Несколько раз ударил пальцем по экрану — так сильно, что повидавшее виды устройство жалобно затрещало. Послышался протяжный гудок, как оповещение об ошибке, и лицевая панель пинга тускло засветилась.

«Процедура восстановления после сбоя».

Пётр ждал. Через несколько секунд на экране возник сверкающий логотип Сень-ши.

— Слава богу! — выдохнул он.

Найденный снимок остался на диске. Пётр отправил его поисковому анализатору, и тот мгновенно построил галерею картинок.

На самой первой была Синдзу.

Она сидела в невзрачном кафе и смотрела, прищурившись, в объектив — как если бы фотограф сказал ей что-то такое, чему она никак не могла поверить.

Поисковый робот выдернул снимок из какого-то шарда. «Xīngxì». Название ничего Петру не говорило. Он открыл профиль, из которого была взята фотография, но тот оказался пустым. Пользователь заполнил лишь одно поле. Сетевое имя, «MyPerennialBody».

Пётр выругался. Он собирался уже свернуть шард и вернуться к другим снимкам, как вдруг заметил иконку в виде двух шарообразных голов, корчащих карикатурные рожи. Сервис мгновенных сообщений. На лбу у Петра выступил пот.

Он закурил — руки снова тряслись — и стал надиктовывать сообщение:

— Здравствуйте! У меня есть важная…

Электронный корректор тут же заменил его слова ворохом кривляющихся смайликов.

— Что за херня! — процедил сквозь зубы Пётр.

Перед ним возникло изображение коробки без дна, из которой посыпалось цветное конфетти.

— Стоп! — Пётр взмахнул рукой. — Режим официальной переписки! Заново!

Иконки исчезли. Пинг ждал.

— Здравствуйте! — начал Пётр. — Я из полиции… Нет! — Он качнул головой. — Заново!

Появившиеся слова растаяли в воздухе. Пётр закурил.

— У меня есть важная информация. Я нашёл кристалл. В кристалле — вы. Вернее, ваш образ.

Пётр замолчал, раздумывая, стоит ли сообщать, что он работает в службе контроля. От сигаретного дыма пощипывало глаза.

— Нам нужно встретиться. Выберите любое удобное вам место и время.

Он задумался, пыхнул сигаретой.

— Отправить! — скомандовал он, и сообщение картинно взлетело к потолку.

Теперь оставалось лишь ждать. Она могла не ответить. Возможно, девушка давно отключилась от шарда, отменила подписку на сообщения. Возможно, она понятия не имела, что стала прообразом для чьего-то электронного двойника.

Пётр метнул недокуренную сигарету в раковину.

Послышалась звонкая переливчатая мелодия.

— Получ-чено н-новое со-общение! За-ачитать?

— Давай!

— Со-общение от май пер-ре…

— Открой!

Робот заткнулся, и перед Петром развернулось белое полотно с текстом:

«Ты нашёл кристалл Лизы? Что с ней?»

Пётр уже раздумывал над ответом, когда надрывно весёлый робот шарда перебил его мысли:

— Получ-чено н-новое со-общение!

— Выводи на экран!

Перед Петром возник ещё один лист с текстом:

«Ой! А ты кто?»

Отвечать что-нибудь идиотское, в стиле «я — друг» не хотелось. Скрывать, что он работает — или, по крайней мере, работал — в СК уже не имело смысла. Он активировал режим ручного набора текста и напечатал на появившейся на столе клавиатуре:

«Я работаю в полиции. Здесь не очень удобно обсуждать детали. Но нам нужна твоя помощь. Мы могли бы встретиться?»

Через несколько минут пришёл ответ:

«Что с Лизой?»

«Этот чат даже не зашифрован», — набрал Пётр, хотя понятия не имел, шифруются ли сообщения в шарде. — «Мы можем встретиться? Я всё объясню».

«Ты не хочешь говорить, что случилось с Лизой», — прочитал он ответ. — «Я не буду с тобой встречаться».

Пётр вздохнул, налил водки, выпил.

«Лиза мертва», — написал он.

Ответа он ждал долго. Тусклый экран пинга почти не давал света. К Петру вплотную подбиралась темнота.

— Получ-чено н-новое… — закрякал робот шарда.

«Давай встретимся», — прочитал Пётр. — «Через два дня».

Сообщение завершалось изображением радуги из трёх переходящих друг в друга цветов.

«Хорошо», — ответил Пётр. — «В котором часу?»

## 3

— Слушь, пойдём! Кончай уже! — заныл Вик.

Они стояли у входа в дешёвый бар, рядом с загаженной урной. Вик — затолкав руки в карманы, спрятав подбородок под воротник застёгнутой до горла куртки.

— Я щас себе все яйца отморожу!

— Ладно, ладно! — Пётр сбил щелчком тлеющий уголёк с сигареты и послал погасший окурок в урну. — Пойдём.

Вик распахнул настежь входную дверь, и та ударилась ручкой о стену. Человек за ближайшим столиком бросил в их сторону недовольный взгляд.

— Хватит холод-то впускать!

— Чё сказал? — взвился Вик.

Но Пётр настойчиво потянул его за плечо, к столику у стены, где их дожидались две банки порошкового пива.

— Спокойнее. Хватит к людям приставать.

— Да чё? Он сам же…

Но воинственный запал Вика быстро вышел. Он махнул рукой — дескать, хер с ним, — почесал на подбородке седеющую бороду и приложился к банке.

Бар — один из немногих на окраине, работающих, несмотря на отключения — заполняли посетители. Все столики — высокие, без стульев, как в дешёвом кафетерии — были заняты. Из напитков предлагался только порошковый «Хунхеву», да и тот втридорога. Зато в баре горел свет, работало отопление, а отделанные под кирпич стены с разномастными чёрно-белыми снимками — стиль ретро, как шутил Вик, для стариков — создавали некое подобие уюта посреди застилающей окраины города ледяной темноты.

— В следующий раз один смолить пойдёшь! — проворчал Вик.

— Чего это ты такой нежный стал?

— Да блядь! — Вик качнул головой. — Отопления нет! Уж кости лопаются! Сплошной холод! Везде! Тут вконец охереть можно! Они как нарочно со свету нас сжить хотят, суки эти!

Говорил он громко, и на них косились.

— Ладно, спокойнее. У всех так.

— Да уж! — Вик хитро, с прищуром взглянул на Петра. — А ты так и молчишь, кто тебе по куполу заехал. Куролесишь без меня?

— Ничего интересного. Упал.

— Упал? Скока ж ты выпил?

Вик опёрся локтями о столик, тот покачнулся, и банка Петра чуть не слетела на пол.

— Много, — вздохнул Пётр, подхватив пиво. — Сокращение отмечал.

— Вот ведь суки! — Вик посмотрел куда-то в сторону, в собирающийся по углам мрак. — И ничего не говорят же! Ведётся расследование. Ждите. Ждите, блядь, когда там этот, как его…

Он не договорил и допил залпом банку.

— Пойду ещё возьму.

— Давай, — кивнул Пётр.

Вик поплёлся к задёрнутой тенью стойке, проталкиваясь через обступающих столики людей. В помещении было тепло, повсюду расставили отопители, похожие на высокие напольные лампы, светящие калёным красным светом, от которого болят глаза. Но никто из посетителей не решался снять куртку.

Пётр прихлебнул пиво. «Хунхеву» был лёгким и водянистым, хмельная горечь не чувствовалась — пиво отдавало тиной, как вода из канализации. Пётр покрутил в руках аляповатую зелёную банку. Название было отпечатано жирными рубиновыми буквами, напоминающими о сообщениях в дзыне.

Вик вернулся к столику с двумя банками.

— Вот и чё теперь? — продолжил он. — Чё мы не так сделали, а?

— Мы с тобой уже обсуждали это. — Пётр устало привалился спиной к стене. — Чего мы вообще должны были сделать? Парень с шунтом откинулся. По ходу, из-за шунта. Вот они там и задёргались.

— Это ведь всё крысы эти, из Хуй-Сьян! — Вик сплюнул и вытер рукавом губы. — Ищут, чем жопу прикрыть. Ты знаешь, чёт мне вот совсем, блядь, не хочется, чтоб мной чью-то жопу прикрывали!

— Судя по всему, одной твоей жопой дело не обойдётся.

Вик выругался и угрюмо замолчал. Пётр потёр глаза. Ламповый отопитель бил в лицо. На лбу выступил пот, глаза разболелись от напряжённого красного света. Вик стоял, сгорбившись, как старик, и сцарапывал ногтем иероглифы на банке.

— Ты знаешь, — вдруг заговорил он, — а я ведь заходил в отделение вчера.

— И чего там?

— Да чего… — Вик оставил в покое банку. — С Аллкой поговорил. Она ж бабёнка такая, всё всегда разузнать пытается. Хлебом её не корми…

— Так и чего?

— Говорит, ещё двух мерзляков с шунтами нашли. Там неясно, конечно, чё да как. Никакой херни, вроде, как у нас с той девкой, не было. Просто два мерзляка. Оба с шунтами. Разные патрули причём.

— Нашли за кольцом, надо полагать?

— А то! Не в центре же.

— Это нам на руку, скорее всего.

Пётр отхлебнул пиво — резким, глубоким глотком, как водку, не различая вкус.

— Я вот тоже так думаю. Столько мерзляков с шунтами повалило! И всё за последние время. Совпадение, скажешь?

— Они явно так и попробуют это представить.

— Кто? Хуй-Сьян эта? Чё это за совпадения такие? Раньше ваще такого не было!

— Они уж чего-нибудь да придумают. А может, и наши постараются.

— Край?

— Да хотя бы. — Пётр пожал плечами. — Всё зависит от того…

— Кого они там нашли. Шпану какую или…

— В общем, нам ничего не остаётся, кроме как наслаждаться внеурочным отпуском и ждать.

— На хуй такой отпуск! — выдал Вик, как тост, и встряхнул банку с пивом.

— Да уж! — Пётр снова сощурился и прикрыл ладонью глаза. — Всё сошлось. И отключения эти. — Он взглянул на Вика. — Мне бы перекурить.

— Ох ты ж, мать твою! — Вик потёр раскрасневшееся лицо. — Сколько можно?! У тебя там моторчик ещё не охерел от такого курения?

— Пойдём! — Пётр толкнул Вика в плечо. — Мне одному скучно.

Мягкий сумрак на улице действовал успокаивающе, глаза перестали болеть, а прорезающийся сквозь одежду холод мгновенно выветрил хмель после вонючего пива. Пётр закурил. Вик стоял рядом с урной, обхватив себя за плечи и сверлил его взглядом.

— Дай мне тож тогда!

— Ты же не куришь!

— Курю — когда хочу! — заявил Вик. — А не хочу, блядь, не курю! В отличие от тебя!

Он взял сигарету, как косячок, спрятав её в ладони, и наклонился к огоньку.

— Вот так и скурвишься с тобой!

— Угу.

Вик закашлялся — всё лицо его было в дыму — и похлопал себя по груди.

— Слушай, ты извини за тот раз-то, — начал он. — Я тогда слегка так… сорвался. Сам не знаю, чё такое нашло на меня.

— А когда ты набраться-то так успел? — спросил Пётр, затягиваясь. — Нормальные же вроде приехали.

— Да я таблеточку принял для храбрости. Решил, так сказать, заполировать. А оно вон как вышло.

— Чего за таблеточка такая?

— Да так.

Вик подул на сигарету, распаляя её тлеющий кончик, словно хотел, чтобы та догорела побыстрее.

— И этот человек советует мне бросить курить! — усмехнулся Пётр.

Вик вздохнул.

Из-за закрытой двери доносились приглушённые голоса. Люди в баре пьянели и говорили с надрывом, перекрикивая друг друга.

Пётр курил, вглядываясь в окружающий их мрак.

— Пойдём, а? — Вик отбросил сигарету в темноту.

Они вернулись в бар.

Вик присосался к банке с ободранным названием, глотая так судорожно и жадно, будто умирал от жажды. Пётр тоже пригубил пиво. Привкус тины оседал на нёбе. Пара банок — и он как затхлой воды наглотался. К тому же эта бурда почти не пьянила.

— Чё, водочки не хватает? — осклабился Вик, сминая пустую банку.

— Не отказался бы.

— Лан, пока ты сачкуешь, я… — и Вик открыл вторую банку.

— У меня эта пивная моча уже поперёк горла стоит, — скривился Пётр.

— Да я чё, думал пузырёк взять, вот только…

— Нет, правильно, что не взял. Сегодня разгрузочный день.

— Разгрузочный… — Вик оглянулся, от гомона в баре болела голова. — А моя бывшая… я не рассказывал, не? Ей из-за этих отключений конкретно так башню срывало! Говорит, значит, если чёт не видишь…

— То этого и нет. Ты уже раза три об этом рассказывал.

— Да? Лан тогда.

— А чего произошло-то с ней?

— В смысле?

— У неё психоз был, как я понял? А дальше как? Шунт отключили?

— А хер его знает, как там дальше! — Вик нервно почесал бороду. — Она совсем с катушек слетела. Забрали её кароч. Вот и всё.

— Так ты женат ещё официально?

— Уже нет. — Вик стиснул в руке банку, и та выплюнула из прорези сгусток мыльной пены. — Я лет пять назад навещал её — так лучше б не ходил. Она охерела окончательно. То узнавала и на шею кидалась, то ваще меня не видела. Шунт у неё тогда ещё работал, не стали отключать почему-то. Щас уже — хуй знает, как.

Пена стекала у Вика по руке.

— Щас да, ваще хуй знает. Тогда-то она тут, в четвёртом была, в четвёртом тогда отключений не было. А пото́м…

Вик вдруг прижал ладонь к груди и посмотрел влажными глазами на Петра.

— Слушь, я на самом деле и не помню, чё пото́м. Ваще не помню.

— Как это?

— Да вот так! Как отрубило на хер. Помню, лет пять назад ещё ходил к ней. А пото́м темнота. Как будто эта…

Вик покосился на смятую банку, положил её на столик и вытер о штанину руку.

— В четвёртом никакой больнички той нет уже, всё заброшенное на хер. А куда их там перевели или не перевели — хуй знает. Как будто это — просто исчезла она.

— Да как так можно-то? — Пётр уставился на Вика. — А поискать? В пинге том же?

— А чё в пинге? Смотрел я, нету там ни хера. Как будто вычистили всё на хер. Как будто ничего и не было, бля. Никакой больнички этой. Но я сам должен помнить. Самому нужно теперь…

Вик сбился и замолчал, потеряв интерес даже к пиву.

Что-то громко щёлкнуло, как огромное переводное реле. В баре мгновенно отрубился весь свет. Погасли и ламповые отопители. Кто-то завопил — визгливо и ненатурально. Пётр тут же подумал о жене Вика, которая боялась темноты, а пото́м сама в ней и сгинула.

Послышались возмущённые возгласы. Вспыхнули экраны пингов, осветив искажённые лица.

— Да какого?!

— Включите!

— Что здесь, на хер, творится?!

Петра происходящее не удивляло. Наверное, отказали генераторы. Или в очередной старой батарее вышел заряд. Он глотнул пива, которое почему-то уже не казалось таким мерзким на вкус.

— Это нам так не везёт, или чё… — подал голос Вик.

Он тоже полез в карман и вытащил потрёпанный пинг.

— Свет-то — не проблема, — сказал Пётр. — А вот стенки тут тонкие, тепло быстро выйдет.

В синих всполохах от горящих вразнобой экранов, пытавшихся перекричать друг друга, метались чьи-то бешеные тени.

— Тепло верните! Вы чё?! — заорали Петру в ухо.

Никто не отвечал. Никто не обещал, что свет и отопление сейчас включат.

— Думаю, ловить нам здесь больше нечего, — сказал Пётр.

— Согласен.

— Пошли.

Они стали проталкиваться к выходу. Пётр отпихнул кого-то локтём, и ему ударили в спину кулаком. Вика едва не сбили с ног. Вывалившись из бара, они рассмеялись.

— Они там чё, — фыркнул Вик, — так и будут торчать? Думают, им щас тепло дадут, да?

— Ладно, валим отсюда.

Они быстро зашагали вниз по улице, к трубе. Ветер дул в лицо, и Вик шёл, сгорбившись, обнимая себя за плечи.

— Чего-то я тебя не узнаю, — сказал Пётр. — С каких пор это ты мерзляком стал?

— Мерзляком, блядь! Сам ты…

— Но вроде холода ты раньше не боялся.

— Раньше… То раньше. А сейчас доконали.

— Кто доконал?

— Да все доконали! Ещё пару дней без тепла…

Вик закашлялся.

— Ещё пару таких дней, — сказал Пётр, — и мы все откинемся. Хотя, может, они того и добиваются.

— А то! Суки недоделанные! — Вик похлопал себя кулаком по груди. — Поганки-то у этих крыс ебучих работают бесперебойно! Это только у нас старая сеть! Старая, ебать, сеть! Так реально сдохнуть можно!

— Можно.

— Мы, кстати, это, — Вик заговорил тише, — продолжать-то будем? Есть тут ещё одно местечко. Не знаю, как оно щас, но там тоже может быть…

— Далеко?

— Да не, — Вик захлёбывался от холода, — пару станций. А чё делать-то? Тепла ж нет, хоть согреемся.

— Согреемся, ага, — сказал Пётр, пряча лицо от ветра.

## 4

Пётр проснулся на диване. Рядом с ним, на подушке, валялся дзынь. Он не помнил, как включал его — кристалл всё равно едва работал, — однако от мысли, что он, пьяный, разговаривал с призраком, у него похолодело в груди.

Пётр сел на диване и прижал ладонь ко лбу. Голова раскалывалась. Хотелось снова лечь, однако что-то настойчиво, с нервным упорством, пробивалось к нему сквозь окружающий туман, сквозь головную боль и тошноту.

В дверь стучали.

Пётр насилу заставил себя подняться с дивана. На нём была вчерашняя, пропахшая по́том одежда. На полу валялась треснувшая бутылка из-под водки.

— Кто там? — крикнул Пётр, уставившись на дверь так, словно она вот-вот могла раствориться в воздухе, как в виртуальном пространстве.

Вместо ответа опять постучали. Пётр привалился плечом к двери и повторил:

— Кто там?

— Это я! — послышался женский голос. — Ты не отвечал…

Пётр открыл дверь. Женщина в вязаной шапке. Он даже не смог её сразу узнать.

Алла.

— Боже мой! — прошептала она. — С тобой всё в порядке? Ты выглядишь, как…

На ней была знакомая искусственная шубка, слишком холодная для промозглой осени. Алла зябко пожимала плечами, разглядывая Петра.

— С тобой всё в порядке? Ты на звонки не отвечал, а я слышала, что у вас на районе отопление отключили. Вот я и…

Она вздохнула. Пётр стоял, не двигаясь, придерживая непомерно тяжёлую, свинцовую дверь.

— Я не вовремя?

— Нет, нет, всё нормально. Просто тяжёлое утро. Или который там…

Пётр покосился в окно, но по тусклому серому небу было невозможно определить время суток.

Алла мялась на пороге.

— Проходи! — Пётр отступил от двери. — Извини, я немного не в себе.

— Да уж…

Алла зашла, увидела пустую бутылку на полу и качнула головой, но ничего не сказала.

— Адрес в личном деле посмотрела?

— Да. Не стоило? Просто отключения, а ты…

— Нет, чего ты. Напротив. Спасибо, что зашла.

— У тебя же тут и правда северный полюс! Б-р-р-р! Как ты вообще держишься?

Алла посмотрела на Петра. Из-за разношенной вязаной шапки он никак не мог избавиться от чувства, что в гости к нему пришла другая, лишь отдалённо похожая на Аллу женщина.

— Как-то держусь.

Пётр только что заметил в её руке пластиковый пакет. Алла пошуршала пакетом, заглянула в него, словно сама забыла, что взяла.

— Я тут чай принесла травяной. Из старых запасов. Он полезный очень. И после этого дела хорошо помогает.

Она подмигнула Петру и наконец сняла вязаную шапку. Её подкрашенные волосы с ненатуральной химической завивкой рассыпались по плечам, и в этот момент она превратилась в самую обычную Аллу, которая принимала у них с Виком чёрные жетоны.

— Электричества нет, так что чай, увы…

— Как нет?

Алла случайно зацепила ногой пустую бутылку, и та с ритмичным стуком покатилась по ламинату. Пётр подхватил её, поставил у стены.

— Я бы тебе предложил чего-нибудь выпить, но…

— Вчера же говорили, что электричество должно быть везде! Там авария какая-то на подстанции произошла, но обещали всё быстро починить. Отопление тоже скоро. Правда…

Алла резко замолчала. Можно было подумать, она намеревается пересказать статистику из новостей — количество замёрзших во время отключения.

— Да не дали ничего. — Пётр пощёлкал кнопкой на стене.

Потолочная лампа зажглась и погасла.

— Вот! — оживилась Алла. — А ты говоришь…

— Наверное, ночью… — Пётр нахмурился, дзынь лежал на диване. — Когда я спал.

— Да-да. А где тут у тебя..?

— Там. — Пётр махнул рукой в сторону кухни. — Давай я…

— Я сама. Ты сядь, посиди. На ногах не стоишь.

Пётр не стал спорить.

Алла зашла на кухню. Пётр свалился на диван, чуть не раздавив дзынь, и, чертыхнувшись, отшвырнул его на стол. Дзынь брякнулся о столешницу. Примотанная к затылку батарея немощно свесилась на проводах.

— Слушай, — послышался голос Аллы, — а тут штука эта, как её, серебристая, с клювом…

— Диспенсер? Он сломался давно.

— А как ты воду разогреваешь?

Алла вышла в гостиную, сцепив на груди руки.

— Микроволновка же работает.

— В микроволновке?

— Да. А чего?

Теперь внимание Аллы привлёк дзынь. Она быстро взглянула на него и тут же отвела глаза, как будто излишнее любопытство противоречило каким-то невнятным правилам этикета.

— Тебе помочь? — спросил Пётр.

— Не, я сама. Микроволновкой-то я уж умею пользоваться, — и Алла вновь ускакала на кухню.

Пётр расслабленно вытянул ноги и закрыл глаза. Горло едва не кровоточило от жажды, но идти на кухню не было сил. Головная боль, к счастью, затихла — по крайней мере, пока он сидел, развалившись, стараясь не двигаться. С улицы донёсся чей-то вопль. Пётр вздрогнул, но так и не поднялся.

Через пару минут появилась Алла с двумя дымящимися чашками.

— Ты выпей чая. Лучше станет.

Пётр переместился за стол и с сомнением посмотрел в свой чай.

— Как же холодно! — сказала Алла. — Как ты вообще здесь спал? Так и околеть можно!

— Не помню, как спал.

Пётр обхватил чашку с чаем, и та показалась ему лишь слегка тёплой.

— Сильно выпил вчера? Нельзя же так. Можно вообще не проснуться.

Пётр молчал.

— У тебя, кстати, радиатора-то нет электрического? Так бы включал, когда отрубают. Хоть какое-то…

— Был у меня радиатор раньше, — сказал Пётр. — Продал, когда меня пару раз вообще на хрен за перерасход отключили. Да и толку от него на такую квартиру? К тому же тепло они последнее время очень метко отключают. Аккурат со всем остальным. Чтобы, видимо, точно все передохли.

Алла покачала головой.

— Я тебе звонила, сообщения писала.

— Пинг, может, не работал, он глючит последнее время. Ты давно звонила?

Пётр пригубил чай — водянистый и горький. Он поморщился и отставил чашку.

— Пей, пей! Это же лекарство.

— Как на работе дела?

— Ещё парочку нашли с этими штуками в голове, но уже без таких приключений, как у вас с Виктором. А так — тихо. Мне, по крайней мере, не объясняют ничего. Да и кто я такая, чтобы мне объясняли? Хотела вот узнать, когда вас вернут-то, патрулей же не хватает. А они…

Алла сидела, вцепившись в остывающую чашку. Её губы были синими от холода.

— Значит, не получал сообщений-то? Ну да, не получал. Понятно.

Она собиралась сказать что-то ещё, но лишь поморщила губы.

— Говорю же, пинг глючит последнее время, — объяснил Пётр. — А вчера перебрал малость. Так, а чего делать-то? Холод, работы нет.

— Водка ж не согревает. Как раз напротив. Так и околеть можно!

— Не проснуться, да. Ты говорила.

— И чего, так вот целыми днями сидишь здесь?

— Почему целыми днями? Вчера с Виком встречался.

— С Виком? Вот ведь козёл такой! — всплеснула руками Алла.

— Почему?

— Мог бы и мне написать, что ты нашёлся. Я ж ему говорила, что дозвониться до тебя не могу. А тут отключения, тепла нет. И холод такой… Эх, Вик! Значит, вчера с ним водкой согревался?

— Поначалу.

Пётр сидел, уставившись в чашку.

— Понятно. А что, чай не нравится? Вкус необычный, конечно, но он полезный.

— Да мне бы воды хлебнуть. — Пётр заскрипел стулом, пытаясь подняться.

— Я принесу! — опередила его Алла.

И тут же юркнула на кухню.

— У тебя нет в бутылках? — спросила она из-за стены.

— Нет, закончилась. Просто налей из-под крана.

Вскоре Алла вернулась с наполненным до краёв стаканом воды. Пётр вдруг подумал, не тот ли это стакан, в котором он кипятил воду для кристалла.

— Вредно воду из-под крана пить. Она вон мутная вся. Может, погреть в микроволновке?

— Холодной. Мне — холодной.

Алла села рядом.

— А это ничего, что я пришла? Тут просто отключения были, а ты не отвечал, вот я и решила… Так странно, — она потёрла плечи, — кажется, в доме ещё холоднее, чем на улице. Разве может такое быть?

— Да не! — Пётр несколькими глотками осушил стакан, встал и приложил ладонь к радиатору у окна. — Тут хоть ветра нет.

Руку обжигало холодом.

— Это да.

— Я рад, что ты пришла. — Пётр вернулся за стол. — Жаль, что я сегодня такой. Как-то не ожидал, что будут гости.

Алла кивнула, пригубила чай и показала на дзынь.

— А это что за штука такая, если не секрет? Мастерил чего?

— Это, — Пётр задумался, решая, как назвать купленное им устройство, — шлем виртуальной реальности.

— Что? — Алла вытаращила глаза. — Какой реальности? А, погоди! Это то же самое, что и шунт, просто на голову его надо надеть, и всё, да?

— И да, и нет. Шунт не заменит, конечно. В порталы заходить нельзя.

— Так это для того кристалла? О котором ты спрашивал? Расследуешь?

— Расследую — сильно сказано. Пытаюсь время убить, пока на работу не вернули. Если вернут, конечно.

— И как? — Алла коснулась скрученной в узлы проволоки пальцем, дзынь покачнулся, и криво примотанная батарея затряслась на цветных жилках. — Работает?

— Не особо. И сейчас, извини, не хотелось бы его включать. У меня и так, — Пётр посмотрел на пустое небо в окне, — не хватает чувства реальности.

— Ладно. — Алла тут же сменила тему: — Я, кстати, уверена, вас скоро вернут. Мерзляков с шунтами и без вас вон напривозили, чего тогда к вам такое внимание особое? А патрулей ведь не хватает. Не хватает патрулей же! О чём они там думают вообще?

Пётр улыбнулся. Алла зябко сутулилась, и рыжеватый мех на воротнике шубки щекотал её раскрасневшиеся щёки.

— В отделении хоть топят?

— Топят, конечно. Фургон ваш, кстати, никому так и не дали. Стоит в гараже, вас ждёт.

— Да его, наверное, и взять никто не захотел. Он же разваливается на ходу.

— Думаешь, остальные лучше?

Они замолчали. Чай остывал. Его травяная горечь уже не казалась такой отвратительной, как раньше. Пётр сделал несколько глотков и прикрыл глаза, представляя, что это варево и правда исцеляет — сердце успокаивается, проходят головная боль и тошнота.

— Если сегодня тепло не дадут, заглядывай в гости. Я в смысле, — Алла посмотрела на Петра, стискивая чашку, — погреешься хоть. У меня, правда, радиатор тоже на честном слове, но всё равно не такой дубак, как здесь. И электрический я включаю иногда. Не отрубали у меня из-за этого ничего пока.

— Хорошо. Загляну.

Вечерело. Света в комнате не хватало. Пётр поднялся, опираясь, как калека, о столешницу. Чувствовал он себя, впрочем, получше — то ли и правда подействовал целебный чай, то ли он сам потихоньку отходил от вчерашнего. Он собирался включить свет, но вместо этого подхватил со стола чашку и встал у окна.

Смотреть было не на что. Пустая неподвижная улица. Как и всегда. Вдалеке, над выщербленными стенами пятиэтажек, поднимались широкие, точно дюзы космических кораблей, трубы электростанций, которые опять чадили тяжёлым и чёрным дымом — казалось даже, что небо темнеет, потому что его затягивает отработанный газ.

— Холодный выдался год. — Алла тоже подошла к окну, по-прежнему стискивая чашку, стараясь впитать её уходящее тепло. — Самый холодный на моей памяти. Ведь только начало октября.

— Сейчас с каждым годом будет холоднее.

Градусник, прилепленный к стеклу с внешней стороны, показывал минус тридцать шесть. Пётр даже не был уверен, что тот работает — эта же цифра высвечивалась на нём и вчера, и неделю назад.

— С каждым годом… — Алла взволнованно вздохнула. — Что же здесь будет тогда?

Она рассматривала улицу внизу, тёмную от загаженного снега, хмурилась и вздыхала. Можно было подумать, она ищет что-то — какой-нибудь особенный знак, тайную примету, благодаря которой скоро всё станет таким же, как прежде — ищет, но не может найти.

— Через несколько лет нас всех здесь не будет, — сказала Алла. — Понаедут одни эти… Они как будто сидят там да ждут, пока мы все не передохнем. А сами-то уж они придумают, что тут да как.

— Да никому не нужен этот город, — сказал Пётр.

У окна становилось холодно. Пётр отпил из чашки стынущего чая и вернулся за стол.

— Как же не нужен? У них же эти есть, как их, климатические бомбы! Они же их тут…

— Да какие на хрен климатические бомбы? Откуда ты взяла это? Никто жить тут не будет. Зачем? Всё снесут, понаставят свои поганки. А может, и поганок даже не будет. Никому теперь не нужна эта земля.

— Это наша земля.

Алла села за стол. Пальцы у неё тряслись, как от холода, словно чашка в её руках внезапно стала ледяной.

— Пока мы здесь живём, это наша… — Она шмыгнула носом и отвернулась.

— А дочка ведь на юг уехала? — спросил Пётр. — Ты рассказывала…

— Ага. Она ж у меня умница, красавица. Там такие нужны. Ей разрешение быстро дали, даже года не прошло. Вчера вот с ней говорила…

Алла ссутулилась, обхватив себя за плечи. От окна тянуло холодом.

— Хочешь плед принесу? — предложил Пётр. — Я сейчас…

— Да не надо, я…

Когда Пётр вернулся из спальни, в гостиной уже горел свет. В последние дни он так привык к полумраку, что комната теперь казалась засвеченной, как неудавшийся снимок. Алла прохаживалась рядом со столом.

— Я, пожалуй, пойду. Темнеет уже, скоро такой мороз ударит, еле до дома доберусь.

— Да, быстро сейчас холодает.

— Ты не пропадай! Отвечай на звонки. Скоро, надеюсь, эта кутерьма закончится. Будете с Виком опять…

Пётр бросил плед на диван.

— Хорошо.

— Сам звони, если что.

Пётр открыл ей дверь. Алла попрощалась, коснувшись его плеча. Вышла в коридор. И вдруг остановилась.

— А что всё-таки тогда произошло? — спросила она.

— С тем парнем? Так мы…

— Нет. — Алла отвернулась. — С девушкой, которой Виктор все мозги палкой спалил. Это ведь неправда, что она…

## 5

Пётр пришёл пораньше, но в клуб не заходил. Он присел на скамейку в тени мёртвых деревьев и закурил сигарету. Во дворике было уже темно. В домах, обступающих игровую площадку, от которой остались только перекосившаяся горка да заваленная мусором песочница, не горело, как по сговору, ни одного окна. Над Петром возвышались многоэтажные глыбы темноты, переходившие в чёрное небо. Уличное освещение тоже не работало. Единственным источником света была газовая вывеска на стене дома, да и та лишь выхватывала из сумерек спуск в подвал.

Девушка опаздывала. От холода трясло. Пётр курил сигарету за сигаретой. Несколько раз он вскакивал, приметив знакомую фигуру, но быстро понимал, что обознался. Своего призрака он помнил хорошо. Куда лучше, чем самому бы хотелось.

Девушка пришла на полчаса позже. Пётр заметил её, когда она только появилась у клуба. Арка, совершенно лишённая света, была похожа на чёрную дыру, которая вытянула из дворика весь свет. Девушка мгновенно воплотилась из этой темноты — как электронный призрак. Призраком она и была.

Пётр выплюнул сигарету и зашагал к газовой вывеске, надеясь перехватить девушку у входа. Впрочем, она не спешила спускаться — стояла спиной к свету, из-за чего лицо её казалось чёрным и пустым.

— Опаздываете, — улыбнулся Пётр.

Девушка вздрогнула, придя в себя после непонятного транса, и уставилась на него испуганными глазами.

— Вы не в клубе? Но я…

Она нахмурилась. Между её бровями прорезалась тревожная морщинка.

— Стойте! — Она подняла руку. — Я вас где-то видела! Вы…

Девушка выглядела в точности, как призрак. Те же волосы, глаза, даже тонкая морщинка между бровей. Перед Петром стояла Синдзу — живая, с раскрасневшимся от волнения лицом. В груди у него похолодело.

— Я из эска! — Пётр полез в карман за удостоверением. — Мне нужно с вами поговорить. Мы могли бы найти…

— Нет! — крикнула девушка, и глаза её засверкали. — Я вас вспомнила! Это вы!

На секунду Петр представил, что кожа у неё на щеках расходится, обнажая стиснутые, как от боли, зубы.

— Это вы преследовали меня ночью! — Девушка попятилась в арку, в темноту. — Оставьте меня в покое!

— Успокойтесь! Я из эска, я хотел просто поговорить. Вы действительно видели меня несколько дней назад. Это было, — Пётр кашлянул, — недоразумение.

— Недоразумение?

— Да. Мы можем где-нибудь поговорить? Выбирайте любое место. Я…

— Любое место?

Девушка успокоилась. Она стояла напротив Петра, сцепив руки, и смотрела на него с недоверием и любопытством.

— Вообще-то я уже выбрала. «Радугу». Разве мы не там договаривались?

— Признаюсь, у меня не лучшие отношения с этим заведением. Не хотел вам сразу говорить, чтобы не напрягать. К тому же там довольно шумно. Давайте сходим куда-нибудь ещё. Какое-нибудь кафе или бар. Да хоть в трубу спустимся.

— Ага, в трубе, конечно, очень тихо! — усмехнулась девушка.

Она смерила Петра пренебрежительным взглядом и отвернулась.

— Так чего решили? — спросил он. — Мне нужно только поговорить.

— Не уверена, что хочу с вами общаться. Вы какой-то… — Девушка ещё раз посмотрела на Петра. — Не похожи вы на полицейского. И вообще…

— Тем не менее, я полицейский, — вздохнул Пётр. — Ну о чём мы спорим? Вы же согласились встретиться. Выбирайте любое людное место.

— Хорошо, — сдалась девушка, — идите за мной. Но близко не подходите! У меня шокер с собой!

Они вышли на улицу.

Девушка шагала впереди, нервной походкой, и постоянно оглядывалась. Пётр плёлся за ней следом. Спустя квартал она остановилась у заведения с мигающей коктейльной рюмкой над дверью.

— Здесь? — спросил Пётр.

Вместо ответа девушка с видимым усилием потянула за дверную ручку. Дверь скрипнула, поддалась. В лицо дохнуло прелым теплом.

— У вас пять минут! После этого я ухожу. И попробуйте только за мной пойти! Я вызову…

В баре было пусто, темно и тепло. До закрытия оставалось полчаса, и бармен, устало зевнув, посоветовал им заглянуть в «Радугу» вверх по улице.

— В «Радугу» его не пускают! — хихикнула девушка. — Мне «Электрический бриз»! — и отошла от стойки, предоставляя Петру возможность расплатиться.

Бармен с сонной медлительностью смешал тошнотворно-синий коктейль. Девушка тем временем пристроилась за столик у окна — уселась с ногами на скамейку, подтянув к подбородку колени. Пётр взял себе банку «Хунхеву», расплатился за напитки и подошёл к столику. Девушка наблюдала за ним с ленивым любопытством.

— Ваш коктейль! — Пётр поставил на стол рюмку.

— Коктейли здесь полное дерьмо! Не то, что в «Радуге»!

— Уж извините. — Пётр уселся напротив и открыл банку с пивом. — Мы в любом случае ненадолго. Пять минут, ведь так?

— Ага. — Девушка кивнула. — Время пошло.

— Меня зовут Пётр.

— Катя. Надеюсь, это не всё, что ты хотел узнать?

«Электрический бриз» в рюмке пенился, как будто в него добавили стирального порошка.

— Ты хорошо знала Лизу?

Катя вздохнула, убрала волосы с лица и посмотрела на скучающего в сумрачной тишине бармена.

— А ты как думаешь? Мы подругами были. Я догадывалась, что с ней что-то произошло.

— Она ведь сбежала из дома.

— Давно! Тебя, надеюсь, не предки её наняли? Тогда я вообще с тобой разговаривать не буду!

— Никто меня не нанимал. Я работаю в эска.

— В эска?

Катя скосила к потолку глаза, замерла на мгновение, но тут же качнула головой и сердито сдвинула брови.

— Контроль! Это же вы на «скорых» разъезжаете? Разве вам расследования дают вести?

— Никакого расследования нет. Я — в частном порядке. У меня всего пять минут, так что давай поближе к теме. Ты знаешь, почему она сбежала?

— «Скорые»… — Катя пригубила «Бриз» и облизнула губы. — А ты там за рулём обычно или вы меняетесь?

— Катерина, — Пётр наклонился к девушке, — твоя подруга погибла. Расследование сейчас вести никто не будет — не та ситуация. Я — единственный человек, который хоть в чём-то пытается разобраться. Ты хочешь мне помочь?

— А ты мне чем поможешь? И зачем тебе это надо? Я не понимаю. — Катя скинула со скамейки ноги в тяжёлых, подкованных металлом ботинках и упёрлась локтями в столешницу. — Вот реально, зачем тебе это? Скажи.

Призрак, Синдзу, мягкая улыбка которой могла мгновенно превратиться в нечеловеческий оскал из-за свихнувшегося чипа в кристалле. Пётр не мог отделаться от ощущения, что никакой девушки рядом с ним нет — он сидит и общается с пустой стеной, заказав себе два напитка.

— Я работал в следственном раньше.

Пётр отпил из зелёной банки. Дешёвое «Хунхеву» — промёрзшее до такой степени, словно его хранили в морозилке — обжигало горло. Пётр закашлялся.

— Уг-роз, — произнесла по слогам Катя и усмехнулась. — И что с того, угрозник?

— Я нашёл кристалл Лизы. Мне удалось к нему подключиться, и я поговорил с её призраком. Синдзу, так она себя называет. Так вот она…

— Что она?

— Ты в курсе, что её призрак — это твоя копия?

— Нет. — Катя уставилась на Петра. — В смысле — моя копия?

— В прямом. Вылитая ты.

— Вот как! Так ты… Вот как ты нашёл меня, да? Потому что я похожа на её призрака?

— Не просто похожа. Ты — её точная копия. Не знаю, как можно на основе живого человека сделать модель для призрака, но, думаю, тут одной фотографии недостаточно.

— Одной недостаточно. — Катя отвернулась. — Нескольких хватит. Но я не знала!

Она подняла голову, но тут же снова спрятала от Петра глаза.

— Хотя можно было догадаться, наверное. Я, правда, не думала, что она до такого дойдёт.

— Так, давай по порядку. — Пётр кашлянул, после пива в горле першило. — Почему она сбежала из дома?

— Она не сбежала, она ушла. Имела право! Что у неё там с родителями было — долгая история. Пяти минут не хватит. Да и странная она была. Я её любила, конечно, но…

Катя вновь залезла с ногами на скамейку и обняла себя за колени.

— Странная? — спросил Пётр.

— У неё это было. — Катя покрутила пальцем у виска. — Короче, она себя в зеркале не узнавала. Говорила, не она это, а кто-то другой. Как будто подменили её. Меня, конечно, кошмарило от неё иногда. Нет, так-то она нормальная была девчонка, весёлая. Мы вместе жили, снимали здесь неподалёку. Так вот и «Радугу» нашли.

— Жили внутри третьего? На какие шиши? Я себе такое жильё позволить не могу.

— А ты крути баранку, таксист! Глядишь вообще за последнее кольцо выселят!

— Не хами! — поморщился Пётр. — Я тебе вопрос задал. Как вы на жизнь зарабатывали?

— Я… — Катя провела в воздухе рукой, и кожа у неё на запястье засветилась сначала розовым, затем голубым, затем бледно-зелёным. — Я — анонимный потребитель.

— Чего?

— Чего-чего! — Катя качнула рукой, стряхивая с запястья заигравшие краски. — Анонимный потребитель. Смотрю рекламные постановки, игры там, регистрируюсь в специальных шардах.

— Оставляешь отзывы о товарах, которые не покупала?

— Нет. Я — потребитель. Потребляю контент. За это платят. И неплохо, могу сказать.

— Бред какой-то! — Пётр потёр лицо.

— Для этого вот тут кое-что надо иметь, — Катя ткнула пальцем себя в лоб. — А у тебя этого нет. Это сразу понятно.

— А у тебя-то откуда? Недешёвое это удовольствие.

— Откуда, откуда! Купила! Ты меня допрашивать теперь будешь, угрозник? Ты сам-то как призрака её увидеть смог? Или это разводка была?

— Есть способы и без шунта. Ладно. — Пётр отхлебнул пива. — Твоя подруга Лиза тоже этим анонимным потреблением занималась?

— Да.

— И жили вы, значит, вместе?

— Снимали. — Катя зевнула. — Ты уже по кругу пошёл. Кстати, время-то твоё уже всё. К тому же сейчас эта забегаловка закроется. У тебя есть ещё, что сказать, или на этом…

— Значит, жили вместе, — продолжал Пётр, — в хорошем районе. А пото́м? Она пропала? Давно? Мы, кстати, её за кольцом нашли. А ты так и не спросила, чего с ней случилось. Совсем на подругу наплевать?

— Да знаю я всё лучше тебя! — вспыхнула Катя. — Я её родителям позвонила после того, как ты мне в шарде написал. Они мне всё рассказали.

Катя уткнулась лбом в колени.

— Лиза пропала, да. Недели две назад. Она пошла куда-то, я уж не помню. Я тогда в шарде была. И — всё. После этого нигде её не было, ни в шардах, ни просто в онлайне. Домой не приходила. Я заявление писала — пыталась написать. У меня не приняли, прикинь? Типа кто я такая! Регистрации у Лизы там, где мы жили, не было. Сказали, родителям звонить. Я с теми связалась, а они — ничего. Тогда — ничего. Не знали ещё, видимо. Меня они вообще не любили. Могли бы и сообщить, когда узнали. Но до меня-то им дела нет. Конечно, какое им дело? Так, лучшая подруга всего лишь. Вот я и ждала, когда она вернётся. Ждала, блин. Пока ты не объявился.

— Понятно.

Пивная банка обжигала холодом руку.

— Эй, влюбленные! — гаркнул из темноты бармен. — Мы закрываемся! Пора вам другое гнёздышко поискать!

— Вот козёл! — фыркнула Катя.

— Так ты правда не знала, что своего призрака она с тебя списала?

— Нет. Она мне не показывала его никогда. Призраки бывают непохожими, особенно, если это… фасадом не вышел, но так чтобы прямо моя копия… Это как-то жутко!

— Олё! Господа! — надрывался бармен. — Мы до последнего клиента не работаем!

— Пойдём в «Радугу», — предложила Катя.

## 6

Они вышли в ночь, хлопнув увесистой дверью. Вывеска с изображением зелёной рюмки погасла у них за спиной. Катя теперь шла рядом, пряча кисти в рукавах лёгкого, не по погоде пальто. Пётр поражался, как она не мёрзнет при таком жгучем морозе, пока не заметил за отворотом пальто тонкую сеточку из поблёскивающих серебряных нитей. Термоодежда. Он качнул головой.

— А этот… с тобой? — неуверенно спросила Катя.

— Кто? Призрак?

— Кто же ещё?

— Нет, кристалл я с собой не взял. К тому же он повреждён. Там всё непросто.

— У тебя всё непросто! Сейчас ещё домой меня начнёшь зазывать! Пойдём, посмотришь на мой кристалл!

Катя рассмеялась.

— Не имею желания, — буркнул Пётр.

— Тогда, может, и распрощаемся здесь? — фыркнула Катя. — Чего ты там ещё узнать хотел? Пять минут твои давно прошли. Пять раз уже. Я тебе всё рассказала, что знаю.

— Может, и распрощаемся, — нахмурился Пётр. — В «Радугу» идти у меня никакого желания нет. Не по мне местечко. Я думал, тебе самой интересно. Призрак странно себя ведёт, странные вещи говорит.

— Да-да! Кругом одни странности! Ты знаешь, — Катя впилась в Петра взглядом, — я вот думаю, ты вообще всё врёшь! И о призраке, и о…

— А как бы я тебя нашёл? Ладно. Толку от тебя, судя по всему, и правда мало. Спасибо, так сказать, за сотрудничество!

И, кивнув на прощание, Пётр зашагал вверх по улице.

— Стой! — Катя побежала за ним. — А чем тебе «Радуга»-то не угодила? Я бы ещё коктейль выпила. Не несись ты так, я так не могу! Эй!

Снег летел в лицо.

— Я вот, кстати, не понимаю, — тараторила Катя, — вы там как-то взламывать эти кристаллы можете? Как ты вообще подключился к нему?

Пётр молчал.

— Ответь! — крикнула Катя и остановилась.

Пётр обернулся. Катя стояла, часто вздыхая. Пальто расстегнулось у неё на груди. Серый снег пеплом лежал на плечах.

— Тут есть какая-нибудь дыра, вроде той, где мы были? — спросил Пётр.

— Дыра? — Между бровями у девушки прорезалась морщинка. — А, ты про это… В такой час — нет. Да и в «Радуге» тихо сейчас. Будний же день.

— Ладно. Пойдём в «Радугу».

Вышибала, встретивший их у дверей, был, к счастью, новым. Ростом с Петра, с вываливающимся из-под ремня животом и огромными лапищами, как у гориллы. Он смерил Петра пренебрежительным взглядом, преградив проход. Катя юркнула вперёд, просочилась в зал, точно кошка, и потянула Петра за рукав. Вышибала, нехотя, вразвалку, отошёл в тень.

— Поближе к бару! — скомандовала Катя.

— Подальше. — Пётр посмотрел на столик у стены. — Мы сюда не пить пришли.

В «Радуге» и правда было пустовато. Музыка, бухавшая где-то под потолком, напоминала чью-то кардиограмму. По танцполу слонялось несколько человек, которые, казалось, не танцевали, а искали что-то на затоптанном полу.

— Возьмёшь коктейли? — попросила Катя, устраиваясь за столик рядом со светящимся иероглифом. — Мне «Электрический бриз»!

— Сейчас закажем. — Монотонный ритм ударных, взрывавшихся под потолком, отдавался в рёбрах. — Значит, говоришь, у неё не всё в порядке с головой было?

— Что? — не расслышала Катя. — С головой? Да, я же говорила.

Она подозвала официантку. Девушка в обтягивающей чёрной одежде мягко выплыла из темноты и застыла, уставившись на Петра покрасневшими от неизменного сумрака глазами.

— Заказывай, — сказала Катя. — Я себе уже всё заказала. Буду «Электрический бриз».

— А мне чего-нибудь без электричества, — буркнул Пётр. — На ваш вкус.

Официантка взглянула на Катю, попыталась улыбнуться — губы её едва шевелились, как от заморозки, — и быстро юркнула в темноту.

— Короче, странная она была, — продолжала Катя. — Искала себя типа.

— Искала себя?

В уши ударила шумовая перкуссия, и Пётр на несколько секунд потерял слух. Катя напротив него беззвучно шлёпала ртом. Заметив, что Пётр её не слышит, она приподнялась на тоненьких ручках и перегнулась через стол, широко распахнув чёрные блестящие глаза, в которых отражалась темнота.

— В буквальном смысле искала себя! Смотрела на себя в зеркало и говорила — не я это! Как будто, не знаю, как будто её украли у неё самой. Я же говорю. У меня от неё иногда…

— Это из-за шунта?

— Эта штука синпин называется.

Музыка резко затихла, стушевалась, и Катя расслабленно откинулась на спинку кресла.

— Не слышала я, чтобы такое из-за синпина. Хотя всякое бывает. То, что у неё с родителями получилось, я и сама не очень понимаю. Они ж у неё из центра вообще. Пару лет — она бы на юг уехала. А может, уже бы уехала, если б не сбежала. Даже сейчас, после всего этого, на юге не жизнь, а рай. Я была как-то. Ты был?

Пётр качнул головой.

— Бывает же! — продолжала Катя. — Я бы с такими возможностями, как у неё… Вообще не представляю, как она жила. Часто — обычная девчонка. И не скажешь ничего. А иногда такое нести начинает. Наверное, и правда перемкнуло у неё там что-то.

— А шунт не пробовали отключать?

— Отключать синпин? Ты чего? — Катя удивлённо распахнула глаза. — Его не отключают. Это всё равно, что башку открутить, — она вдруг схватила себя за горло, — чтобы головная боль прошла.

— А если у тебя посторонний предмет в голове? — усмехнулся Пётр. — Вроде опухоли. Потому голова и болит. А опухоль вырезать можно.

— Бред какой! — скривила губы Катя.

— Ладно. — Пётр покосился на размазанный по стене иероглиф. — Это, кстати, чего такое? Тоже какой-нибудь шард?

— Именно этот? Нет, не шард. Это обои!

— Чего?

— Вот я, например, — Катя улыбнулась, — вижу, что мы сидим в красивом таком японском зале. На стенах полотна с водопадами и журавлями, а над головой — нагромождение из перекрещенных деревянных балок, и их так много, как будто они этажей на сто вверх уходят. Стол из старого шершавого дерева, — Катя провела по пластиковой столешнице ладонью, — и я его чувствую. А ты, — в глазах девушки загорелись искорки, — выглядишь как самурай с такой дурацкой причёской и с двумя мечами.

— Правда?

— Нет! — Катя рассмеялась. — Выглядишь ты ужасно! Всю атмосферу этого места, — Катя потянулась, и Пётр заметил, как у неё по рукам заскользили цветные струйки, — убиваешь.

— А эта идиотская музыка не убивает атмосферу?

— Музыка? А, ты про… Так это не музыка.

— А чего?

— Это сложно объяснить. Ты её, скорее, чувствуешь кожей или воспринимаешь на вкус. Как пирожное. Это код такой звуковой, вроде дыр. Но можно замиксовать всякого разного. Коктейли тут, кстати, часто…

— Вроде дыр? Каких дыр?

— Вот таких! — Катя показала на иероглиф.

— Понятно, — хмыкнул Пётр. — Музыка — не музыка. А чего с коктейлями? Они тоже какие-то не такие?

— Отчасти. Они могут дополнять ощущения. Или, наоборот, отменяют всё. Например, зашёл в красную дыру, а после этого выпил синий коктейль — и всё отрубилось. Несовместимое типа сочетание. А вот если правильный коктейльчик выпить…

— То чего? По мозгам даст?

— Вроде того.

— А если сначала синий коктейль выпить, а пото́м в красную дыру зайти?

— Тогда, — Катя вытаращилась на Петра так, словно хотела испугать его взглядом, — умрёшь!

— Чего?

— Да шучу я! Попробуй и узнаешь! То есть я…

Они замолчали. Катя со скучающим видом разглядывала что-то на пустых бетонных стенах — видимо, воображаемый интерьер японского зала.

— Как вы её нашли? — вдруг спросила она.

— Во время патруля.

— Во время патруля? Ночью?

— Да, чудом заметили.

— Где заметили?

— Она на улице лежала. Рядом — заброшенный дом, подъезд. Над подъездом фонарь какой-то горел. Вообще-то районы там пустуют. Это за кольцом уже. Но вот благодаря фонарю и заметили.

Катя с непониманием посмотрела на Петра.

— Фонарь?

— Фонарь в смысле фонарь. Не знаю, чего это на вашем жаргоне означает.

— Я поняла. Так она на улице лежала?

— Я только что это сказал.

— Ночью?

— Слушай, а как бы мы ещё её нашли? Смена у меня ночная. Дома́ мы не осматриваем. Вообще весь этот патруль…

— Откуда я знаю, что вы там делаете? — Катя поджала губы. — И ты считаешь, она замёрзла?

— На самом деле — непонятно. Может, и замёрзла, хотя пальтишко-то у неё было, как у тебя, с особой подкладкой. А ещё — след от удара на голове.

— След от удара? Я не знала. Так её убили?

— Я же говорю, непонятно. Могла удариться, когда упала.

— Заключение разве не делали?

Подошла официантка и молча поставила перед ними коктейли — зелёную жижу в гранёном стакане для Петра и тошнотворно-синий «Бриз» для Кати.

— О! — обрадовалась Катя. — Наконец-то! — и тут же схватила бокал с коктейлем.

Пётр тоже отхлебнул и поморщился. Напиток был кислым и пощипывал язык.

— Так что? — спросила Катя. — Заключение не делали? Или вам всем там по фиг уже? Умерла и умерла?

— Не всё так просто. Но, скажем так, по заключению она замёрзла.

Катя покачала головой.

— Как ты кристалл взломал?

— Я не взламывал.

— Он уже был взломан, что ли?

— Нет. Я знал жест.

— Откуда?

Пётр почесал заросшую щетиной щеку.

— Мы с напарником нашли тело Лизы. На голове — след от удара. Чего там точно произошло — не знаю. Положим — упала, отрубилась и замёрзла. Даже пальтишко не спасло. Только вот дальше произошло что-то совсем странное.

— Что?

— Мы зарегистрировали факт полной смерти. После этого она поднялась, сделала несколько шагов и нарисовала такой вот символ…

Пётр изобразил в воздухе спираль. Катя несколько секунд молча смотрела на него, не двигаясь.

— Ты сумасшедший?

— Я бы и сам не поверил.

— Нет, правда! Ты совсем конченый! Она ходила после смерти, к кристаллу подключиться пыталась? А пото́м что? Снова умерла? Это какой-то бред!

Катя усиленно замотала головой.

— Она была мёртвой, — сказал Пётр, — мёртвой и осталась. Шунт её как-то поднял. Сам я такого никогда не видел. Да никто не видел, мне кажется.

— И что потом было? Ты украл у неё кристалл?

— Кристалл выпал. Я его подобрал.

Катя как-то поникла, ссутулилась, уставившись в пенящуюся жижу в своём стакане. Можно было подумать, она зависла из-за сбоев в чипе, как призрак. Вдруг глаза у неё лихорадочно забегали, точно у больных с нарушением зрения. Похожая на удары сердца музыка ускорилась и смешалась с надрывной перкуссией, от которой у Петра закололо в ушах.

— Я всё равно тебе не верю, — сказала Катя, зажмурившись.

— Чего?! — крикнул Пётр. — Я ни хрена не слышу! Музыка!

— Я тебе всё равно не верю! Это какой-то бред! Конвульсии. Бывают изредка конвульсии, когда… Но такого…

— Да ты вообще ничему не веришь! — отмахнулся Пётр. — Я только от тебя и слышу… Ты хоть понимаешь, сколько я всего нарушил сейчас, просто рассказав тебе об этом?

— Может, это из-за того, что она… — Катя замялась, — была не в себе, себя не узнавала?

— Понятия не имею, с чем это связано. Никому больше мы об этом не рассказывали. В дурку отправят! Призрак её, который твоя точная копия, несёт какую-то чушь о том, что мир нереален, а за реальным миром послал сюда, в «Трёхцветную радугу».

— В какую радугу?

— Сюда! Долбаная музыка! — Рваный ритм отдавался у Петра в висках, как надтреснутое биение сердца. — Только это последнее место, где бы я искал реальность.

— А где бы ты её искал?

Пётр промолчал. Он осмотрелся, прищуриваясь от бьющего в глаза света. Людей в центре зала стало больше, и все дёргались так, словно по полу пустили ток.

— Кристалл повреждён, с призраком поговорить толком не получается. — Голова у Петра кружилась от рваной музыки и прожекторного света. — Но я слышал, его можно перенести на другой кристалл.

— Куда перенести?

В этот момент музыка сбилась и зазвучала на несколько тонов ниже.

— На другой кристалл.

— А, ну можно, да. Но для этого нужен другой кристалл. Ты представляешь, сколько они стоят?

— У тебя кристалл есть?

— Нет. — Катя отвернулась. — Мне такое не по карману.

— А шунт по карману?

— Шунт — какое мерзкое слово! Синпин!

— А червяк в голове — не мерзкое?

Катя вздохнула.

— Слушай, как вообще это можно сравнивать? Кристалл — это так, бестолковая игрушка.

— Что ж, тогда…

Пётр смахнул со лба липкий пот и вытер пальцы о штатину. Сердце молотило. Хотелось вернуться домой и свалиться в кровать.

— Это всё? — спросила Катя. — Культурный обмен закончен?

— Сейчас я даже не представляю, чего ещё мы можем сделать. Я надеялся, ты что-то знаешь.

— А что я могла знать? Имя убийцы?

— Убийцы?

— Ты же наверняка думаешь, что её кто-то убил. Вопрос — почему.

Светильники на стенах потускнели, танцпол где-то вдалеке, отделённый от столика плотными слоями густой, осязаемой темноты, погас, мгновенно стерев из реальности всех танцоров. Лицо Кати — бледное, с горящими глазами — начало рассеиваться в воздухе, превращаясь в серый шум от помех.

— Надо обдумать всё. — Пётр потёр глаза. — Ты же бываешь иногда на том шарде, где я тебя нашёл? Если что — я с тобой свяжусь. А пока…

— Погоди-ка! — Катя коснулась его руки. У неё была холодная невесомая кисть. — То место, где вы её нашли…

— За последним кольцом?

— Да. Отвези меня туда.

## 7

Они шли навстречу поднявшемуся ветру. Катя почти висела у Петра на руке. Щёки у неё раскраснелись после «электрических» коктейлей, глаза смотрели утомлённо и сонно, но говорила она без умолку, как будто боялась тишины.

— Ты знаешь, я потому и испугалась, когда тебя увидела, когда ты там у клуба появился такой, из лужи грязи выполз, мне просто последнее время постоянно кажется, что меня преследует кто-то, даже не знаю, как объяснить. Кто-то за мной следит, за каждым шагом, ходит за мной всегда. Бред, наверное?

— Это после того, как ты узнала, что Лиза погибла?

— После того, как узнала — особенно, но и до этого тоже. На самом деле уже давно.

— Я бы сказал, всё дело в этой штуке у тебя в голове.

Улица впереди была черна, фонари не горели, по тротуару не тянулось ни единой проседи снега — лишь пепел кружился во встречном ветре и оседал на одежду. Близился рассвет, но не верилось, что темнота скоро рассеется, а небо, пустое, как отключённый экран, омоет заря.

Холод иглами впивался под кожу.

— Дело совсем не в этой, как ты выражаешься, штуке. Придумал тоже, причём она тут вообще! Я не про дыры, не про то, что кто-то следит за мной в онлайне. И я не схожу с ума.

— Хорошо. Преследуют, так преследуют. Всё может быть. Ты действительно кого-то видела или это…

— В смысле кого-то видела? Я постоянно кого-то вижу. А когда думаешь, что тебя преследуют — короче, что я объясняю, как будто ты сам не понимаешь? Это я к тому — представляешь, что было, когда ты в тот раз у клуба начал кричать? Стоял такой у столба, как из ночного кошмара явился.

— Ну уж спасибо!

— Я подумала, у меня с мозгами что-то. Переклинило, как у Лизы. Типа это передаётся, что ли, если с человеком общаться много. Как простуда, блин. И мне пото́м реально кошмары снились. Жуткие такие, с тобой в главной роли. Вернее, ты понимаешь, с тем тобой, которого я тогда увидела. Так, наверное, и начинается паранойя. Скажешь, бред несу?

— Да тут вся жизнь — это долбаный бред.

— Успокоил.

— Сейчас тебе тоже кажется, что тебя преследуют?

— Сейчас я не боюсь.

Катя сильнее обхватила руку Петра. Они какое-то время молчали. Казалось, на улице и правда отрубили ток, как за последним кольцом, где всех уже давно списали со счёта. Пётр боялся поскользнуться. Подошвы ботинок скрипели на льду.

— Далеко до тебя. Меня бы тоже кошмары мучили, если бы я постоянно по такой улице ходил.

— Обычно светлее. Не знаю, что сейчас произошло. Всё как нарочно, разом и сразу. Если приду домой, а там ни света, ни тепла — как у тебя, как ты говорил, — то не знаю даже, что сделаю.

— Я знаю. Ляжешь спать.

— Ага, и околеть во сне. Как…

— А мы точно ничего не пропустили? Улица как будто через всё кольцо идёт. Может, поворот какой был?

— Я не думаю.

Катя стряхнула с плечей снежную пыль и всмотрелась в темноту, которая открывалась им навстречу.

— Всё верно. Ещё полквартала. Наверное, когда темно, дорога длиннее кажется.

— Наверное.

— И не вздумай бросить меня здесь! Обещал проводить!

— Не брошу, не бойся.

— Сейчас дойдём до перекрёстка, а там… Нет, и куда всё-таки свет делся? Как так можно? В такой темноте я вообще ничего не вижу, даже там, ты понимаешь? Мой синпин, наверное, думает, что мы в большой чёрной комнате, где и нет ничего, а раз нет ничего… Впервые такое вижу вообще! Может, это глюк?

— Но ты ведь сейчас увидела что-то? Когда сказала про полквартала?

— Ничего я не увидела, он мне рассчитал, где мы находимся — количество шагов просто. Должно быть точно. Наверное.

— Значит, шанс заблудиться ещё не потерян?

— Не заблудимся! У меня всё рассчитано! Я знаю! На следующем перекрёстке — направо. Вон его видно уже. Да. Просто странно, что такая темнота. Была бы я одна, наверняка бы уже решила…

— Что с ума сходишь?

— Ага.

— Меня больше удивляет, что мы вообще что-то видим.

— Оптимист, я смотрю.

Они дошли до перекрёстка. Пётр поскользнулся на льду, но не упал, вовремя ухватившись за фонарный столб с чёрным, заполненным копотью фонарём. Катя отпустила его руку, и на какое-то мгновение — судорожное, как резкий вздох — затерялась в темноте. В лицо Петру ударило холодом.

— Пойдём! Нам туда! И не падай, пожалуйста.

— Не упаду.

На новой улице посветлело — или же глаза, устав от темноты, научились видеть даже то, чего не было вовсе.

— Значит, одна теперь живёшь?

— Да. Тяжеловато в плане оплаты. Но ничего, справляюсь. Надо бы найти кого-то и комнатку сдать. У нас же две комнатки. Думаю, найду скоро. Я-то всё ждала, когда Лизка вернётся. Мало ли, что ей взбрело в голову, она такая. Но Лизка не вернётся.

— А родители?

— Что, родители? Домой меня хочешь отправить? Мать давно умерла. Не хочу об этом. Отец есть. Но такой отец — лучше уж без него.

— Понятно.

— Да что тебе понятно? Сам-то с кем живёшь?

— Один.

— Один, один. Все одни.

— Скажи, а ты уверена, что нам действительно нужно туда вместе ехать?

— Куда?

— Где мы Лизу нашли. Я мог бы сам осмотреть как-нибудь на патруле, туда просто так не доберёшься. Трубы там нет. Такси туда тоже не повезёт.

— Эй! Что за разговоры пошли! Обещал взять! Я хочу посмотреть. Может, это важно, а может, и нет. Но я хочу посмотреть.

— Ладно, придумаем чего-нибудь.

— Дошли!

Они остановились у подъезда — единственного на всей улице, над которым горел фонарь. Как маяк.

— Если горит, значит, электричество в доме есть.

— Думаешь?

— Скорее всего. Если только его к резервному не подрубили.

— Успокоил. Оптимист.

Катя нехотя отпустила руку Петра и потопталась у двери, сбивая с ботинок снег.

— Я пойду.

— Давай.

— Здесь труба дальше по улице, немножко пройти надо. Работать должна.

— Разберусь.

— Хорошо. Ты пиши, когда надумаешь, в смысле, соберёшься когда. Не забудь. Буду ждать.

— Напишу.

Катя постояла ещё немного, как бы решая что-то и махнула на прощание рукой. Застонала тяжёлая дверь. Катя скрылась в темноте подъезда. Пётр отвернулся от бьющего в глаза фонаря и всмотрелся в темноту, но уходить не спешил — как будто ждал, пока улица не прогрузится, как в шардах.

## 8

Начинало светать, но из-за чёрного дыма от ТЭЦ казалось, что в небо поднимается зарево от далёкого пожара. После коктейлей из «Радуги» Пётр чувствовал себя так, словно в глотку ему залили кислоты. В ушах шумело, ноги ныли после долгой прогулки впотьмах.

Он не спал уже часов двадцать, но спать всё равно не хотелось.

В раковине, рядом со стоком, валялся кристалл. Пока в микроволновке грелась вода, Пётр подумал, что если избавится от кристалла, то и девушка по имени Катя тоже исчезнет — сам собой удалится её профиль из шарда, все другие её блуждающие фотографии затеряются среди миллиардов похожих снимков, а запрос по ключевому слову «MyPerennialBody» будет возвращать пустоту.

Чёрную пустоту.

На сей раз он вызвал призрака в гостиной.

Электронная девушка медленно проявлялась, как сканируемое изображение — сначала волосы, затем плечи и спина, прозрачные, пронизанные густой синевой. Пётр хотел выключить дзынь. Кристалл недостаточно нагрет, или же эта кривая проволочная сетка на голове перестала работать. Но тут наполовину возникшая фигура девушки часто замерцала, как выгорающая лампа дневного света, и окончательно воплотилась.

Она стояла к Петру спиной и таращилась на голую стену так, словно смотрела фильм по минбану. Невидимый фильм.

— Привет, — выдавил из себя Пётр, но Синдзу даже не шелохнулась. — Расскажи мне о своей Пан-Йон. Как её настоящее имя?

Синдзу нехотя повернулась.

— Пан-Йон. — Она улыбнулась. — Зачем нужны ещё какие-то имена?

Пётр вдруг поймал себя на мысли, что Синдзу — это посмертный слепок человека, электронная копия, запертая внутри надтреснутого кристалла, который скоро окончательно откажет, превратившись в расплавленный осколок стекла. Синдзу была пугающе похожа на Катю — та же фигура, те же чёрные волосы, падающие на лицо, тот же горящий тёмный взгляд, — но в то же время необъяснимо отличалась.

— Катя? Твою Пан-Йон зовут Катя?

Синдзу несколько секунд молчала, пото́м медленно произнесла:

— Мне знакомо это имя. Но это не то имя.

## 9

— Да ладно тебе! — Пётр присел на край стола и наклонился к Алле. — Сама же говоришь, никто им не пользуется! На приколе стоит, нас ждёт. А батареи я заряжу.

Алла качнула головой и нервно постучала пальцами по коробке конфет, которую Пётр принёс в качестве взятки. Из коридора доносились сдавленные голоса — патрульные, только что явившиеся на службу, толкались рядом с диспетчерской.

— Ты представляешь, что мне будет за это?

Алла поджала губы и несколько раз моргнула так, словно в глаз ей попала соринка. Подведённые ресницы некрасиво слипались из-за дешёвой туши.

— Служебный транспорт, Петя, все поездки строго по путевому листу. К тому же ты сейчас отстранён.

— Временно же.

— Ты, может, и временно, а если узнают, что я тебя с фургоном отпустила? Я сама уже не временно буду. И где мне пото́м работу искать? В такое-то время!

— Да никто не узнает! И чего мы там нарушим серьёзного? Если что, я сам объяснительную напишу, скажу во всём винить меня, а ты со всех сторон невиноватая.

— Петя, — Алла посмотрела на Петра исподлобья, — ты мне одно скажи, зачем? В магазин можешь и пешком сходить или такси вызвать, а других дел у тебя нету, сиди тихонько да жди, пока тебя не восстановят.

Пётр вздохнул.

— Мне надо съездить кое-куда. Труба туда не ходит. Машина ж всё равно без дела стоит.

— Слушай, — Алла покосилась на закрытую дверь в коридор, — меня там люди ждут, а ты и без фургона обойдёшься. Машину вызывай, если и правда надо.

— Какая на хрен машина! Никто туда не поедет!

— Поедет куда? — сузила глаза Алла. — Ты опять, что ли, за эту девчонку взялся? За кольцо хочешь?

Пётр молча слез со стола и заходил по комнате. Из коридора послышался чей-то каркающий смех, который быстро сорвался на простудный кашель. Алла поглаживала коробку конфет в шуршащей упаковке и с любопытством поглядывала на Петра.

— Не лезть ты в это, Петя. Тоже мне, следователь-преследователь. Завязывай давай со старыми привычками. Ты уже не в угрозе, только подозрения лишние вызовешь.

— Подозрения в чём? — Пётр повернулся к Алле. — Там чего происходит-то вообще? Слышала чего-то?

— Да ничего я не слышала! Но зачем тебе это надо? Они там и без тебя разберутся! Умельцев хватает! А ты сиди, отдыхай. Жди.

— У меня уже крыша скоро поедет от безделья! Сколько можно? Я просто съезжу туда — и всё. Фургон — под мою ответственность.

— Петя, — Алла натянуто улыбнулась, — туда — это куда? Ты действительно за кольцо собрался?

## 10

Катя сначала не хотела пристёгиваться, а пото́м сидела всю дорогу, вцепившись в поручень на потолке.

Машину так и не починили — автопилот не работал, экран на приборной панели еле светился, и его медленно, точно чернильными кляксами, затягивала электронная темнота. На поворотах заносило; фургон перекашивался и трещал, как тонкая скорлупка из уставшего металла. Асфальт за кольцом не чистили, и фургон вспарывал тонкими шипованными шинами серый наст, проезжая по мёртвым, без единого огня дорогам.

— Она сейчас развалится! — закричала Катя, хватаясь за поручень в потолке второй рукой. — Она же гремит вся! Сейчас реально что-то отвалится!

— Не отвалится ничего.

Пётр скосил глаза на панель, проверить, не показывают ли чего приборы, но приборы показывали темноту.

— Это на таких-то вот «скорых» вы разъезжаете! Удивительно, как…

— Да ты посмотри снега-то сколько! — Пётр включил дворники на полную скорость, но те лишь стали сильнее скрипеть. — Тут любую машину будет таскать!

— Нас ещё раз занесёт, — Катя перевела дыхание, — и мы переломимся на фиг! На две части!

— Могу тебе пообещать, что на две части…

Пётр не договорил. Фургон с визгом понесло на встречку. Пётр крутанул руль. Корму потянуло вперёд, будто фургон и правда мог расколоться, как ореховая скорлупа. Колёса подняли фонтан из снега.

Катя завизжала.

— Вот же блядь! — Пётр вцепился в руль.

Он едва справился с управлением. Фургон покачнулся, зарывшись в снег, и заглох.

— Всё? — выдохнула Катя. — Конец? Идём пешком?

— Не дождётесь.

Пётр несколько раз ткнул пальцем в круглую кнопку под рулём, экран на приборке вспыхнул, обжёг глаза и тут же потускнел, привычно покрывшись тёмными пятнами. Двигатель натужно загудел.

— Только, пожалуйста, тише! Я этот кошмар больше не выдержу!

— Я и так тащусь, как улитка.

Фургон со скрипом покатился вниз по дороге, навстречу несущемуся вихрем снегу.

— Чего-то с машиной не то, — проговорил Пётр.

— Ага! — сверкнула глазами Катя. — Значит, признаёшь?

## 11

— Так это здесь?

Катя ухватилась за ручку с внутренней стороны двери и спрыгнула на тротуар. Тусклые фары — одна скосила взгляд, как в приступе страбизма — освещали засыпанный снегом асфальт.

— Да, я помню это здание. — Пётр, прищурившись, посмотрел на стену из потемневшего кирпича. — И подъезд. Только вот раньше…

Он поднял воротник куртки — ветер бросал в лицо снег, — и подошёл поближе к заброшенному дому. Лампы над дверью подъезда уже не было — остался лишь помятый металлический патрон, в котором зияла влажная чернота, как в пустой глазнице.

— Ты куда? Меня подожди!

— Здесь раньше лампа была, — пояснил Пётр, обернувшись. — Яркая, аж глаза выжигала. Я тогда ещё удивился — дом ведь заброшен, да и электричества наверняка нет.

— Но ты точно уверен? — Катя стояла рядом с машиной и испуганно глядела по сторонам. — Здесь кругом всё одинаковое. Реально одинаковое. Координаты хоть помнишь точные? Я бы проверила. А то мало ли…

— Какие на хрен координаты? Кто тогда смотрел-то! Но место правильное. Я не ошибаюсь. Как видишь, здесь ничего…

Пётр закашлялся. Холод, несмотря на свитер и тёплую куртку, пробивал насквозь. Улица выглядела так, как если бы люди сгинули отсюда столетие назад. Пётр сунул в рот сигарету и принялся чиркать дешёвой зажигалкой, вхолостую высекая искру.

— А где она лежала? — спросила Катя.

— Фары.

Пётр наконец закурил и показал дымящейся сигаретой на узкий пролив света от блеклых, словно гаснущих фар.

— Там, куда светят?

— Да. Я специально так встал.

Катя шагнула на свет и свела плечи от дунувшего навстречу ветра. По часам только начинался вечер, но темно было, как перед началом шторма.

— Вот здесь! — Пётр ткнул сигаретой в снег. — Где-то здесь. — Дым вился над его пальцами. — Она так лежала, как будто просто…

Пётр кашлянул.

— Но вы ведь проверили..?

— Проверили чего? Ты о чём? Заключение о смерти, конечно! Как бы мы иначе…

— Я же не знаю, как вы!

Катя стояла, ссутулившись, и смотрела себе под ноги, пытаясь разглядеть что-то в грязном снегу.

— Раньше была здесь? — спросил Пётр.

Катя быстро мотнула головой.

— Есть какие-нибудь догадки, чего она вообще могла здесь делать? Окраина города, осень. — Пётр посмотрел на багровый горизонт. — Если, конечно, предположить, что она пришла сюда сама?

Катя поддела ногой комок снега и сердито пнула его в темноту.

— Значит здесь? — снова спросила она. — Там, где я сейчас стою?

— Да. А чего? Ты здесь чего ожидала увидеть? Времени уж сколько прошло. Тут грязь только. Как и везде.

Пётр присел на четвереньки, разгрёб ладонью серый снег. Словно искал пятна крови на асфальте.

— Но ты точно ничего не напутал? — Катя обнимала себя за плечи, её волосы бились на поднявшемся ветру. — Я бы такое без координат не нашла. Я бы…

— Мне это место хорошо в память врезалось. — Пётр распрямился. — Вообще мы, конечно, чудом её увидели. Все эти районы патрулируют редко. Это нам только с Виком так повезло. А говорят, скоро вообще…

— Ладно. — Катя повернулась к Петру. — Тогда пойдём?

— Поехали в смысле? Уже?

— Нет, туда! — Катя показала пальцем в сторону подъезда.

Пётр выплюнул сигарету.

— Пошли, раз такое дело. Чего не сходить-то.

Он сделал шаг вперёд и замер. Фары фургона мигнули, и в лицо ему ударила темнота.

## 12

Пётр по привычке задержал дыхание, но в подъезде почти ничем не пахло — лишь спустя несколько секунд он почувствовал слабый привкус тины, напоминающий о пиве «Хунхеву».

Воняет, как в родной питейной. Пётр усмехнулся.

Дверь он не закрывал, но уличного света хватало лишь на то, чтобы выхватить из темноты неразборчивые каракули на серых, в крапинах грязи, стенах. Толстый провод от висящей над входом лампы тянулся через дверной проём, затем по облупленному кафелю, на котором его удерживали тонкие полоски липкой ленты, а затем обрывался, свесив к полу скрюченную, с очищенной изоляцией, паклю.

Пётр пару раз шмыгнул носом и покрутил головой, осматривая загаженные внутренности подъезда.

— Вы сюда-то хоть заходили? — спросила Катя.

— Не до того было.

Пётр дёрнул за конец провода. Несколько полосок скотча оторвались, и провод вместе с осколками кафеля слетел на пол.

— Темно тут! — Пётр поморщился. — Хоть глаза выкалывай, — и полез за пингом.

— Хоть глаза что? — Катя уставилась на Петра. — Ох, и словечки у тебя! Темнота — не проблема!

Она закатала рукава пальто, перекрестила руки, и её запястья тут же зажглись ярким синим светом.

— Ох! — качнул головой Пётр. — Вот так светит! Это кожа у тебя такая особенная?

— Да! Это тебе не всякая фигня, которая у каждого второго!

— Красота!

— Смотри! — Катя выставила перед собой перекрещённые руки и повернулась, освещая запястьями ведущую вниз лестницу с затоптанными ступенями. — Я как Джи Лю!

— Как кто?

— Неважно. Нам сюда! — Катя показала сверкающей рукой на спуск в подвал.

— Так ты всё-таки была здесь раньше?

— Нет. Но я догадываюсь, что это за место.

— И чего же это за место? — прищурился Пётр. — Фонарь ведь здесь был не просто так?

— Всегда всё не просто так! Пойдём! — Катя спустилась на одну ступеньку. — Я тебе сейчас объясню.

В подвале воняло так, что у Петра закружилась голова. Он хотел закурить, перебить табаком разъедающий лёгкие смрад, но сердце вновь давало о себе знать, и он не решился. Катя выставила перед собой руки, защищаясь электронным светом от подступающей темноты, и брезгливо поморщила нос.

— Офигеть, какая во… — Она кашлянула. — Даже меня пробирает! Не могли вывести чем-то, а?

Они стояли в небольшом квадратном помещении с густо заросшими грязью оконцами под потолком. Впереди виднелся проход — без двери, как пробитое отверстие в бетоне, — но света от запястий уже не хватало, и оттуда тянуло холодной темнотой. Рядом с проёмом, на почерневшей стене, был вычурно намалёван люминесцентной краской огромный, в человеческий рост, иероглиф.

— А этот — чего? — Пётр зажал рукавом нос. — Обычное граффити или как в «Радуге»? Обои, ты говорила?

— Это не просто обои. Не совсем. Но да…

Катя уставилась на иероглиф и — застыла. Глаза её погасли, как у трупа.

— Дичь какая-то, — пробормотал Пётр. — Тебе обязательно это…

Катя вздрогнула и несколько раз моргнула, словно стряхивая соринки с ресниц.

— Это такой особый портал. Не совсем, как в «Радуге», но похоже. Объяснить очень сложно, когда ты сам не можешь видеть.

— Не могу видеть что?

— Здесь очень светло. — Катя запрокинула голову. — Потолок кажется таким высоким, каким он не бывает, наверное, нигде. Или нет. Ты знаешь, мы как внутри какого-нибудь храма.

— Храма?

— Ага, — улыбнулась Катя.

Зловоние её уже не беспокоило. Она неторопливо шла среди этого смрада, скрестив на груди руки и разглядывая закопчённые стены. Под её ногами что-то мерзко хлюпало.

— Стены интересно сделаны. Они как бы зеркальные и в то же время — нет. То есть, они зеркальные, конечно, но мы в них не отражаемся!

— Это как? — Пётр уже с трудом сдерживал тошноту.

Катя опустила руки, рукава пальто сползли, и свет, пробивающийся сквозь ткань, теперь едва вырывал из наползающего сумрака её худенькую фигурку.

— А вот так! Не отражаемся — и всё! Или нет… Мы отражаемся, но как лучики света. Как радуга, прикинь? Реально круто сделано!

— Снова радуга.

— Короче, это просто такая приветственная комната. Забавно, но я…

— Свет! — напомнил Пётр.

— Ах, да! — Катя поправила рукава. — В общем, я и получше видела. В любом случае тут ничего интересного больше нет. Пойдём! — и шагнула в чёрный проём.

Пётр последовал за ней. Катя вдруг остановилась, скрестила руки. Она будто творила заклинание из детских игр с приключениями и волшебством. Её запястья переливались фиолетовым и синим.

— А вот здесь уже довольно темно. И мой свет, — Катя стиснула кулачки, и на мгновение кожа на её руках вспыхнула синим, — не распознаётся никак. То ли сбой такой, то ли… Хотя вот стены белые. Пока ещё белые. И по ним с потолка стекает что-то густое и чёрное, как мазут.

— Звучит довольно жутко. Уверена, что стоит продолжать? Может, лучше выйдешь из этой дыры своей? Мало ли, какие в ней глюки.

— Глюки, фи! — Катя хихикнула. — Ладно тебе! Я просто не очень понимаю, зачем это всё сделано.

— А я вообще ничего не понимаю. Ты обещала объяснить.

Катя посмотрела на Петра.

— Это такое особенное место. Его нужно найти. Место всегда реальное, где-нибудь за кольцом, как это. В подвале. Или в заброшенной квартире. А иногда сначала в подвале, а пото́м нужно подняться куда-нибудь наверх.

— И чего? И зачем?

— Что значит — зачем? — Катя взмахнула рукой, очертив огненный круг в воздухе. — Ты ходишь по комнатам. В комнатах всегда есть дыры. С помощью них можно найти особенный предмет. Он всегда уникальный, сделанный руками. Никакой штамповки. Это важно!

Пётр потёр ладонью лоб.

— Никакой штамповки. Предмет. Похоже на какой-то дурацкий квест. Вопрос остаётся прежним — зачем?

Катя покачала головой.

— Зачем, зачем. Квест, как сам же и сказал. Кто нашёл — побеждает. Есть даже специальные чарты.

— Уникальный предмет — вроде кристалла?

— Нет! — Катя рассмеялась. — Никто не будет отдавать свой кристалл. То есть кристалл подойдёт, конечно, но это как-то уж слишком жирно. Смысл не в самом предмете, а в том, чтобы его найти.

— Получается, обычная развлекуха? На улицах люди дохнут от холода, а вы так развлекаетесь?

— Не нуди.

Катя отвернулась, продолжая рассматривать пустые стены.

— Как вы вообще сюда добираетесь? Мёртвая зона же. Труба не ходит, такси не повезёт. Не пешком же?

— Почему не пешком? Осенью просто никто обычно не проводит такое. А летом — пешком. В этом часть фана. Хотя в реальности есть и такси, которые поедут. Дорогие, правда. И там страховки всякие, и прочее. И они всегда автоматические. Всегда-всегда! Но ездить могут даже в полной темноте, даже…

— Без сети?

— Да, даже без сети.

— Чего ж за машины такие?

— Новые.

— Ездила на таких?

— Я что тебе, богачка? Я-то уж найду, куда деньги потратить!

— И, говоришь, осенью не проводят, но сейчас-то октябрь. Получается, здесь квест для богачек?

— Да здесь ведь ничего нет, я уверена. Квест закончился. Может, тут давно уже ничего нет. Был типа последний квест. Перед холодами.

Катя вздохнула.

— Фонарь не так давно ещё горел, — напомнил Пётр.

— Ну фонарь…

Катя отвернулась.

— А она такое любила?

— Кто? Лиза? — Катя быстро взглянула на Петра. — Не особо. Пару раз участвовала. Со мной вместе. Ей не очень нравились эти дыры. Они не такие, как в «Радуге».

Катя замолчала.

— Чего видишь? — спросил Пётр.

— Стены стали совсем чёрными. — Катя закрутила головой. — Я вначале решила, что чернота покроет их не целиком, останется какое-нибудь место, а там будет ключ, подсказка для следующей комнаты, но нет, они полностью чёрные, и в них, — Катя схватила Петра за плечо, — в них что-то движется. Это реально жутко.

— Чего движется?

— Они как будто начинают вскипать, пузыри такие по поверхности проходят. Вон!

Рукава Катиного пальто сползли до запястий, и Петра накрыло волной темноты. Но Катя ничего не замечала.

— Вон там, — она указала куда-то пальцем, — что-то выбирается из стены.

— Всё, хорош! — крикнул Пётр. — Отключайся от этой штуки! И верни свой свет, я ни хера не вижу!

— Да. Но я…

Катя освободила запястья, и по комнате разлилось мягкое голубое свечение. Петру вдруг почудилось, что всё вокруг распадается на тонкие горизонтальные полосы, позиционную сетку.

— Я хочу посмотреть, — прошептала Катя. — Мне нужно…

— Тебя всю трясёт!

Катя скрестила руки и сделала неуверенный шаг к заплывшей грязью стене. Очажки света на её запястьях дрожали, словно им передавалось её волнение. Тень Кати извивалась на полу.

— Это — человек. — Катя присматривалась к потёкам грязи. — Похож на человека. Он пытается выбраться из стены, но чёрная липкая дрянь не пускает его, затягивает обратно.

— Напоминает фильм ужасов из минбана.

— Да, что-то такое. Ужасы. Наверняка стащили откуда-нибудь. Правда, выглядит так реально. Дизайн крутой. А! — Катя выдохнула. — Теперь он показывает куда-то рукой. Он…

Катя обернулась.

— …показывает на тебя!

— На меня? — Пётр опешил. — В смысле? Но я должен быть абсолютно невидим для всей этой хе…

— Отойди!

Катя шагнула прямо на Петра и уставилась на него тёмным невидящим взглядом. Тот невольно отступил. Очажок света заскользил вместе с ней по подвалу. Петра обступила темнота. Он включил пинг, но Катя вздрогнула, словно посторонний свет причинял ей физическую боль.

— Убери эту штуку, пожалуйста! Не надо её! Она…

— Да чего такое-то?

— Она мешает. Это сложно объяснить. Мой свет — не такой, он помогает видеть, а это…

— Хорошо, хорошо! Пусть свет будет только у тебя.

Пётр спрятал пинг в карман и уже открыл рот, собираясь спросить, зачем вообще нужны все эти наигранные кошмары, но почему-то решил, что Катя всё равно его не услышит. Как если бы темнота не проводила звук.

Катя тем временем присела на корточки у стены.

— Где-то здесь, — прошептала она. — Или… — Она обернулась, и лицо её тут же вытянулось от ужаса. — Это существо… Ты его не видишь, но оно…

— Да я вообще ни хера тут не вижу! — проворчал Пётр.

— Здесь что-то не так. Я не понимаю.

Катя провела ладонью по шершавому бетону. На пол посыпались пыль и мелкие крошки.

— Здесь должно что-то быть. Какой-нибудь знак или…

— Ты о чём? Мы чего, в квест этот дебильный играем?

— Ты прав. — Катя распрямилась, подняла над головой руки, и заплесневелый потолок подвала окрасился в призрачно-голубой. — Я просто хотела понять, зачем она сюда приходила. Если она искала что-то, то почему одна? Почему не попросила меня?

— Чего здесь можно искать-то? Запрятанную в дерьме хреновину?

Пётр сплюнул.

— Прекрати!

— А квесты ваши всегда в стиле фильмов ужасов сделаны?

— Нет, — Катя мотнула головой. — Не всегда.

Она опустила руки. Потолок мгновенно заволокла темнота.

— Эта штука всё ещё за мной? — спросил Пётр.

— Это — не штука. Это — человек. Наверное, человек. И он больше не движется. Он застыл, почти вывалился из стены, но больше никуда не показывает. Такое чувство, что он пытается разодрать этот мазут или что бы это ни было. Пытается, но не может.

Пётр вновь не выдержал и оглянулся. Стена была пустой.

— Идиотское развлечение!

— Может, если я к нему подойду..? Может, мне надо просто сделать что-то?

Катя шагнула к Петру, но вдруг замерла и отвернулась.

— Ты испугана до смерти! — сказал Пётр. — Давай прекратим.

— Нет, дело не в этом. Скорее всего, я уже ничего тут не добьюсь. Эта дыра вообще не работает. А может, она просто зависла. Это пустой поломанный сетап.

— Тогда выходи!

Катя зажмурилась и провела по лицу ладонью, словно снимая маску.

— Ух! — выдала она, осматриваясь. — А я уж и забыла, как тут в реале. В реале ещё страшнее! — Она хихикнула. — Мы в каком-то страшнющем сортире стоим!

— Да уж…

Катя прикрыла нос.

— Меня щас вывернет! В дыре, кстати, запах вообще не чувствовался, ни капельки. Это они хорошо сделали. Но здесь… Бэ! — и она демонстративно вывернула язык.

— Ладно. — Пётр подошёл к девушке. — Хватит кривляться, поехали отсюда!

— Чего это? — Катя отступила в темноту. — А что мы узнали? Там же ещё несколько комнат!

Пётр нерешительно остановился в проёме.

— И в каждой такой дешёвый кошмар?

— Надеюсь, что нет.

— Ты правда уверена, что хочешь продолжать?

— Не зря же мы сюда через весь город тащились! Да и ехать с тобой — кошмар куда покруче!

— Ну спасибо.

Катя поправила рукава пальто и быстро повела из стороны в сторону кистями, будто подражая движениям из какого-нибудь старомодного танца. По стенам заметались тени.

— Честно, я уже и сам не знаю, какого хрена мы сюда припёрлись, — сказал Пётр.

— Ладно тебе, ничего тут такого нет, реально! Я просто удивилась слегка. Запах вот только… Но можно же дышать через рот! — и Катя показательно глотнула прогнивший воздух.

— Свети тогда поярче, — буркнул Пётр, — раз мне нельзя.

Следующее помещение было таким же сумрачным и пустым — стены залило грязью, под ногами хрустел разлагающийся мусор, а узкие оконца под потолком так заросли пылью, что Пётр даже не сразу смог высмотреть их в темноте. Катя вновь взмахнула руками. Вокруг неё заплясали цветные тени.

— Вон там! — крикнула она.

На стене красовался очередной огромный иероглиф.

— Аккуратнее только!

От смрада начинало тошнить. Пётр не выдержал, закурил.

— Фу! — поморщилась Катя. — Как будто без тебя вони мало!

— Обычная сигарета.

— Так… — Катя осматривалась, разведя вытянутыми руками — словно звала кого-то на помощь. — А вот здесь совсем непонятно.

— Опять мазут по стенам?

— Нет, ничего. — Катя пожала плечами. — Вообще ничего. Вижу ровно то же, что и ты. Наверное, то же, что и ты.

— Не работает?

— Да нет, работает. Я что-то чувствую, это сложно описать. Просто пока ничего такого не видно интересного. Хотя… может, это дыра такая. Тут нет визуала. Или медленная дыра.

— Медленная дыра?

Пётр топтался в грязи, дымя сигаретой.

— Это когда всё меняется очень медленно — так, что не замечаешь. Коварная штука. Такие дыры иногда прям реально пугают. Реально-реально! А не как всякие там глупые ужастики с людьми в стенах.

Катя продолжала бродить по комнате, рассматривая грязные стены.

— Может, ну его тогда? — сказал Пётр. — Пойдём!

— Да погоди ты! Ничего же нет пока! Мне самой интересно — может, сейчас что изменится?

— Зачем вообще всё это нужно? — вздохнул Пётр. — Чем вас обычные шарды-то не устраивают? Я, конечно, не специалист, но там всё, что угодно можно наворотить. Наверняка же. А тут переться за кольцо в такой холод, пото́м стоять, глотать нечистоты. Дурость какая!

Пётр жадно затянулся и выпустил из ноздрей дым.

— В том-то и дело — там всё можно! Никаких ограничений. А знаешь, что все придумывают, когда нет никаких ограничений? Примерно одно и то же все придумывают! Всё такое глупое и фальшивое! — Катя пнула какой-то камешек, и тот глухо ударился о стену. — А здесь всё реально. Реальные ощущения перемешиваются с тем, что дыра тебе накручивает. Иногда надо уметь отличать.

— Всё равно не понимаю. — Пётр затушил сигарету. — На хрена это нужно? Чтобы мозги набекрень съехали?

— Лиза тоже не понимала. Поэтому ей не особо нравились такие вещи.

— Поэтому странно, если она действительно была здесь одна.

— Да. — Катя остановилась и кивнула. — Странно. Очень. Я же говорила… Ой, вот!

Она уставилась в потолок.

— Где?

Пётр по привычке тоже посмотрел наверх.

— Начинается, — прошептала Катя.

— Чего? Что ты видишь?

— Пока только пятно на потолке. Оно медленно расплывается, как будто, не знаю, просачивается что-то сверху. И пятно тёмно-красное, как кровь. Дичь какая-то!

— Опять ужастик!

Пётр уже вытащил новую сигарету, но передумал и запихнул её обратно в пачку.

— Слушай, — спросила Катя, разглядывая потолок, — а может, это просто квест такой?

— Какой такой?

— Типа детективный, найди уби… — Катя не договорила.

— И чего сейчас происходит?

— Ничего. Просто пятно. Больше не растёт, но теперь с него капает. Кап-кап! Капли крови. Весьма банально. Сто раз такое видела.

Катя посветила запястьями себе под ноги.

— Капли, кстати, наверняка…

Она присела на корточки и принялась водить рукой над полом, расплёскивая синий свет.

— Опять ищешь уникальный предмет?

— Капли падают сюда!

Рука Кати показывала на заляпанный чем-то чёрным целлофановый пакет.

— Я не понимаю… — нахмурилась она. — Это как-то всё неправильно, что ли… Может, это и не значит ничего.

Она распрямилась, отодвинула пакет ботинком и снова уставилась в пол.

— А если капля эта упадёт тебе на кожу, — спросил Пётр, — ты почувствуешь?

— Конечно! И увижу, и почувствую! Тут всё круто!

— И как тогда отличать, что есть от того, чего нет?

— А зачем? — рассмеялась Катя.

— Вот ты вот говоришь — медленная дыра. Может, ты и правда сейчас видишь чего-то такое, чего нет, но думаешь, что это есть на самом деле. И даже почувствовать можешь. Как тогда отличить?

— А зачем отличать? Это старпёрство какое-то. Если я вижу и чувствую, значит это реально. Для меня. А что там для тебя реально — кто ж его знает? Вот что для тебя реально? — Катя улыбнулась. — Пустой потолок, пятна крови нет? Но ты ведь о нём думаешь сейчас, потому что я тебе рассказала. Ведь так?

— Мало ли о чём я думаю. Может, я думаю, что там вон, — Пётр ткнул пальцем в неосвещенный угол, — облезлый кот сидит. А никакого кота там нет. Эти черти сто лет назад передохли. Но это ж не мешает мне о них думать.

— Ничего не поняла! — мотнула головой Катя. — Но вот пятно крови, — она посмотрела на потолок, — это реально сейчас для нас обоих. Просто я вижу, а ты — нет. А представь, — Катя хихикнула, — что я тебя обманула! И на самом деле не вижу я ничего!

Катя повернулась к Петру. Глаза у неё горели.

— Господи! — простонал он. — Так есть там кровь или нет? Хватит придуриваться!

— Есть, есть! Успокойся! Кстати, а что там наверху? Какая-нибудь квартира?

— Да. Скорее всего, самая первая, которая по правой стороне. Хочешь подняться?

— Пото́м. Хотя в этой дыре уже точно ничего нет.

Катя подошла к Петру, обнимая себя за плечи. Лицо её было залито синевой.

— Только эта глупая кровь, которая всё капает да капает. Кап да кап. И чувство какое-то вроде тревоги. Реально ужастик! Опять ужастик.

— Чувство тревоги?

— Да. Хотя… Может, это всё так. Не из-за дыры. Ладно, — Катя вздохнула, — отключаюсь, — и зажмурилась так, словно хотела прыгнуть в темноту.

— Давай и правда наверх поднимемся. Ты хоть в своих дырах запахов не чувствуешь. В отличие от меня. Я сейчас, — Пётр кашлянул, — всё содержимое желудка выложу.

— Судя по всему, оно не отличается большим разнообразием.

— В смысле?

— Буль-буль! — Катя потрясла в руке воображаемый стакан.

— Очень смешно! Пойдём!

— Погоди!

Катя быстро зашагала по хлюпающей грязи к чёрному проходу в следующее помещение.

— Тут наверняка ещё дыра есть, — сказала она, не оборачиваясь. — Должна быть.

Пётр поплёлся вслед за синим светом, чувствуя, как к нему со спины подступает ледяная темнота. Человек, пытающийся выбраться из стены, пятно крови на потолке — всё это, может, и правда существовало в какой-то другой, искажённой реальности, где от синего света слезятся глаза, но для него единственной выламывающей кости реальностью были холод и темнота.

Если ты чего-то не видишь, значит этого нет.

— У жены моего друга, — начал Пётр, — вернее, у бывшей его жены, тоже был шунт, и она…

— Что она?

— У неё начался психоз, не знаю, как там это правильно называется. Она была уверена, что в темноте всё перестаёт существовать. Свет отрубился — и всё. Всё вокруг будто сгинуло. Жуть.

— Да, и правда. Я ни разу не слышала о таком. Так…

Катя покачивала руками, осматривая пропахшее нечистотами помещение.

— И чего? — спросил Пётр. — Ты уже там?

— Нет, — Катя сдвинула брови, как Синдзу. — Ты разве не видишь? Здесь никакого иероглифа нет!

Пётр прошёлся по комнате, стараясь дышать ртом. Настоявшийся смрад выжигал лёгкие. Пол был завален упаковками из-под пищевых брикетов, смятыми стаканчиками и чем-то чёрным и склизким, что совсем не хотелось разглядывать. Проход в следующее помещение забаррикадировали старой поломанной мебелью.

— Не может такого быть, — сказала Катя. — Они что, доделать забыли?

— Чего доделать забыли?

— Дыра! — Катя всплеснула руками. — Должна быть ещё одна дыра! Это точно не конец!

— Нет, так нет! — Пётр закашлялся. — Пошли! Можем подняться в квартиру, где пятно крови это.

— Погоди-ка!

Катя подошла к заваленному мебелью проходу.

— Разбирать это говно я не буду! — сказал Пётр. — Наверняка там дальше ничего нет. И меня сейчас вывернет от этого смрада.

Он зажал пальцами нос, но это не помогало.

— Не тебя одного!

— Ты-то хоть в этих своих дырах ничего не чувствуешь, а я уже всё!

— Фи, какой у тебя голос смешной! — рассмеялась Катя. — Вот здесь! — встрепенулась она. — Смотри!

Рукава пальто вновь сползли ей на запястья.

— Да где? — спросил Пётр, тяжело вздыхая. — Я опять ни хера не вижу!

Катя поправила рукава, поднесла к стене светящиеся руки.

— Смотри!

Бетон был покрыт длинными глубокими царапинами. Кое-где, еле заметные под слоем грязи, виднелись блеклые пятна краски.

— Признайся, даже когда ты не в этих своих дырах, шунт тебе всё равно как-то с запахами помогает?

— Немного, — Катя пожала плечами, — но я всё равно чувствую.

— Пойдём отсюда!

— Нет! Ты разве не видишь? Здесь была дыра раньше, но её убрали.

— Может быть. — Пётр присмотрелся к пятнам краски. — Соскоблили, похоже. А чего мы теперь сделаем? Портала нет.

— Это не портал! И кто это мог сделать? Почему именно эту дыру? Наверняка именно в ней…

— Камер здесь нет, как ты понимаешь. Так что мы уже ничего не узнаем. Короче, — Пётр скривился, — я тут больше не могу находиться! И мы всё посмотрели.

— Ладно, ладно!

Зашуршали под ногами пластиковые пакеты. Катя направилась к выходу, подняв над головой светящиеся руки — так, словно лениво потягивалась после долгого сна.

— Жаль, конечно, что мы ничего не узнали! — сказала она.

— Почему не узнали? По крайней мере, теперь понятно, что Лиза участвовала в квесте. Может, она поссорилась с кем-то из участников? В шардах же должно что-то быть?

— Об этом месте? — Катя зябко обняла себя за плечи, и её худенькую фигуру охватил голубой ореол. — Наверное, хотя могли уже всё удалить. Мы ведь не знаем, насколько это место старое.

— Когда мы нашли Лизу, фонарь ещё горел.

— Да? И что? Может, его бросили! А пото́м кто-то разбил фонарь и украл батарею!

— Всё может быть…

Катя остановилась у ведущей на лестницу двери и потянула за ручку. Дверь заскрипела, но не открылась, точно петли давно прогнили.

— Она захлопнулась!

— Дай я!

Пётр отстранил Катю и резко, со всей силы, дёрнул за ручку. Дверь взвизгнула и распахнулась.

— Вот! Одна бы я отсюда не выбралась!

Катя быстро выскочила из подвала, как будто боялась, что дверь захлопнется снова, навсегда замуровав их в зловонной темноте.

— А по поводу места этого — можно в машине времени посмотреть! — крикнула она и побежала вверх по лестнице, громко постукивая тяжёлыми армейскими ботинками.

— В машине времени? — спросил Пётр, но Катя была уже высоко, утащив с собой свет.

Чертыхаясь, он стал подниматься вслед за ней, крепко хватаясь за расшатанные перила.

— Ага, машина времени! Это такая… — послышался над головой её голос.

— Догадался я уже! — крикнул Пётр.

Девушка стояла в подъезде, у распахнутой двери, по-прежнему обнимая себя за плечи, как от озноба. Её запястья светились теперь не так ярко; их свет мягко очерчивал в сумраке раскрашенные чёрным фломастером стены и ободранные двери квартир, из которых, точно обескровленные внутренности, торчали рваные куски поролона.

Поднявшись, Пётр несколько секунд стоял и просто дышал. После путешествия среди зловония и нечистот он не чувствовал ни единого запаха.

— А участников можно найти? — спросил он Катю.

— В смысле? Тех, кто сюда приходил? Нет, — она качнула головой, — обычно это даже скрывается, регистрироваться нигде не нужно, да и вообще — это очень редко так бывает, чтобы в таком месте кто-то с кем-то встретился. Это развлечение для одного.

— Понятно. Но я всё равно посмотрю.

— Посмотри.

— Так в квартиру пойдём?

— В квартиру?

— Да, нам нужна эта.

Пётр толкнул кулаком тёмную дверь, и под дерматиновой обшивкой что-то заскрипело.

— А здесь точно никто не живёт?

Катя подошла, повернула дверную ручку, и замок послушно щёлкнул.

— Ой! Не закрыто.

— Значит, я не ошибся.

## 13

Квартира начиналась с узкой прихожей.

Стены были обклеены старыми бумажными обоями, которые отслаивались у потолка, свешивая тонкие загибающиеся края, как омертвелую кожу. Никакой мебели в прихожей не оказалось. Это был пустой коридор метра полтора шириной с хлипкой фанерной дверцей в конце. Ещё одна дверь, почти слетевшая с петель, вела в тёмную ванную, из которой несло густым запахом мочи, как из общественного туалета. Впрочем, после зловония в подвале Пётр его даже не замечал.

— Забавненько! — Катя чихнула.

В воздухе стояла пыль.

— В сортир не пойдем! — сказал Пётр.

— Да уж, хватит с нас сегодня.

— Пятно это, — Пётр показал на дверь в конце коридора, — должно быть дальше.

— Тогда вперёд!

Катя вскинула руки, и её запястья вновь налились ярким пульсирующим светом.

— А эта штука у тебя не разрядится?

— Ты что? Совсем деревянный?

Катя толкнула ногой дверь и, помедлив с секунду, вглядываясь в синеватый полумрак, вышла в большую квадратную комнату, которую Пётр решил считать гостиной.

Мебель из гостиной тоже вынесли. Обои — всё той же унылой расцветки — были наполовину содраны. Окно зачем-то заклеили серой обёрточной бумагой.

Они быстро осмотрелись. Ничего.

— Дальше? — спросила Катя, подходя к тонкой фанерной двери с огромной дырой посередине.

— Да, — кивнул Пётр. — Думаю, пятно дальше.

Катя осторожно приоткрыла дверь. И вновь старые бумажные обои, которые отклеивались у пола и под потолком. Комната была бы точной копией предыдущей, если бы рядом с окном не красовался огромный иероглиф.

— Вот и нашлась пропажа! — сказал Пётр.

Катя снова чихнула.

— Душно тут!

— Хотя бы не холодно и не так воняет.

— А мне немного холодно. Душно и холодно. — Катя посмотрела на Петра. — Так вообще бывает?

— Так не бывает. Давай, заходи в свою дыру.

Пётр вытащил из кармана пачку сигарет, но Катя скорчила недовольную гримасу.

— Пожалуйста, не надо!

— Ладно, — Пётр спрятал пачку обратно в карман. — Заходи в дыру. Чего ты ждёшь-то? Или хватит уже этих дыр на сегодня?

— Сейчас…

Катя ходила кругами, рассматривая вспучившийся ламинат.

— Значит, — сказала она, — если бы пятно крови было настоящим, то оно было бы где-то здесь, под ногами!

Она топнула, и ламинат, прогнувшись, заскрипел.

— Но ведь настоящего пятна крови здесь быть не могло, — возразил Пётр.

— А почему нет? Всякое бывает. Так многие предметы и находятся. То есть, например, в одной комнате его призрак, а в другой…

— Призрак? — нахмурился Пётр. — Кстати, а когда ты в дыре, как ты вообще отличаешь настоящий предмет от призрака? Всё-таки смысл-то этих ваших рейдов в том, чтобы найти уникальный предмет, как ты говорила. А если разницы нет…

— На самом деле всегда можно отличить то, что дыра тебе показывает от всего остального. Есть способ.

— Чего ещё за способ? — Пётр потёр ладонью грудь. — Не ты ли мне несла какую-то пургу про всякие там реальности? Дескать, я сам не вижу, но ты мне рассказала, и поэтому…

— Пургу! — фыркнула Катя. — Смешной ты! Есть такая штука, называется изъян.

— Чего? Какой ещё изъян? Давай без…

Пётр осёкся. Изъян. Кристалл с глубокой трещиной. Синдзу, электронный облик которой рушился у него на глазах — она раздваивалась, проваливалась сквозь пол, а кожа лопалась у неё на щеках.

— Это вроде глюка? — спросил он. — Ошибки такие программные, из-за которых…

— Да нет! — Катя повернулась к Петру, важно скрестив руки, как супергерой из постановок для минбана. — Опять ты про свои глюки! Изъян — это другое. Его не сразу видно, но, если присмотреться, прислушаться, ты его обязательно найдёшь.

— Я не понимаю.

— Блин! Это сложно объяснить. Например, освещение какое-то не такое, или другие вещи нарушены. Вот, допустим, нет каких-то цветов. Или есть! Такие прям невозможные и невероятные. Или пыль в воздухе носится, как будто сквозняк, а сквозняка-то и нет. Или…

— Ясно, ясно. То есть всё-таки ошибки?

— Да не ошибки это! — Катя негодующе топнула. — Это специально так сделано, во все дыры заложено. Без этого никак нельзя. В глаза не бросается, но если…

— Если знаешь, куда смотреть, то обязательно найдёшь?

— Ага. Есть у меня один хороший знакомый — он программист, в Чен-Сьян работает. Он мне в своё время очень интересно обо всём этом рассказывал. Как там эти изъяны проектируются. Непросто там всё!

— Впервые слышу об этой ерунде.

— Да ты обо всём впервые слышишь!

— Но вообще хорошие у тебя знакомые! — Пётр качнул головой. — Чен-Сьян! Где это вы, интересно, познакомились?

— Какая разница!

— Лизу он тоже знал?

Катя деланно вздохнула.

— В «Радуге» мы познакомились. И Лизку он тоже знал, и чего? Тебе-то какое до этого дело? Ревнуешь, что ли?

— Болтай поменьше!

— Или ты из этих, которые против всего на свете, и Чен-Сьян для них прям корпорация зла с самим сатаной во главе? Сам не можешь, и другим тоже нельзя?

— Чего ты вообще несёшь! — Пётр устало взглянул на Катю. — Давай, заходи в свою дыру. И поехали, а то дороги вконец заметёт.

Катя откинула со лба чёлку, повернулась к иероглифу и — словно стала глядеться в невидимое зеркало. Она застыла, безжизненно свесив вдоль тела руки, расплескав вокруг себя мигом потускневший свет, который уже не справлялся с густеющей темнотой. Она и сама казалась угасающей, как будто портал на стене высосал из неё жизнь.

Стоять рядом с ней было невыносимо.

Пётр собирался проверить соседнюю комнату, даже посветил в неё пингом, но понял, что не хочет заходить туда один — как если бы комната просто не сработала бы без Кати, осталась бы бессмысленной и пустой.

Внезапно Катя резко вздохнула и завертела головой, приподняв вновь налившиеся светом руки.

— И как? — спросил Пётр, когда они встретились взглядом. — Чего видишь?

— Вроде бы, — Катя нахмурилась, — ничего. Вернее…

— Опять медленная дыра?

— Вроде того. Но что-то есть. Комната изменилась, хотя и не совсем понятно, как.

Катя оглядывалась по сторонам.

— Это не опасно? — спросил Пётр. — Вряд ли бы мне понравилось, если бы меня пытались запугать — да ещё так, что хер от реальности отличишь.

— Ой, нет тут ничего опасного. Сколько раз я уже это делала. Да и всё отличимо на самом деле, я же говорила.

— Изъян, да.

— Просто очень ловко сделано. И… — Катя изучала пол у себя под ногами. — …визуала никакого нет. Я думала, пятно крови это мерзкое появится. Может, даже что-нибудь произойдёт. Какая-нибудь сценка. Они реально такими жуткими бывают, до дрожи…

— Сценка? Вроде убийства?

— Ага, если тут задумали убийство. Но ничего такого нет. — Катя ходила по комнате, освещая стены. — Либо медленная дыра, либо…

Катя остановилась у заклеенного окна и уставилась в него так, словно могла видеть сквозь закрывавшую стекло бумагу.

— Либо чего?

— Неважно. Может, ничего тут и не должно быть.

— Ты же сказала, что комната как-то изменилась?

Катя обернулась, и её тень в синем зареве резко дёрнулась на стене.

— Я не знаю! Может, не в комнате дело…

Она подошла к Петру. Тень на выцветших обоях медленно последовала за ней.

— Есть какое-то чувство. Неприятное. Вроде как чувство тревоги. Как будто что-то должно произойти.

— Опять тревоги? Ты уверена, что это из-за дыры?

— Да! — Катя кивнула. — Точно из-за дыры. Поверь мне, я могу отличить.

— Что ж…

Пётр глотнул воздух ртом — дышать в пропитанной пылью комнате стало совсем нечем, и то ли из-за духоты, то ли из-за выкуренных сигарет сердце вновь напоминало о себе ноющей в груди болью.

— Ты ведь можешь выйти в любой момент?

— Конечно. Думаешь, стоит?

— Смотри сама. Я-то не чувствую никакой тревоги. Хочешь, соседнюю комнату осмотрим? Вдруг там ещё одна дыра, как ты говоришь.

— Давай.

Катя прошла мимо Петра, толкнула его плечом, хотя в комнате было достаточно места, и, выставив вперёд перекрещенные руки, — как жест защиты от наводняющего квартиру мрака — шагнула в проём.

Пётр последовал за ней.

— Ничего!

Следующая комнатка оказалась совсем тесной — со всё теми же линялыми обоями на стенах и заклеенным плотной бумагой окном. Иероглифа не было.

Катя осмотрела пол, затем потолок и разочарованно вздохнула.

— Интересно, на хрена они тут все окна залепили? — спросил Пётр.

— Кто они?

— Те, кто всё это устроил.

— Мне-то откуда знать?

Пётр стоял в проходе, потирая ладонью грудь. Катя подошла к нему и недовольно наморщила лоб.

— Пропусти!

— Можем ещё одну комнату осмотреть. — Пётр вернулся к иероглифу. — Вон ту дверь. На кухню, наверное.

— Стой!

Катя застыла в проходе, уставившись на Петра потемневшими от страха глазами.

— Чего такое? Видишь что-то?

Неприятный холодок зазмеился у него по коже.

— Ты чувствуешь? — прошептала Катя. — Оно приближается!

И попятилась обратно в пустую комнату.

— Да чего такое?

Пётр шагнул к ней, хотел ухватить за плечо, но Катя вывернулась, испугавшись его прикосновения, и метнулась к заклеенному бумагой окну.

— Нет здесь никого! — закричал Пётр. — Эта дыра твоя грёбаная! Выходи немедленно! Мозги сожжёшь!

Катя вцепилась обеими руками в хлипкую оконную ручку и дёрнула за неё изо всех сил. Окно заскрипело, но не поддалось.

— Чего ты творишь?!

Пётр стал оттаскивать её от окна.

— Отвали от меня! — завизжала Катя. — Мне надо выйти! Это всё неправда! Неправда!

Пётр отшатнулся. Катя вновь схватилась за оконную ручку.

— Чего, — пробормотал он, — чего неправда?

Но Катя его не слышала.

Запястья у неё почти погасли. Слабые отливы синевы ещё застилали её руки, но к ним уже подступали тени. У Петра перед глазами всё дрожало — было затянуто серым шумом, как помехами.

— Катя!

Она продолжала дёргать за ручку неподдающегося окна.

— Катя! Выходи из дыры!

На секунду девушка рассеялась в темноте, слившись с окружающим мраком. Свет погас, и Пётр, оглушённый, часто заморгал. Его словно швырнуло в омут, и он провалился в чёрную воду с головой.

Катя медленно проявилась перед ним, как призрак. Один рукав пальто сполз на запястье, полностью скрыв светящуюся кожу. Катя ещё силилась совладать с окном, повернуть заевшую ручку. Её открытое запястье неумолимо гасло, темнея и тая в темноте.

Пётр обхватил Катю за плечи. На сей раз она не сопротивлялась, и Пётр оттеснил её к стене.

— Да чего с тобой творится? — Он заглянул девушке в глаза. — Почему ты не выходишь?

Глаза у Кати были совершенно чёрными.

— Оно приближается! Это за мной! Как ты не слышишь?! Оно идёт! Всё вокруг сотрясается! Как ты можешь не слышать?!

Она стала вырываться, но Пётр прижал её к стене.

— Чего ты несёшь? Кто идёт?

— Оно приближается! Оно будет здесь! Здесь! Оно заберёт меня! В темноту!

Катя вдруг прекратила сопротивляться и обмякла, повиснув у Петра на руках.

— Чего за оно такое? — проговорил Пётр. — Этот надуманный убийца из дыры?

— Ты не понимаешь! Это не дыра! Это…

— Катя! — Пётр встряхнул девушку. — Вспомни про изъян! Тут никого нет! Никто сюда не идёт! Выходи из дыры!

— Хорошо. — Катя вздохнула, распрямилась. — Отпусти!

Пётр отступил на шаг. Катя поправила замявшееся на плечах пальто, закатала сползший рукав, и её запястья вновь налились светом. Она расправила руки и повела ими перед Петром, показывая, что к ней вернулся рассудок.

— Ничего тут нет, конечно, — пробормотала она, озираясь. — Просто показалось. Просто я…

Она вдруг задышала надрывно и часто, с хрипом втягивая в себя пропитанный пылью воздух.

— Ты чего? — потянулся к ней Пётр.

Катя отшатнулась от него и с криком бросилась к окну. Пётр не успел её поймать. Девушка оступилась, всплеснула руками. Её запястья погасли, и она провалилась в темноту. Послышался звон разбитого стекла.

Пётр выругался и полез в карман за пингом. Откуда-то засквозило холодом.

Пинг включился, Пётр увидел окно.

Бумага была порвана от удара, и по её краям остро скалилось разбитое стекло. В образовавшемся проёме чернела ночь. Катя сидела в углу, обхватив кровоточащее запястье, с которого свешивалась тонкая полоска сморщенной, точно от ожога, электронной кожи. Она вздрагивала, как от рыданий, но при этом не издавала ни звука.

— Оно идёт, — прошептала Катя. — Почему ты не слышишь?

## 14

Катя оставила пассажирскую дверь открытой и повернулась к Петру спиной — так, словно обиделась на него за что-то. Дверь поскрипывала и норовила закрыться — окрепший к ночи ветер пытался прогнать их подальше от заброшенного дома. Катя покачивала ногами, чуть не доставая до запорошенного снегом асфальта — и будто сидела над обрывом, глядя, ссутулившись, в темноту.

Одно её запястье было перевязано платком, потемневшим от крови.

— Поехали! — сказал Пётр. — Я знаю за третьим круглосуточную. Должны принять.

— Погоди.

— Порез-то глубокий, надо зашить, продезинфицировать. Мало ли чего там…

Катя всхлипнула.

— Ты чего? — Пётр коснулся её плеча. — Из-за кожи этой электронной? Ерунда это всё!

— Погоди, пожалуйста! Дай хоть подышу немножко! А то ты сейчас так поедешь, что нас по всей дороге будет кидать!

— Поеду медленно. Как пешеходы будем. Да и снег перестал вроде.

Катя молчала.

Пётр открыл водительское окно, зажёг сигарету и, затянувшись, тихо, как если бы разговаривал сам с собой, произнёс:

— Чертовщина какая-то! Твой шунт совсем переклинило! Слышал я о таких вещах… Ты тесты-то нормально прошла? Или подсобил какой-нибудь хороший знакомый?

— Всё я прошла! Всё в порядке с моим синпином! Прекрати!

— В любом случае шунт твой отрубать надо на…

— Джи Лю, — сказала Катя. Она по-прежнему смотрела в темноту, сведя от холода плечи. — Джи Лю — это героиня из популярных чаньси в шардах.

— Из чего?

— Из чаньси. Неважно. — Катя качнула головой. — Все её знают. Кроме тебя, наверное. А так — все знают. Даже… Неважно. Джи Лю — богиня, наполовину. Она может путешествовать по мирам. Обычные люди всегда заперты в своём маленьком мирке и не способны даже выглянуть наружу. Это как… как сидеть в тесной тёмной комнатке, от которой кто-то потерял ключ. Но Джи Лю не связана человеческими условностями. Она проходит сквозь ткань пространства, как… — Катя стиснула обмотанное платком запястье, — как…

— Поехали! — сказал Пётр. — У тебя уже…

— Ты не слушаешь! — крикнула Катя. — Я говорила про Джи Лю! Она…

— Путешествует по мирам, да.

— Не только. Она прекрасна. Красивее её нет женщин ни в одном из миров, в которых она побывала. Все мужчины, только её увидев, мгновенно в неё влюбляются. Но все пото́м по-разному описывают её внешность. Как будто в реальности все они влюбились в разных женщин.

— Интересно.

— Да. У неё — миллионы лиц. И она…

— И чем же занимается эта китайская богиня? — усмехнулся Пётр. — Путешествует по мирам, влюбляет в себя мужиков и исчезает бесследно?

— Она борется с тьмой! В каждом мире есть тьма. Не просто темнота, а тьма, которая его пожирает. Которая уничтожает весь свет. И когда последний свет…

Катя прижала к груди перемотанную платком руку. Со стороны казалось, что она молится.

— Когда последний свет исчезает, то мир перестаёт существовать.

— Чего-то мне это напоминает. — Пётр бросил в окно недокуренную сигарету. — Так, всё! Посидели и хватит. Трогаемся. Закрывай дверь.

— Мир перестаёт существовать, — продолжала Катя. — А Джи Лю борется с тьмой. Она путешествует по мирам, и только благодаря ей… благодаря ей…

— Как же она борется с тьмой?

— Светом, конечно! — Катя резко повернулась, расправив плечи. — Ты что, дурак?

Она наконец затащила ноги в салон и, поёрзав в кресле, захлопнула дверь.

— Джи Лю способна создавать свет, который выжигает тьму!

— Занимательно, — хмыкнул Пётр. — Путешествует по мирам, прогоняет тьму. Несёт свет и… любовь.

— Свет и любовь, — тихо повторила Катя.

Пётр выкрутил до упора руль, коснулся педали газа, и фургон, перекосившись, сполз с тротуара. Их качнуло, и Катя судорожно вцепилась в ремень безопасности.

— Только потише! — застонала она. — А то я не выдержу!

— Хорошо.

Пётр развернулся через сплошную и покатил с пешеходной скоростью по совершенно чёрной улице. Фары еле светили.

— Ты всё же сходи к врачу, — сказал он. — К этому, который по шунтам. Раньше-то было уже такое? Это не…

— Ой, да отвяжись ты! — поморщилась Катя. — Не было у меня ничего такого! Никогда не было. Просто я…

— Просто что?

— Поехали! — взмолилась Катя. — Не мучай меня!

— Мы едем, — сказал Пётр, вглядываясь в темноту.

## 15

Пётр жевал пищевой брикет со вкусом говядины — сочный и жирный, как настоящее мясо — и просматривал скользящие над кухонным столом карточки с названиями шардов. Адрес заброшенного дома с виртуальной инсценировкой убийства нигде не упоминался, словно его нарочно стёрли из сети. Даже машина времени ничего не показывала. Когда Пётр убрал из поисковой строки номер дома, то робот с ощутимой задержкой, как если бы пинг вновь начал сходить с ума, выдал удручающе невнятные результаты.

Шарды. Сто двадцать три упоминания.

Пётр пролистывал пальцем блестящие карточки. Некоторые открывал наугад.

Бессодержательный ролик о мёртвом городе, снятый на манерно трясущуюся камеру. Замогильный голос, нарочито хриплый и наверняка искусственно состаренный, вещал о том, что город — это единый организм, но невероятно огромный — так, что даже умирать начинает по частям. Центральные районы — лёгкие, сердце, голова — ещё живы, по венам струится свет, а окраины давно умерли и разлагаются. Метафора была не лишена смысла, но ничего полезного в этом любительском фильме не содержалось и, досмотрев примерно до половины, Пётр смахнул его в сторону, как мусор.

На другом шарде кто-то подрядился нарисовать трёхмерную карту районов за последним кольцом, но не успел или передумал, поэтому на карте были прочерчены лишь переплетающиеся полоски дорог, половина из которых к тому же обрывалась на полпути, как в дешёвой симуляции, когда можно упереться в невидимую стену и увидеть край мира.

На ещё одном шарде пользователь решил назвать себя в честь заброшенной улицы. Пётр оживился, стал искать этого пользователя через машину времени, но та выдала лишь ворох сообщений, состоящих из кривляющихся рожиц, да длинные цифры бессмысленных статистик — кто и сколько времени провёл во всяких сетевых играх.

Всё было бессмысленно.

Пётр доел брикет и промочил горло ледяной водой из-под крана. Гранёная бутылка с китайским пойлом на столике притягивала взгляд. Он коснулся её пальцем и тут же отдёрнул руку, как обжёгшись.

Новый поиск.

Робот задумался и нехотя рассыпал над столом сверкающие карточки. Пётр теперь искал упоминание улицы вместе с ником Кати. На первом же шарде в результатах поиска высветилось сообщение — без рожиц и прочих спецэффектов, — в котором некто под именем «MyPerennialBody» предлагал устроить рейд за последним кольцом. Рейд заканчивался на искомой улице. Сообщение старое, удалённое с шарда. Найдено через машину времени.

Пётр налил в стакан воды из-под крана, сделал резкий глоток — так, словно пил водку — и вернулся за стол. Теперь он дал роботу новое задание — поиск по комбинации названия улицы и слова «рейд».

Результатов было много.

Номер дома, впрочем, нигде не встречался, и все найденные сообщения — состоящие сплошь из рожиц и иероглифов — не поддавались расшифровке, как будто их авторы пользовались особой тайнописью, чтобы о задуманных ими «рейдах» не смог узнать никто чужой.

Разбирать эту информацию без Кати не имело смысла.

Пётр закрыл поисковик и вышел в гостиную. Дзынь валялся на столе. Рядом с ним стоял стакан с кристаллом.

По стене заскользила синяя тень, метнулась к потолку и снова прыгнула вниз, застыв в метре над полом.

Выцветшая улица внизу была тусклой и пустой, подёрнутой серой рябью. За окном начиналось безвоздушное пространство. В домах не горело ни одно окно, как в мёртвых районах. Фонари, едва заметные — тонкие серые полоски на фоне черноты — слепо склонялись над проезжей частью.

Пётр вздохнул. От духоты болела голова.

Он коснулся синего пятна пальцем. Провёл по шершавой стене ладонью, точно пытался нащупать невидимый переключатель, вырубить это возникшее из ниоткуда цветное гало.

Пятно не исчезало.

Пётр отошёл от стены и уселся на диван. Пялиться в минбан не хотелось. Он осмотрелся, сонно сощуривая глаза. В сумерках гостиная уменьшилась в размерах. Мрак отъедал у него жизненное пространство. Из-за спёртого воздуха было тяжело дышать.

Взгляд Петра остановился на дзыне, который валялся на столе рядом с наполненным водой стаканом. На секунду Петру показалось, что дзынь работает — его забра́ло светится и отбрасывает на стену цветную тень. Пётр испуганно вздрогнул и вскочил на ноги. Но испод забра́ла был чёрным.

Пётр схватил со стола дзынь и зашёл в комнату, которой не пользовался. Воздух там стал плотным от пыли. Пётр положил проволочный шлем на тумбочку, вышел и аккуратно закрыл за собой дверь, чувствуя приятное усталое спокойствие. Голова побаливала, но он понимал, что это не помешает ему заснуть.

Синего пятна на стене больше было.

## 16

Окно в комнате закрывали тяжёлые плотные шторы, в складках которых месяцами скапливалась пыль. Свет с улицы сюда не проникал, и даже потолочная лампа, ещё рабочая, загоралась настолько редко, что стены давно привыкли к темноте.

Пётр нечасто заходил в комнату. Во сне он жалел об этом, тут же придумав сотни безумных способов, как можно использовать это придаточное пространство, несколько кубометров застоявшегося воздуха и тишины. Но сейчас в комнате не было ничего, кроме угловатой тумбочки и выцветших бумажных обоев, узоры на которых — то ли в виде чернильных каракулей, то ли в виде иероглифов — в темноте напоминали страшные, сочащиеся тьмой порезы.

На тумбочке лежал дзынь.

Дзынь покачнулся, как от сквозняка, обмотанная проволокой батарейка затряслась и заклацала, словно что-то разрывало её изнутри, а экран с внутренней стороны забра́ла ослепительно вспыхнул.

По стенам, поверх похожих на иероглифы каракулей, заскользили синие пятна. Через секунду всё вокруг осенило голубым светом, мерцающим, как от старых газовых ламп. Пётр с удивлением отметил, что комната гораздо больше в размерах, чем он запомнил — по сравнению с ней и его спальня, и даже гостиная были тесными клетушками, щедро сдобренными темнотой.

Дзынь на тумбочке вновь завибрировал, и аккумулятор чуть не вылетел из проволочной паутины, криво свесившись на тонких, как нервные нити, проводах. Забра́ло тоже странно перекосилось, экран на внутренней стороне на секунду закрасила темнота — и тут же сменилась прежним яростным светом.

Но что-то изменилось.

Синие отблески исчезли и, хотя комнату по-прежнему омывало светом, по линялым обоям, из тонко прочерченных стыков между стенами и потолком, полилось что-то густое и чёрное, как мазут.

В этот момент Пётр захотел проснуться.

## 17

— Ох, и дубак у тебя!

Катя стояла в дверях и щурилась, как от яркого света, хотя свет горел только в гостиной, и девушку обступала темнота.

— Отопление недавно отключали, — сказал Пётр. — Прогреться не успело пока.

— Как ты тут вообще…

Катя качнула головой. Казалось, она в любой момент может выскользнуть обратно в коридор.

— Проходи! — нахмурился Пётр. — И дай дверь закрою! Последнее тепло выпустишь.

— Тепло! — фыркнула Катя. — Где ты тут тепло…

Но всё же она нехотя отлипла от двери, прошлась по комнате и остановилась у обеденного стола. Пётр представил, что вот сейчас она сделает ещё шаг, и её бедро провалится сквозь столешницу.

— Хочешь чего-нибудь? Есть чай.

— Ботинки снимать не буду! — заявила Катя, брезгливо осматривая затоптанный пол.

— И не надо. Пальто тоже не снимай. Холодно здесь.

— В следующий раз… — начала Катя, но не договорила и плюхнулась на скрипнувший диван.

Её лицо вдруг зарозовело. Она расстегнула верхние пуговицы пальто — термоподкладка наверняка заработала в полную силу, — и закинула ногу на ногу. С толстых подошв на пол капала грязь.

Пётр стоял напротив, потирая небритые щёки.

— Есть чай. Травяной чай, настоящий. Не хочешь?

— Травяной чай? — Катя поморщила нос. — Гадость какая!

— Полезный. И горячий.

— Коктейльчик лучше сообрази какой-нибудь.

— Смеёшься? Здесь тебе не «Радуга». Да и было бы из чего.

— Эх! — Катя деланно вздохнула. — Тогда давай водки!

— Чего? — Пётр уставился на Катю. — Какой ещё водки?

— Да ладно, расслабься ты! — рассмеялась Катя и шлепнула ладошкой по дивану, приглашая Петра сесть рядом. — Шучу я!

— Шутница! — буркнул Пётр. — Быстро нашла?

— Что нашла?

— Мой дом.

— А чего искать? В картах же всё есть.

— Ах, да.

— Вообще нормально тут у тебя! То есть было бы нормально, если бы не вся эта грязь и дикий дубак. Один значит живёшь?

— Один.

— А сколько комнат?

— Три.

— И все такие же пустые и холодные?

— Отопление обычно во всех комнатах отключают.

Пётр выудил из кармана сигарету и стал ощупывать куртку в поисках зажигалки.

— Собираешься курить? — нахмурилась Катя.

— Да. — Зажигалка нашлась в нагрудном кармане. — Я у себя дома, так что прости, но я собираюсь курить.

— Да кури, кто ж тебе говорит.

— Кстати, несмотря на этот твой встроенный навигатор, ты опоздала на час.

— Дела были.

— Дела?

— Ага, дела.

Они замолчали. Пётр затянулся, выдохнул через ноздри дым, подошёл к столу, на котором стояло прикидывающееся пепельницей чайное блюдце, и стряхнул в него искры.

— Ну? — спросила Катя.

— Что, ну?

— Когда приставать ко мне будешь?

Она сидела на диване — нога на ногу — и смотрела на Петра.

— Чего?

Сигарета чуть не выпала у него изо рта.

— Да шучу я! — захохотала Катя. — Покажи хоть квартиру, раз пригласил, — и, сонно потянувшись, встала с дивана.

— Чего показать-то?

— Где тут кухня у тебя?

Впрочем, кухня Катю не слишком заинтересовала. Её внимание привлёк только кристалл, который Пётр оставил в стакане с водой на столике у окна.

— В воде? — спросила Катя.

— В воде. Я же говорил, он повреждён. Кое-как работает только в горячей воде.

— Ты чего? — Катя часто заморгала. — Совсем уже? — Она покрутила указательным пальцем у виска. — Супчик из него сварить хочешь, да?

— Не хами!

Пётр схватил со стола стакан, размашисто и нервно — так, что вода выплеснулась через край, пролившись на клеёнчатую скатерть, — и поставил рядом с микроволновкой.

— Я не сам это придумал. Кристалл надо нагреть, тогда он лучше работает.

— Ладно, ладно! Извините! Показывай, что ещё у тебя тут есть!

— Спальня ещё есть.

В спальню Катя не пошла, зато её заинтересовала закрытая дверь в пустую комнату.

— А там что?

— Ничего.

— Ох! — усмехнулся Катя. — Секреты!

— Да нет. — Пётр открыл дверь. — Там правда ничего. Я этой комнатой не пользуюсь.

В лицо ударило запахом старого ламината и пыли. Катя поморщилась, но всё равно зашла в комнату — так медленно и осторожно, словно боялась, что Пётр заманивает её в смертельную ловушку. Она остановилась рядом с тумбочкой и недоверчиво коснулась дзыня пальцем. Тот покачнулся. Ненадёжно закреплённая батарея затряслась на проводах.

— Это что за чудо такое?

— Я так с призраком общаюсь. Его через эту штуку видно.

— И что, неужели работает?

— Хочешь проверить?

— Нет. — Катя хмыкнула. — Не очень.

Теперь она разглядывала обои с похожими на иероглифы узорами. Обои местами пузырились, точно обожжённая кожа, а рядом с окном, у потолка, отклеился длинный заскорузлый кусок, который свешивался вниз, обнажая серую, пропитанную сыростью стену.

— Странно, — сказала Катя.

— Чего тебе странно?

— Очень похоже на все эти заброшенные квартиры с дырами. Тут всё такое… Даже не знаю, как сказать… — Катя покосилась на Петра и пожала плечами. — Мёртвое, что ли?

— Мёртвое?

Пётр всё ещё стоял в дверях.

— Не бери в голову. — Катя вновь изучала старые обои. — Надо тут какой-нибудь иероглиф нарисовать, простое что-то — так, для прикола. Вот прямо здесь.

Она провела в воздухе рукой, показывая на загнувшийся уголок обоев и пото́м ниже, где чернильные узоры накрывала густая тень от подоконника. Пётр заметил, что запястье у неё туго перебинтовано.

— Буду в гости к тебе ходить! — хихикнула Катя.

— Как рука-то? — спросил Пётр.

— А-а, рука. — Катя обхватила перебинтованное запястье. — Нормально всё. Рука как рука.

— Жаль, что так вышло с этой твоей кожей.

— Ой! — Катя ткнула пальцем в чернильную каракулю. — А вот эта один в один, как реальная дыра! Чуток подрисовать — и всё!

— И чего, будет работать?

— Конечно! Почему нет? У тебя фломастер есть?

— Фломастер? — Пётр нахмурился. — Нет у меня никакого фломастера. Слушай, может, нам…

— Ладно, ладно! Мы тут серьёзными делами занимаемся, а не рисуночки рисуем!

Но выходить из комнаты Катя не спешила. Она юркнула к окну, дёрнула за трещащие шторы и, облокотившись о подоконник, стала разглядывать что-то внизу, на серой улице.

— А тут и правда всё мёртвое! У тебя каждый день такой вид, да?

— Практически.

— И света нет! Тут что, никогда нет света?

— Я уж и забыл, когда фонари в последний раз включали. Иногда окна в домах…

Пётр подошёл к Кате.

— Вон в соседнем доме, например… — Он коснулся пальцем ледяного стекла, показывая на старую пятиэтажку, по фасаду которой проходила глубокая трещина. — Окна горят, бывает, но…

— Но не сегодня, — закончила за него Катя.

Она резко отпрянула от окна и чуть не столкнулась с Петром. Волосы упали ей на лицо, и она откинула их резким движением головы.

— Прям совсем-совсем… — прошептала она.

— Чего совсем?

— Неважно. А кто здесь раньше жил, не знаешь? В этих твоих огроменных хоромах.

— Не знаю.

Катя заходила по комнате, сосредоточенно кивая головой, словно отсчитывала шаги.

— И что, не интересовался?

— А у кого интересоваться? И чего это изменит? Была пустая квартира, прописали меня. Бюро так часто делает. А мне одному так много места не нужно. Я…

— Я, кстати, соседку себе нашла! Теперь вот снова, — Катя насупилась, — у меня одна крохотная комнатка, поменьше этой будет. А ты тут…

— У тебя зато отопление не отключают.

— Это да. — Катя присела на край тумбочки. — Но свет отключали, правда. Ненадолго, но реально жутко было. Вот сидишь такая и — бац! Я сообразила, сразу в шард ушла. А в шарде…

— А в шарде всегда светло, да? — догадался Пётр. — Ты как, всё посмотрела? Пойдём?

— Знаешь, — улыбнулась Катя, — а давай здесь твоего призрака вызовем!

— Зачем здесь?

— Давай! Пожалуйста! — Катя молитвенно сложила ладони. — Такая прикольная комната!

— Хорошо.

Пётр вышел и вернулся через минуту с разогретым стаканом, который держал за края кончиками пальцев.

— Горячий, чёрт! Я на тумбочку поставлю.

Катя даже не повернулась. Она стояла рядом с окном, у стены, и сосредоточенно водила каким-то цилиндрическим предметом по обоям. Помада.

— Слушай… — Пётр застыл в дверях с раскалённым стаканом в руке. — Это уж совсем!

Катя обернулась и быстро спрятала помаду в карман.

— Ой, да ладно тебе! Тут теперь гораздо симпатичнее! Получается такая высокотехнологичная комната. Кон, — она подняла указательный палец, — цеп-ту-аль-на-я!

— Чего?

— Чего-чего! — передразнила Петра Катя и уставилась на стакан. — Это оно? Блюдо готово?

— Да.

Пётр поставил стакан на тумбочку — рядом с дзынем, — и опустил в воду кристалл. Что-то кольнуло его в грудь.

— Просто посмотри на него. Неважно, что он в воде.

— Да знаю я, знаю.

Катя сощурилась, пытаясь разглядеть на дне стакана кристалл.

— Давай свет включу. Чего впотьмах-то… — Пётр нажал кнопку на стене, но потолочная лампа не загорелась. — Вот, бля!

— Ладно, и так нормально.

Катя повернулась к Петру. В комнате как будто стало значительно темнее, глаза у девушки лихорадочно заблестели.

— Какой там жест?

Пётр медленно — пальцы дрожали — изобразил жест авторизации, и Катя тут же повторила его без ошибок.

— И как? — спросил Пётр. — Видишь чего-нибудь?

— Погоди ты пока, не так быстро! Сейчас… Вот. Вижу, да.

Катя направилась к холодному окну и как-то резко замерла в шаге от подоконника. Всё так же молча отступила к двери, выставив перед собой руку с перемотанным бинтом запястьем.

— Чего происходит? — спросил Пётр. — Почему ты с ней не говоришь?

— Говорим мы! Помолчи!

За окном пронёсся огромный автомобиль — наверное, коммерческий грузовик на автопилоте, — и стылую улицу прорезали мощные прожекторные лучи. На стенах с китайскими обоями заплясали неясные тени, стремительная полоска света перечеркнула подведённый красной помадой иероглиф. Но спустя секунду всё снова замерло, слилось с тишиной.

— Ерунда какая-то! — Катя быстро взглянула на Петра.

— Чего?

— Она какая-то… больная, что ли. Что с ней такое вообще? Ты уверен, что стоило её в стакане кипятить?

— До этого ещё хуже было. Я из неё слова выдавить не мог.

— Она и так не сказать, чтобы слишком…

Катя подошла к Петру, продолжая, тем не менее, поглядывать в сторону синеющего в полумраке окна.

— Она там, у окна? — спросил Пётр.

— Угу.

— Интересно, а если я сейчас надену дзынь, то смогу её увидеть?

— Дзынь? Чего? Какой дзынь?

— Шлем этот.

— А-а, штуку эту дурацкую? Понятия не имею, как она работает. К тому же с меня уже хватит, реально! Никакого толку от этого кристалла!

— У меня же получалось с ней поговорить! Я так клуб нашёл, в котором мы встретились. А ты вообще молчала. Вы там с ней чего, телепатически общались?

— Телепатически! Скажешь тоже! Но в каком-то смысле… Короче типа того, да, — и, отодвинув плечом Петра, Катя вышла из комнаты.

— Я чего-то не понимаю. — Пётр последовал за ней. — Нормально всё?

Катя молча уселась на диван и обхватила себя за плечи. Она покачивалась — вперёд и назад, — уставившись невидящим взглядом на пустую стену.

— Катя! — позвал Пётр. — Чего ты видела?

— Чего видела, чего видела… — прошептала девушка. — Не надо никому на такое смотреть. Кристалл сломан. С призраком что-то не так. Она такая…

Катя вздохнула.

— Какая?

— Слушай! — Катя впилась в Петра взглядом. — Она и вправду выглядит, как я! Точно, как я! Но она очень странная. Ты-то на неё смотрел через эту штуку из проволоки. А я…

— Надо было тебе сразу с ней поговорить, ещё до того, как за кольцо поехали. Мне кажется, кристалл разрушается быстро. Последнее время…

— Нет! — Катя вскинула голову. — Вообще не надо было! Это ненормально! Противоестественно! Так не должно быть!

— Как скажешь, — сдался Пётр.

— Думаешь, это легко, когда чужой призрак так выглядит? Это и я, и не я. Не я.

Пётр подошёл к Кате, но рядом не садился. Она снова обнимала себя за плечи и смотрела в стену, покачивая головой.

— Будем считать, это была плохая идея, — сказал он. — Но других у меня нет.

Пётр вытряхнул из пачки сигарету, но Катя тут же посмотрела на него просящим взглядом, и закуривать он не стал.

— Не стой над душой! — фыркнула она.

Пётр сел на диван.

— Холодно-то как у тебя, — пожаловалась Катя, потирая плечи.

— А пальто разве не греет?

— Не знаю. Мне всё равно холодно. Греет, наверное, да. — Катя посмотрела в окно. — Как ты живёшь так вообще?

— С трудом. Но я уже привык к холоду. Ночной патруль, сама же понимаешь.

— Да, ночной патруль! — оживилась девушка. — Боретесь с темнотой! Прямо как…

— Скорее, блуждаем, чем боремся. — Пётр пожевал фильтр сигареты и всё-таки закурил.

— Фу! — сказала Катя.

— Так чего, — спросил Пётр, затягиваясь, — глючит это пальто твоё дорогущее?

— Не знаю.

— Может, плед лучше?

— Нет.

— Тогда чай?

— Травяной? — улыбнулась Катя. — Ладно, давай. Ты ведь не отпустишь, пока я твой чай не выпью, да?

— Не отпущу, конечно!

Пётр поднялся, но Катя поймала его за руку.

— Спасибо.

— За что?

— Ты помогаешь. Пусть даже так по-дурацки, как сейчас. Но тебе есть до всего этого дело. А обычно никому нет дела.

Пётр снова присел рядом с Катей.

— Слушай, — начал он, — а этот твой хороший приятель, о котором ты рассказывала, из Чен-Сьян…

— Что? Опять прикапываться начнёшь?

— Да нет, погоди. Может, нам с ним поговорить? Он явно лучше во всей этой ерунде разбирается. Подскажет, чего с Лизой могло произойти. Почему она…

Пётр не договорил. Катя молчала.

— Он ведь в курсе, что она..?

— Да.

— Так чего? Познакомишь нас?

— А смысл? — Катя сидела, отвернувшись от Петра. — То, что он из Чен-Сьян, не означает, что он во всём подряд разбираться должен! Да и вряд ли вы с ним найдёте общий язык.

— Не волнуйся, — Пётр коснулся её плеча, — найдём. Допрашивать я его не собираюсь. Просто есть у меня такое чувство…

## 18

Вик выглядел осунувшимся и постаревшим. Седеющая борода топорщилась на щёках, под глазами набрякли огромные синяки, и он постоянно щурился, словно не мог разглядеть дорогу. От него разило перегаром и, как ни странно, табаком.

— Помедленнее давай, — сказал Пётр, когда они пропустили поворот. — Маршрут же!

— Вот, блядь!

Вик затормозил — резко и неумело. Фургон занесло, и Пётр ударился о дверь плечом.

— Ты чего творишь, твою мать?! Давай я за руль!

— Нормально.

Вик вывернул руль и выехал на встречку. Дорога была узкой, он не вписался и залез передними колёсами на бордюр. Фургон застонал.

— Долбаная колымага! — прорычал Вик.

— Колымага тут не причём.

Они вернулись к повороту. Вик притормозил, как перед светофором, и зачем-то включил поворотник, хотя дорога была оглушительно пустой.

— Думаю, можно поворачивать, — сказал Пётр.

Вик молча надавил на педаль газа, и фургон с надрывным воем покатился в темноту.

Говорить ни о чём не хотелось.

Пётр пожалел, что не взял с собой фляжку — он даже перелил в неё остатки китайского пойла, но в итоге оставил на кухне, рядом с пустой бутылкой, решив, что допинг ему сегодня не потребуется.

По выгоревшему экрану навигатора, расчерченному изломанными линиями заброшенных дорог, медленно ползла пульсирующая точка. Их долбаная колымага.

Пётр закурил.

— Ты помедленнее давай, — сказал он. — Мы всё-таки патрулируем.

— Помедленнее, ага, — процедил сквозь зубы Вик, но всё же сбросил скорость.

— Да чего с тобой сегодня? Перебрал вчера?

— Недобрал, бля!

Вик кашлянул и покосился на Петра. Пётр подумал, что вот сейчас Вик оближет обветренные губы и спросит о фляжке. Но Вик ничего не сказал.

Они молчали.

Город за последним кольцом был таким же чёрным и пустым, как всегда. Они проезжали здесь раз десять, не меньше, но заброшенные улицы с наступлением сумерек почти лишались примет — если бы не навигатор, исправно отмечавший путь, Пётр бы и не разобраться, где они едут. Кое-что он, впрочем, узнавал. Как ту улицу, где они нашли Лизу. Или невысокий дом с глубокой трещиной над подъездом, который в свете тусклых фар превращался в размозжённый череп с чёрными запавшими глазницами вместо окон. Перекосившийся фонарь, опасно нависающий над дорогой. Иероглиф, намалёванный тёмной краской, как кровью, на бетонном заборе.

Вик набрал скорость. Пётр затушил сигарету.

— Давай всё-таки я за руль. Ты сегодня не в форме. Ещё въедем во что-нибудь.

— Вот же херня!

Вик, не сбрасывая скорости, провёл ладонью по лицу и вздохнул.

— Чего?

— Вот ты мне объясни, — начал Вик, — вот ты мне можешь объяснить?

Он посмотрел на Петра — тяжело и с укором, — как будто тот должен был понимать его с полуслова.

— Да чего объяснить-то?

Петра вновь неприятно кольнула мысль, что не стоило сегодня оставлять дома фляжку.

— Горло, кстати, есть чем промочить? — наконец выдал Вик.

Пётр усмехнулся.

— Сегодня у меня день трезвости! Тебе тоже такой день не помешает.

— Да пошёл ты на..!

Вик пробурчал что-то себе под нос. Навигатор показывал очередной поворот. Пётр уже думал, что они опять пролетят мимо, но Вик вовремя спохватился, затормозил и с лёгким заносом забросил фургон на узкую улочку с выщербленным асфальтом. Фургон затрясло.

— Так чего тебе объяснить-то?

— Чё нас обратно взяли?

Вик по-прежнему стискивал руль, на который передавались частые, как судорога, вибрации фургона, и его руки дрожали так, словно его било током.

— Ничё не сказали. — Вик щурился в едва прореженный фарами сумрак. — Ничё, блядь, не объяснили. Просто выходите — и всё. Отпуск закончился! Чё у них там творится ваще?

— А я откуда знаю?

— С Аллкой не говорил?

— Не успел. — Пётр вспомнил, как Алла выразительно поглядывала на него в отделении, но её отвлекли другие сменщики. — Вернёмся, спросим.

— Да, — кивнул Вик, — надо спросить.

— Да и вообще… — Пётр полез в карман за новой сигаретой. — На смену позвали, на работе восстановили. Чего переживать-то?

— Ага, может, им это… — Вик облизал обветренные губы, — людей тупо не хватает.

Они влетели в невидимую ямку, и Петра швырнуло на лобовое стекло. Преднатяжитель ремня как обычно не сработал, но Пётр успел в последний момент выставить перед собой руки.

— Твою мать!

Но Вик как будто ничего не заметил, продолжая стискивать дрожащий руль.

— Тупо не хватает людей, — повторил он.

На следующей улице асфальт был получше, и Пётр расслабленно откинулся в кресле. Он закурил, рассматривая серые глыбы многоэтажек, которые в сумраке представлялись не жилыми строениями, а странными природными образованиями, вроде кальцевых отложений в пещерах.

Пётр поёжился, когда лучи от фар отразились в уцелевших окнах одного из домов — на секунду ему показалось, что там действительно горит свет.

— Когда уже снимут эти районы с патруля? — Он выбросил в окно сигарету. — Ты же говорил, скоро должны?

— Да бля… Давно пора! Полгода уж говорят, да всё ни наговорятся никак.

— Может, никто не хочет признавать, что здесь больше нет живых.

— А откуда здесь взяться-то, — Вик притормозил — они подъезжали к пропускному пункту, — откуда взяться живым? Тут ни тепла, ни электричества, ни хера уже нет. Пустошь, одним словом. Сраный сортир.

— Молодёжь бродит иногда.

— Молодёжь? Какая к херам молодёжь?

Они проехали через пропускной пункт, но улицы не стали светлее.

— Вроде последнее переехали уже, — Вик повертел головой, — а всё тот же сраный сортир. И ни огонька.

Улица была всё так же черна и пуста.

— А не думал, — продолжал Вик, — чё тут после отключений творится? Не удивлюсь, если в каком-нибудь из этих, — он ткнул пальцем в стекло, прикрыв ногтем развороченный, как от взрыва, подъезд небольшого панельного дома, — братская могила на хер!

— Должны же проверять, — сказал Пётр.

— Будет кто проверять! Нам вот сказали тут по маршруту прокатиться, мы прокатились. А дальше чё? Нам с фонарями тут всё обыскивать? У нас и фонарей-то нет.

Лучи от фар упёрлись в полуразрушенную пятиэтажку.

— Дико это как-то, — покачал головой Пётр.

— В угрозе чё, не было такого? — осклабился Вик. — Всё, блядь, цивильненько, все в галстучках?

— В угрозе много чего другого было. Да и эска тоже раньше мерзляков не собирал. Тупой дорожный патруль. А то, что сейчас — это уж так…

— Как?

Пётр промолчал.

Прорезали сумрак первые работающие фонари. Спустя минуту в окнах некоторых домов показался свет, но Пётр всё равно не мог избавиться от ощущения, что это отблески от фар скользят по редким уцелевшим стёклам.

После промозглой темноты внешних районов газовое освещение обжигало глаза. Пётр поморщился, прикрыл ладонью глаза, и в этот момент Вик резко затормозил. Фургон дёрнулся, корма полетела вперёд, и они чуть не закрутились волчком.

— Какого хера! — крикнул Пётр. — Опять поворот пропустил?

Вик молчал, судорожно вцепившись в руль. Он сидел, приоткрыв рот, и таращился в зеркало заднего вида. Глаза его были тёмными от холода и страха.

— Чего там?

Пётр хотел повернуться, но в этот момент свихнувшийся преднатяжитель ремня сработал, и его прижало к креслу.

— Ещё один! Зомбарь! — Вик повернулся к Петру, часто вздыхая. — Как в прошлый раз, помнишь? Так же идёт, как… как мёртвый. И чё нам теперь?

— Я не вижу!

Пётр пытался отстегнуть ремень, но язычок, как назло, застрял в трещащей от нажима пряжке.

— Он там, — прошептал Вик, — в темноте! Идёт, блядь, прямо на нас! Медленно так. Как труп.

— Чего ты в самом деле! — Пётр наконец освободился. — Плющит тебя, что ли, с перепоя?

Он обернулся и — увидел. Длинная тощая фигура. Висящая, как на манекене, одежда. Резкие неестественные движения.

— Придётся выйти, — сказал Пётр, но продолжал сидеть.

— А ну его на хуй! — крикнул Вик и вдавил педаль газа.

Фургон, завиляв задом, понёсся по ночной улице.

## 19

Пётр стоял, прислонившись спиной к автоматическому киоску, и раздирал трясущимися от холода пальцами целлофановую упаковку пищевого брикета. Фары брошенного на обочине фургона — Вик не отключил питание, как будто боялся, что они заблудятся в темноте — освещали разрисованную бетонную стену напротив. Чёрные страшные иероглифы, которые сплетались друг с другом так естественно и плотно, словно их вывели единым стремительным росчерком, как подпись.

— Вот же суки! — прорычал Вик. — Перегрели опять!

— И на хера мы здесь стоим?

Пётр подул на раскалённый пищевой брикет и осторожно откусил. «Хот-дог» на сей раз был твёрдым и неприятно скрипел на зубах.

— Погодь.

— Чего погодь-то? Пойдём хоть в машине посидим.

— Насидишься ещё! — буркнул Вик и запрокинул голову.

Где-то далеко, над чёрными перевалами заброшенных домов, взметнулись в небо яркие лучи прожекторов, высветили пропитанные чадом облака и стремглав бросились вниз.

— Чего они светят-то? — спросил Пётр. — Зачем?

Вик с жадностью вгрызался в коричневый батончик и смачно жевал, чавкая и облизывая губы.

— Вон!

Он ткнул пальцем в высокое здание со шляпкой, как у гриба, усыпанное мелкими мигающими огоньками. Гриб, поганка, бледной тенью проступал на фоне серого неба и казался миражом или каким иным оптическим эффектом, когда из-за холода и темноты можно увидеть в ночи отражения другого, несуществующего города, где стоят уходящие в облака высотки, и горит круглосуточный свет.

— Чего вон?

— Октябрь же ещё только! — Вик вытер тыльной стороной ладони губы и скомкал пустую целлофановую обвёртку от батончика.

— Так чего? Причём тут…

— Октябрь, блядь! — повторил Вик. — Ты привыкай!

— Да ты по ходу совсем упоролся! — Пётр через силу проглотил плотный кусок «хот-дога», похожий на тугой клубок переплетённых жил. — Чего пил-то вчера?

— Ой, помолчи! — Лицо у Вика перекосилось, как при инсульте. — Я говорю вон, поганки эти! Круглые сутки горят, а здесь ни одного фонаря! На хуй эти поганки! — Он сплюнул. — На хуй их все!

— Я бы лучше поближе к ним перебрался.

— Умник, ага! Перебрался бы он! В пизду бы он перебрался! Умник!

Пётр вздохнул.

— Может, в машину пойдём? Чего здесь-то стоять?

Вик несколько раз моргнул и уставился на Петра.

— Октябрь, мать твою, я тебе говорю! Октябрь ещё только! Ты привыкай! Привыкай, блядь, пока можешь! Чё ещё зимой будет, прикинь? Привыкать надо!

— Я смотрю, колотун у тебя конкретный, — покачал головой Пётр. — Сам же недавно от холода трясся. Чувствительность потерял с бодуна?

— А я привыкаю. — Вик заговорил тише. — Я тоже привыкаю. Ты же понимаешь? Надо привыкать.

Пётр закурил и толкнул Вика в плечо.

— Не! — отмахнулся Вик. — Не курю я! Хорош мне эту херню вонючую совать!

— Как хочешь.

— Вот от глоточка бы я не отказался!

Пётр подумал, что и сам бы не отказался, но промолчал.

— Октябрь, блядь! — ныл Вик. — Только октябрь. А чё зимой-то…

— Я бы так далеко в будущее не заглядывал. — Пётр затянулся. — Тут бы до ноября дотянуть.

— Да ну тя на хер! Оптимист, бля!

Пётр задумался, глядя на огромные усеянные огнями небоскрёбы.

— А вообще ты прав, — сказал он. — На хуй эти поганки! Без них бы куда проще было. Всё бы проще было.

— Вот-вот! Это всё они! Высасывают, бля!

— Ладно! — Пётр стряхнул пепел себе под ноги. — Я сейчас докуриваю и иду в машину. Меня уже трясёт.

— Ща пойдём! — Вик нервно дёрнулся, вспомнив о чём-то важном. — Ты только это, с Аллкой после смены поговори! Может, она слышала чего. Она ж баба такая, во всё влезет.

— А сам с ней поговорить не хочешь?

— Да я чё! — Вик прижал ладонь к груди. Коричневые крошки налипли у него на усах. — Я бы с радостью, да она… Недолюбливает она меня! Чёт я там с ней, не помню, пьяный был, может, когда. А с тобой она прям вся из себя такая, девочка на выданье. Не трахнул ещё?

— Пошёл ты! — беззлобно сказал Пётр и бросил на тротуар недокуренную сигарету.

## 20

Пётр сидел в коридоре напротив кофейного автомата, прикрыв глаза. Сердце под конец смены вновь сбилось с ритма и то страшно молотило, как после тяжёлой пробежки, то замирало, пропуская удар. Слишком много сигарет. Да и комковатый «хот-дог», который он заставил себя проглотить на улице, не пошёл на пользу.

Не открывая глаз, он вытер пот со лба.

Из приёмной доносились приглушённые голоса. На секунду Петру показалось, что он слышит Края. Пётр уставился на закрытую дверь в приёмную, представляя, как та распахивается, и в коридор выходит Краевский, тощий, точно изъеденный смертельной болезнью, но с цепким пронзительным взглядом. Выходит, чтобы вызвать на очередной допрос.

Почему не провели задержание. Сколько выпил Вик.

Но дверь не распахнулась.

Пётр прислонился спиной к стене. Сердце не отпускало. Как назло, страшно хотелось курить.

Ждать было невыносимо.

К тому же Пётр и сам не понимал, что хочет узнать. Почему их восстановили? Вряд ли он услышит что-нибудь, кроме бессмысленных слухов.

Он уже подумывал уйти, когда в коридор наконец выскочила Алла — в вязаной шапке и искусственной шубке с меховым воротником.

— Меня ждёшь? — улыбнулась она.

Они вышли из отделения.

Ледяной ветер на улице дул в спину, едва не сбивая с ног. Алла повисла у Петра на плече, часто вздрагивая от холода. Это, однако, не мешало ей говорить без умолку.

— Значит, считаешь, прикрыли внутреннее? — спросил Пётр.

— А как ещё-то? Толку-то там расследовать, после вас вон сколько ещё этих с шунтами понаходили! Так что заткнулись эти молодцы из Чен-Сьян, будут теперь сами у себя чего-нибудь расследовать. Заодно пусть сами себя и поотстраняют к чёртовой матери! И Край, кстати…

Алла закашлялась.

— Хорошо всё?

— Да. И Край такой довольный сегодня ходил.

— А чего вообще тогда приезжал?

Алла быстро взглянула на Петра, но ничего не сказала. Какое-то время они молчали.

— Ох, — прошептала Алла, когда вдалеке замерцала газовая вывеска над спуском в трубу, — еле дошла! Насидишься тут в духоте, а после неё… Как вы там на этих своих патрулях патрулируете?

— В машине же сидим.

— В машине, да.

— Слушай, — начал Пётр, — ерунда, конечно, но, может, подсобишь мне с одним дельцем?

— Что за дельце? — Алла, несмотря на холод, даже замедлила шаг.

— Есть, говорят, служба такси такая — одна или, может, несколько их, не знаю. Короче, дорогие новые машины, всегда без водителей. Полная автоматика, короче. Причём могут по заказу хоть за кольцо поехать.

— За кольцо? — Алла смахнула с воротника серый снег. — Не слышала я о таком.

— Но можешь ведь узнать? Тебе же не сложно, ты весь день за этим ящиком сидишь. Запрос там пото́м какой-нибудь сделай им, типа официальный, от эска?

— Так чего узнать-то надо? — спросила Алла. — Какой ещё официальный запрос? Тебе такси, что ли, нужно заказать?

— Мне нужно узнать, заказывал ли у них кто машину за кольцо двадцать первого сентября. Это когда…

— Когда вы ту девчонку с Виком нашли? — прошептала Алла.

## 21

— Как, говоришь, его зовут? — спросил Пётр, закуривая сигарету.

— Митя. Сколько раз повторять?

— Митя…

Сигаретный дым разъедал лёгкие. Пётр закашлялся. Катя смерила его презрительным взглядом и отвернулась, поморщив нос.

— Хватить вонять!

Пётр вздохнул.

— Опаздывает этот твой Митя.

— Погоди.

Они стояли у спуска в трубу, рядом с куполом вентиляционной шахты, из которой доносились раздражающий гул и резкие звонкие удары — казалось, кто-то заблудился в металлических кишках системы вентиляции и колотит с отчаяния по стенам.

— Как его вообще в «Радугу»-то занесло? — Пётр выдохнул дым на сигарету, сбив пепел.

— Так и занесло! Это очень популярный клуб!

— В третьем кольце? Если бы я жил в центре, то и носа бы туда не совал.

Солнце садилось, и над почерневшими от грязи домами протянулся сверкающий шлейф света — оранжевый, переходящий в истошный жёлтый, — такой яркий, словно из-за скопившейся в воздухе гари начиналась какая-то страшная химическая реакция. Пётр с сомнением посмотрел на тлеющий уголёк сигареты, как бы решая — курить или не курить, — качнул головой и бросил бычок себе под ноги. Катя глубоко и шумно вздохнула, наслаждаясь избавлением от табачной вони.

— Митя, значит?

— У тебя что, с именами какая-то проблема?

— И он правда работает на Чен-Сьян?

— Работает. — Катя моргнула. — А что такого? Он реально очень круто во всём этом разбирается! Он там очень много чего важного делал. Все эти нейро…

Голос её потонул в шуме от пронёсшейся мимо машины.

— Нейро, — прошептал Пётр.

Выпить хотелось невыносимо, и он не мог ни на чём сосредоточиться, постоянно проверяя внутренний карман куртки — не появится ли там оставленная дома фляга.

— Нейро, — повторила Катя, — и всё такое прочее.

Из вентиляционной шахты садило густым вонючим теплом, и Катя прикрыла нос ладонью.

— Ты только поаккуратнее с ним!

— Чего это?

— А вот то это! Повежливее, давай. Типа здрасте, очень приятно. Он вообще не знает, что я не одна буду.

— Ох, боже ж ты мой!

Пётр полез в карман за сигаретой, но Катя толкнула его в плечо.

— Вон!

Она показала на повернувший к трубе угловатый белый седан. Узкие фары в виде сверкающих лезвий прорезали сумрак. Автомобиль подъехал к обочине, пропахав в снежной насыпи глубокую колею, покачнулся и замер.

— Пойдём! Чего стоишь? И убери эту свою дурацкую сигарету! В машине курить нельзя!

Катя подбежала к седану, пригнулась, помахала водителю рукой. Пётр ничего не видел за зеркальными стёклами. Катя открыла толстую, как у банковского сейфа, дверцу и юркнула на пассажирское сидение. Пётр неторопливо подошёл к машине, взглянул на номера. Регистрация была новой, с самым последним кодом, который ввели меньше года назад.

Пётр немного потоптался у задней двери. Садиться почему-то не хотелось.

Гигантский автомобиль со слепящими фарами совершенно не вписывался в окружающий пейзаж — осеннюю грязь улиц, ядовитый закат, — и казался чем-то противоестественным, вроде программной ошибки. Он был похож на электронный мираж, грубо врезанный в сирый вечерний город.

Пётр сплюнул накопившуюся во рту горечь, открыл заднюю дверь и залез в окутанный янтарным свечением салон.

— Добрый вечер! — сказал он.

Водитель — мужчина средних лет с отечным лицом, которое стискивали стальные дужки круглых очков — повернулся в кресле.

— Добрый вечер! Весьма неожиданно, конечно. Признаться, я…

— Ну забыла я сказать! — заныла Катя. — Чего уж…

— Не страшно! — Мужчина замолк на секунду, обдумывая собственные слова. — Не страшно, — повторил он. — Меня, кстати, зовут Дмитрий. Впрочем, давайте без официоза. Просто Митя.

Митя улыбнулся, словно насилу отыгрывающий роль актёр, и протянул Петру толстопалую кисть. Стёкла его очков блеснули, отразив какой-то посторонний свет. Пётр пожал ему руку и откинулся в кресле.

— А я — Пётр.

— Рад знакомству! Мне тут Катя успела сообщить, что вы из эска.

— Да, из эска.

В салоне пахло кожей и сладковатыми духами. Места сзади было так много, что Пётр мог бы вытянуть ноги.

— А как вы познакомились? — спросил Митя.

— В «Радуге», — опередила Петра Катя.

— Опять в «Радуге»? — Митя причмокнул языком. — Удивительное место! Просто рай для знакомств!

— А кто ещё там знакомился? — спросил Пётр.

— Неважно. Это я так… — Митя сидел, склонившись к рулю. — Значит, эска?

— Да.

— И чем же вас заинтересовала моя скромная персона?

— Мы проводим расследование! — выпалила Катя. — Это по поводу Лизы. Я думаю, ты можешь…

— Лизы?

Митя повернулся к Петру, нахмурился, и очки сползли у него по переносице, приоткрыв мутные от усталости глаза.

— Всё правильно, — подтвердил Пётр. — И ещё…

— По поводу Лизы? — Митя поправил очки. — Что ж, не уверен, что смогу… Но, как говорится, чем смогу, тем и… — Он не договорил, скользнув глазами по пиктограммам навигационной системы на стекле. — Я знаю, кстати, одно уютное местечко. Не так далеко отсюда. Не «Радуга», конечно, но… Мы могли бы там немного посидеть, поговорить. Это ведь лучше, чем…

— Мить, а можно к тебе? — спросила Катя. — Тут такое дело, Пётр кристалл ещё нашёл — тот самый, который Лизе принадлежал. Правда, он там повреждён немного, вот бы данные с него считать.

— Кристалл Лизы? — Митя удивлённо приподнял брови.

— Да! Вдруг там важное что?

— Ладно. — Митя нажал кнопку на приборной панели. — Можно и ко мне.

Машина бесшумно тронулась и покатилась в наступающую ночь.

— Ко мне, так ко мне, — сказал Митя. — В принципе, да, хорошая мысль. Зачем нам лишние уши? Дело же серьёзное, ведь так?

— Да, — ответил Пётр.

Они замолчали.

Пётр даже не мог понять, насколько быстро едет автомобиль — они плыли в безвоздушном пространстве, а за тонированными стёклами проносились электронные миражи, какие-то чужие, непонятные улицы. Теперь, в машине, нереальным казался город.

Навигатор подсвечивал на лобовом стекле направления и предупреждал об ограничениях скорости. Митя вёл сам, не включая автопилот. Подкрашенная навигатором дорога смущала Петра — было в ней что-то неестественное, как и в круглых очках Мити. Пока он наконец не понял.

— Скажите, — спросил он, — а у вас разве нет шунта?

Митя ответил не сразу. Он поправил на переносице очки — вытянутым указательным пальцем, так, словно нажимал на кнопку промеж глаз — и заёрзал в кресле.

— Не совсем так. Шунт у меня есть. И в то же время его нет.

Митя засмеялся — если, конечно, резкие шипящие звуки, которые он издавал, можно было назвать смехом.

— Есть, но нет?

— Бывает такое…

Митя отлепил руки от пухлого кожаного руля. Мгновенно включился автопилот, и приборная панель засветилась мягким голубым светом. Компьютер автомобиля что-то прошептал — сдавленным сонным голосом, — но Пётр не разобрал ни слова.

— Бывает такое, в трёх, если мне не изменяет память, процентах случаев, когда шунт не срабатывает.

— Синпин у него не прижился, — вставила Катя.

— Да нет, я же тебе говорил, всё не так! — Митя снова шумно выдохнул, изобразив смешок. — Если бы он не прижился, я бы с вами сейчас не разговаривал. Или уж, по крайней мере, ответил бы на ваш вопрос легко и просто — шунта нет. Проблема в том, что шунт как раз прекрасно прижился, так прекрасно, что проводить повторную операцию было уже весьма рискованно. Он просто не заработал — и всё.

— Понятно, — сказал Пётр.

— Бывает такое. В трёх процентах случаев. Если уж быть совсем точным, то шунт работает — он откликается на диагностические команды, проходит тесты. Но не включается.

— И вам не смогли помочь?

— Увы, но нет. Тут как раз вся проблема, что он именно прижился. Всё отлично, удалить его уже нельзя. А что поделать — сложное биоэлектронное устройство, после вживления проводить повторную операцию очень рискованно.

— До сих пор не представляю, каково тебе, — сказала Катя.

— Всё не так уж и плохо. К тому же есть шанс, что когда-нибудь, через пару секунд или через десять лет, он всё же, так сказать, оклемается, придёт в себя, и я открою для себя мир… — Митя замялся, — дивный новый мир.

Он натянуто рассмеялся. Пётр потёр ладонью грудь — сердце стучало неровно и быстро, предупреждая о чём-то. Катя молчала, глядя ровно перед собой, на тонущий в грязи город. Впрочем, Пётр понятия не имел, что она видит на самом деле.

— Сейчас вы, наверное, спросите, откуда я знаю, что он сейчас не работает? — спросил Митя.

— Как-то не приходило в голову, — сказал Пётр.

— Обычно спрашивают. Вообще-то это главная, так сказать, особенность моего положения. Вдруг он всё-таки работает, но не так, как нужно?

— Разве вы сами не можете определить?

Катя фыркнула. Митя покачал головой.

— У вас никогда не было такого, что вы чувствуете какие-нибудь запахи, которые не чувствуют другие? Или, скажем, вспышки света?

— Ладно, понял. Но я думал, всегда можно отличить реальное от нереального. Разве вы не…

— Отличить, конечно, можно! Если пытаться это делать. Вы поймите, речь же не идёт о том, что шунт действительно работает. Он не работает. Я знаю. Но всё равно эта чёртова мысль сидит в мозгах. А вдруг! Может, то, что я видел или чувствовал, лишь результат программной ошибки. А я и не заметил.

— Тяжело вам, наверное, работать в своей сфере.

— Отчего же? Необязательно быть заядлым курильщиком, чтобы продавать сигареты. Да я и не программирую шарды. У меня более, скажем так, — Митя скосил глаза в потолок, — архитектурные задачи.

Пётр промолчал. Управляемый компьютером автомобиль ехал так плавно и ровно — а вид за окном был таким сумрачным и однообразным, — что казалось, будто в действительности они не движутся вообще, а сидят в металлической капсуле с дорогим кожаным салоном, наблюдая бесконечно унылый фильм, панораму вечерних улиц.

— А вы именно в самом эска работаете? — нарушил молчание Митя.

— Да, в самом эска.

Автомобиль сбросил скорость и, слегка качнувшись, как прогулочная яхта, повернул на узкую разбитую дорогу. Впервые с начала поездки Пётр стал различать доносящийся из-под колёс шум — что-то потрескивало и шуршало, словно асфальт, по которому они ехали, был завален упаковками от пищевых продуктов.

— Дурацкий маршрут! — прошипел Митя. — Навигатор, увы, не слишком много знает о качестве дорог. Я и не люблю автопилот поэтому. Вечно забросит чёрт знает куда в надежде сэкономить пару минут.

— У нас на служебной он вообще отвалился. Правда, мы не сильно переживали.

— Нет, но в пассивном режиме… — Митя не договорил. — Значит, эска? Служба контроля, ночные патрули?

— Да, патрули.

— Всегда там работали?

— Нет, был в миграционке раньше. Ещё раньше — в угрозе.

— Угроз? Понятно. А чего ушли?

Пётр вытер тыльной стороной ладони губы.

— Реорганизация.

— Понятно. Кстати, раз уж мы заговорили о шунтах, у вас, как я понимаю, шунта нет вообще? Или в угрозе…

— Шунта нет.

— Шунта нет, реорганизация — понятно. Вы только не обижайтесь, но тут несложно сложить два и два. Я помню, одно время в полиции всем его ставили, причём за счёт конторы. А вы, осмелюсь предположить, не прошли тест? Или вы из этих…

— Из каких этих?

— Всегда есть какие-нибудь «эти»! — затрясся в приступе шипящего смеха Митя.

— Я не прошёл тест.

— Страшная штука этот тест! — Митя несколько раз отрывисто кивнул, точно заводной болванчик. — С каждым годом ужесточают. Но их тоже можно понять, перестраховываются. Многие не проходят — вы же знаете? По статистике — около половины. Представьте каково — половина клиентов! На самом деле компания кучу денег теряет, но, как говорится, забота о потребителях — превыше всего.

Пётр вспомнил парня, которого они с Виком затолкали во время патруля в фургон — как тот сидел с неподвижным лицом, пока из глаз у него не брызнула кровь.

— Да, да, и с каждым годом всё более печальная статистика, — продолжал Митя. — Скоро, наверное, вообще лишь десятой части желающих будут разрешать ставить шунт. Я, по крайней мере, не удивлюсь такому исходу.

— Всё равно у многих башку срывает, — сказал Пётр.

Автомобиль наконец выбрался из заваленного мусором квартала, и они снова поплыли в безвоздушном пространстве. Улица в окнах неожиданно налилась светом — горели окна домов, нависающие над проезжей частью фонари, даже газовые вывески на стенах.

— Как это — у многих? — захлопал глазами Митя. — Почему у многих? Бывает, конечно, всякое, но откуда мы знаем, может, у них и без шунта, как вы выражаетесь, башку бы сорвало?

— А зачем тогда тест?

— Туше́! Но поэтому и ужесточают тестирование. Логично ведь, согласитесь? Не будете же вы говорить, что против технологии вообще?

— Я не против и не за. Мне, честно, по хер вообще. Эта ваша технология, она как…

Пётр задумался, глядя на проплывающие за окном дома. Слепящий газовый свет пробивался сквозь уличную грязь, но город всё равно казался мёртвым, как будто его безуспешно пытались оживить электрошоком, прогоняя ток по заизолированным венам.

— Она как стихийное бедствие, — сказал Пётр.

Света с каждой минутой становилось всё больше, дорога расширилась, и автомобиль, плавно набирая скорость, летел среди мелькающих в наступающей темноте огней. Шепелявый голос бортового компьютера что-то навязчиво бубнил, оживая всякий раз, когда они проносились под неоновыми вспышками, отмечавшими, точно маяки, съезды с пустой автострады, похожие на чёрные провалы в ночь.

Митя небрежно взмахнул рукой — очередной магический жест, — и компьютер замолк на полуслове.

— Как пусто, — сказала Катя. — Обычно ведь больше машин?

— Обычно больше. — Митя поразмыслил пару секунд. — Бывает такое. Такой день. Все сидят по домам.

Такой день. Проносящиеся за стёклами огни с непривычки обжигали глаза. Но Пётр всё равно смотрел в окно. Вскоре он увидел вдалеке небоскрёбы, увенчанные похожими на грибные шляпки платформами.

Поганки.

Бортовой компьютер ожил и что-то вкрадчиво прошептал. Митя удовлетворённо кивнул.

— Скоро подъезжаем, — сообщил он. — Минут десять ещё. Дороги сегодня свободны.

## 22

Они стояли в обшитом алюминиевыми панелями лифте, который с протяжным гулом поднимал их на пятьдесят второй. Спустя первые пять этажей лифт ускорился, что-то стало надрывно подвывать над головой, а призрачные цифры, проносившиеся по голографическому табло, на секунду превратились в сплошной сверкающий росчерк, смешавшись в глазах от скорости.

У Петра заложило в ушах.

— Ох! — Катя покачнулась, ухватившись за поручень в стене. — Так к этому и не привыкну!

— У меня вообще поначалу голова раскалывалась! — пожаловался Митя.

Спустя секунду лифт снова поднимался медленно, отсчитывая последние этажи, словно секунды.

— Высоко же вы забрались, — сказал Пётр.

— Что ж, высоко — не…

Раздался звонок. Лифт остановился и, немного помедлив — будто этажу, как виртуальной комнате в шарде, требовалось время, чтобы загрузиться, — открыл двери.

— Высоко — не низко! — Митя, как проводник, вышел первым. — К тому же тут хороший вид. Нет, правда. Это того стоит. Если бы только не этот бешеный лифт…

Они шли по пустому светлому коридору, мимо одинаковых дверей с цветными геометрическими фигурками вместо номеров.

— Давно бы мог его хакнуть! — хихикнула Катя.

— Да-да, я подумываю об этом. Нам всем здесь нужен по крайней мере один нормальный медленный лифт. Или бесплатный аспирин в качестве компенсации.

Митя остановился у двери с синим шестиугольником.

— Здесь.

— А зачем эти фигуры? — спросил Пётр.

— Наверное, у того, кто всё это придумал, была плохая память на цифры. — Митя судорожно зашипел, изображая смешок. — Неудобно, кстати, до жути. Номера этажей ведь никуда не делись.

Он коснулся большим пальцем сенсорной панели над ручкой, и дверь приоткрылась.

— Прошу!

Катя первой юркнула в квартиру. Пётр зашёл следом и тут же замер, прикрыв ладонью глаза. Включилось освещение — с лёгкой заминкой, дождавшись, пока все гости не окажутся в квартире. Круглые лампы в стенах, декоративная подсветка карнизов, яркие, до боли в глазах, люстры, встроенные экраны с мельтешащими изображениями. С непривычки у Петра закружилась голова.

— Ярковато немножко, — пробубнил за его спиной Митя. — Эта дура электронная каждый раз яркость прибавляет. Сбоит что-то, а у меня всё никак руки не доходят.

Но Пётр по-прежнему стоял, как оглушённый. Он не мог вспомнить, когда в последний раз находился в таком ярко освещённом помещении. Всё вокруг выгорело, потонуло в свете — алебастровые стены, исчезающая на их фоне выбеленная мебель, изогнутые экраны системы умного дома…

— Проходите! — Митя панибратски пошлёпал Петра по плечу. — Обувь можно не снимать.

Пётр всё ещё чувствовал себя так, словно оказался в потусторонней реальности.

— Одежду оставьте в гардеробе. Или, знаете что, просто бросьте на диван! Да, киньте там. К чему нам лишние формальности?

Пётр покосился на пухлый диван из липкой на вид кожи и снял куртку. В квартире было тепло.

— Думаю, нам подойдёт более интимное освещение. — Митя дважды хлопнул ладонями.

Обжигающий свет ослаб, и на стенах пролегли длинные мягкие тени. Пётр бросил куртку на диван.

— Располагайтесь. А я пока принесу чего-нибудь.

— Не нужно, — сказал Пётр. — Мы не голодны.

— Катя?

— Не, есть неохота.

— Тогда, может, по рюмочке за, так сказать, знакомство? Вы же не против?

— Ага! Коктейльчик какой-нибудь! — оживилась Катя. — Есть «Электрический бриз»?

Пётр осмотрелся. Он стоял в огромной комнате с панорамными окнами, с подчёркнуто простой, угловатой мебелью — вросшие в стены шкафчики, тумбочка, похожая на деталь от гигантского конструктора, широкий стеклянный стол. Лишь пухлый лоснящийся диван немного выбивался из этого анемичного ряда. На стенах, в тоненьких рамках, висели картины в стиле примитивизма — яркие и бессмысленные цветовые пятна.

Катя стояла напротив стены, сцепив за спиной руки, и разглядывала странный рисунок в металлической оправе — вычурно нарисованный иероглиф. Она даже не заметила, как Митя приглушил свет.

— Ты здесь? — Пётр подошёл к ней и легонько коснулся её плеча.

Катя прикрыла глаза и улыбнулась. Можно было подумать, она подставила лицо под приятный луговой ветер.

— Давно это у тебя? — вдруг громко спросила она.

— Буквально вчера повесил! — Голос Мити вместе с позвякиванием стекла доносился из соседней комнаты. — Специально для тебя, кстати!

— Классная штука! — Катя продолжала улыбаться. — Реально классная! Ты сам её написал?

Пётр сел за стол со стеклянной столешницей — рядом с огромным, занимающим всю стену окном. Хотелось курить. Сигареты остались в куртке. Город в окне был похож на разломанные куски искрящихся микросхем, затянутых плотной темнотой, от которой рябило в глазах.

— Если бы! — послышался голос Мити. — Я вообще и сам подумывал сделать что-нибудь такое, такое, знаете ли, лёгкое, элегантное, но…

Он вышел в гостиную с подносом, на котором стояли три стакана, бутылка неопределённого пойла, пара жестяных банок и россыпь коричневых брикетов, напоминающих шоколадные конфеты.

— Но, — заключил Митя, — всегда найдётся кто-нибудь, кто тебя опередит.

— А коктейлей нет? — поморщила нос Катя.

— Увы. Но есть эта, как её, любинда. Получится вполне себе коктейль!

Митя поставил поднос на стол и сел рядом с Петром.

— Портал этот у нас один товарищ сделал, хобби у него такое. Мне все уже говорили, что отлично получилось.

— Ясно.

— Сам я не могу полностью оценить, к сожалению. Но все говорят…

Катя нехотя отвернулась от иероглифа и подошла к столу.

— Люсинда, — сказала она.

— Что? — Митя поправил на переносице очке.

— Эта фигня называется люсинда! — Катя скривила губы. — И с ви́ски её пить…

— Ну прости, сладкая! — Митя кашлянул. — Прости, Катя! Плохо я подготовился!

Он пододвинул к Петру стакан, плеснул в него ви́ски и стал неторопливо, точно микстуру, наливать себе.

— Так ты будешь? — спросил он Катю.

— Ладно, давай уж.

Катя стояла, облокотившись о спинку стула.

— Только сядь, прошу тебя!

Митя молитвенно сложил ладони, и Катя, усмехнувшись, плюхнулась на стул. Митя передал ей стакан с ви́ски и уже потянулся к одной из банок, но Катя шлёпнула его по руке.

— Я сама!

— Как скажешь!

Митя повернулся к Петру. В его круглых очках отражались потолочные лампы. За отражениями было не видно глаз.

— Холодновато тут немного, да? С отоплением, наверное, что-то.

— Холодновато?

— Может, конечно, это только мне так кажется.

Катя содрала пломбу с банки и опасливо отодвинула её от себя, когда та хищно зашипела.

— По правде сказать, — Митя заглянул в свой стакан и облизнул губы, — это не совсем моя квартира, хотя живу я тут уже лет шесть, вроде как, а то и больше. Мне снимает контора.

— Мне тоже, — сказал Пётр. — А по поводу холода…

Катя наконец решилась, разбавила ви́ски люсиндой и тут же поморщилась от отвращения.

— Фу, фигня какая!

— В «Радуге» и покруче цвета бывают! — заявил Митя. — А это будет наш особенный коктейль! Назовём его…

— Холодно — это когда отопления нет вообще, — сказал Пётр.

— Нет вообще? — Митя нахмурился. — А-а… Это, конечно, большая проблема сейчас. Но скоро должны открыть новую электростанцию, и отключений…

— Её уже несколько лет обещают открыть.

— Да, да, вы правы. Честно говоря, раньше я вообще бы не поверил, что такое возможно. Такой зверский холод, а целые районы сидят без тепла. Они как нарочно нас со света сжить пытаются.

— Давайте о чём-нибудь другом, а? — застонала Катя.

— Давайте! — Митя кивнул и поднял стакан. — Давайте помянем Елизавету! Ужасная трагедия. Не представляю, как такое могло произойти. Я не мог поверить, — он встряхнул стакан, изображая волнение, и несколько капель упало на стол, — не мог поверить, когда Катя мне рассказала, я действительно не мог поверить в то, что такое произошло. Это ужасно. — Он кашлянул. — Ужасная трагедия, — и замолчал.

Катя тоже подняла стакан и посмотрела на Митю. Тот облизнул губы, поправил очки, сказал:

— Елизавета, — и осушил залпом стакан.

Пётр тоже выпил ви́ски одним глотком. Напиток был мягкий, почти безвкусный. Катя пригубила коктейль, поморщилась и отодвинула от себя стакан.

— Шоколадки, — напомнил Митя.

Шоколадки никто не взял. Все замолчали.

— Как я понимаю, — заговорил минуту спустя Митя, — это именно вы нашли Лизу?

Он вновь сверлил Петра светящимися стёклами очков.

— Да. Во время патруля. Вообще я хотел бы…

Пётр полез в карман, за кристаллом, но Митя остановил его взмахом руки.

— Это — чуть позже. Давайте ещё по одной. У нас, можно сказать, поминки. А дела — попозже. Хорошо?

Он налил себе и Петру. Пётр ждал очередную путаную речь, но Митя лишь несколько раз кивнул, словно соглашаясь с чем-то, и аккуратно, как дегустатор, пригубил ви́ски.

— Неплохо! — Он удовлетворённо улыбнулся. — Тяжеловато сейчас доставать это пойло. Но — неплохо. Оно того…

Пётр положил на стол треснутый кристалл. Митя уставился на кристалл, приоткрыв рот.

— Это — её?

— Да. Кристалл повреждён, но, может, получится чего-нибудь сделать? У вас же наверняка есть здесь для этого…

— Конечно! Что-нибудь найдётся!

Митя схватил со стола кристалл и сжал его в руке с таким видом, точно собирался считать данные без каких-либо вспомогательных устройств. Он встал, сделал несколько шагов куда-то в сторону — как будто его сносил ветер, — но остановился и, ссутулившись, принялся рассматривать лежащий на ладони кристалл, едва не касаясь его стёклами очков.

— В моём кабинете, — проговорил он. — Пройдёмте ко мне в кабинет, — и засеменил в соседнюю комнату.

Пётр молча последовал за ним.

Кабинет по размерам не сильно уступал гостиной. Митя тут же уселся за стол, помахал рукой, и на его намечающуюся лысину полился с потолка желтоватый свет. Митя поправил очки и, прищурившись, пригляделся к кристаллу.

Пётр стоял рядом. Свет бил в глаза.

— Прискорбно, да… — Митя поморщился. — Очень серьёзная трещина. Даже не представляю, как он мог так треснуть. Наступил на него кто-то?

Пётр нахмурился.

— Так чего с этим кристаллом? — Катя просунула голову в дверной проём. В руке у неё был стакан с шипучим коктейлем.

— Повреждён! — сказал Митя. — Сильно повреждён! Но мы всё равно попробуем!

Он поставил кристалл на круглую панельку рядом с клавиатурой, и та медленно налилась светом. Пото́м нажал несколько кнопок, кашлянул, и над столом появился ряд заполненных темнотой окон, за которыми яростно вертелся переливающийся яркими цветами шар. Всплыло какое-то нервное сообщение, и Митя спешно смахнул его рукой. Пётр даже не успел ничего прочитать. Митя тем временем нажал ещё пару кнопок. Послышался раздражённый гудок, и панелька, на которой лежал кристалл, ярко зарделась.

— Ошибки, — пробормотал Митя, — сплошные ошибки.

— Что это значит? — спросил Пётр.

— Не выходит, — вывернул губы Митя. — Данные слишком сильно повреждены.

— Но можно ведь скопировать их как-нибудь? Послайсить?

— Что? Скопировать — да, частично. Но пото́м что с этим делать? Скорее всего, если и удастся что-то вытянуть, то какой-нибудь мусор. У меня даже не получается…

Митя взмахнул руками, как дирижёр перед невидимым оркестром, и над столом вновь завертелся голографический шар. Панелька с кристаллом неизменно светилась красным.

— Вот, вы видите? Я даже не могу установить стабильное соединение! Если тут и можно что-нибудь, как вы говорите, послайсить, то не с этой аппаратурой.

— А с какой?

Митя вздохнул.

— Этот интерфейс, — он постучал ногтем по светящейся панельке, — здесь бесполезен. Нужно что-нибудь другое, посерьёзней. Надо подключаться к нему напрямую.

— Вы так не можете?

— Я не занимаюсь крекингом кристаллов! — Митя издал неприятный шипящий звук. — Могу уточнить на работе. Хотя, скажу сразу, сам я не слишком верю в успех этого мероприятия.

— Понятно.

Пётр забрал кристалл, панелька несколько раз мигнула, и шар над столом погас.

— А чего вы в принципе хотели там найти? Нужное оборудование, кстати, наверняка есть у вас в конторе. То есть не совсем у вас в конторе, а…

— В угрозе.

— Да, можно обратиться к ним. Но, скорее всего, в итоге вы получите набор каких-нибудь логов, большую часть которых даже не сможете раскодировать. Призрака оживить не получится. Там по ходу весь чипсет накрылся. Я имею в виду — совсем. Теперь это просто камень.

— Я общался с призраком.

— Как?

— Я тоже с ним общалась! — встряла Катя. — Но он вёл себя о-очень странно. Там реально всё наперекосяк. Не работает толком ничего. Просто зацикленная программа приветствия или что-то вроде того.

— Я тебе уже говорил, — сказал Пётр. — Синдзу со мной общалась.

— Может быть. — Митя встал из-за стола. — Допускаю, что раньше кристалл был в лучшем состоянии. Нужно было сразу обратиться ко мне.

— Но ты ведь можешь попробовать сейчас? — Пётр повернулся к Кате. — Подключись к нему. Может, ты…

— Да не буду я! — замотала головой Катя. — Жуть эта жуткая! Там и раньше-то ничего толком не работало. А сейчас…

Они вышли в гостиную.

— Как, кстати, вы умудрились поговорить с призраком? — спросил Митя. — У вас же нет…

— У меня специальное такое устройство… — начал Пётр.

— Страшенная шапка из проволоки! — выпалила Катя.

— Шапка, дзынь, называйте, как хотите. Я…

— И ты бросал кристалл в стакан с горячей водой!

Катя выразительно посмотрела на Митю. Тот покачал головой.

— Господи, ну что за способ! — Он уселся за стол. — Наверняка именно так вы его и доконали. Может быть, раньше и правда получилось бы что-нибудь считать, но сейчас — увы.

Митя подлил ви́ски Петру, затем — себе. Пётр стоял у него за спиной. Кристалл жёг ему руку.

— Вы садитесь, — сказал Митя. — Далеко не факт, что это бы нам помогло.

Пётр сел.

— Признаюсь, — Митя помочил губы в стакане, — Катя рассказывала мне кое-что о тех обстоятельствах, при которых вы нашли тело Лизы. Дело в том, что я не очень понимаю… Мне казалось, она замёрзла насмерть, что, впрочем, тоже довольно…

— Странно, — вставила Катя.

— Да. Но, как я понял, она не была мёртвой.

— Была, — сказал Пётр. — Браслет даже выдал чёрную метку.

— Метку?

— У нас есть такое устройство. Оно даёт заключение о смерти. Лиза точно была мертва.

— Тогда я не понимаю.

Митя не отводил глаз от Петра.

— Мы уже собирались её грузить, но она забилась, как рыба на мели. И поднялась на ноги.

— Я не могу это слушать, — прошептала Катя.

— Поизучай пока шард, — сказал Митя, — а мы поговорим. Это важно.

— Я понимаю, что важно! — фыркнула Катя. — Ты что, думаешь, я вас зачем познакомила? И вообще, я тебе не маленькая девочка, чтобы идти в игрушки играть!

— Катенька! — вздохнул Митя. — Ты либо можешь это слушать, либо ты не можешь это слушать. Выбирай.

Катя смерила его недовольным взглядом, но из-за стола не встала и схватила, словно наперекор, стакан, в котором всё ещё продолжалась химическая реакция ви́ски и люсинды.

— Она на ноги поднялась, — продолжил Пётр. — После смерти. Подозреваю, это с шунтом как-то связано.

— Никогда о таком не слышал, — покачал головой Митя. — В теории, наверное, возможно, но как-то это слишком…

Он задумался, отпил из стакана, но так и не нашёл подходящего слова.

— А я до сих пор не понимаю, что произошло, — сказал Пётр. — Она была мертва. Точно. А пото́м… Значит, по-вашему, в теории возможно? В какой теории?

— Да, в теории. В каком-то смысле.

— В каком? Я, конечно, не программист, — Пётр пригубил ви́ски, который с каждым глотком становился всё более терпким и крепким, — и совершенно не понимаю, каким образом человек после смерти может подняться на ноги.

— Вы знаете, — Митя скосил глаза на Петра и поправил сползшие по переносице очки, — это не так-то просто объяснить, не вдаваясь в технические детали. Шунт — очень сложное устройство. Сами принципы его работы… Боюсь, я не в состоянии объяснить это сейчас человеческим языком. Но, как я уже говорил, ни о чём подобном я раньше не слышал и даже не предполагал, что подобное возможно. Это очень странно. Думаю, мне стоит… Кстати, ваш прибор совершенно точно фиксирует причину смерти? Дурацкий вопрос, но в текущей ситуации…

— Чего в текущей ситуации?

— Столько несчастных случаев сейчас! Что именно показывает этот, как вы говорили, браслет?

— Браслет фиксирует факт смерти, не более.

Пётр допил ви́ски и посмотрел в окно. Света внизу стало меньше, город затухал, остывая к ночи, и только поганки, гигантские вычислительные центры, были по-прежнему осыпаны огнями.

— Мы туда даже ездили, в то место, — сказала Катя. — Там ужас-ужас. Всё такое чёрное и мёртвое. Там, по-моему, и живых людей-то давно нет.

— Что Лиза делала за кольцом? — спросил Митя.

— Возможно, она участвовала в квесте, — ответил Пётр.

— Рейд, — поправила его Катя. — Мы так думаем. Мы там всё осмотрели и нашли место, где недавно проходил рейд по дырам.

— Я был уверен, что Лиза не очень любила рейды, — нахмурился Митя. — С чего бы её занесло в такую глушь? И что там могло произойти? Драка?

— Этого мы уже не знаем, — сказал Пётр.

— Плохо. Могли её ударить, когда она была в шарде?

— Наверное. И чего тогда?

— Сложно сказать, но, предположим, человек теряет сознание, не выходя из шарда. В теории это может вызвать куда более серьёзные последствия, чем простое сотрясение мозга.

— Например?

— Разные могут быть последствия, как смертельные, так и просто необратимые. Увы, я не врач. Это я к тому, что если мы не рассматриваем версию предумышленного убийства — а тут уж, простите, мне вообще, так сказать, ничего толкового в голову не приходит, — то даже несмертельная травма в дыре могла в итоге оказаться фатальной.

Митя налил ви́ски себе и Петру.

— Эй, и мне тоже! — Катя допила одним глотком коктейль.

— Хорошо, — заговорил Митя отеческим тоном, — только осторожнее! Помнишь, что в прошлый раз было?

— Так то же была «Шоковая терапия»! А это что? Газировка для малышей?

— Это, — Митя нравоучительно поднял указательный палец, — односолодовый ви́ски, выдержанный двенадцать лет в дубовых бочках из-под…

— Ой, прекрати! — Катя нацедила в стакан выдохшуюся шипучку. — Двенадцать лет в бочках! Что за ерунда!

— Молодёжь! — вздохнул Митя.

Обошлись без тоста.

— Отличный ви́ски, — сказал Пётр.

— Значит, теперь вы занимаетесь расследованием? Неофициально, конечно, ведь официально эска сейчас расследований никаких не ведёт.

— Вы всё верно понимаете.

— Опыт у вас, бесспорно, отличный. И я, конечно же, постараюсь помочь. Хотя, признаться, пока не очень понимаю, как.

Пётр кивнул. Катя прихлёбывала коктейль и кривлялась так, словно её насильно отпаивали тошнотворной отравой. Митя постукивал пальцами по стеклянной столешнице.

— А как вы с Лизой познакомились? — спросил Пётр.

— В «Радуге», я же говорила, — буркнула Катя.

— Хотите сверить показания? — улыбнулся Митя. — Катерина всё правильно говорит, в «Радуге». Случайно на самом деле. — Митя прищурил под блестящими стёклами глаза, делая вид, что пытается о чём-то вспомнить. — Кажется, мы у были бара, да? Просто разговорились. Как выяснилось, даже молодые девушки очень интересуются новыми технологиями.

— Как вас туда занесло? Для кого-то вроде вас — не самый приятный райончик.

— Для кого-то вроде меня — это для кого? Я обычный работяга, живу на съёмной квартире. И мне тоже иногда хочется куда-нибудь выйти.

Митя вдруг закашлялся. Глаза у него осоловело поблёскивали.

— А чего, — спросил Пётр, — в центре нет своих баров и ресторанов?

Митя покачал головой.

— Я как на допросе. Мне нравится тот район, я раньше жил там неподалёку. Да и заведения в третьем, — Митя пощёлкал пальцами, — более естественные, что ли. Нет всей этой нарочитой напыщенности, если вы понимаете.

— Не уверен. Давненько я уже не видел нарочитой напыщенности.

— Вообще забавно, — Митя вытряс себе в рот последние капли ви́ски и воровато покосился на бутылку, — вы ведь точно так же с Катей познакомились. И, к слову, эска не занимается никакими расследованиями, то есть это исключительно ваша частная инициатива. Позвольте спросить, почему?

— Частная инициатива, пусть так. — Пётр пожал плечами. — А вам не хочется узнать, чего на самом деле произошло?

— Туше́! Конечно же, хочется! Не уверен, правда, что от меня действительно будет польза, но, — Митя всё же не выдержал и, уже никому не предлагая, плеснул себе ви́ски, — кто знает, кто знает.

— Кто знает… — повторил Пётр.

Он взял со стола конфету. Коричневая глазурь таяла, оставляя жирные пятна на пальцах.

— Кстати, — спросил Пётр, — вы ведь знали, что Лиза сбежала из дома?

— Она говорила, — сказала Катя.

— Знал, — кивнул Митя. — Она мне призналась в итоге. Между прочим, — он повернулся к Петру, — очень вкусные конфеты. Это ненастоящий шоколад, но на вкус не отличишь.

— И как вы к этому относились?

Конфета вязла на зубах.

— Как относился? Да никак, так сказать, не относился. Девушка взрослая, может сама решать. Плохо, конечно, что она ни о чём не сказала родителям, но там, как я понял, были серьёзные проблемы.

— Они бы её силком домой приволокли! — выпалила Катя.

— Скорее всего, так и есть.

— В текущей ситуации уходить на улицу — это… — начал Пётр.

— У неё были деньги! Причём немало. Я не особенно интересовался, скажем так, источниками. Впрочем, всё, скорее всего, банально — родители. Денег, кстати, было настолько немало, что хватило даже на установку, сами понимаете, чего.

Митя улыбнулся и коснулся своего наморщенного лба.

— Шунт?

— Именно! Вообще Лиза была девушкой неглупой. Сразу попыталась на работу устроиться. А о причинах её, так сказать, бегства из дома вы, я полагаю, и сами прекрасно знаете.

— Расскажите.

— Снова сверяете показания? Что ж. Родители у Лизы — люди довольно обеспеченные. У них какой-то бизнес, детали не помню, но бизнес, скажем так, не слишком масштабируемый.

— В смысле?

— В смысле перебраться отсюда куда-нибудь южнее можно только, оставшись без штанов. — Лицо Мити перекосила кривая ухмылка. — Но суть не в этом. Они ещё и несколько старомодные, если вы меня понимаете. Причём старомодные в весьма радикальном ключе. А ей, молодой и умной девушке, конечно же, хотелось открыть для себя что-то большее, чем…

Митя кивнул в сторону окна. На город спускалась ночь.

— Значит, причина — шунт? Они были против?

— Всё верно. По закону, конечно, она сама может решать, но мы же прекрасно понимаем, что с такими родителями…

— Я вообще себе не представляю жизни без этого, — вздохнула Катя.

— Дорогая, — улыбнулся Митя, — но мы ведь так и живём!

Он подмигнул Петру, и отражение потолочной лампы стремительно скользнуло по стёклам его очков.

— Любопытно, — сказал Пётр. — Не знаю, насколько это нам поможет, но это правда любопытно. Значит, она ушла из дома, сама поставила себе шунт. Добыла откуда-то деньги. Может, украла у родителей?

— Всё может быть. Как я уже говорил, не интересовался. Это, знаете ли, такая тема, в которую совершенно не хочется лезть. А то вдруг окажется, что и искали-то её в итоге…

— Это не так! — запротестовала Катя.

— Всё, я ничего не говорю! — Митя комично поднял раскрытые ладони. — Не знаю. Не интересовался. И всё такое прочее.

— Но я-то знаю! — насупилась Катя.

— Хорошо, умничка моя. Вообще Лиза была довольно необычной девушкой. Неглупой, я бы даже сказал блестящей, но несколько странной, если вы меня правильно понимаете. Не хочу говорить про неё ничего плохого, но…

— Она считала, что шарды реальнее, чем наш мир? — спросил Пётр.

Он снова невольно посмотрел в окно, но не увидел ничего, кроме двоящихся в стёклах отражений, словно весь город смело волной темноты.

— Я с ней жила вместе, — негромко сказала Катя, — но в итоге так и не поняла, чего она там в действительности считала. Но то, что шарды реальнее, чем наш мир — это уж совсем как-то, — между бровями Кати прорезалась морщинка, — глупо.

— Глупо, да, — закивал Митя. — Но, как мы уже говорили, она была довольно странной девушкой. Кстати, по поводу расследования…

Митя схватил бутылку, но Пётр покачал головой.

— Ещё коктейль? — спросил он у Кати.

— Фу это, а не коктейль.

— Что ж, тогда и я не буду.

Митя поставил бутылку на стол.

— Так вот, — продолжал он, — по поводу расследования — я имею в виду, официального — что-то нашли уже? Подозреваю, родители её там такой шум устроили…

— Меня не информируют, — ответил Пётр. — Да и чего родители? Скорее всего, никто не будет сейчас это расследовать. В эска вон всё отчётами о мерзляках завалено, причём по-хорошему каждый второй надо бы в угроз отправлять, а в угрозе столько рук нету.

Митя несколько раз удивлённо моргнул.

— То есть вы считаете, официального расследования нет?

— Возможно, что и нет. Но, как вы правильно заметили, это уже меня не касается. Так что…

— Вот ведь дела! — Митя качнул головой.

— Кстати, курить, я так понимаю, у вас здесь нельзя? — спросил Пётр. — Надо вниз?

— Вы знаете, я бы, наверное, тоже посмолил! — Митя резко встал из-за стола. — Только вот возьму сигареты.

— Ты же божился, что бросил! — буркнула Катя.

— Бросил, бросил! Обычно и не курю. Но нельзя себе отказывать в маленьких, так сказать…

Митя не договорил и спешной, но какой-то неловкой походкой — так, словно ноги его за последние полчаса отяжелели на десяток килограмм — вышел из комнаты.

— Ты, кстати, можешь с нами! — послышался его голос. — Чтобы не скучать.

— Вот ещё! — фыркнула Катя. — Буду я нюхать, как вы там…

Митя вышел в гостиную в длинном не по росту пальто.

— Так как? Остаёшься?

— Остаюсь. — Катя даже не обернулась.

— Тогда мы быстро. Пять минут. А ты пока… — и Митя посмотрел на висящий на стене иероглиф.

— Мы на улицу? — спросил Пётр.

— Не совсем. Есть тут одно местечко. Но курточку всё же прихватите, да. Лишней не будет.

## 23

Они спустились без остановок на двадцатый этаж. Митя вышел в тусклый коридор — казалось, чем ниже этаж, тем меньше отводится жильцам света — и воровато осмотрелся. Дёрнулся, вспомнив о чём-то, и со страдальческим видом помассировал виски́.

Скоростной лифт.

— И куда мы? — спросил Пётр. — Здесь комната есть специальная?

— Что-то вроде того.

Митя махнул рукой, приглашая следовать за ним, и быстро зашагал мимо дверей с истошно-жёлтыми ромбами, квадратами, треугольниками, кругами…

— Ерунда с этими штуками, — сказал Митя, не оборачиваясь. — Есть круг, а есть овал, но ведь круг — это…

Он остановился рядом с безымянной дверью — без номеров и геометрических табличек, — приоткрыл её и боязливо просунул голову в проём.

— Ветра почти нет. Давайте!

И исчез за дверью.

Пётр вышел вслед за ним на небольшой засыпанный снегом балкон. Ветер, которого почти не было, тут же разметал волосы у него на голове.

— Тёмная сегодня ночь, — сказал Митя.

Он стоял, опираясь о поросший льдом каменный парапет — воротник рубашки расстёгнут, пальто нараспашку — так, словно совсем не чувствовал холода. Пётр закурил и сунул руки поглубже в карманы — пальцы пощипывало от холода.

— Ах, да! — усмехнулся Митя. — Мы же тут по делу!

Через несколько секунд у него изо рта уже торчала тонкая дамская сигарета, которую он безуспешно пытался прикурить, вхолостую щёлкая массивной кнопочной зажигалкой.

Пётр поднёс к его лицу подрагивающий огонёк.

— Спасибо! — Митя затянулся. — Я вообще бросил, но иногда — почему бы и нет?

Он снова облокотился о парапет и понуро уставился вниз, на тонущую в темноте проезжую часть, едва расцвеченную потускневшими к ночи огнями. Он щурился и хмурился, как будто не мог узнать собственную улицу.

— Мрачновато, — сказал Пётр, выдыхая дым. — Давно я не был в центре, конечно, но…

— Что «но»? Ожидали что-то другое?

— Я думал, ночами тут побольше света.

— Так бывает. Видимо, опять подстанции работают, так сказать, на убой. Батарейки на день заряжают, а то вдруг не хватит. Даже фонари приглушили. Считают, видимо, что никому не нужен свет в такой час.

Вдалеке, в перешейках между вытянутыми, как надгробные плиты, домами темнота собиралась чёрными кляксами, и раскинувшаяся внизу улица выглядела неживой, точно декорация, залитая краской.

— Везде одна и та же херня, — сказал Пётр.

— На самом деле, — медленно проговорил Митя, — на самом деле я был очень шокирован, когда узнал. Такие вещи — они всегда происходят с кем-то другим. Ведь правда?

— Вы о Лизе?

Митя вздохнул.

— Блестящая девушка. Блестящая. Как такое вообще могло произойти? И какого чёрта её туда понесло? Такая холодная осень! И за кольцо! Глупый ребёнок!

Он прикрыл ладонью лицо.

— Всё-таки здесь что-то не сходится. — Митя глядел на затянутую темнотой улицу сквозь растопыренные пальцы. — Она же никогда не любила эти рейды. Дебильные рейды. Дебильное развлечение. Для малолетних дебилов. Но она…

Митя прервался на секунду и жадно присосался к забытой сигарете. Ветер сбил с её кончика пепел, и тот осел у него в волосах.

— Здесь какая-то, — он ещё раз затянулся, — загадка.

— Я много лет в угрозе проработал, — сказал Пётр. — Честно говоря, никаких загадок обычно нет. Преступление — штука банальная.

— Но ведь не всегда! — рьяно запротестовал Митя. — На сотню всякой, понимаете, бытовухи случается и нечто, как говорится, из ряда вон выходящее! Вы вот мне скажите, — он повернулся к Петру, — какого чёрта её вообще туда понесло?

— Я не знаю.

— Плохо! — Митя качнул головой и стряхнул пепел себе на ботинки. — Плохо!

Пётр уже докурил сигарету и стоял, переминаясь с ноги на ногу. Холод, который Митя не чувствовал, пробирал до костей.

— Вы говорили, — начал Пётр, — Лиза сбежала из дома, потому что родители были против шунта?

— Да, да, всё так. Консерваторы — или как их сейчас называют? По мне — так просто идиоты.

Пётр полез за новой сигаретой.

— И когда вы с ней познакомились, шунта у неё не было?

— Нет. То есть, шунт уже был. Я ведь говорил, она, — Митя причмокнул языком, — была при деньгах. Откуда деньги — я, признаться…

— Да, помню. Значит шунт она поставила себе сама?

— А кто бы ей его поставил? — Митя уставился на Петра. — Я вас как-то не очень понимаю.

— Всё вы понимаете.

— Вы извините, — Митя уронил бычок себе под ноги, — я, наверное, немного перебрал сегодня. Да и замотался сильно, слишком долгий день. Мысли немного путаются. Деньги у неё были. Возможно, от родителей. Она же из обеспеченной семьи. А пото́м она нашла работу, довольно хорошую работу. Как там это у них называется, у молодёжи, работа эта…

— Анонимный потребитель?

— Да, да! Именно так. Я просто… — Митя потёр лоб. — Вы знаете, очень много работы последние дни, работаю без выходных, лишь изредка вечерок-другой получается освободить. Это изматывает. Вы докурили?

Пётр покрутил в руках сигарету и сунул её обратно в пачку.

— Докурил.

— Тогда пойдёмте, а то здесь, — Митя картинно ссутулил плечи, — холодновато становится.

Они вернулись в коридор. Митя встал рядом с дверью на балкон и упёрся в стену плечом.

— Как-то сигарета в голову ударила! — Он глупо улыбнулся. — Не стоило, наверное, курить.

— За шунт вы заплатили? — резко спросил Пётр.

— Нет! — Митя испуганно вылупился на Петра. — Вы чего? Я не настолько богат, чтобы вот так вот, кому попало… То есть, не в этом смысле…

— Даже для такой блестящей девушки?

— Шунт у неё был! Я не слишком интересовался деталями. Да и сама она, признаться, тоже не очень любила… вы понимаете.

Митя продолжал стоять, привалившись к стене.

— Вы бы, кстати, это у Катерины спросили, — сказал он. — Она наверняка больше знает. Они же подругами были, жили вместе.

Митя наконец отлепился от стены и, уставившись в конец коридора, молча прошествовал мимо Петра, как будто внезапно забыл, что пришёл не один.

— Стойте! — крикнул Пётр.

Митя остановился, но не обернулся.

— Чего спросить у Катерины? Она ведь скажет ровно то, что вы хотите. На допрос мне её, что ли, вызывать?

— На допрос людей вызывать — это уже, боюсь, не по вашей части, — заявил Митя и зашагал к лифтам. — Как бы сами…

Пётр догнал его и схватил за плечо.

— Я, может, и работаю сейчас в эска, но не думайте, что у меня знакомых не осталось!

— Ни о чём я не думаю! — Митя попытался сбросить руку Петра. — Что с вами такое вообще? Я хочу помочь!

Пётр с силой отпихнул Митю к стене, и тот испуганно охнул, тут же перестав сопротивляться.

— Эта херня у Кати в голове — тоже ваша работа?

— Нет! — Митя вывернул губы. — Я тут вообще не причём! У неё тоже был шунт. Я не знаю, не уверен, как она вообще умудрилась, это вы спросите у неё, может, кредит какой-то взяла, она же работает тоже, но мне она толком не объясняла ничего никогда, я тут вообще не причём, у неё самый обычный шунт.

Митя хрипло и судорожно вздохнул, как утопающий, которого чудом вынесло на поверхность.

— Обычный шунт? А чего, бывает и необычный?

— Я не понимаю, о чём вы…

— Да всё вы понимаете!

— Слушайте… — Митя посмотрел поверх очков на Петра — усталым и влажным взглядом, как у больного. — Вы можете как угодно ко мне относиться, думать как угодно, но я правда хотел помочь. То, что произошло с Лизой — это…

— Шунт у Кати тоже был, когда вы познакомились?

— Шунт? — Митя хлопнул глазами. — Да… Вроде, да… Слушайте, к чему все эти вопросы? Я у вас что, подозреваемый номер один? Подозреваемый в чём?

Пётр отпустил его. Митя демонстративно поправил лацканы пальто, отряхнул с рукавов невидимую пыль.

— Я хочу помочь. Правда, хочу. Только…

— Только не знаете, как?

Митя мотнул головой.

— Это всё ви́ски! Настоящий скотч. Крепкая штука. С непривычки… Кстати, — Митя потёр пухлой ладонью лоб, — мне опять захотелось курить.

— Хватит курить! — отрезал Пётр. — Пошли.

— Да, да, вы правы. Пойдёмте. А то Катерина там, наверное, заждалась, заскучала без нас.

Митя покачнулся, но тут же восстановил равновесие и зашагал к лифтам.

— Подозреваемый! — пробормотал он. — Шунт!

## 24

Митя ввалился в дверь и несколько раз шумно выдохнул, как после долгой пробежки.

— Так, — сказал он. — Я сейчас разденусь и…

Он скинул пальто, перевесил его через плечо, прошёл вглубь комнаты и вдруг — застыл, уставившись на диван, где сидела Катя.

Пальто выпало у него из рук.

— Что? Как?

Пётр бросился к нему через всю комнату.

Катя сидела на диване, неестественно расставив ноги. Рот у неё был приоткрыт, по подбородку стекала слюна.

— Она не дышит! — крикнул Митя. — Она…

Пётр схватил Катю за запястье. На секунду он вспомнил о браслете, вечно ломающемся и гудящем, как разладившийся электромотор. Маленький пластиковый диск. Чёрная метка.

Пульс прощупывался, но слабый и неровный, точно эхо.

— Чего ты с ней сделал? — прорычал Пётр. — Ты ей что-то дал?

Митя испуганно приоткрыл рот.

— Что вы, я… — Он сглотнул. — Я понятия не имею, что с ней! Может, она приняла что-то перед…

Пётр толкнул его в грудь.

— Это твой ёбаный иероглиф! Это из-за него?

Митя уставился на картинку в рамке, губы у него побелели.

— Это невозможно! — Он затрясся и прикрыл ладонью рот. — Столько людей его уже… Это в принципе…

— Вызывай «скорую»! — закричал Пётр. Он всё ещё держал Катю за руку. — Живо!

— Да, да! — Митя побежал в соседнюю комнату.

Пётр присел на колени.

— Как же это… — прошептал он.

Голова Кати безвольно свешивалась на бок, словно у сломанной куклы. Пётр ощупал карманы, нашёл скомканный платок и вытер Кате подбородок.

— Не могу дозвониться! — послышался голос Мити. — Линия перегружена! Или они там вообще отключились к чёртовой матери, а у нас…

— Звони ещё!

Пётр не отпускал руку Кати. Глаза у девушки были открыты — она смотрела в чёрное окно, на собственное отражение, которое медленно рассеивалось в темноте.

Пётр сильнее сжал её запястье.

Митя в соседней комнате неожиданно притих — прекратил жаловаться на перегруженную линию и, казалось, просто застыл там, за стенкой, затаив дыхание и дожидаясь, пока перестанет прощупываться угасающий пульс.

— Эй! — крикнул Пётр. — Ты дозвонился? Они едут?

Из огромного, на всю стену, окна, в комнату начинала вливаться темнота.

— Эй! — Пётр задрал голову. — Какого хера? Ты звонишь? Дмитрий!

Катя внезапно вздрогнула и резко выгнула спину, как удара дефибриллятором. Её лицо исказилось от боли, между бровями прорезалась морщина — глубокая, как трещина в коже.

Пётр прижал Катю к себе. Она зажмурилась с такой силой, словно свет выжигал ей глаза, уткнулась Петру в грудь и надрывно захрипела, будто пыталась, через силу, но никак не могла вздохнуть.

— Да чего ты… — прошептал Пётр. — Что с тобой?

Катя затихла на секунду, обмякнув в руках Петра. Наконец лёгкие её медленно расширились.

— Что случилось? — Она открыла глаза. — Я… я упала? Что-то голова у меня закружилась. Я…

В её глазах отражалась темнота.

— Слава богу! — послышался голос Мити.

Он стоял в дверях, сжимая в руке пинг. Его очки куда-то исчезли, лицо покраснело и едва не плавилось от духоты. Над висками краснели длинные отметины от дужек.

— Слава богу! — Митя прижал к груди руку. — А я уж подумал… Мне, кстати, так и не ответили. Кстати, они…

— Что случилось? — спросила Катя.

Она качнула головой и посмотрела, нахмурившись, на Петра.

— Отпусти! — Она дёрнулась, вырываясь из его объятий. — Чего ты…

Катя поднялась, но Пётр продолжал стоять на коленях у дивана.

— Чего ты молчишь?

— Ты не представляешь, как мы перепугались! — подбежал Митя. — Что мы тут успели подумать!

— О чём вы вообще?

— Катя! — Митя потряс пингом. — Катя, ты…

Пётр вздохнул и сел на диван.

— Ты потеряла сознание, — сказал он. — В себя не приходила. Мы вызывали «скорую», но…

— «Скорую»? — прошептала Катя.

— Да, да, именно «скорую»! — затараторил Митя. — Но, к сожалению, они…

— Что со мной произошло?

— У тебя был какой-то приступ, — сказал Пётр. — Ты сама-то чего помнишь?

— Ничего такого. — Катя потёрла плечи, словно её мучил озноб в душной комнате. — Всё нормально было, обычная дыра. Там и визуала-то никакого нет — так, всякое разное. Но пото́м голова закружилась. Может, это просто…

— Это никак не может быть связано с дырой! — запротестовал Митя. — Она ведь к ней уже подключалась! И до этого столько людей…

— А с чем тогда?

Сердце у Петра молотило, но он всё равно вытащил из кармана сигарету и закурил, игнорируя испуганный взгляд Мити.

— Здесь детекторы… — начал Митя.

— А мне по хуй! — рявкнул Пётр. — Чего это тогда, если не дыра?

Митя страдальчески вздохнул и опустил голову. Его короткие, будто лишённые костей руки, безвольно свисали, как у тряпичной куклы. Пинг выскользнул из пальцев, глухо ударился об пол. Митя вздрогнул.

— Я не знаю! Не знаю! Но… — Он подбежал к висящему на стене иероглифу. — Надо проверить, я обязательно разберусь! Я и не мог предположить, что такое…

Он сорвал иероглиф со стены и стоял, прижав его к груди, пряча от Кати. Пётр курил, стряхивая пепел на пол.

— Я в эска недавно, — сказал он, — но уже всякого насмотрелся на патруле. На целую жизнь хватит. Один парень с шунтом был как лунатик, как, — Пётр затянулся, — долбаный робот. Ни на что не реагировал, просто брёл по улице ночью в чудовищный холод.

Пётр смотрел, не отводя глаз, на Митю.

— Ни на что не реагировал?

— Да. А пото́м умер. Мы затолкали его в фургон, а он сидел, тупо глядел прямо перед собой — таким же взглядом, какой был у Кати. А пото́м он…

— Не надо, пожалуйста! — застонала Катя.

Она села за стол, взяла стакан с выдохшимся коктейлем и сделала осторожный глоток.

— Я просто устала, — сказала Катя и для убедительности коснулась тыльной стороной ладони лба. — А может, пойло это дурацкое, — она резко отодвинула от себя стакан, и шипучий коктейль выплеснулся на столешницу. — Так что не надо, а?

— Я не понимаю, о чём вы! Установка шунта вообще, — Митя вытер пальцами рот — его раскрасневшееся лицо по-прежнему лоснилось от пота, — процедура недешёвая. Многие ставят контрафакт, а там уж как повезёт…

— И поэтому Чен-Сьян вмешалась в расследование? — спросил Пётр. — Из-за контрафакта, да?

— Чен-Сьян? — Митя испуганно вылупился на Петра. — Вы уверены? Вы же говорили, расследования, скорее всего, вообще нет! И я думаю, Чен-Сьян никогда…

Он положил картинку с иероглифом на стол — лицевой стороной вниз — и вытер о рубашку потные кисти.

— Уверен, — сказал Пётр.

Митя выглядел так, словно в любую секунду его может разбить инфаркт.

— А также я уверен, что вы прекрасно осведомлены об этой проблеме!

— Вы преувеличиваете! — замотал головой Митя. — Мои должностные обязанности весьма…

— Хватит этой херни! — Пётр поднялся и бросил недокуренную сигарету в стакан на столе. — Запиши Катю на обследование. Тебе ведь это не составит труда?

— Да, да, конечно! Это вообще замечательная идея! Катю на обследование, а этот иероглиф… — Митя похлопал себя по карманам брюк. — Пинг!

Он подобрал с пола пинг и принялся водить по нему указательным пальцем — как если бы перерисовал иероглиф на экране.

— Я хочу домой, — тихо сказала Катя.

— Обследование, обследование, — бормотал Митя, уткнувшись в пинг. — Допустим, дня через два, пойдёт? Раньше, увы, не получится, но это лучший…

— Пойдёт, — сказал Пётр.

— Не хочу я никакого обследования! — вмешалась Катя. — Я устала! Отвезите меня домой.

— Всё! — Лицо Мити расплылось в довольной улыбке. — Всё сделано. В четверг, на два часа. Это районное отделение, здесь в центре. Я сам Катю отвезу, надо будет не забыть сообщить на работу, да… Но я уверен, что ничего серьёзного не произошло. Возможно, это и правда тот дурацкий иероглиф. Это всё причуды, — Митя пощёлкал языком, — современных технологий.

— Я хочу домой!

Катя встала из-за стола. Лицо у неё было болезненно-бледным.

— Домой? — Митя закрутил головой. — Да, я, наверное, мог бы…

— Мы возьмём такси, — сказал Пётр.

Он подошёл к Кате и обнял её за плечо. Она посмотрела на него — измученным и благодарным взглядом. Её трясло.

— Такси, да, отличная идея! — Митя снова заводил по экрану пинга пальцем. — Я вызову, тут есть служба, не каждое такси в такой час…

— Спасибо, — натянуто улыбнулась Катя.

— А по поводу всего остального… — сказал Пётр.

Митя тут же затих и напрягся. Казалось, на секунду все мышцы у него в теле свело судорогой.

— …в другой раз.

## 25

Катя сидела, привалившись к дверце плечом, и дышала медленно и ровно, как во сне. Но она не спала. В стекле, на котором был налеплен обрывок объявления с кривым, кривляющимся иероглифом, отражались её тёмные уставшие глаза. Мимо проносились горящие фонари, перечёркивая резкими росчерками света её расширенные зрачки.

— Ты как? — спросил Пётр.

— Нормально. — Она попыталась улыбнуться. — Странно всё это. Я на самом деле ничего толком не поняла. Может, просто ощущения были слишком…

Катя замолчала, уставившись себе под ноги.

— Слишком какие?

— Яркие. Не знаю. — Катя пожала плечами. — Слишком реальные, что ли. Это сложно объяснить.

— И часто у тебя такая реакция на дыры?

— Нет. Вернее… — Катя вздрогнула. — Я не знаю. Не могу сейчас понять.

— Это ненормально, — покачал головой Пётр. — Вспомни, чего с тобой в той заброшенной квартире было! Отключить бы тебе эту штуку на хер, пока…

— Да ты что?! — Катя испуганно отпрянула от Петра. — Ты совсем, ты вообще, — она задыхалась от волнения, — охренел? Нельзя её отключать, когда…

— Когда чего? Я только и слышу о том, как у людей мозги из-за этих ёбаных шунтов плавятся!

— Слышит он! — фыркнула Катя.

— Ты чуть богу душу не отдала!

— Это просто дыра такая. — Катя заговорила тише. — Глупая дыра. Не проверили её толком. Мало ли там что? — Она вдруг вскинула голову. — А тебе-то какое дело? Будешь ещё меня учить! Сам-то! От тебя перегаром постоянно несёт! После бутылки и дыр никаких не надо, да?

— Дура, — сказал Пётр.

— Сам дурак!

Горящих фонарей на улице становилось всё меньше, словно такси увозило их в вечную ночь.

— Извини, — прошептала Катя.

— Отключать или нет — твоё, конечно, дело, — сказал Пётр. — Тут я тебе не указ. Но к врачу ты всё-таки сходи.

Катя быстро взглянула на Петра и, кивнув, снова повернулась к мелькающим по расцарапанному стеклу отблескам убывающего света.

— А чего там было-то? — спросил Пётр. — В дыре?

— Даже не знаю. Не так-то просто это описать. Визуала почти не было. Только свет стал другим, такой, знаешь, как в сказке. Мягкий и обволакивающий. Словно кокон света вокруг тебя. Очень тёплый. Волшебный свет. И чувство, как будто ты в поле на ветру. Но ветер приятный. Поначалу был приятный, по крайней мере. Такой свежий, холодит кожу. Ты же знаешь, — Катя повернулась к Петру, — знаешь, как это бывает?

— Уже начинаю забывать.

— Да, я тоже. Но там всё было реально. Так реально…

Катя мечтательно прикрыла глаза. Свет уже не скользил по стёклам автомобиля. Они плыли в темноте.

— Это было как чьё-то воспоминание. Как будто кто-то передал тебе своё воспоминание, одно из лучших. Ничего конкретного, только ощущения, очень приятные ощущения. Ты ведь понимаешь?

— Думаю, да.

— Очень приятные ощущения, — повторила Катя. — А пото́м, — она нахмурилась, — пото́м у меня закружилась голова. И всё. Если бы не вы, я бы и не поняла толком ничего, наверное. Подумала бы, что всего-то… Я потеряла сознание, да?

— Не просто потеряла сознание. Ты…

— Не говори!

Катя нахмурилась и вновь посмотрела в окно.

— Так темно! — прошептала она. — Темнота. Кругом темнота.

Такси шло на автопилоте, покачиваясь на неровностях дороги. Фары светили тускло — электронике не требовался прожекторный свет, — и они клином проходили сквозь сгущающуюся темноту, пролетая мимо обезображенных ночью зданий.

— Я вспомнила! — вздрогнула Катя. — Вспомнила, что было в этой дыре. Пото́м, после волшебного света.

— И чего там было?

— Тьма! Самая густая и страшная, какую я только видела!

Пётр прикрыл на секунду глаза. Кожа на лице горела от холода.

— Шунт тебе этот хер установил?

— Что?

— Ты меня слышала. Ты думаешь, я… — Такси встряхнуло на кочке. — …идиот?

— Да что с тобой сегодня?! — вспыхнула Катя. — Я с тобой как с человеком, а ты… Ты мне в папики набиваешься, что ли? С какого…

— Не хами! — отрезал Пётр. — Я задал вопрос. Ответь.

— Задал вопрос! — Катя отвернулась. — А если бы Митя мне и помог — что с того?

— Ничего.

Такси вырулило на многополосную дорогу, набрало скорость, и двигатель натружено загудел, как в старом фургоне Петра. По кузову пошли вибрации.

— Ничего, — повторил Пётр. — Интересно только — за какие заслуги?

— Совсем охренел?! — прошипела Катя.

От электрического гула закладывало в ушах.

— Я с ним поговорю, — сказал Пётр. — Ещё разок. И более обстоятельно.

— Оставь его! — Катя вцепилась Петру в плечо. — Что ты взялся? Мы же совсем не то хотели! Он неплохой, ничего плохого он нам не сделал! Не ставил он мне синпин! Я тебя дразню просто! А Митя неплохой! Он поможет!

— Лизе он тоже помог?

— Ты ведь несерьёзно? — Голос у Кати дрожал. — Ты ведь не думаешь, что он и в самом деле…

— Не знаю. Пока не знаю. Но, думаю, ему есть, что рассказать.

— Что?

— То, что не рассказываешь мне ты.

— Я тебе всё рассказываю! — Катя обиженно поджала губы. — Как ты можешь так говорить? Я думала, мы друзья.

Катя обняла себя за плечи и посмотрела в окно.

— Среди отражений не видно лиц, — прошептала она.

— Чего? — не понял Пётр.

— Среди отражений не видно лиц. Красиво, правда? Это она так говорила.

— Лиза?

— Да. Она такой странной была. Я, честно… — Катя вздохнула, — иногда её боялась. Пару раз даже съехать думала. Иногда она нормальной девчонкой была, а иногда у неё как будто переклинивало что-то. Щёлк — и всё! Вот как так можно — себя не узнавать? Ты хоть представляешь? Это ведь реальная жуть! Она и не красилась практически, ходила вся такая, как полотно, и губы синие, как у утопленницы. Как на неё вообще кто-то внимание обращал!

— Ты о чём? Кто обращал?

— Неважно. — Катя провела ладонью по лицу. — Не слушай меня, я бред несу. Голова болит.

— До сих пор?

— Да, но уже не так сильно. Ничего удивительного вообще-то. Вы там так разорались.

— Уж прости.

— Ничего.

Катя неожиданно прильнула к Петру, обхватила его за руку. Глаза у неё были сонными и пьяными, но в то же время мечтательно поблёскивали, словно видела она вовсе не салон изношенного такси и усталое лицо Петра, а что-то иное, прекрасное и потустороннее, как электронные видения в шардах.

— Ты чего? — спросил Пётр.

— Поцелуй меня, — прошептала Катя.

Она потянулась к нему, прикрыла глаза.

Пётр отодвинулся.

— Погоди. Ты сама не соображаешь, чего делаешь. Ты устала. Тебе надо отдохнуть.

— Да. — Лицо у Кати вдруг стало серьёзным, в глазах отразился холод. — Да. Извини.

Она отвернулась от Петра, сделав вид, что рассматривает ночную улицу, хотя в окне не было видно ничего, кроме её отражения.

## 26

Пётр вернулся домой за полночь и был почему-то уверен, что электричество вновь отрубили во всём доме. Он даже вздрогнул от неожиданности, когда под потолком, в ответ на пощёлкивание кнопкой, загорелся свет.

Всю квартиру пронизывал холод, от которого трескалась кожа. Пётр даже не стал проверять радиатор. Всё и так было понятно. Он скинул обувь, зашёл в спальню и улёгся на кровать, завернувшись в двойное одеяло, так и не сняв уличной куртки.

Среди отражений не видно лиц.

Пётр лежал без сна. Спать было нельзя. Он налепил на спину последний термопластырь, но его всё равно трясло от холода. Он вспоминал Катю, как она сидела, отстранившись от него, в такси и делала вид, будто пытается рассмотреть что-то в непроглядной темноте за окном. Они давно уже выехали из центра, на улицах не работал ни один источник света, а нарочито искусственная синяя подсветка салона обманывала глаза. Казалось, мимо проносятся пульсирующие огоньки, электрические призраки, тогда как в действительности ток на улицах полностью отрубили, и всё стёрла темнота.

Захотелось курить, и Пётр, не поднимаясь, достал сигареты. Глаза его уже давно привыкли к темноте, но он всё равно не мог различить ничего, кроме пятен серого на чёрном — бледные обводы стен, чёрную дверь. Он чиркнул зажигалкой. На мгновение комната вспыхнула перед ним и тут же снова провалилась во тьму, хотя перед глазами ещё несколько секунд стояли, точно эхо, неплотно прикрытая дверь, потёртые обои, чужая мебель.

Пётр затянулся. Тлеющего уголька сигареты едва хватало на то, чтобы осветить его дрожащие от холода пальцы. Ещё одна затяжка — и сердце забилось судорожно и неровно. Пётр выругался.

Он прошёл на кухню, нацепив по дороге обувь — даже в тёплых носках ступни обжигало холодом. Свет работал везде — это удивляло и немного настораживало, как если бы темнота давно стала неизменным спутником холода.

Пётр раздражённо пожевал фильтр сигареты, и пепел посыпался ему на куртку. Он стал открывать шкафчики на кухне — один за другим, по порядку, громко хлопая разболтанными дверцами.

Нашёл. Наконец-то нашёл.

В бутылке оставалась примерно треть. Пахла водка как чистящее средство, а этикетку он соскоблил ножом, будто стеснялся содержимого.

Удовлетворённо улыбнувшись, Пётр уселся за столик и наполнил стакан, вылив всё до последней капли. Сигарета догорела до фильтра, и он потушил её наслюнявленными пальцами. Холод при каждом вздохе обжигал лёгкие. Пётр уже полез в карман за новой сигаретой, но остановился, сложил на коленях руки и посмотрел в окно, на собственное, тонущее в тени отражение.

Глицериновый запах водки бил в нос.

Пётр резко выдохнул и осушил залпом половину стакана. Тут же закашлялся. Встал и промочил горло водой из-под крана. Вернулся за стол. Оставшуюся водку он тоже проглотил одним глотком, сдержал кашель, но тут же почувствовал позывы к рвоте. Он посидел несколько минут, глубоко вздыхая — подождал, пока не успокоится желудок, разглядывая собственное отражение в окне.

Внезапно холод перестал беспокоить.

Пётр улыбнулся, запустил руку в карман и вытащил треснутый кристалл. Он схватил пустой стакан, поднялся, чтобы наполнить его водой, оступился — неожиданно закружилась голова, — и отшатнулся, стукнувшись плечом о дверь.

— Синдзу, Синдзу… — пробормотал он и стиснул в руке похожий на личинку кристалл. — Подожди немножко. Я сейчас…

Он налил в стакан воды и сходил за дзынем. Теперь Петра уже не шатало, хотя для верности он всё равно включил в комнатах свет, как если бы боялся заблудиться в темноте.

Микроволновка.

Пётр решил на сей раз прокалить воду получше и нетерпеливо следил, как неохотно сменяются на заплывшем жиром экранчике цифры. В куртке было жарко, он уже начал снимать её, но сообразил, что в квартире не могло потеплеть так быстро.

Микроволновка звякнула и отключилась. Пётр достал стакан, поставил его на стол, лизнул обожжённые пальцы и посмотрел на стакан так, словно только что приготовил себе очередную порцию пойла. Кристалл упал в стакан, точно кусочек колотого льда. Пётр надел дзынь, ткнул пальцем в кнопку на забрале и уставился на кристалл в дымящемся кипятке.

Синдзу появилась у окна.

Она стояла к Петру спиной, отвернувшись от него, как Катя в такси. И так же, как Катя, притворялась, что рассматривает накрывшую город темноту.

— Синдзу! — позвал Пётр и вдруг понял, что совершенно не понимает, зачем вообще её вызвал.

Умершие должны наконец найти покой, пусть даже они и украли чужие лица.

— Синдзу, — повторил Пётр, — среди отражений не видно лиц.

Она повернулась.

— Лиц не видно, — кивнула Синдзу. — Никогда не видно лиц.

— Я вот думаю, — поморщился Пётр, — может, ты и не глючишь вовсе, может, ты просто сошла с ума вслед за своей хозяйкой, своей Пан-Йон.

По лицу Синдзу прошла рябь, как по воде.

— Да! — выкрикнула она, и глаза её заблестели. — Здравствуй, Пан-Йон! Я давно не видела тебя. Почему ты так долго не приходила?

Пётр закурил.

— Нет, ты опять что-то путаешь. Путаешь лица. — Пётр усмехнулся. — Я — не Пан-Йон, твоя Пан-Йон мертва. Мертва, понимаешь?

Синдзу хмыкнула и пожала плечами. Пётр машинально схватил стакан с кипятком, как будто в нём была налита раздирающая глотку водка, но тут же отдёрнул руку.

Он выругался и подул на пальцы. Синдзу смотрела в окно.

— Ты так похожа на неё, и не похожа в то же время. Ты как идеальная копия, как… — Пётр затянулся, прижав сигарету к губам дрожащими пальцами, — как отражение.

— Здравствуй, Пан-Йон! — повторила, точно заведённая, Синдзу. — Я давно не видела тебя. Почему ты так долго не приходила?

— Кристалл, наверное, и правда потихоньку разрушается, — вздохнул Пётр. — Переписать его нельзя. Говорят, это чудо, что ты ещё восстаёшь из мёртвых. И при этом ни хера не знаешь о смерти.

Он рассмеялся — надрывно и нервно, — но Синдзу стояла, не двигаясь, и смотрела в окно. В котором, как внезапно заметил Пётр, уже не было её отражения.

Смех перешёл в кашель. Пётр потушил в стакане с кристаллом недокуренную сигарету и согнулся на стуле, обхватив себя за плечи.

— В этом нет смысла, — неожиданно сказала Синдзу. — Нет смысла искать там, где невозможно ничего найти. Ты лишь тратишь время, которое кончается, кончается, кончается…

Пётр прокашлялся и вытер губы.

— Кончается, кончается, кончается…

Синдзу полоумно покачивала головой.

— Прекрати, — сказал Пётр.

— Кончается, кончается… — повторяла Синдзу.

— Прекрати! — закричал Пётр и ударил кулаком по стулу.

Стакан с кристаллом задрожал. Синдзу замолкла на полуслове — и застыла, уставившись в чёрное окно.

— Всё это и правда не имеет ни малейшего смысла, — пробормотал Пётр, снова закуривая. — Ни малейшего, блядь, смысла! Пора уже выбросить на хер этот камень!

Его слова непонятным образом оживили призрака. Синдзу вновь задышала, глубоко и как бы нехотя, будто специально показывала, что лишь подражает живому человеку. Её чёрные волосы зашевелились от воображаемого ветра.

— Нет смысла искать там, где невозможно ничего… — проговорила она надтреснутым голосом.

— Блядь, прекрати! — Пётр взмахнул рукой, рассыпав по столу пепел. — Ты пошла по кругу! Ничего нового!

— Нет смысла… — повторила Синдзу.

— Ёбаный бред…

Синдзу стояла к Петру спиной. Он смотрел на её худенькие плечи, на проступающие под свитером позвонки. Всё вокруг расплывалось в сигаретном дыму.

— Повернись! — скомандовал Пётр.

Синдзу медленно развернулась, опёрлась локтями о подоконник. Программа работала на удивление стабильно, Синдзу не проваливалась сквозь предметы, было даже видно, как она перенесла подразумеваемый вес тела на плечи, и ткань пальто натянулась на локтях.

— Сейчас ты, наверное, скажешь — здравствуй, Пан-Йон, как я давно тебя не видела! — хмыкнул Пётр.

Синдзу молчала.

— Странно ты сегодня глючишь.

— Время кончается, — сказала Синдзу.

— Ничего нового уже не будет? — Пётр зевнул. — Пора, видимо, отрубать на хер эту штуку.

Синдзу внезапно исчезла, но тут же появилась рядом со столом, прямо напротив Петра. Она наклонилась к Петру, и её лицо исказилось, как от боли, а между бровями прорезалась глубокая морщина. От неожиданности Пётр чуть не свалился со стула.

— Кончается! — простонала Синдзу. — Время кончается, кончается, кончается…

Из глаз её потекла кровь, густая, почти чёрная, как отработанное масло. Она стояла перед Петром с застывшей гримасой боли на лице, а кровь уже заливала её щеки и стекала по губам, которые с бесконечной настойчивостью повторяли одно и то же слово.

Пётр сбросил с головы дзынь.

## ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

## 1

— Я приторможу.

Пётр остановил фургон рядом с неработающим фонарём, отстегнулся — ремень вреза́лся в горло, как удавка, — и прикрыл глаза.

— Чё у тебя? — спросил Вик. — Опять что ль… — и похлопал себя по груди.

— Ага. Палёная водка, как ты говоришь.

— Мож, я порулю тогда?

Водительское сидение вибрировало, словно фургон по-прежнему двигался — в темноту, с закрытыми глазами. Свистел электромотор.

Пётр открыл дверцу.

— Пойду, подышу, — сказал он и выбрался из кабины.

Они были за кольцом, свет нигде не горел, и дома, очертания которых насилу угадывались в темноте, напоминали руины. Пётр прислонился спиной к фургону. Сердце молотило, к горлу подкатывала тошнота. Пётр несколько раз глубоко вздохнул, но это не помогало. Казалось, асфальт сейчас разойдётся у него под ногами, и он провалится в кипящую темноту, в недра умершей улицы.

Хлопнула дверь — из машины вылез Вик.

— Ты как?

Пётр не ответил.

— Чё ваще на смену припёрся?

— Да нормально было, — пробормотал Пётр. — Вечером как-то разошлось.

— А чё у тебя?

Пётр закашлялся, упёрся одной рукой в стенку фургона и согнулся над асфальтом. Его стало рвать. Пустой желудок выворачивало. Он сплёвывал себе под ноги кислоту.

— Понятно, — скривился Вик. — Вот же херь!

Пётр вытер рот рукавом.

— Живой?

— Получше.

Пётр вытряхнул из пачки сигарету, закурил и посмотрел слезящимися глазами на Вика. Тот топтался на месте, растирая ладонями плечи.

— Давай в машину, бля! Тут и откинуться недолго. Да и блевотину твою не очень-то нюхать хочется.

Пётр кивнул, сделал ещё одну затяжку и, отбросив в сторону недокуренную сигарету, шагнул к водительской двери. Вик грубо его оттолкнул.

— Ты чё? Охуел, бля, товарищ хороший?

И сам залез на водительское. Пётр сел рядом, пристегнулся и откинулся на спинку сидения.

— На вот! — В руке у Вика появилась увесистая фляжка. — Подлечись!

— А чего там?

Пётр свинтил пробку и осторожно принюхался.

— Чё там, чё там! Вискарь двенадцатилетней выдержки, бля! — Фургон с истошным скрипом покатился в темноту. — Хорош тупить! Чё там может быть-то?

— Не, я пас, — мотнул головой Пётр. — Меня и так выворачивает…

— Давай, попробуй! — настаивал Вик. — Легче станет! Гарантирую!

Пётр сделал осторожный глоток. Китайская водка, от горечи которой сводило рот, и правда напоминала какое-то изощрённое лекарство от похмелья.

— Нормально, — буркнул Пётр и сделал ещё глоток. — Назад, по крайней мере, не лезет.

— Мне ток оставь! — усмехнулся Вик.

Пётр снова приложился к фляжке. Вик лениво держался одной рукой за руль и щурил глаза — так, словно едва боролся со сном.

— Говорят, кстати, скоро поменяют всё на хер! — заявил он. — За кольцо ездить больше не будем, маршруты другие все будут. И патрулей поменьше.

— Эту песню давно уже поют.

— Когда-нибудь её, блядь, допоют! — Вик потёр заросшую щеку. — Я вот чё думаю — может, перевестись куда? Пока сами не попросили. А так глядишь — вроде и выйдет чё.

— Да чего выйдет? Сам как будто не понимаешь. Куда вообще можно перевестись из эска? На должность безработного, что ли?

Вик выдавил из себя смешок.

— Да уж! Мы и так на дне. Но всё же… Может, в другое отделение? Или думаешь, не стоит?

— Не знаю. — Пётр посмотрел в окно.

Видно ничего не было. Темнота.

— Я всё ж поспрашиваю там, поговорю, — не унимался Вик. — Мало ли. Может, чё и выгорит. Лучше ведь заранее всё, да? А то переведут нас, как ты сказал, в безработные.

Пётр молчал.

— Ты если чё, — Вик повернулся, — готов?

— Да мне по хер! — поморщился Пётр. — Туда, сюда. Считай, готов. Всё равно ж ничего не изменится.

— Это ты зря так, зря, — покачал головой Вик. — Лан. Надо б выпить за это!

— Только не переусердствуй.

— Сам-то, бля!

Вик забрал у Петра фляжку, сделал жадный глоток и облизнул губы.

— Неплохая херь! Умеют эти китайцы! Ты меня научил, кстати! Поначалу непривычно, канешн, все кишки выжигает. Но пото́м — ничё так, ага.

Пётр вздохнул. Горло после китайского пойла горело так, словно ему выжгло всю слизистую, но тошнота, как ни странно, прошла.

— В следующий раз, — сказал Вик, — можем ваще сюда не ехать. На хер это дерьмо! Покатаемся в пределах третьего там, или вообще…

Он почесал подбородок, но так и не придумал подходящей альтернативы.

— Ага. — Пётр не мог оторваться от окна, темнота отпечаталась в его глазах. — Тогда уж нас точно переведут сам знаешь куда.

— Да кому есть до этого дело? Смысл какой ездить сюда? Я ж те говорю — это уж так, последние деньки, пока там эти, новые графики не утвердят. Думаешь, они следить будут? Сдалось им это! Я те говорю, там и не работает в этой колымаге уже ни хера. Эти сучата ваще ничё не узнают, даже если и захотят. В натуре, а!

Он толкнул Петра в плечо. Пётр посмотрел на него так, словно видел впервые в жизни.

— Ведро наше ни хера не фыручит, — продолжал Вик. — Там вся электроника сдохла — причём давно на хер. Ничё там не звенит уже. Даже если они и захотят — ни хуя не выйдет! На самом деле мы тут как-нибудь ваще застрянем, в болоте этом. Где, как ты говоришь…

Вик зачем-то притормозил у перекрёстка и отхлебнул из фляги.

— Давай последние дни спокойно доработаем, — сказал Пётр. — Не привлекая к себе внимание. Может, и правда переведут или хотя бы пособие выпишут. Я на улицу не хочу, честно. У меня и квартира от конторы.

— Вот жеж! — скорчил гримасу Вик. — Херово тебе будет! Но могут и оставить, чё.

— Могут. А могут и нет. Поэтому спокойно катаем своё, чётко по маршруту, без происшествий. И давай с этим, — Пётр потряс в руке воображаемый стакан, — тоже не перебарщивать.

— Кто бы говорил!

Спустя минуту они вновь ехали по чёрной, будто покрытой копотью улице. Колёса фургона проскальзывали на снегу, но Вик по-прежнему небрежно держал двумя пальцами руль и смотрел на дорогу исподлобья, щурясь, как пьяный. На очередном повороте фургон занесло, руль вырвало у Вика из руки, но тот лишь сонно повёл головой, уставившись в ветровое стекло осоловелым взглядом. Пётр рванул на себя руль, и лишь тогда Вик, спохватившись, ударил по тормозам. Фургон упёрся колёсами в снег на обочине и с треском перекосился.

— Вот колымага, блядь! — пробормотал Вик. — Не держит ваще!

— Давай-ка лучше я за руль, — сказал Пётр.

Они поменялись местами. Фургон тронулся, дрожа и подвывая, разбрасывая из-под колёс серый, как пепел, снег. Пётр ехал медленно. Света от фар действительно не хватало, они двигались навстречу пустоте.

— Бушь? — Вик показал Петру флягу.

— Нет, и тебе хватит. Мало проблем было? А если сегодня…

— Да чё опять? Край припрётся, думаешь? Надо ему больно с нами…

Вик замолчал и, встряхнув флягу — судя по тощему плеску, водки оставалось уже на донышке, — спрятал её обратно в карман.

— Внутреннее расследование, кстати… — пробормотал Вик несколько минут спустя, когда они уже переехали через кольцо. — Ты слышь?

— Да. И чего там, с внутренним расследованием?

— Внутреннее расследование, на… — Вик кашлянул, поперхнувшись словами. — …прекратили.

— Так вроде давно уже. Нас же и восстановили поэтому.

— Не! — Вик ударил ладонью по приборной панели, и экран, на который выводилась маршрутная карта, замерцал. — Не прекратили! — и повторил, уже совсем тихо: — Не прекратили.

— Как так?

В темноте прорезался красный огонёк первого работающего светофора, который после кромешной темноты окраин казался таким ярким, что у Петра чуть не брызнули слёзы из глаз.

— А вот так, — сказал Вик. — Чёт ещё расследуют там, всё ненарасследуются. Выясняют эти, мать их блядь, обстоятельства.

— Это тебе Алла сказала?

— Да не, Аллка сама не знает ни хуя. Чё она там знает? Слышала чё-нить пару раз — и все дела. Меня вызывали тут на ковёр.

— Блядь, и ты молчишь?

— А чё молчу? — Вик пожал плечами. — Говорю.

— Когда хоть вызывали?

— Вчера.

— Это по поводу парня того? — Загорелся зелёный, но перед глазами у Петра всё равно стояло мерцающее, как от импульсной модуляции, красное пятно. — Мы ж отчёт всё равно переписали, чего они ещё расследовать-то хотят?

— А чего хотят, то и расследуют! — усмехнулся Вик. — Не парень это, девка та, помнишь? Зомби которая. До сих пор, как вспомню — руки леденеют. И дрожат. Вишь, вот!

Он показал Петру трясущиеся пальцы.

— А ты бухай побольше, это поможет.

— Да пошёл ты! Я ему…

— Так чего девка? Чего они там расследуют? Дело не закрыто разве? — Кисти у Петра вдруг стало ломить от холода. — Нашли чего?

— А там непонятно. Вроде я тоже так — а чё могли найти, а на хуя это кому надо? Мало ли мерзляков на улицах валяется? А оказывается, не всё так просто там. Вроде как хмыри эти из поганок к нашим приезжали.

— Из Чен-Сьян?

— Хуй-Сьян! У них там своё, по ходу, расследование её чудесного и, блядь, непродолжительного воскресения из мёртвых. А в чём суть — не говорят.

— А чего только тебя вызывали? Мы же вместе были.

— Только ты меня не допрашивай! — Вик снова сжимал в дрожащей руке фляжку с остатками китайской водки. — Мы же по отчёту как расписали — всё я да я, а ты вроде как и не причём. Так, случайный свидетель. Да и новенький ты. — Вик отхлебнул из фляги, поморщился и захрипел, прижав ладонь к горлу. — Сука, ну и жжёт!.. Да не волнуйся ты, вызовут ещё. Они, по ходу, специально так, по отдельности нас помучить решили.

— А чего спрашивали-то хоть?

— Да всё! Опишите в подробностях, попробуйте припомнить эти, мать их блядь, мелкие детали. Я, знаешь, сказки им рассказывать не стал, говорю, в отчёте описали, так сказать, кратко, ёмко, блядь, и всё такое. Короче, рассказал в итоге, как всё было. А они даже не удивились. Я думал, меня в дурку щас упекут. Или в вытрезвитель! А они такие, глаза вылупили, головами кивают. Спасибо, говорят, вам за сотрудничество. Мы всё, говорят, прекрасно понимаем. И почему в отчёте была эта, мать её блядь, сокращённая версия, и всё остальное тоже.

— А они — это кто?

— Хмыри эти, из Хуй-Сьян.

— Да нет, сколько их было? Как выглядели?

— Двое. Прилизанные такие. Какая на хуй разница, как они выглядели?

— Край тоже был?

— А то.

— И чем закончилось?

— Да ничем! — Вик вытряс последние капли водки себе в рот. — Спасибо-до-свидания! Я ж тебе говорю, не объясняют они ни хуя.

— Так это и не внутреннее расследование тогда. — Пётр нервным движением пригладил волосы на затылке. — Просто Чен-Сьян нашим на уши подсело, вот они и устроили. А так, чего нас расследовать? Если только к отчёту прикапываться начнут.

— С отчётом обещали не трогать. — Вик с сожалением посмотрел в горлышко фляжки. — А чё там на самом деле будет — хер знает, сам понимаешь. Но на всяк случай, готовься.

— Готовься, да.

Фургон выехал на многополосную автостраду. В глаза ударили фонари.

## 2

Алла отряхнула снежную пыль с рукава и улыбнулась Петру.

— Холодно, — сказала она. — Так холодает резко. Такой кошмар. Не знаю, что и делать. У вас-то не отключают хоть больше?

— Радиаторы ледяные почти, — сказал Пётр. — Они вообще охерели. Скоро придётся спрашивать — включают ли хоть иногда.

— Да как так?

Алла распахнула от удивления глаза. Вязаная шапка была ей велика и сползала на брови. Время от времени она отодвигала её повыше, тем же жестом, которым стирают пот со лба.

— Я привык уже.

— Как к такому можно привыкнуть?

Пётр молчал. Алла прижалась к его руке. Они шли по расчерченной тенями улице — навстречу мигающим кольцам над спуском в трубу, которые из-за сумрака казались висящими в воздухе. Других пешеходов было не видно, хотя по светлеющему над угловатыми крышами небу чувствовалось, что приближается рассвет.

— А по поводу Вика, — заговорила Алла, продолжая прерванный холодом разговор, — не думаю, что стоит волноваться. Я ж говорю — какое тут расследование, при расследовании всегда отстраняют. Порядок же такой. А это так, об этом даже думать не стоит.

— Хорошо, — сказал Пётр. — Успокоила.

Голова у него снова разболелась, и он шёл, выпрямив шею, глядя строго перед собой, как будто от любого движения раскалённые иглы пронзили бы его виски́.

— Слушай, — Алла вновь поправила сползающую шапку, — может, тебе пожаловаться куда? А то ведь так ничего и не изменится. Может, они там считают, что у вас работает всё? И не чешутся вообще?

— Ты о чём?

— Да я про отключения эти. Это ведь ужас! Надо жаловаться. Говорили же, внеплановых быть больше не должно! А у тебя такое…

Дрожащие от напряжения огни над входом в трубу были уже совсем близко.

— Вик сегодня опять? — тихо спросила Алла. — Ох, и доиграется он так!

— Мы оба сегодня опять, — вздохнул Пётр. — И оба, видимо, уже доигрались.

— Ладно тебе на себя наговаривать! И чего переживать — ничего ж такого и нет. Нормально всё. Вот тепло отключили — это плохо, да.

Они остановились у мигающей иллюминации, словно собирались попрощаться или хотели решить что-то перед тем, как спускаться в трубу, ответить на все вопросы, закончить все незаконченные разговоры. Алла наконец отлепилась от Петра, поправила шапочку, одёрнула шубку.

— Сейчас у тебя тоже там? — спросила она.

— Чего тоже?

Пётр качнул головой — и тут же поморщился от боли.

— Холод, тепла нет, батареи холодные. И без света.

— Не знаю. Можно хоть ставки делать.

Пётр попытался улыбнуться сквозь головную боль, но выжал из себя лишь мученическую гримасу.

— Ставки! Не смешно!

Они ещё стояли у спуска.

— Я не знаю, правда. Надеюсь, дали тепло. В любом случае я так устал, что свалюсь и засну, даже если там уже иней на стенах.

Он вдруг представил — так явственно, словно это и правда случалось раньше — иней на старых затёртых обоях, сквозь который проступают чернильные узоры, похожие на китайские письмена.

— Нельзя так! — запричитала Алла. — Если уж совсем холодно, то потерпи до утра. Хоть теплее будет. Да ты и выпил к тому же.

— Я и так практически не спал последние дни.

Пётр по привычке полез за сигаретами, но курить не стал — не было смысла стоять на ветру, глотая ледяной воздух, да и от сигареты ещё сильнее разболелась бы голова.

— Ладно! — Алла встрепенулась, стряхивая с себя секундное оцепенения. — Чего мы стоим-то? Так и околеть можно. Пойдём, — и мягко потянула Петра за рукав.

На станции, кроме них, не было ни одного человека.

— Ещё и ждать долго придётся.

Алла заглянула в туннель.

— Может быть.

— Ты не думай, я про Вика и правда ничего не знала, не при мне это было. Не знала я, что из Чен-Сьян этой приходил кто-то. Да и не было ни разу такого.

Для убедительности Алла несколько раз мотнула головой.

— Я понимаю, что не знала. — Пётр помассировал виски́. — О чём ты говоришь?

— Устал? — тут же переключилась Алла.

— Голова болит.

— А мне чай новый привезли, настоящий. Особенный такой. Головную боль как рукой снимает.

— Угостишь как-нибудь.

— А не хочешь… — Алла на секунду замялась. — Могу и сейчас угостить. Я понимаю, ты устал, но без головной боли и выспишься лучше. А завтра у тебя ведь смены нет?

Она сняла вязаную шапку, хотя на станции было так же холодно, как и на улице — разве что ветер сменила висящая в воздухе сырость и запах жжёной резины.

— Я на ногах не стою, — сказал Пётр. — Правда. В другой раз — с радостью, но тут день какой-то совсем неудачный. Приду, проглочу таблетку — и спать.

— Понятно. Что ж…

Из тоннеля послышался мерно нарастающий гул от прибывающего поезда, и застилающую пути зловонную темноту прорезали два прожекторных огня.

— Только если холодно будет, — затараторила Алла, — ты сразу два свитера надень, и одеяло, попробуй завернуться в одеяло, запеленаться как бы… — Она ссутулила плечи, точно собиралась показать, как правильно обворачиваться одеялом перед сном. — И лучше подальше от окон спать, как можно дальше. Будильник тоже поставь о…

И её заглушил рёв влетевшего на станцию поезда.

## 3

Кожа на лице превратилась в иссохшую резиновую маску. Казалось, стоит потянуть её пальцами, и она расползётся на скулах, обнажив светящиеся белые кости.

Пётр умылся ледяной водой из-под крана, наслаждаясь тем, как отдающий хлоркой холод впитывается под кожу, и взглянул на себя в зеркало. В полумраке глаза его блестели, как у безумца. Кран гудел, вздрагивая от натуги, словно во всём городе кончалась вода.

Пётр вернулся на кухню, где на столике с застывшими, намертво впаянными в окно отражениями, лежал пищевой брикет со вкусом рыбы. Он сел, отломил кусочек брикета вилкой и разжевал, не чувствуя вкуса. Электричество отрубили, приходилось есть холодный. На зубах хрустели острые льдинки. Пётр через силу заставил себя проглотить треть, отодвинул тарелку и закурил.

Он стряхивал пепел в тарелку, наслаждаясь тем, как оживают в окне отражения — дымящаяся сигарета, неторопливые движения его руки, методичные кивки головой, точно он разговаривает с кем-то без слов и всё время соглашается.

За окном начинался рассвет. На столе, рядом с засыпанной пеплом тарелкой, стояла прозрачная пластиковая банка с синим коктейлем — так, словно он ждал гостей. На банке — кособоким размашистым шрифтом — было написано: «Электрический бриз».

Докурив, Пётр послал ещё одно сообщение Кате на шард:

«Нам нужно поговорить, это срочно. Позвони, как проснёшься».

Подумал немного, дописал:

«Или приходи».

И сам не заметил, как зажёг ещё одну сигарету.

Вышел в гостиную.

В квартире пахло сыростью и табаком. Радиаторы были ледяными. Пётр так и остался в уличной одежде, даже не сняв тяжёлых ботинок, подошвы которых поскрипывали при ходьбе. Он мог подождать несколько часов, пока не встанет солнце, но его старый монолитный дом всё равно прогревался медленно, а усталость валила с ног.

Однако идти в спальню Петру не хотелось.

Он устроился на диване, завернувшись в пропахший табачным дымом плед, завёл будильник на пинге, позволив себе один час осторожного холодного сна, и, сунув пинг в нагрудный карман, попытался забыться.

Он уткнулся лицом в жёсткую шершавую подушку, уверенный, что заснуть не сможет. Так и пролежит весь час, мучаясь от усталости и холода. Даже пинг в кармане начал пульсировать, подражая биению сердца — отсчитывал утекающие секунды. Но пото́м Пётр вспомнил лишённую огней улицу за пределами кольца. Ему послышался монотонный гул мотора. Он перенёсся в катящийся в чёрную пропасть фургон, который двигался всё быстрее и быстрее с каждой секундой — быстрее и быстрее с каждым ударом сердца.

Пётр проснулся от истеричного завывания пинга. Он полез в карман, но одеревеневшие от холода пальцы не слушались, пинг выскользнул и с глухим стуком повалился на пол.

Пётр сел и подул в ладони. Всю кожу на лице как будто затянула уродливая экзема. Пётр боялся, что его щёки лопнут, если он поморщится или приоткроет рот. Пинг по-прежнему верещал, подрагивая в электрических конвульсиях на полу. Кровообращение в руках понемногу восстановилось, и Пётр — всё ещё боясь шевелить лицевыми мышцами, — подобрал пинг и отключил звонок.

Город за окном застилала светло-серая утренняя марь.

Катя так и не прочитала ни одно из сообщений, звонить было по-прежнему рано, писать снова — бессмысленно. Пётр проковылял на кухню. Намочил край полотенца, промокнул лицо — и вытер насухо, когда холод вцепился в кожу. Однако ему полегчало. Он почувствовал странную бодрость — точно умирающий, на которого накатил предсмертный прилив сил. Принялся расхаживать по гостиной кругами, решил даже, что спать больше не будет, но у него тут же разболелась голова, а ноги стали подгибаться от слабости.

Пётр вернулся на диван. Он завёл пинг — ещё один час сна — и, спрятав его в карман, поближе к сердцу, свернулся на диване, закутавшись в плед.

На сей раз ему не пришлось воображать одинаковые тёмные улицы и монотонный шум фургона, сон накрыл его стремительной волной, а когда пинг вновь задрожал в кармане, Пётр подумал, что успел сомкнуть глаза лишь на несколько секунд.

Он сидел, часто вздыхая, словно только что отошёл от смертельной комы, и потирал онемевшие руки. От визга пинга покалывало в ушах. Вид за окном за прошедший час совершенно не изменился. Пётр не мог поверить, что действительно столько проспал.

Сообщения оставались непрочитанными.

Он повторил предыдущий ритуал пробуждения и неторопливо прошёлся по гостиной. Казалось, этот нервный, проходящий урывками сон вовсе не придаёт ему сил, а забирает последние — скоро он не сможет даже заставить себя подняться с дивана и будет беспомощно лежать под визг паникующего пинга, чувствуя, как кожа его покрывается льдом.

Размявшись, Пётр вернулся на диван и завёл будильник — посомневавшись пару секунд, он решил подарить себе целых два часа сна. Спрятал устройство в куртку, разлёгся на диване.

Но сон не шёл.

Пётр лежал и смотрел в пустую стену. Внезапно в глаза ударил свет — зажглась лампа на потолке. Электричество дали. Пётр усмехнулся. Свет мешал спать, но сил вставать уже не было. Он повернулся к стене и накрылся пледом с головой.

## 4

Разбудил Петра не пинг, а стук в дверь — три быстрых удара, тишина, словно кто-то переводил дыхание, пото́м ещё три удара, опять тишина. Тайная последовательность сигналов. Код.

Пётр слез с дивана и, не успев толком отойти от сонной одури, встал, покачиваясь, посреди комнаты. Улица в окне — серое небо, с которым сливались такие же серые дома, — будто существовала в особенном времени, где солнце никогда не встаёт и не садится. Может, пинг не сработал, и он провалялся на диване весь день?

Пётр уже полез в карман за устройством, но в дверь снова постучали — раздражённо и резко.

— Сейчас, сейчас… — пробормотал он и пошёл открывать.

На пороге стояла Катя — в тёмном свитере и дорогом пальто с термоподкладкой. Шапки на голове у неё не было, и в чёрных спутанных ветром волосах поблёскивали снежинки.

Пётр застыл, придерживая одной рукой дверь. Он не говорил ни слова, словно увидел призрака.

— Ну? — сказала Катя. — Пропустишь или как?

Пётр отступил в сторону. Катя улыбнулась.

— Я прочитала, — сказала она шёпотом. — Я всё поняла.

Пётр приоткрыл рот, но она коснулась пальцем его губ.

— Не надо слов. Зачем нам слова?

Взгляд у неё затуманился, как у пьяной. Она провела ладонью по груди Петра, скинула с него тяжёлую заскорузлую куртку, в которой тот спал на диване. Пинг вылетел из кармана, заскользил по полу и уткнулся в стену, яростно блеснув экраном. На экране замелькали какие-то цифры, обратный отсчёт. Двенадцать, затем сразу девять, затем пять.

— Зачем нам слова? — повторила Катя.

Пётр хотел что-то возразить, но не смог выдавить из себя ни слова. Катя — улыбка так и не сходила с её губ — сняла пальто и отбросила его в сторону, на куртку Петра.

— Здесь холодно, — сказала она. — Но мне нравится. Холод — это то, что нам нужно сейчас.

Она коснулась кончиком языка указательного пальца и провела им по своим губам, приоткрыв рот — так, словно наносила бесцветную помаду. Пётр прижал её к себе. Грудь под одеждой почти не чувствовалась, и Пётр запустил пятерню ей под свитер, прижался губами к её губам. Она была холодной, промёрзшей насквозь, как мертвец, поднятый к жизни неисправным шунтом, но слюна её сладко разливалась во рту, а частое дыхание било в шею. Пётр сжал её грудь, ущипнул за маленький затвердевший сосок.

Катя застонала.

— Не здесь! — Она посмотрела на него пьяными глазами. — В спальню. Пойдём в спальню.

Пётр кивнул, подтверждая — теперь настало самое время для спальни, — и подхватил девушку на руки. Она была совсем невесомой, как будто состояла из одной лишь одежды и возбуждённого дыхания. По пути Пётр сбросил с себя ботинки. Уложив Катю на кровать, он расстегнул брюки. Но она мягко его остановила.

— Нет, не торопись. Сначала раздень меня.

Петра распирало от нетерпения. Он хрипло задышал, стащил с Кати свитер и вдруг, моргнув, понял, что она уже обнажена. Он тоже был голый. Катя лежала, положив ногу на ногу, и прикрывала ладонью лобок, неожиданно засмущавшись. Глаза у неё были тёмными и пьяными. На худеньком животе, под пупком, пролегала тонкая красная полоска от нижнего белья. В нос Петру бил резкий запах, исходивший от собственного тела — запах пота, перегара и табака.

Катя улыбнулась, слегка расставила ноги и прошептала:

— Иди ко мне!

Он жадно впился в её губы, целовал шею, торчащие соски.

— Да! — выдохнула Катя. — Давай! Не могу больше терпеть! Хочу почувствовать его!

Она обхватила Петра ногами.

Пётр перегнулся и, опустив руку, стал слепо шарить по полу. Катя осыпала его поцелуями. Наконец он нашёл. Рукоятка кухонного ножа крепко легла ему в ладонь.

— Давай, милый! — улыбнулась Катя. — Хочу почувствовать его!

Пётр — сначала медленно и осторожно, а пото́м со всё большим напором — вводил заточенное лезвие ей в живот, чуть ниже пупка. Катя стонала от боли и наслаждения. Кровь пузырилась у неё на губах.

— Да, — хрипела она, захлёбываясь. — Да-а…

Расширив рану, Пётр отшвырнул в сторону нож и запустил руку в прореху на животе. Тело Кати забилось в конвульсиях оргазма. К пальцам прилипали сочащиеся тёплой влагой органы. Пётр продвигался всё глубже и глубже, пока не нащупал что-то твёрдое и холодное, как осколок льда.

Он вытащил из живота руку и поднял её над головой. Свет быстро тускнел, отведённое им время выгорало, как старый снимок, который передержали в проявителе, но он смог рассмотреть похожий на окаменевшую личинку кристалл.

Катя лежала неподвижно, уставившись остекленевшими глазами в потолок.

## 5

Пётр проснулся с криком. Страшный визг пробуравил ему череп, и он застонал, зажав уши. Лишь спустя несколько секунд он понял, что это вопит пинг. Пётр вытащил его из кармана. Руки у него тряслись, вибрация устройства причиняла ему необъяснимую боль. Он отключил сигнал, попытался встать, но ноги у него подкосились, и он повалился на пол.

Сердце билось неровно и часто. Пётр прижал руку к груди, каждый удар отдавался ему в ладонь. Он встал, покачнулся — в глазах на секунду потемнело, — однако устоял на ногах. Солнце было уже в зените, но холод в квартире по-прежнему раздирал кожу, а свет, неестественный, ядовито-жёлтый, бил в глаза.

Пётр отключил потолочную лампу. Он доковылял до ванной, вытряс в рот последние капли из пузырька и несколько минут стоял, опираясь о раковину, глядя на своё тёмное отражение в старом зеркале, которое расслаивалось по краям. Он не мог себя узнать — как та девушка, чей кристалл он присвоил себе, — как будто за минувшую ночь необратимо изменился — волосы поредели, на лбу прорезались новые морщины, глаза стали пустыми и блеклыми, как у людей, ушедших в шард.

Вода шла только холодная. Пётр намочил краешек полотенца и принялся тереть лицо, стараясь смыть сальный пот и неприятные воспоминания. Но кошмар не отпускал. Пётр помнил всё в точности, каждую малейшую деталь — её слова, мёртвый взгляд, пузырьки крови на губах.

Пётр бросил полотенце в раковину — на секунду ему почудилось, что его край запачкан кровью. Он проковылял на кухню. На перекошенном под тяжестью лет столике стоял гранёный стакан с остывшей водой. В стакане лежал треснувший кристалл. Пётр запустил в стакан пальцы — ледяная вода обжигала, как кипяток, — нащупал кристалл, вытащил, и кристалл тут же ожил, заискрился на свету. Пётр изо всех сил сдавил его, уже представляя, как тот лопнет в его руке, но кристалл выскользнул и брякнулся на пол.

Пётр опустился на колени.

Кристалл куда-то запропастился. Пётр ползал по пыльному полу, заглядывал под стул, под стол, пока не заметил маленький, влажно блестящий камень, застрявший под остывшим радиатором. Он схватил кристалл, поднялся и открыл дверцу микроволновки.

Режим гриля. Двадцать секунд.

Пётр захлопнул дверцу и с силой надавил на экранную кнопку с надписью «Начать приготовление». Камера за дверцей медленно налилась светом, послышалось тихое монотонное гудение. Пётр стоял, тупо уставившись на микроволновку. Раздался треск, как от влажных веток, попавших в костёр. Внутри микроволновки что-то вспыхнуло, и Пётр, машинально прикрыв ладонью лицо, отшатнулся. Потянуло едкой химической гарью, но микроволновка продолжала методично гудеть, отсчитывая запрограммированные секунды. Из-за дверцы посыпались искры.

## 6

Встречный ветер сдирал кожу с лица. Пётр шёл, опустив голову, с трудом преодолевая сопротивление пространства. Молния на куртке порвалась, и та постоянно норовила распахнуться. Ветер разогнал облака, но после долгих недель сумрака солнечный свет резал глаза. Казалось, можно ослепнуть, если долго смотреть на небо.

В кабаке, где Пётр когда-то пил вместе с Виком пиво, оказались занятыми только два столика. Внутри было, как в парной. Вентиляцию наверняка отрубили, и прелый, разогретый огромными напольными отопителями воздух отдавал по́том и кислотой. Пётр снял шапку и взял у стойки пару истошно-зелёных банок «Хунхеву». Он встал подальше от похожих на прожекторы отопителей, чтобы те не били в глаза, но с улицы всё равно сквозило ядовитой желтизной. Можно было подумать, кто-то подкрутил цветовую гамму, как в виртуальном пространстве шарда — включил раздражающую цветокоррекцию, от которой болят глаза.

— Может, хоть снег, блядь, растает наконец? — послышался чей-то голос.

Пётр не обернулся. Он вытащил пинг, встряхнул в руке. Экран медленно налился голубым светом, как люминофорные палки из фильмов по минбану. Пётр отключил голографический режим и отыскал в контактах Катю.

Никаких сообщений.

Разговор в реальном времени.

Пинг протестующе пискнул, но набрал сетевой номер. Пётр прижал устройство к уху. Катя не отвечала. Пётр открыл список сообщений, которые посылал ей через шард — все были прочитаны, все остались без ответа, — и набрал новое.

— Эй, слышь? Может, ваще тепло теперь будет?

«С тобой всё в порядке?» — написал Пётр. — «Ответь мне, нам нужно поговорить».

Он открыл первую банку «Хунхеву» — пена, как при химической реакции, тут же вывалилась через треугольную прорезь — и осторожно пригубил. Пиво было водянистым и отдавало тиной. Как всегда.

Чат показал, что сообщение прочитано. Но Катя не отвечала. Пётр выругался.

— Что, приятель, херовый день? — раздался чей-то голос.

На Петра смотрел невысокий мужчина с красным разморённым лицом. Он щурился так, будто через силу держал глаза открытыми.

— Как у всех.

— Это точно! — радостно закивал мужчина, хотя радоваться было нечему.

Он качнул пластиковым стаканчиком, как бы предлагая тост. Пётр отхлебнул пива из банки.

— Не хочешь, кстати, присоединиться? Сегодня отличная эта, как её, хунь-мань…

— Нет, — сказал Пётр.

Он снова открыл карточку Кати в списке контактов, но звонить не стал. Если она не отвечает на сообщения, то на звонок не ответит точно.

— Или ты по пиву сегодня? — не успокаивался мужчина.

— По пиву, — подтвердил Пётр и для убедительности сделал ещё глоток.

Пиво неожиданно показалось ему пронзительно горьким, и он невольно поморщился.

— «Хуйневу» эта — моча! — авторитетно заявил мужчина с красным лицом и отвернулся.

Пинг завибрировал — пришло новое сообщение. Пётр занёс палец над экраном, но посомневался с секунду, словно не был уверен, хочет ли в действительности читать ответ.

«Занята, чего хотел?»

Сообщение завершала пренебрежительно скорчившаяся синюшная физиономия.

«Ты не отвечала», — написал Пётр, — «я беспокоился. Как чувствуешь себя после произошедшего?»

Ответ пришёл мгновенно:

«После чего???» — и огромный мигающий глаз, иссечённый тонкими красными прожилками, как трещинами.

«Тебе было плохо», — написал Пётр.

На сей раз Катя долго молчала.

Пётр положил пинг на стол и сделал несколько глотков из банки. Пиво действовало так быстро, словно в него подмешали седатив. Хотелось курить и спать. Он полез в карман за сигаретами.

Пинг завибрировал. Новое сообщение Кати состояло из одних пиктограмм и завершалось стилизованной рукой с выставленным большим пальцем, который пульсировал, как от боли.

На лбу у Петра выступил пот, и он смахнул его тыльной стороной ладони. Пото́м допил несколькими глотками первую банку и смял её в руке. Банка отвратительно затрещала и треснула в нескольких местах, выставив наружу рваные серебристые края, как заточенные лезвия.

Пётр открыл контакт Кати и через секунду уже прижимал к уху пинг. Катя не отвечала. Тишина.

«Почему не берёшь?» — написал Пётр.

«Занята», — пришёл через несколько секунд ответ, к которому вместо знака препинания был подрисован красный круг со светлым прямоугольником посередине.

Пётр вновь потёр лоб. Из-за стойки послышалась сдавленная, изрядно сдобренная помехами музыка, напоминавшая то ли скрип несмазанных дверных петель, то ли чьё-то жалобное поскуливание.

— Что за… — прокомментировал сосед Петра.

Дышать в питейной стало тяжело, весь воздух выгорел в красном свете ламповых отопителей. Пётр вздохнул и закашлялся. Пиво в желудке забурлило и поднялось тёплым комом по горлу.

Он уже достал из кармана мятую пачку сигарет, как пинг вдруг завибрировал:

«Чего вообще хотел??»

Пётр устало прикрыл глаза и стиснул в ладони потрескивающий пинг.

«Нам нужно поговорить», — написал он. — «Но не так».

«Не сейчас», — ответила Катя.

Пётр вышел на улицу, оставив на столе неоткрытую банку. Он притулился у дверей. Морозец покусывал кожу, но после сводящей с ума духоты было приятно подышать полной грудью. Если бы только не слепящее с непривычки солнце. Пётр закурил и, удовлетворённо затянувшись, посмотрел в потускневший экран.

«Мне нужен контакт этого твоего знакомца, программиста», — написал он.

«Мити?» — спросила Катя.

## 7

Пётр остановился у выхода со станции и прикрылся рукавом. Бивший, как из реактивной трубы, ветер снова хотел изуродовать лицо, рассекал ледяными лезвиями кожу. У проезжей части взметнулись в воздух хлопья серого снега и какой-то неразборчивый мусор, похожий на почерневшие от копоти обрывки бумаги. Длинный фургон не вписался в поворот, завизжал шинами, и его длинная корма опасно вылетела наружу поворота. Казалось, обледеневший металл сейчас лопнет, и машина с треском переломится на две части, но через секунду раздался глухой удар, и фургон уткнулся передними колёсами в бордюр в нескольких метрах от Петра.

Пётр выругался.

Водителя за тёмными, не пропускающими свет стёклами было не видно. Фары, глядевшие в разные стороны из-за сбоя корректора, замигали, словно от перепадов напряжения.

Пётр поправил сползшую шапку и зашагал навстречу ветру. Светофор не работал. Пётр подумал, что очередной придурок в расхристанной машине с отказавшей электроникой сейчас не справится с управлением и размажет его по асфальту — и вдруг представил Вика, небрежно придерживающего двумя пальцами баранку, вытаскивая очередную бутылку из бездонного кармана.

Пётр прибавил шаг, перепрыгнул через бордюр и, подчиняясь неосознанному импульсу, обернулся. Фургон всё ещё стоял, помигивая перекошенными фарами, будто отсылая в сумрак двоичный сигнал SOS. Водитель так и не вышел, как если бы за рулём в действительности никого не было, и машина ехала сама по себе.

Пётр отвернулся. Его трясло от холода. Ветер подтолкнул его в спину, попытавшись выбросить обратно на проезжую часть, и Пётр быстро зашагал вниз по улице, прочь от заглохшего фургона. Вскоре он свернул в узкий проулок, где высокие стены защищали от ветра, но по-прежнему не мог унять дрожь в руках.

До «Радуги» оставалось меньше квартала, однако в проулке внезапно стемнело, как во время солнечного затмения. Свет в окнах не горел. Петр шёл по затянутому чёрным смогом лабиринту, который, в какую сторону ни поверни, всегда заканчивается тупиком.

Уже во дворе, рядом с вывеской клуба, которая была единственным источником света в окружающей темноте, он подумал, что и третье кольцо неотвратимо превращается в мёртвый город, отмирает вслед за остальными кольцами — как у старого, подбирающегося к концу жизненного срока организма.

Охранник на сей раз не удостоил его вниманием. Пётр прошёл мимо нескольких столиков, как по инерции. Из-за резкого перепада температуры по телу прошла волна боли. Он вздохнул и стянул с головы шапку. Кожа на лице казалась ороговевшей. Она потрескается и осыплется кровавой шелухой, если он коснётся её пальцем.

Пётр моргал и осматривался — хотя не видел ничего, кроме бьющего в глаза прожектора в центре зала, — пока не услышал голос Мити:

— Эй! Я здесь!

Митя помахал толстопалой рукой. Он сидел у стены, рядом с перекошенным, как из ночного кошмара, иероглифом. Пётр пробрался к столику и молча уселся напротив.

— Здравствуйте! — улыбнулся Митя.

Пётр кивнул.

— Адская погодка, не правда ли? — Митя странно подмигнул ему и поднял со стола длинный, как химическая колба, стакан с кроваво-красным пойлом, в котором плавал похожий на бельмо молочный сгусток. — Ветер, — Митя причмокнул, — душераздирающий.

Он замолчал, отодвинул от себя стакан с коктейлем и посмотрел на Петра, прищурившись от пульсирующего света над танцполом. Свет отражался в его круглых очках. Пётр снял перчатки и подул на окоченевшие пальцы.

— Вы в порядке? — спросил Митя.

Пётр снова кивнул.

— Катерину я отвёз. Всё нормально у неё. Не могу понять, из-за чего это могло произойти. Может, как говорится, индивидуальная восприимчивость. Да и эта идиотская виртсцена… Надо было получше её проверить, конечно, это моя вина. Не виделись, кстати, с Катей последнее время?

— Нет, — ответил Пётр. — Было не до того.

Митя вывернул шею, делая вид, что рассматривает кого-то в толпе подростков, словно среди мелькающих фигур, серых, как тени, неожиданно приметил Катерину — она пришла одна и танцует там, вдали, отделённая от них полосами темноты и света.

— Не хотите ко мне присоединиться? — Митя взболтал стакан с кровавым коктейлем. — Для согрева души и тела, так сказать. Очень помогает.

Со стороны танцпола доносились барабанные удары.

— Вряд ли можно согреться такой дрянью.

— О, сегодня очень вкусные коктейли! Действительно согревающие! То, что я пью, — Митя скосил глаза в свой стакан, — называется как-то…

Он пригубил коктейль с таким видом, словно его вкус восстанавливал память. На танцполе что-то взорвалось, и уши Петру заложило от чудовищной реверберации.

— «Огненная катаракта», вот так! Забавная штука.

— Чего? — скривился Пётр. — Катаракта? Какой дебил придумывает тут названия?

— Дело не в названии. К тому же это самый обычный коктейль, ничего пото́м с вами не будет. Кроме похмелья, конечно же. Вполне подходит для людей вроде нас с вами.

— О чём вы?

— Неважно. Так я закажу?

— Мне всё равно.

Митя завертел головой в поисках официантки. Режущий прожекторный свет ритмично рассекал сумрак. Официантку ему удалось зацепить лишь спустя минуту нервного ёрзания на стуле. Та выслушала его заказ, скорчила недовольную мину и молча удалилась.

— Забавное всё же место, — сказал Митя, когда она ушла. — Я бы понял, если бы они вообще уволили всех официантов. Всё равно сюда очень редко ходят люди без сами понимаете чего. Но они почему-то их держат. При этом сервис просто чудовищный. Как будто они хотят напомнить нам о нашей, так сказать, неполноценности.

Прожекторный луч пронёсся над их столиком.

— Понимаете, — Митя наклонился к Петру, — мы тут для них как люди второго сорта.

— Мы?

— Да, мы с вами. Особая, так сказать, категория клиентов, которые не могут пользоваться терминалом. — Митя постучал ногтем по пластиковой столешнице. — Динозавры! Наверняка сейчас мы здесь единственные такие. Единственные, представляете? Среди всех этих! — Он показал на пульсирующий свет. — Думаю, этим меня «Радуга» и привлекает.

— Посмотреть на то, что у вас могло бы быть?

— Наверное. Можно и так сказать.

Митя осушил залпом стакан и поморщился.

— Со стороны всё это выглядит не очень-то привлекательно, — проговорил Пётр, разглядывая припадочные фигуры на танцполе.

— Это всё равно что слепые будут рассуждать о том, как ведут себя зрячие!

— Значит, здесь вы с Катей и познакомились?

Митя удивлённо моргнул и поправил очки.

— Да. Как и вы.

— Она, наверное, тоже приходила сюда, чтобы посмотреть, как там, на другой стороне?

— На другой стороне? Любопытно. — Митя облизнул губы. — Вообще всех нас…

— Шунт вы ей поставили? — перебил его Пётр.

— Я так и думал! Вы меня пригласили для того, чтобы в очередной раз бросаться бессмысленными обвинениями? Вы говорили, что хотите сообщить мне кое-то важное о…

— До этого мы ещё дойдём. — Пётр потёр ладони. Руки всё ещё ломило от холода. — А пока я никакими обвинениями не бросаюсь. Я задал простой вопрос. Да и заплатить за чей-то шунт — это ведь не преступление, правда?

— Какое это имеет отношение…

Митя резко замолчал — подошла официантка и поставила перед ним два похожих на химические колбы стакана.

— Возьмите вот! — Он пододвинул стакан к Петру. — Промочите горло.

Музыка неожиданно сбилась и замолкла. Свет мигнул, обрушив на них стену из темноты. Казалось, произошёл сбой в электросети, и даже танцующие замерли на площадке в нелепых апоплексических позах, точно поломанные автоматы. Пётр качнул головой, прогоняя морок, и музыкальная запись пошла по кругу — опять замелькали в прожекторных лучах неясные фигуры, и начал размашисто отдаваться грохот ударных в груди.

— Чего за херня… — пробормотал он.

Митя поднял брови.

— Шумноватое тут место для беседы, — сказал Пётр.

— Сегодня тут, можно сказать, тишина!

Пётр взял похожий на колбу стакан, заглянул в него и сделал осторожный глоток. Коктейль по вкусу напоминал перебродивший сироп, разбавленный водкой. Пётр кашлянул.

— Кстати, — улыбнулся Митя, — я навёл о вас справки. Удивительное, конечно, совпадение. Пожалуй, это одна из причин, почему я всё-таки согласился с вами встретиться. Скажу честно, в первый раз вы произвели не самое…

— О чём вы вообще?

Коктейль, осевший на нёбе, медленно разлагался на составные части — кислое, сладкое, горькое.

— Не надо прикидываться. Я о нашей с вами общей проблеме. Большая редкость на самом деле. Как я понимаю, именно поэтому у вас с угрозом не сложилось?

— Вас это не касается!

— Наверное, да. К тому же не могу сказать, что мне это так уж интересно. Но вот вы сами, меня, признаться, заинтересовали. Скажу честно, никогда не встречал человека с такой же проблемой, как у меня. Это ведь всего лишь три процента, как я и говорил. Да и не каждый, к сожалению, спешит откровенничать. Впрочем, это-то я прекрасно понимаю. Далеко не каждому встречному хочется, знаете ли…

— Вам-то эта проблема не помешала в работе.

Всё вокруг вновь затихло. В лицо Петру ударил невозможный порыв ветра — как звуковая волна в звенящей тишине. Он покачнулся.

— Почему не помешала? Конечно же, помешала. Может, и не так, как вам, но, тем не менее… Всё, знаете ли, относительно.

Пётр промолчал.

— Но мне всё же интересно, что вы чувствуете? Нет ощущения, что он всё-таки работает, но не так, как нужно, а…

— Я не знаю, — пожал плечами Пётр. — Нет у меня никаких ощущений. По-моему, он просто не работает — и всё. А если об этом постоянно думать, то и свихнуться недолго.

— Верно. Признаюсь, после операции я стал несколько перебарщивать. — Митя щёлкнул себя пальцем по шее. — Всё жду, когда привыкну к мысли, что он никогда не заработает, но как-то не получается.

— Привыкнете? Странный способ вы выбрали…

Петра заглушил донёсшийся со стороны танцпола дребезг — будто сотни стальных шпал рассыпались по полу. Он болезненно поморщился, коснувшись виска.

— Что? — не расслышал Митя.

— Странный способ вы выбрали, чтобы привыкнуть! Порталы в рамочках на стенках. Подобные, — Пётр кивнул в сторону мечущихся в полумраке лучей, — заведения.

— Вы не понимаете! — Митя пригубил кровавый коктейль и мерзко зачавкал. — Я не делаю вид, что всего этого нет, как, возможно, делаете вы. В конце концов, это моя работа, вряд ли у меня получится. Тут нужно всё бросить и жить где-нибудь, так сказать, отшельником. Голову в песок спрятать. Это как если калека, у которого отняли руку, станет притворяться, что у всех остальных тоже нет руки. Глупо, не правда ли? Так что я поступаю иначе. Я стараюсь привыкнуть к тому, что мой шунт не работает. Принять это. Смириться. А не закрывать глаза.

— Мне вообще нет дела до этого шунта, — сказал Пётр. — Фурычит он или нет. Вот работу было жалко, да.

— Не верю я вам. Хотя сейчас вы, наверное, скажете, что и до этого вам нет дела.

— Догадливый.

— Но всё же… — Митя поправил очки. — Вы тесты какие-нибудь проходили после операции? На световые сигналы, например?

— Чего?

— Световой тест. — Митя развёл руками. — Синее, красное… Код такой световой на принудительную активацию. Что, неужели не проходили?

— А, это… — Пётр на секунду зажмурился, точно пытался избавиться от световых галлюцинаций. — Было, помню. Только результатов не было.

— Как и у меня. Занятно. После этого, знаете, реакция такая иногда на яркий свет бывает — он как насквозь прожигает. Начинаю даже немного побаиваться светофоров! — Митя захихикал. — Как будто вот сейчас красный свет загорится, и у меня в голове переклинит что-то. Не замечали такого?

— Не замечал.

— Занятно, занятно. Кстати, Лиза — уж не знаю, правда или нет, хотя врать у неё резона не было — говорила, что у неё тоже были проблемы с активацией. И как раз световой тест помог. Она так интересно расписывала, как шунт у неё в итоге заработал. Как будто сигнал изо всех сил пробивался через что-то, через пелену сумрака, как ударная волна, которую постоянно что-то останавливает. А все эти цвета… Можно подумать, у шунта есть собственная воля, и он сам хотел включиться. Червяк, — Митя осклабился, — хотел проснуться.

— Не проснулся бы, была бы живой.

— Да кто его знает! А диагностика у вас как? Диагностика успешная была?

— Диагностика была успешная. Но шунт не работал. Вот и всё.

Митя несколько секунд смотрел на Петра, не моргая.

— И всё? Так просто? Никакого интереса? Не работает — и хрен с ним?

— Хрен с ним, — кивнул Пётр.

— Ладно! — Митя вздохнул. — Вижу, не складывается у нас. Не получается, так сказать, беседы. Ладно. Обмен сентенциями можно на этом завершить.

— И слава богу! — Пётр покосился на свой коктейль, но пить не стал. — Кстати, вы так и не ответили — шунт Кате вы поставили?

— Боже упаси, я же не хирург!

— Слушай, ты…

Пётр привстал.

— Постойте! — Митя примирительно поднял раскрытую ладонь. — Мы здесь оба по делу, так? Ссориться нам ни к чему. И, думаю, нас обоих сейчас больше интересует другая девушка, ныне покойная.

— Лиза.

Митя вытащил из кармана маленький серебристый диск, похожий на антикварную монетку, сдавил его двумя пальцами, словно пытался расплющить, и положил на стол.

— Это… — нахмурился Пётр.

— Ага, — разулыбался Митя. — Видели уже такие? Не сочтите за недоверие, но, мне кажется, нам обоим так будет немного спокойнее. Согласны?

— У меня никаких записывающих устройств нет.

— Как и у меня. Так что это просто, — Митя причмокнул языком, — условность. Считайте, что я свечку нам зажёг для интимной обстановки.

— Да хер с этой глушилкой! — поморщился Пётр. — Так чего Лиза?

— Для начала, — Митя упёрся локтями в столешницу и сцепил пальцы, — хочу вас заверить, что шунт у неё на момент знакомства со мной уже был. Да, да, вижу, что вы мне не верите, но это правда. Девочка, как вы знаете, была из небедной семьи, и шунт себе поставила сама. Об этом, впрочем, я вам уже говорил.

— Значит, сама поставила шунт?

Пётр заговорил громче из-за музыки. Митя тоже повысил голос.

— Да! Ничего здесь удивительного нет. Деньги есть, совершеннолетняя. Тест прошла. На самом деле будь она чуть менее эксцентричной, то и в полиции бы никакого дела не открыли. А она, как я понял, просто взяла да свалила из дома — никаких сообщений не оставила, ничего. Раз — и нет её!

Митя взмахнул рукой — и точно отшвырнул что-то в грохот, доносившийся с танцплощадки. Петра вновь ударила волна, щёки запылали от жара.

— И чего дальше?

— А чего дальше? Девушкой она была небезынтересной. Странной немного, тут да. Честно говоря, будь моя воля, я бы ей вообще шунт не ставил. Не представляю, как она тесты прошла. Хотя при наличии денег…

— Поставят и шизофренику.

— Увы! Но я никаких деталей не знаю, это так, догадки. И, мне кажется, нам это уже не так интересно. Что сделано, того не вернёшь. Шунт обратно не вытащишь.

Митя скосил глаза в сторону танцпола. Невысокая девушка с длинными волосами стояла в прожекторном луче, воздев руки к потолку. Словно её парализовало во время танца.

— Так вот, — продолжал он, — познакомились мы с ней действительно здесь. Я уже говорил, что пристрастился последнее время, люблю иногда захаживать сюда, выпить стаканчик-другой. Есть в этом местечке какая-то магия. Да и поговорить с людьми, у которых в черепушке всё работает, как нужно, всегда приятно. Я во всех смыслах! — Митя захихикал. — Интересно всё же, как некоторые это описывают. Как жаль, — он покачал головой, — как жаль, что с вами у нас не получается нормально поговорить. Мы могли бы здорово помочь друг другу.

— Меня сейчас больше другое интересует.

— Да-да, я вижу. Вы человек дела. И, — Митя сжал кисть в кулак, — действия. А вот с Лизой можно было поговорить. Некоторые её идеи, признаюсь, казались мне, как бы это помягче…

— Значит, интересовали вас исключительно разговоры?

— Зачем вы так? Не знаю, чего вы там в угрозе насмотрелись, но неужели всё обязательно нужно с грязью мешать? Иногда одинокому человеку просто приятно пообщаться с красивой интересной девушкой. В этом нет совершенно ничего предосудительного.

— Хорошо. — Пётр отхлебнул из стакана. — И до чего же вы с ней дообщались? С Катериной, я так понимаю, вы познакомились позже? Через Лизу?

— Верно понимаете. Действительно Катю привела Лиза, они тогда вместе снимали то ли квартиру, то ли комнату неподалеку отсюда, если я не путаю.

— И чего, вам стало интересно пообщаться с ещё одной красивой девушкой?

Митя поправил очки.

— Мне кажется, — он сощурился, и стёкла его очков вызывающе сверкнули, — вы очень агрессивно настроены. Так у нас с вами не получится конструктивного разговора.

— Пока что я совершенно спокоен.

— С Катериной, повторюсь, познакомила меня Лиза, и Катерина была мне, признаюсь, несколько менее интересна…

— Конечно! Шунта ведь у неё тогда не было.

— Слушайте, я… — нахмурился Митя. — В таком ключе я разговаривать с вами не намерен! Вообще непонятно, ради чего я тут…

Пётр покачнулся — из темноты налетел очередной порыв ветра.

— Так чего было с Лизой? — Пётр уставился на расплывающуюся физиономию Мити. — Вы как-то поковырялись с её шунтом?

Митя скосил глаза на серебряный диск рядом с недопитым коктейлем.

— Ни с чем я не ковырялся. Какой смысл мне такими вещами заниматься? Я вообще ничего делать не хотел. Меня интересовали…

— Исключительно разговоры? — усмехнулся Пётр.

— У неё была одна навязчивая идея, — терпеливо проговорил Митя. — Честно, тогда я и начал всерьёз подозревать, что с головой у неё не всё в порядке. Знаете, есть теория такая, что весь мир — это виртуальная реальность? Не в смысле современных компьютеров, конечно, а что-то находящееся далеко за пределами нашего понимания. Тут на самом деле, скорее, физика, чем кибернетика.

— Звучит бредово. И чего?

— Вот она об этом явно слышала. Хотя… — Митя потёр взопревший лоб. — Душно тут, вам не кажется? Так вот. Она считала, что Сень-ши — это и есть подлинная реальность. И что настоящая она находится там.

Митя внезапно рассмеялся. Пётр не сводил с него глаз.

— Назвать это полным бредом было бы ещё преуменьшением, — объяснил Митя. — Лиза, к сожалению, много чего толком не понимала. В смысле, что такое Сень-ши и вообще. Я, конечно, пытался ей объяснить. Так сказать, Сень-ши — это просто большой контейнер для хранения, куда вы складываете вещи, которые вам не хочется держать дома. Боюсь, правда, не слишком преуспел.

— И чего? Она собиралась покончить с собой?

— К счастью, нет. Я бы её тут же сдал в соответствующие органы, вы уж поверьте. Но надо отдать ей должное, девочка придумала версию поинтереснее. Чтобы попасть в Сень-ши, она хотела создать цифровую версию себя.

— Призрака?

— Да, призрака. Того самого, на вашем испорченном кристалле. А как девушка, страдающая агнозией, будет делать свою цифровую версию? — Митя прервался и осушил одним глотком бокал с коктейлем. — Катерину, конечно, дико бесило, что она позаимствовала её внешность. Я и сам поначалу не понимал.

— Катерина знала?

— Знала, да. Хотя ни она, ни я ничего толком не понимали. Вроде как Лиза считала, что при… назовём это так — при загрузке в нашу реальность — внешность их перепуталась, и она — на самом деле не она.

— По мне так достаточная причина, чтобы отдать девочку на лечение. В соответствующие органы, как вы говорите.

— В нынешней ситуации? Вы смеётесь? В любом случае ничего такого сверхъестественного она не просила. Призрак, как вы знаете, сидит всегда на кристалле, в этом весь шик этой забавной игрушки. Она же просила загрузить его в Сень-ши, что при определённых знаниях сделать не так уж и сложно, хотя и абсолютно бессмысленно.

— И вы загрузили?

— Почти. На самом деле прямого пути тут всё-таки нет. Призрак — это чудовищный объём данных, и на синхронизацию с Сень-ши никогда рассчитан не был. С обычной телеметрией такой объём данных не пролезет, там очень жёсткие протоколы. А тут нужно закинуть в Сень-ши огромный дамп, да ещё с возможностью удалённого запуска. Она же именно этого и хотела. В общем…

Митя выудил из кармана смятый платок и протёр лицо.

— И чего дальше? — спросил Пётр.

— А дальше… В общем, нашёл я лазейку. Медицинский режим шунта, знаете наверняка? Вот там можно отсылать гигантские дампы. Всё равно, конечно, пришлось оставить от призрака некое ядро, подсократить его базу. Однако способ я отыскал. Всё остальное — уже дело техники. Немножко, так сказать, магии и… — и Митя пробежался по столешнице пальцами, как по клавиатуре воображаемого рояля.

— Медицинский режим, — проговорил Пётр. — Это значит, что в случае, к примеру, смерти…

— Да.

Митя снял очки и бросил их на стол, к пустому стакану. Стёкла звякнули. Он вздохнул и принялся массировать виски́.

— Зачем вам эти стекляшки? — прищурился Пётр. — Думаю, денег у вас достаточно, чтобы зрение поправить. Если, конечно, с ним вообще были когда-то проблемы.

— Были. Так что это, можно сказать, такая привычка. Да они не так уж и просты, эти стекляшки.

— Понятно.

— Душно тут, — пробормотал Митя.

Через его виски́ тянулись тонкие красные полосы от тугих дужек, похожие на шрамы после трепанации.

— Здесь холодно, — сказал Пётр.

Митя поднял голову. Глаза его заволокло мутной пеленой, и он моргнул несколько раз, как будто не мог сфокусироваться. Из темноты на них накинулся ветер. Пётр вздрогнул.

— Медицинский режим, — продолжил Митя прерванную мысль. — Я встроил загрузку в медицинский режим. Это был единственный способ, и я…

— Думаете, она покончила с собой?

— Я не знаю. Откуда я могу знать? Да и загрузка могла произойти не только в случае смерти. Достаточно, — Митя потёр растопыренной пятернёй грудь, — достаточно чего-нибудь…

— Чего-нибудь, что спровоцировало бы связь шунта с медицинским центром?

— Да, нужно, чтобы произошла отсылка диагностических данных. Пакет с кодом и данными призрака при этом загрузится в Сень-ши, в личное пространство пользователя, и там же автоматически развернётся. Процедура довольно бессмысленная, но…

— Значит, девчонке, которая явно была не в себе, считала, что реальный мир нереален, а реальна только долбаная синька, вы дали отличный повод для самоубийства?

— Мне, признаюсь, это как-то не приходило в голову. Она… — Митя вновь нацепил очки, спрятав глаза за блестящими стёклами. — Вам это сложно понять, вы её никогда не знали. Но несмотря на все её, скажем так, причуды, она вовсе не была депрессивной девушкой. Я бы никогда…

— Бред! Ты, блядь, психологом теперь заделался? Скажи, — Пётр перегнулся через стол, — тебе ведь только член свой ей промеж ног засунуть хотелось?

— Это… — вылупился Митя. — У вас все вокруг уроды, да? А сами с Катериной таскаетесь. Думаете, я…

Пётр схватил его за воротник.

— Эй, ребят! — послышался меланхоличный голос официантки. — Нормально всё, да? Или позвать кого?

Пётр нехотя отпустил Митю, и тот шумно плюхнулся в кресло.

— Нормально, — быстро проговорил Митя. — Всё нормально, да. Можете не волноваться.

— Чудики, — хмыкнула официантка и удалилась.

— А вы держите себя в руках! — прошипел Митя. — Что за… — Он одёрнул куртку. — Я вообще не понимаю, зачем я вам всё это рассказываю! Я мог бы и не…

— Рассказываете, потому что хотите узнать кое-что взамен.

— К тому же, мне казалось, тут и речи нет о самоубийстве. В прошлый раз вы меня вообще в убийстве стали подозревать. И травма у неё на голове…

— Я пока не решил.

— Ах, конечно! Только я в любом случае виноват во всём, да? Если убийство, значит я — убийца! Если самоубийство, значит именно я подтолкнул бедную девочку! У вас со мной личные какие-то проблемы? Мы вроде знакомы раньше не были.

Пётр поморщился. От нехватки никотина побаливала голова, но выходить на холод и оставлять Митю одного ему не хотелось.

— Хорошо, — сказал он. — Ни в чём ты не виноват и ни к чему не причастен. Чего дёргаться-то? Или причина есть? Ну загрузился призрак в синьку? Чего твоя контора так засуетилась? Место свободное в поганках кончается?

— Причём тут место! Вы даже не представляете, какие объёмы данных… Ладно. — Митя устало прикрыл глаза. — Кое-что действительно произошло. Трагическое, можно сказать, сочетание случайностей. Причём это не моя вина! Была ошибка в самой процедуре синхронизации, распаковка призрака началась слишком рано, и он застрял на хабе, как бы по пути между двумя точками, и теперь из-за этой ошибки он постоянно сам себя копирует по всей сети.

— Воспроизводится, что ли?

— В некотором смысле. Прямо как вирус. Причём копии множатся при каждой синхронизации, которую проводят пользователи.

— Так удалите.

Митя потёр лоб.

— Гениальное решение. Удалить. Спасибо, вы нам очень…

— А в чём проблема?

Мимо столика проскользнула чья-то тёмная, похожая на ожившую тень фигура, и Митя, похоже, принял её за официантку. Он дёрнулся — кровавый коктейль уже весь вышел, — попытался остановить её рукой, но лишь схватил пустое пространство.

В лицо ударила волна.

— Я не понимаю, — сказал Пётр.

— А чего тут можно не понять? Я же говорю — ошибка в синхронизации. Син-хро-ни-за-ци-и!

В очках Мити отразились беснующиеся огни с танцпола, которые не освещали, а лишь подчёркивали подвижную темноту.

— Никаких серьёзных последствий, впрочем… — Митя вдруг замолчал, уставившись куда-то в пустоту.

Пётр решил, что тот снова приметил официантку. Огни в очках Мити погасли. Музыку сменила тяжёлая тишина.

— Парень с шунтом умер у меня на глазах, — сказал Пётр. — Кровь из глаз, судороги. Это, по-вашему, несерьёзные последствия?

— Не думаю, что это связано. — Митя промокнул платком лоб. — Всякое случается. Знаете, сколько дешёвой ерунды сейчас на рынке? Я вообще не вижу причин, по которым…

— Записанный в чей-то шунт искусственный интеллект может вызвать проблемы?

Митя вздохнул.

— Призрак — это игрушка. Программка с кучей данных, которая подстраивается под своего хозяина. Это даже не искусственный интеллект, строго говоря. Слышали термин такой — икс? Интеллектуальная категорическая служба? Эта штука обучается подражать поведению человека на основе анализа данных из сети. Пото́м — уже при общении с пользователем. Она не может захватить контроль над телом, или что вы там себе напридумали. — Митя несколько раз шумно выдохнул, изображая смешок. — Собственно, она вообще ничего не может. Это программка без цели, как… как…

— Каким же образом окоченевший труп принялся разгуливать после смерти?

Митя уставился на Петра.

— Я думал об этом. Долго думал. И объяснений этому нет. Вернее, одно всё-таки есть, и довольно простое. Сколько вы выпили в ту ночь?

— Понятно. Я был не один, между прочим.

— Вы были не один, — медленно, точно заучивая на слух, повторил Митя. — И это тоже любопытно. Что там произошло на самом деле? На самом деле, Пётр? Что вы сделали? Вы с вашим напарником — или кто там с вами был? Вы сильно выпили, да? И в чём-то, может быть, не…

— Да пошёл ты на хуй!

Пётр резко поднялся из-за стола, сделал шаг по направлению к танцполу, на котором дёргалось, как в припадке, несколько тощих фигур, и замер, когда в глаза ему ударил свет.

— Если уж вы встали, — послышался голос Мити, — то принесите мне что-нибудь из бара. «Катаракту» эту. Или нет. — Митя кашлянул. — Что-нибудь другое. На ваш выбор. Я…

— Я знаю, что я видел! — Пётр обернулся. — Это вы своим боссам можете рассказывать, что никакой проблемы нет! Просто мёртвая девочка потеряла свою игрушку.

— Или всё же «Катаракту»? — пробормотал Митя. — А то смешивать как-то…

— Вы слышите?! — крикнул Пётр.

— Да-да! — отмахнулся от него Митя. — Вы всё помните. Вы всё знаете. А что вы помните? Не забыли о своей маленькой проблемке?

Митя постучал себя пальцем по лбу.

— Эх! — вздохнул он. — Как всё-таки жаль, что с вами нельзя нормально поговорить. Впервые встречаю человека с такой же проблемой и… — Митя горестно усмехнулся, — это оказываетесь вы.

Пётр ничего не сказал и зашагал к выходу, пробиваясь сквозь темноту и бьющий в глаза свет.

## 8

Он стоял, страдальчески согнувшись, под вывеской «Радуги» — бо́льшая часть неонового орнамента уже не светилась, только одна изогнутая змеёй трубка периодически вспыхивала красным, — и пытался закурить, прикрывая зажигалку от ветра ладонью. Но та лишь вхолостую высекала искру.

— Твою же мать!

Пётр раздражённо отшвырнул зажигалку в кучу оплывшего грязью снега на асфальте. Выплюнул сигарету. Подставил ветру лицо.

Курить хотелось невыносимо. После коктейля тошнило.

Он осторожно пошёл навстречу темноте, как бы проверяя твёрдость шага — и тут же невозможная волна ледяного ветра поднялась со стороны глухой стены и ударила ему в лицо, порываясь отбросить назад, обратно, к незаконченному разговору.

Неподалёку от ведущей со двора арки он заметил девушку с чёрными волосами, неожиданно вынырнувшую из темноты, подобно электронному призраку. Она была так похожа на Катю, что Пётр едва её не окликнул, и лишь какая-то несвойственная Кате отрывистость движений, сумбурность заплетающейся походки, заставила его приглядеться. Нет, не она. Незнакомка была выше, полнее, да и волосы её казались насквозь чёрными лишь из-за темноты.

Пётр вновь полез в карман за сигаретой, забыв о том, что выбросил зажигалку. Девушка прошла ко входу в арку, вздрогнула, словно её прошил электрический разряд, и повалилась на колени.

— Эй! — крикнул Пётр.

Он подбежал к девушке — быстро, насколько мог, отчаянно сопротивляясь обезумевшему ветру. Девушка пару секунд стояла на коленях, глядя в невозможно густую темноту, и упала лицом в снежную грязь.

— Что с вами? — проговорил Пётр.

Девушка лежала, не двигаясь. Пётр осторожно приподнял её за плечи. Незажжённая сигарета торчала у него изо рта, и он нервно жевал фильтр. Тело девушки казалось промёрзшим насквозь. Губы посинели. Она и правда была похожа на Катю.

— Вы меня слышите?

Пётр встряхнул девушку, по-прежнему стискивая её ледяные плечи. Голова её безвольно упёрлась подбородком в грудь. Придерживая девушку одной рукой, Пётр коснулся её шеи, чтобы проверить пульс.

Девушка вздрогнула, открыла глаза.

— Чё ты… — выдавила она из себя.

В нос Петру ударил резкий запах алкоголя. Пьяна. Девушка несколько раз моргнула и с ненавистью уставилась на Петра.

— Ты чё, бля… — пробормотала она. — Отпусти! Я…

— Вставай! — Пётр попытался поднять её с асфальта. — Замёрзнешь здесь, дура!

Девушка раздражённо отпихнула его локтем и скорчилась в собачьей позе, опираясь об асфальт неестественно вывернутыми кистями рук.

— Пшёл на..! — выдохнула она, качнув головой. — Я щас…

Ветер бил в лицо.

Она наконец встала — резко, одним стремительным рывком, точно некая невозможная сила помогла ей подняться. Распрямила плечи и, покачиваясь, уставилась на Петра тупыми незрячими глазами. Вдруг дёрнулась так, как будто её тоже зацепил порыв истошного ветра, развернулась и зашагала в арку всё той же неестественной рваной походкой. Через секунду над ней сомкнулась темнота.

Пётр стоял с сигаретой во рту. Пожёванный фильтр размок у него на губах.

— Огоньку не найдётся? — спросил он в темноту и расхохотался.

Ветер затих. Пётр потянул незажжённую сигарету с таким видом, словно действительно курил, выдохнул воображаемый дым и шагнул в арку.

## 9

— Так чё Край?

Пётр молча смотрел в окно. Его мутило, но он старался не показывать вида, чтобы Вик опять не донимал его расспросами, с кем он вчера пил.

— Так чего?

Вик толкнул Петра в плечо. Пётр посмотрел на него ошалелым взглядом. Снег летел в стекло.

— Чё там с Краем? Вызывал тебя?

Они проехали через пропускной пункт, света на дорогах прибавилось, но от бьющих в глаза газовых фонарей раскалывалась голова.

— Вызывал, — буркнул Пётр.

На тротуаре материализовалась из темноты чья-то неясная фигура, сделала несколько отрывистых шагов в пустоту и упала на колени. Пётр качнул головой, прогоняя наваждение.

— И чё, по слову из тебя вытягивать?

От Вика разило тяжёлым перегаром.

— Да не было ничего, — вздохнул Пётр. — Всё то же самое. Бессмысленное какое-то…

Он не договорил. Расшатанные дворники с унылым скрипом смахивали с ветрового стекла липкий снег. Вик почти не следил за дорогой. Фары выхватили из темноты чей-то силуэт — длинные волосы, худенькие плечи. Тощая девушка стояла у ослепшего светофора, запрокинув голову, уставившись в затянутое смогом небо. Вдруг она вздрогнула и повалилась лицом на асфальт.

— Вот же… — Пётр прикрыл ладонью глаза.

— Чё? — Вик резко крутанул руль. — Чё ты там?

Кто-то вновь проковылял по обочине дороги, протянул руку к мерцающему фонарю, выгнулся, как от удара в спину, и повалился в грязный снег.

— Ты видел? — вздрогнул Пётр.

— Чё видел-то?

Пётр резко обернулся. Дорогу позади застилала темнота.

— Устал я, наверное.

— Слушь, — не унимался Вик, — а Край записывал или так?

— Записывал.

Фургон, покачиваясь на неровностях асфальта, ехал навстречу летящему снегу.

— Да, похоже, ему самому всё это уже не шибко интересно. Как будто его самого, — Пётр кашлянул, — заставили.

— Хуй-Сьян этот? Да уж они…

— Или всё, как говорится, решено без нас. И за нас.

Рядом с грязными панельными домами объявилось ещё одно ночное видение — тонкая серая фигура, лишённая пола, насилу способная ходить. Пётр отвернулся.

— И чё будет-то? — спросил Вик.

Пётр помассировал глаза через закрытые веки. Руль в руках Вика ходил ходуном — фургон отбивал расхлябанной подвеской дёрганый ритм разбитой дороги.

— А хер его…

Вдалеке, за кособокими киосками, ярко горели окна на первом этаже серого здания, и этот мощный свет посреди тонущей в тени улицы казался чем-то противоестественным, вроде сбоя в программе.

— Так чё будет-то?

За окном побежали ряды автоматических киосков. Впереди мелькнула знакомая неоновая вывеска — зелёная пиктограмма, рюмка, лопающиеся пузырьки.

— Останови-ка, — попросил Пётр.

— На хера?

Не дожидаясь ответа, Вик притормозил на обочине, отлепил потные руки от руля и повернулся к Петру:

— Ты чё, бля, молчун сёдня такой?

— Выпить не хочешь? — предложил Пётр.

— А как же добросовестное, мать его, патрулирование?

— В пизду.

Они вышли из фургона. Вик шёл, скорчившись от холода. В его всклокоченной, заметно отросшей за последнее время бороде поблёскивали снежинки.

— Ток возьмём — и сразу в фургон! — заявил он. — Не хер тут жопу морозить.

— А ты закаляйся! — сказал Пётр, хотя его самого уже трясло.

— Шутник, блядь! — Вик смахнул с бороды снег. — Закаляйся! Да я тут, в отличие от тебя…

Он остановился и завертел головой.

— А куда мы ваще…

Вывеска над киоском несколько раз мигнула, передав в сумрак неразборчивый двоичный код, и погасла. Они стояли у чёрной стены жилого дома, в котором не горело ни одно окно. Вик топтался на месте, пытаясь согреться.

— Ты, блядь, издеваешься?

— Да было же здесь…

Пётр подошёл к погасшему киоску, оставив Вика приплясывать от холода. Терминал не светился. Вывеска над прогнувшейся крышей была совершенно чёрной, неоновые трубки будто выгорели изнутри.

— И чё? — крикнул Вик.

Издалека — там, где густой сумрак разрезали неестественно яркие огни из окон серого здания — взвились протяжные пьяные крики. Кто-то дико загоготал.

— Да ну их! — скривился Вик. — Мало ли чё они там! На хер нам это надо!

— Погоди.

Пётр потуже запахнул куртку и зашагал вниз по улице.

— Куда ты! Я тут окоченею щас на хер!

Пётр не ответил. Ветер теперь дул в спину, сбивая с ног. Над асфальтом кружилась снежная пыль. Окна на первом этаже серого здания загорелись ещё ярче, и в их белом фосфорном свечении вдруг прорезались красные лучи. Пётр различил мечущиеся в окнах тени. Послышался нарастающий — по мере шага — топот ударных.

— Да постой ты, блядь!

Вик, недовольно кряхтя, хромал следом за Петром.

Тот остановился у поросшей инеем стеклянной двери, за которой мельтешили неясные фигуры. Клуб? Никаких вывесок не было. Пётр толкнул дверь.

У входа никто не стоял. Никто вообще не обращал на Петра внимания. У стен горбились, точно уродливые электрические скелеты, два массивных ламповых отопителя, однако помещение всё равно раздирало от холода. На полу валялось несколько прожекторных фонарей. Откуда-то из глубины доносилась грубая тяжёлая музыка, под которую дёргалась стайка подростков, размахивая неестественно подвижными, состоящими из одних шарниров руками. Но на дискотеку это походило меньше всего. На одной из стен кто-то намалевал огромный иероглиф — дешёвая маслянистая краска не успела толком подсохнуть и расплывалась, как тушь.

— И чё здесь? — спросил, хлопнув дверью, Вик. — Чем они обдолбались?

Пётр молчал.

— Они чё, блядь, танцуют? Во, мудланы!

Долговязый парень в залатанной пластиковой куртке неприятно-красного, как оголённая плоть, цвета, вывалился из толкучки — точно чужеродный элемент, отринутый слившейся в ритмичном единстве толпой, — и сделал несколько шатких шагов в сторону иероглифа.

— Красавец какой! — ухмыльнулся Вик.

Парень подошёл к стене почти вплотную и замер, слепо уставившись на иероглиф неживыми глазами. Дутая куртка с длинными залатанными порезами уродливо топорщилась у него на руках, словно тело его поросло огромными опухолями.

— Да он же… — Вик шагнул к парню.

— Стой! — крикнул Пётр. — Не трогай его!

— Он чё, в дыре? — Вик брезгливо сплюнул себе под ноги. — Больной ублюдок!

Пётр крикнул трясущимся подросткам:

— Эй! С другом вашим чего творится?!

Никто не обращал на него внимания.

— Это ж как тот? — Вик повернулся к Петру. — Зомбарь долбаный? Который у нас в фургоне дубу дал?

— Возможно, — тихо сказал Пётр.

Вик испуганно попятился.

— Не, я к нему пальцем не прикоснусь! На хуй это всё! Хватило мне прошлого раза, когда…

Парень дёрнулся, как при конвульсии, и изогнулся так, словно у него переломился позвоночник, хотя взгляд его всё так же слепо упирался в нарисованный иероглиф. Казалось, он уже мёртв, но его тело этого ещё не осознало. Мускулы на его лице дрогнули — как будто он пытался что-то сказать, но не смог разлепить губы, — а из глаз, неподвижных и мёртвых, потекли тёмные слёзы.

— Боже! — выдавил из себя Вик. — Какого ху…

Кровь.

Парень снова вздрогнул, всплеснул опухшими руками, и, не издав ни единого звука, повалился на пол.

Вик продолжал пятиться.

— Снова это! Какого хуя ты сюда попёрся? Как ты узнал?

Пётр молчал. Он хотел сказать что-то — что угодно, лишь бы не смотреть молча на мёртвое тело, — но тут в лицо ему ударил прожекторный свет. Кто-то задел ногой фонарь. Пётр невольно отвернулся. По растекающемуся на стене иероглифу заметались очумелые тени.

Подростки расходились по сторонам, словно зомби — кто-то медленно, едва передвигая негнущимися ногами, а кто-то нервно и быстро, подпрыгивая и вздрагивая, как от ударов тока.

— Какого… — Вик шумно вздохнул. — Какого хуя здесь творится?! Чё это?! На хер ты меня сюда привёл?

— Началось, — прошептал Пётр.

Девушка в тёмной одежде тоже подошла к стене с иероглифом и повалилась на колени.

## 10

Сигарета догорела до фильтра и обожгла губы. Пётр сплюнул её в грязный снег, как вылетевший гнилой зуб, и встряхнул в руке пинг.

Окошко шарда обновилось. Сообщение не прочитано.

Пётр выругался.

Он привалился к дверце фургона. Двигатель сбоил. По кузову проходила неровная дрожь — судорога умирающего механизма. Сердце бешено молотило. Пётр несколько раз хрипло глотнул воздух ртом и прикрыл на секунду глаза.

Чёртова сигарета.

Он всмотрелся в экран пинга.

Сообщение не прочитано.

— Ответь, дура! — процедил он сквозь зубы.

— Ты чё там? — послышался голос Вика. Вик вылез из фургона и стоял, придерживаясь за вибрирующий капот, словно ноги его не держали. — Околеть хочешь?

Пётр мотнул головой и надавил пальцем на кнопку голосового сообщения.

— Кому названиваешь? — проворчал Вик.

Раздолбанный пинг поскрипывал в руке. В ухо била надрывная трель звонка, перемежаемая чёрными провалами тишины. Этот краткий миг молчания после сигналов вызова становился всё длиннее и гуще, как будто Катя с каждой секундой отдалялась от него дальше и дальше.

— Ответь, — прошептал Пётр. — Ответь!

— Да и стой здесь на хер! — Вик полез обратно в фургон. — Они через два часа, блядь, приедут ещё, дождёшься их тут!

— Ответь, — повторил Пётр. Холод иглами впивался под кожу. — Ответь!

Вызов отрубился. Пётр выругался, стиснул в руке пинг. Посиневшие пальцы почти не сгибались от холода.

Сообщение не прочитано.

— Глупая сука!

Вик из фургона постучал по стеклу, но Пётр не обернулся. Он вновь надавил трясущимся пальцем на экран и прижал к уху пинг.

— Давай же, давай!

Тонкий пинг показался ему таким тяжёлым, что он с трудом мог удержать его в руке.

Хлопнула дверца фургона.

— Ты чё, ваще охерел? — взвился Вик. — Крышак потёк? Залезай!

— Секунду! — ответил Пётр.

— Эти звонили! Говорят, скоро будут. Когда, блядь, скоро — хуй знает! Типа нам повезло ещё. Типа, блядь, первые в списке. Каком ещё на хуй списке! Тут дюжина ребятишек передохла, а они…

Вик не договорил. Пётр опустил замолчавший пинг.

— Так, может, у них такие же вызовы.

— Такие же вызовы? — Вик почесал бороду. — Вот херня!

— А ты думал, это нам так повезло?

Вик стоял, приоткрыв рот.

— А у тебя там чё? Из машины не можешь позвонить?

— Секунду. — Пётр нажал на кнопку вызова.

— Да ну тебя!

Вик вернулся в фургон. Истеричная трель звонка, буравящая череп, прервалась. Из пинга послышалось медленное сонное дыхание.

— Катя! — закричал Пётр. — Катя, ты меня слышишь?!

## 11

С улицы донёсся отрывистый удар — наверное, фургон, не успев затормозить, впечатался бампером в обледенелый бордюр.

— Уже?

Вик поднял на Петра покрасневшие глаза. Кожа у него на лице была смертельно-бледной, с синеватым оттенком, будто он промёрз насквозь и до сих пор не смог отогреться. В приёмной надрывались отопители и, казалось, стены вот-вот засветятся, как вольфрамовая нить, но, стоило кому-нибудь открыть дверь, как тепло тут же улетучивалось.

— Блядь…

Вик покачал головой. Он сидел на затоптанном полу, прислонившись к стене.

— Пойдём, — сказал Пётр.

Он сунул в рот сигарету и шагнул к двери. Хотелось курить, но в грудной клетке покалывало. Пётр вышел из отделения и тут же сгорбился, втянув голову в плечи — из отверстой черноты улицы в лицо ударил ледяной ветер. Вик, продолжая ворчать, поплёлся за ним следом.

Неподалёку от входа стоял фургон, припаркованный так, словно водитель был мертвецки пьян. Машина залезла передними колёсами на тротуар и перекосилась.

Двое мужчин — тощий недомерок, с подвижными, как у складного манекена, руками, и похожий на Вика тучный бородач — вытаскивали из кузова здоровый мешок.

— Мы поможем! — крикнул Пётр.

Ему не ответили.

Манекен, шедший спиной вперёд, поскользнулся и испуганно вцепился в пластиковый мешок. Через секунду он уже валялся на асфальте, обнимая окоченелый труп.

Пётр подбежал к нему и поднял мешок.

— Мы сами! — остановил его двойник Вика.

— Сами так сами, — буркнул Пётр. — Несите сразу в морозилку. Без регистрации.

— Кто сказал?

Пётр пожевал фильтр сигареты.

— Я сказал! Тут через полчаса ещё дюжина машин будет! Некогда всех регистрировать!

— Да как же так-то? — простонал манекен, потирая ушибленный затылок. — Тут столько этих… — Он моргнул, фокусируясь на чём-то в темноте. — Как мы пото́м-то?

Двойник Вика, державший труп за ноги, раздражённо бросил его на асфальт.

— Ща узнаем, шо там за херня! — выдал он и зашагал к двери.

Вик, подлинный Вик, проводил его взглядом, что-то пробормотал и сплюнул себе под ноги.

— В морозилку! — Пётр повернулся к манекену. — Давай! — и поднял труп за ноги.

— А мне-то чё, эй? — крикнул Вик.

— Подхва́тите следующего. Надо быстро разгрузиться.

Пётр и манекен затащили труп в морозилку, а на выходе столкнулись с Виком, который вместе с двойником уже нёс новый мешок.

— Жирненькие они! — простонал Вик.

— Сколько там у вас осталось? — спросил Пётр.

— Трое, — сказал двойник.

На улице на Петра вновь налетел изменивший направление ветер. Пётр остановился и, покачнувшись, потёр воспалившиеся от мороза щёки.

— А мы сразу пятерых, у магазинчика! — проскрипел манекен. Голос у него был надтреснутым от холода. — Валялись все рядышком, лица в крови! Говорят, много таких сегодня. А у вас как?

— Мы побольше видели.

— Пошли! Шо время терять! — гаркнул Петру в спину двойник Вика.

Пётр обернулся. Двойник шёл — руки в карманы, куртка нараспашку, с раскрасневшимся лицом, — как будто изнывал от жары.

— Метки просто сдадим, — сказал двойник манекену. — И покамест всё. А пото́м ужо разбираться.

На сей раз Петру с манекеном достался мешок поменьше, но манекен всё равно не справлялся с ношей. Он постоянно спотыкался, мешок выскальзывал у него из рук.

— А что вы видели? — спросил манекен, когда они бросили труп на пол морозилки.

Теперь Вик с двойником их опережали.

— Видели, как они передохли, — сказал Пётр.

Манекен вылупил глаза.

— А что произошло?

— Пойдём!

Последний мешок.

Пётр хотел донести мешок сам, попытался даже взвалить труп на плечо, но одеревеневшее тело совсем не хотело сгибаться, и Пётр едва не свалился на тротуар.

— Давай, давай я! — вмешался манекен.

— Поддерживай за голову просто.

Манекен судорожно обхватил голову в пластиковом мешке — пальцы у него побелели, словно он пытался раздробить промёрзший череп — и забавно попятился к приоткрытой двери в морозилку.

— Как? — простонал он, хрипя отдышкой. — Как они умерли? Что произошло?

— Я тебе чего, врач? — буркнул Пётр.

Они дотащили труп, кинули его вповалку на остальные, и манекен, вытерев со лба пот, укоризненно глянул на Петра.

Пётр вздохнул.

— В дыре. Мне кажется, они умерли в дыре.

— В дыре?

Пётр вышел на улицу. Ветер чуть не выбил у него изо рта незажжённую сигарету. Вик стоял в свете фар и о чём-то разговаривал с двойником. Издалека их и правда было несложно спутать.

— Отгони́те фургон, — сказал Пётр. — И будем следующих ждать.

Он вернулся в приёмную и уселся на пол. Пожевал фильтр сигареты, вытащил её изо рта и запихнул обратно в пачку. Вскоре вернулся Вик и плюхнулся рядом. Через секунду у Вика, как у фокусника, появилась в руке бутылка.

— Откуда такое? — удивился Пётр.

— Уметь надо! — осклабился Вик. — С людьми надо общаться уметь! Ты-то тут новенький, а я… Мне Санёк всё равно должен был.

— Дашь?

— Ща.

Вик нетерпеливо скрутил пробку и жадно отхлебнул.

— А-а-ах! Ядрёна…

Он протянул бутылку Петру. Тот осторожно пригубил, но его всё равно чуть не вывернуло. Пойло было похоже на концентрированную кислоту, мгновенно выжигающую кишки.

— Да чего там такое? — прохрипел Пётр. — Чего за ёбаный яд?

— Не для неженок! — выдал Вик и забрал бутылку.

Он вновь присосался к горлышку, насилу сдержал гримасу и вытер тыльной стороной ладони губы.

Пётр закрыл глаза.

— Ещё месяц назад ты бы такое в руки не взял, — проговорил он.

Вик ничего не ответил.

Хлопнула дверь, засквозило холодом. В приёмную, наверное, зашли манекен вместе с двойником Вика. Пётр так и не открыл глаз.

— С минуты на минуту будут, — сказал кто-то таким бесцветным голосом, что Пётр даже не смог определить говорившего.

Он пожал плечами так, словно обращались именно к нему, и постарался расслабиться. Он был уверен, что прошло лишь несколько секунд, когда с улицы донеслось подвывание мотора и отрывистое клацанье автомобильных дверей.

Пётр повёл плечами, стряхивая навалившуюся дрёму, расчесал пятернёй волосы и встал на ноги.

— Вчетвером за минуту раскидаем! — пьяно проголосил Вик, пряча бутылку в карман.

Пётр кивнул и вытряс из пачки сигарету с пожёванным фильтром.

## 12

В коридоре у диспетчерской было так душно, что едва получалось вздохнуть. Воздух пропитался запахом пота и сладковатой гнили, как будто кто-то из патрульных по ошибке затащил мешки в отделение вместо морозилки, и трупы от поднявшейся от всеобщей суеты температуры уже начали разлагаться. Пётр закашлялся и, прикрывшись рукавом, подошёл к кофейному автомату. Его толкнули в плечо, он даже не обернулся. Из-за двери в диспетчерскую, где сидела Алла, доносился сиплый крик — казалось, кто-то сорвал постоянным ором голосовые связки, но всё равно никак не может заткнуться, настойчиво повторяя одни и те же слова, одни и те же слова.

Кофе.

У Петра мелькнула мысль, что автомат сейчас завоет, как надорвавшийся электромотор, вспыхнет диодами и заглохнет, поперхнувшись последним на своём веку дерьмовеньким эспрессо. У прохода в приёмную Вик взбудоражено говорил о чём-то с двойником. Недопитая бутылка оттопыривала его карман.

Автомат не сломался. Пётр взял стаканчик и примостился на скамейке у стены. Пригубил, поморщился. Кофе воняло жжёной резиной.

— А чё они там ваще! — распалялся Вик, так картинно и громко, словно участвовал в живой постановке. — Охуеть ваще, какие дебилы!

Пётр ещё отпил из стаканчика и тут же вспомнил о горклой сивухе, которую Вик выпросил у двойника в счёт просроченного долга. Выпить хотелось — но не настолько.

— Накроются эти поганки, мать их блядь! — радостно голосил Вик. — Как пить дать, я те говорю!

Пётр не понимал, что ему делать — уйти или остаться. Никто ничего не объяснял. У Аллы толкались другие патрульные — что-то требовали, чем-то возмущались. Было непонятно, чего они хотят от неё добиться. Причём тут вообще она.

Пётр достал пинг. Катя снова не отвечала на сообщения. Он надавил на кнопку голосовой связи — режим общения в реальном времени.

Противная звонкая трель. Нет ответа.

— Чего ж ты делаешь, дура! — прошептал Пётр.

Он допил кофе, скомкал пластиковый стаканчик и метнул в мусорное ведро у стены. Не попал.

Из диспетчерской вывалился хамоватого вида мужик, которого Пётр ни разу не видел, покачнулся, точно пьяный, и тут же резко зашагал к выходу из коридора, глядя себе под ноги, пряча глаза.

Пётр встал.

Вик разглагольствовал о поганках, размахивая руками. Его двойник стоял к Петру спиной, не двигаясь, как окаменев, и не говорил ни слова.

Пётр осторожно приоткрыл дверь диспетчерской, заглянул внутрь.

Алла сидела, откинувшись на спинку кресла, прикрыв от усталости глаза. Лицо у неё было болезненно-бледным, из-за чего яркие, густо завитые волосы казались наспех прилаженным париком. Пётр подумал, что, может быть, это и правда парик. Алла открыла глаза.

— Ах, Петя! У тебя-то что?

— Ничего. Вообще ничего. Я просто… — Пётр и сам не понимал, зачем зашёл. — Ты тут как? Шумно у тебя.

— И не говори! — Алла покачала головой. — Это какое-то безумие! Мы вообще-то закрыты!

Она уставилась на Петра слезящимися глазами. Пётр молчал.

— Всё! Понимаешь? Вся морозилка завалена! Нам этих мерзляков несколько дней разгребать!

— Это не мерзляки.

— Неважно!

Алла несколько раз ткнула в кнопку на терминале — с таким видом, будто собиралась отрубить всю эту чёртову реальность от сети.

— Остальные патрули в другие отделения направляем? — спросил Пётр.

— Да. А они…

— Тоже не принимают?

— Да.

Пётр вздохнул и присел на край стола.

— Маразм!

— И не говори! Главное — я-то тут причём? — Алла потрясла руками. — Вот скажи, причём тут я, Петя? Я же вообще ничего не решаю! Чего мне сказали, то я и…

Алла устало прикрыла ладонью лицо.

— Тебе помочь чем?

— Да чем ты поможешь-то? Всё бы здесь отрубить! — Алла ударила по терминалу ладонью — как дала пощёчину. — На хрен, Петя, всё бы здесь отрубить, и пойти домой! Домой и спать.

— Так иди.

— Не могу. Сказали, ждать. Должны позвонить. Чего-то они там решают, уроды, никак не нарешаются. Ещё Краевский припрётся, хер этот лысый. Тоже мозги компостировать начнёт. Почему да отчего.

— Думаю, у него сейчас проблем хватает.

— Хоть бы так.

Они замолчали. Пётр слез со стола.

— Ладно, — сказал он. — Наверное, я…

— Петя, — вдруг заволновалась Алла, — а может, и правда, ну его? К чёрту этого Края и всех его кровососов! Пойдём отсюда, а? Я сейчас отрублю всё на хрен и…

Пинг в кармане у Петра завибрировал — пришло сообщение.

— Извини, — сказал он. — Мне нужно отойти. Сейчас вернусь.

— Петь, постой! — Алла посмотрела на него покрасневшими глазами. — Пока не забыла, а то всё забываю. Помнишь, ты про такси меня просил узнать? Узнала я. Многого они не сказали, кто мы для них такие. Но в тот день был заказ за кольцо.

— Пассажиры?

— Два пассажира, женщины.

— Имена? Возраст хотя бы?

Алла качнула головой.

— Больше ничего. Конфиденциальность эта, чтоб её так. Надо на официальное расследование подавать, иначе они…

Пётр кивнул в знак благодарности. Изображение на терминале сменилось, и по лицу Аллы замелькали тревожные красные тени.

Пётр вышел в коридор, остановился у двери и достал пинг. На экране высветилось сообщение:

«Всё нормально, спала. Чего нужно? Только не набирай, напиши».

Пётр надавил на кнопку вызова.

Катя ответила не сразу. Пётр уже думал, что она сбросит звонок, но гудки вызова оборвались, и зазвенел её голос:

— Охренел? Я же просила не звонить!

Вик стоял у кофейного автомата — с пластиковым стаканчиком, в котором явно был не кофе, — и с любопытством поглядывал на Петра.

— Эт кто там?

Пётр не ответил.

— Алло-о! — недовольно протянула Катя. — И теперь ты молчишь! Совсем уже охренел?

— У тебя всё в порядке? — спросил Пётр. — Не заходила в порталы?

— Подружка штоле? — осклабился Вик.

— Зайдёшь тут в эти порталы! — взвилась Катя, и Пётр представил, как она рассерженно хмурится, а между бровей у неё прорезается тревожная морщинка. — Не работает же ни фига! Всё! Пустота! Нет сети! Меня как…

— В смысле не работает? — не понял Пётр.

— Не работает в смысле не работает! — издевательским тоном ответила Катя.

— Хе! — выдохнул Вик. — Поганки накрылись, — и прихлебнул из стаканчика.

— Ты чего, пыталась зайти?!

Тишина. Затем отрывистый нервный вздох, который перегруженная сеть дополнила протяжным эхом.

— Случайно. Я… Не удержалась, понимаешь? Это машинально уже.

— Дура! — крикнул Пётр в пинг.

— Так ничего же не было! Ничего! Не работает ничего! Они всё отключили! Я как контуженная сейчас!

— Люди погибают! У нас тут всё трупами завалено! Ты хоть понимаешь, чего происходит?!

— Не кричи! — сказала Катя. — Сам дурак. Я вообще спала. Ты меня разбудил, — и повесила трубку.

Пётр обессиленно опустился на скамейку.

— И чё там? — спросил Вик. — Накрылось всё на хуй, да?

Пётр молчал.

— Так им сукам и надо! — разулыбался Вик. — Так им и надо! Кстати, надо за это…

Он хитро прищурился, заглянул в пластиковый стаканчик и полез в карман за бутылкой.

— Слушай, я чё хотел тебя спросить… — Вик икнул. — А у тя правда пушка есть?

— Я тебе уже говорил.

— Да? — Вик моргнул и приложился к стаканчику. — Не помню, блядь!

— Кончай пить.

— А чё? Я кофе пью! — Вик продемонстрировал Петру помятый пластиковый стаканчик. — Кофе чё, нельзя мне, да? Запрещаешь, блядь?

— Да пошёл ты! — бросил Пётр.

Он встал и зашагал к выходу из коридора.

— Сам иди! — крикнул ему в спину Вик.

В приёмной оказалось пусто. У старой потолочной лампы светилась одна тоненькая полоса, и всю комнату плотным кольцом обступала темнота. Пётр пощёлкал настенным включателем. Без толку. Тут он заметил, что в тени у стенки действительно валяются два чёрных пластиковых мешка — кто-то, как бы не тот хамоватый мужик, донимавший Аллу, решил оставить сегодняшний улов в приёмной.

Пётр вышел на улицу и остановился. Чей-то фургон с работающим двигателем освещал тусклыми фарами обледенелый асфальт. Пётр вздохнул. Морозный воздух раздирал горло.

Он достал пинг. Изображение на экране застыло, и ему пришлось несколько раз встряхнуть устройство, прежде чем цветные кляксы, заменявшие интерфейс, ожили, заметавшись в броуновском движении.

Карточка контактов.

Пальцы моментально свело от холода. Пётр почти ничего не чувствовал, с силой надавливая на скрипящий экран. Наконец он прижал пинг к уху и, услышав знакомую трель, полез в карман за сигаретой.

— Слушаю? — раздался гнусавый голос Мити.

Пётр сунул сигарету с пожёванным фильтром в рот и чиркнул зажигалкой.

## 13

Улицы разрывал вопль сирены. Из-за поворота, в абсолютной темноте, вылетели проблесковые маячки и понеслись над дорогой. Самой машины было не видно.

— Ни хуя себе! — Вик уважительно качнул головой. — Это у кого такой?

— У кого, у кого… — пробормотал Пётр. — Помогай!

Тела лежали вдоль линии бордюра, одно за другим, на равных расстояниях. Казалось, их всех свалило с ног ударной волной.

Пётр подошёл к первому, перевернул ботинком.

Тощая девчонка. Старомодная куртка с заклёпками весила больше, чем она сама. Глаза залиты кровью.

— Эту я сам подхвачу, — сказал Пётр. — А ты давай следующего.

Вик с сомнением посмотрел на тело.

— А мешки? Надо же в мешки. Нельзя так.

Пётр сплюнул на асфальт.

— Ты заебал! Протрезвей уже, а? Мешки у нас ещё на прошлом закончились!

— Ой, да!

Вик, точно пристыженный, прикрылся ладонью. Пётр наклонился и поднял тело.

## 14

— Тут мне Санёк… — Вик прыскал слюной. — Короче, Санёк такое рассказал — не поверишь ваще…

Он вытащил из засаленной куртки плоскую бутылку. Этикетка была содрана или соскоблена ножом — с такой тщательностью, словно в СК существовало особое правило — пить можно только из бутылок без этикетки.

— Кончай, блядь! — рявкнул Пётр. — Ты опять насосёшься, а мне чего? Одному въёбывать?!

— Да лан! Чё я тут! Горло ж ток промочить…

Пётр ударил по тормозам. Вик чуть не выронил бутылку.

— Я тебе сейчас о башку её разобью! — заорал Пётр.

— Ты чё бешеный такой? Ладно, не буду я. — Вик с сожалением глянул на бутылку и спрятал её в карман. — Чё с тобой такое ваще?

Пётр не ответил.

Фургон тронулся.

— Так чего тебе там Санёк рассказал?

## 15

— Нет! Не могу я! Погоди… — Вик скорчился, и лицо у него перекосилось. — Бросай!

Огромное, будто раздувшееся в результате трупного окоченения тело, упало в грязный снег.

— Сколько ж он весит-то? — пробормотал, часто вздыхая, Пётр.

— Это пиздец! — сказал Вик.

— Волоком его?

— Давай.

## 16

— Короче, машина с двадцать шестой. Загружена под завязку. Больше дюжины мерзляков! Трупяков, то есть. Водила, этот, как его — да хуй там знает, неважно, — короче так накидался, что в глазах аж четверится, а то и пятерится…

— Знакомая история.

— Ага! — Вик слишком резко крутанул рулём, и фургон занесло на повороте. — Короче, накидался он и херачит на полную. В мозгах у него переклинило чёт, говорит, типа мы — «скорая», надо торопиться, а не то это, чё там бывает, когда «скорые» опаздывают, протухнут трупяки, короче!

Вик хохотнул.

— А напарник чего?

— Да чего-чего… — Вик пожал плечами. — Может, тоже бухой был. Короче, летят они на всех парах, никаких там тебе светофоров, и тут через дорогу девчонка какая-то переходит, идёт себе фифа такая, как по площади, прогулочным, блядь, шагом…

Фургон снова занесло, и Вик вцепился в руль.

— Так чего? Сбили?

— Не, там покруче. Короче, стал он её объезжать. А сам бухой, понимаешь же, скорость там. Короче, полетел фургон вверх тормашками. Напарнику пиздец сразу — чёт там ему размозжило-распотрошило. Сам этот, хуй его знает, как его, на койке сейчас отлёживается. Трупяки — все такие аккуратненькие, в чёрных мешочках с бирочками — по дороге раскидало, а…

— А девка?

— Девка — ничё. Не задело даже. Представь вот, на тебя из темноты крокодил такой вылетает, — Вик хлопнул ладонью по рулю, — делает, блядь, цирковое сальто, раскидывает по всей дороге трупы, а ты…

## 17

Пётр стоял, опираясь плечом о стену. Приёмную пронизывал холод. Входную дверь так часто открывали, что всё тепло вышло.

Вик подошёл, кивнул — дескать, как ты — и вытащил из куртки бутылку с содранной этикеткой. Пётр молча отобрал у него бутылку, открутил пробку, приложился.

— Ты мне хоть оставь! — заныл Вик.

## 18

Фургон трясло на разбитом асфальте. Вик сидел, вцепившись в поручень на потолке, и смотрел остекленевшими глазами в слегка разреженную ночным освещением темноту.

— Ты как? — спросил Пётр.

Вик не ответил. Пётр притормозил и толкнул его в плечо. Вик вздрогнул, мотнул головой и повернулся, часто моргая, к Петру.

— Охуеть! — выдохнул Пётр. — Ты чего, с открытыми глазами спишь?

— Намально, — пробормотал Вик. — Я — намально, — и прикрыл ладонью лицо.

Двигатель фургона подвывал.

— С тобой точно всё хорошо?

— Да чё ты привязался, блядь! Давай вон! — Вик качнул рукой, показывая куда-то вперёд, в темноту, до которой не добирался свет фар. — А я щас допинга приму…

И полез в карман за бутылкой.

— Охуеть, — сказал Пётр. — А если бы ты за рулём заснул?

## 19

Пётр и Вик вылезли из фургона. Вик уже не шатался, но всё равно для верности придерживался за капот. На асфальте, в свете косящих фар, лежал труп женщины с почерневшим от крови лицом.

— Бля! — Вик вылупился на тело. — Вот прям как та! Ты помнишь? — Он повернулся к Петру, глаза у него лихорадочно горели. — Точно как та!

Пётр молча кивнул.

Мёртвое тело внезапно вздрогнуло, как от электрошока. Ноги в чёрных брюках часто затряслись в грязном снегу.

— Блядь!

Вик отшатнулся и грохнулся на асфальт, приложившись головой об открытую дверцу фургона.

— Блядь! — заныл он, прижимая ладонь к затылку. — Опять это!

Труп в последний раз дёрнулся и затих. Серый снег вихрем закружился на ветру.

— Конвульсии, — пробормотал Пётр. Его грудную клетку сжимало ледяными тисками, и он с трудом мог пошевелиться. — Просто конвульсии. Чего ещё это может…

— Не шунт? — Вик со стоном поднялся и, покачиваясь, встал рядом с фургоном.

— Нет, — сказал Пётр. — Наверное, нет.

Вик снял шапку, пригладил волосы на затылке и посмотрел на ладонь. В этот момент одна фара у фургона погасла, и на валяющийся под ногами труп клином упала чёрная тень.

— Не шунт, — повторил Пётр. — Да. Наверное, не шунт.

— Слушай, я… — пробормотал Вик, уставившись на тонущее в сумраке мёртвое тело. — Я вспомнил! Ты не поверишь — я вспомнил!

— Чего вспомнил?

Вик похлопал себя по карманам куртки.

— Выпить есть?

— Блядь! Чего ты вспомнил?

— Вспомнил, чё с женой стало, — пробормотал Вик. — После того, как закрыли ту больничку. И как я мог забыть?

## 20

— Ты иди, поспи! — Алла попыталась улыбнуться, но её губы, бледные, будто обмороженные, лишь едва заметно дрогнули. — На ногах еле стоишь! Виктор вон смотался. И правильно. Вы ведь оба уже, как зомби…

— Вроде нормально, — сказал Пётр и посмотрел в окно, на багровое зарево рассвета. — Нормально. Мне как будто уже и не надо спать. Я…

## 21

Пётр остановил фургон рядом с разбитым паркоматом — так, словно эта часть города была ещё жива, и он собирался добросовестно оплатить парковку. Машину решил не глушить. От единственной фары было мало толку, но монотонно гудящий двигатель хотя бы рассеивал давящую тишину.

Пётр прошёлся по грязному тротуару. Днём это место было не узнать. Небо заволокло густой пеленой смога — казалось, весь дым от электростанций собрался в воздухе у него над головой.

Он зашёл в подъезд и остановился у двери в квартиру, где у Кати случился приступ. Тёмная металлическая дверь — как проход в секретный бункер. Пётр подёргал ручку. Дверь не открылась. На секунду Пётр решил, что кто-то заперся изнутри — спрятался в захламлённой квартире с нарисованным на стене порталом, от которого мозги съезжают набекрень. Пётр вывернул ручку до упора и толкнул дверь плечом.

Пинг в кармане встревоженно завибрировал.

Дверь со стоном распахнулась, чуть не слетев с петель.

Пётр осторожно переступил через порог — как перешёл в альтернативную реальность — и оказался в тёмном коридоре с выцветшими обоями. В нос ударил тяжёлый запах гнили, которого не было раньше. Пётр зажал рукавом нос и посветил пингом. Прошёл через коридор, затем — через пустующую гостиную.

Ещё одна комната. Та самая комната.

У окна, напротив огромного иероглифа, сидел, привалившись к стене, человек в чёрном пальто и натянутой на брови шапке. Голова его свешивалась на бок.

Труп.

Пётр сильнее прижал к носу рукав. Пинг снова завибрировал.

«Петя», — написала Алла, — «ты охуел? Куда ты забрал фургон? У нас не хватает машин!»

Человек в пальто — Пётр даже не мог определить, мужчина это или женщина — наверняка был мёртв больше суток. Лицо превратилось в натянутую на кости резиновую маску. Щёки и лоб покрывали пятна, фиолетовые и красные, как нарисованный на стене иероглиф.

Экран пинга бил в глаза.

«Скоро буду», — написал Пётр. — «Прости, очень был нужен фургон. Буду должен».

Ещё одна комната.

Из разбитого Катей окна сквозило холодом. Под ногами хрустели выцветшие обёртки от пищевых батончиков.

Ничего.

Пётр вернулся в предыдущую комнату и осторожно приблизился к трупу, словно боялся, что тот сейчас забьётся в посмертных конвульсиях. Глаза у мертвеца были закрыты, и лицо — его или её, — выглядело умиротворённым, несмотря на посеревшую кожу и трупные пятна. Человек не страдал. Тело просто перестало функционировать, безболезненно и быстро, как отключившийся механизм.

Пётр не сразу заметил тоненькую полоску от кровавой слезы, засохшую на щеке. На открытой шее, под тёмным, похожим на фингал пятном, проступала татуировка в виде двух перекрещенных линий.

Шунт.

Пинг опять встревоженно задрожал:

«Не ожидала от тебя такого».

Спустя пару секунд прилетело ещё одно сообщение:

«Не буду тебя прикрывать».

— Да мне по хер! — проговорил Пётр.

Стоящий в квартире смрад неожиданно перестал мешать. Пётр больше не прикрывался рукавом.

Внезапно он дёрнулся, вспомнив о чём-то, и принялся внимательно осматривать стены. Подсвечивал их пингом, проводил по шелушащимся, как кожа, обоям руками — будто искал скрытый способ активировать нарисованный портал.

Ничего.

Пётр выругался, встал у заклеенного обёрточной бумагой окна и отодрал тонкую полоску бумаги. Получилась вытянутая, как шрам, прореха, из которой садило холодной синевой. Туманный город в окне был похож на изображение на старом экране, подёрнутое шумом от помех. Пётр опирался о расшатанный подоконник, и тот опасно поскрипывал под его весом. Голова у Петра невольно склонилась, как от собственной тяжести. Свет пинга скользнул вслед за его взглядом.

Пятно крови.

Пётр присел на корточки, наслюнявил указательный палец и коснулся тёмной кляксы в углу подоконника. Он поднёс палец к лицу и, почувствовав спиной какое-то холодное движение, резко развернулся и осветил труп у стены. Мертвец не ожил — он всё так же сидел, блаженно прикрыв глаза. Пётр потянул его за лацканы пальто. Тело, нехотя отлипнув от стены, подалось вперёд. Шея сдвинулась, словно мертвец, едва отошедший от электрического транса, попытался поднять гниющую голову.

Пётр стянул с него шапку.

И в этот момент бесполый труп превратился в молоденькую девушку с длинными светлыми волосами. Она была красива. Тонкие черты лица, маленький носик, синие, точно в дань бессмысленной моде, губы.

На затылке виднелось уродливое тёмное пятно, из которого торчали почерневшие от запёкшейся крови волосы. Пётр несколько раз моргнул, и пятно исчезло.

Внезапно в нос ему ударила тошнотворная вонь. Он насилу сдержал тошноту и, отпихнув от себя мёртвое тело, выбежал из квартиры.

На улице — закурил. Ледяной воздух, без единого запаха, раздирал лёгкие. Фургон у разбитого паркомата настороженно подвывал.

Пётр набрал номер диспетчерской. Гудки. Через несколько секунд — усталый голос Аллы:

— Два двенадцать. Слушаю.

— Извини, — начал Пётр, — я…

— Да пошёл ты на хуй!

— Ладно! Можешь вешать на меня всех собак! Я реально виноват! Машина будет через двадцать минут, полчаса максимум. И ещё, я тут…

— Да что ещё?

— Тут опять шестнадцать ноль два. И труп, похоже, с шунтом. Это за кольцом, заброшенная квартира. Случайно наткнулся, мне…

— Да оставь ты его на хер! — Голос Аллы срывался на визг. — Мне нужна машина, слышишь, а не ещё один труп! Через десять минут! Десять минут, слышишь, бля…

Пётр отключился.

## 22

— Опять эта «Радуга», — сказал Пётр.

Катя выбрала то же самое место — рядом с похожим на безумный лабиринт иероглифом, — где они сидели в прошлый раз. Она уже потягивала синий коктейль.

— Давай, закажи себе чего-нибудь, — сказала она.

— Не сегодня.

— Так что? — Катя отставила бокал. — Что у тебя такого срочного?

— Порталы… — начал Пётр. — Ты в курсе, что происходит?

— И получше тебя! Мне Митя всё рассказал. Я уже третий день в оффе. Ты хоть представляешь, каково это?

— Любимой игрушки лишили? Придумай уж себе занятие на денёк-другой.

— Ты закончил? Это всё, ради чего ты меня вызвонил?

— Не всё. Нам нужно поговорить.

Над танцполом вздрагивал пучок света, отсчитывая сбивчивые секунды — как перед началом представления. Музыка — или то, что было похоже на музыку — пока не играла. Танцпол пустовал.

— Так говори.

Пётр подул на окоченевшие кисти. В тепле пальцы ломило, словно кости трескались от перепадов температуры.

— Или, знаешь что, — сказала Катя, — закажи себе что-нибудь. Не могу на тебя такого смотреть.

— С чего это вдруг?

Катя пожала плечами.

— Ты как мертвец. Опять бухал?

— Катя, — вздохнул Пётр, — ты вообще представляешь, чего у нас в отделении творится? Я такого за всю жизнь не видел! И постоянно привозят новые трупы.

— Порталы же отключили.

— Отключили. Но трупы всё ещё находят. Я трое суток не спал.

— Вот и стоило бы выспаться.

Пётр прикрыл ладонью лицо.

— Тебе Митя точно всё рассказал?

— Ты о чём? Игру какую-то затеял?

— Ты не ответила.

— Про порталы я в курсе, как ты видишь.

— Я не про порталы.

Катя пригубила коктейль и отодвинула от себя стакан.

— Кончай, а?

— Они отрубят всю сеть. Сегодня, в полночь. На время, конечно. На несколько часов, но…

— Что ещё за бред? Никто об этом ничего…

— Значит, всё-таки не рассказал. Ну да, публично об этом пока не объявляли. Всё равно все в оффе, как ты. Скоро сообщат по минбану или там вывесят на плоских шардах, не знаю. А может, и вообще промолчат. К чему им лишние…

— Бред, — мотнула головой Катя.

— Можешь не верить.

— Фигня! И с чего это он вдруг так с тобой разоткровенничался? Мне он ничего не говорил! А тебе… — Катя поджала губы. — Митя тебя терпеть не может! Удивительно, что он с тобой…

— Зря ты так, — улыбнулся Пётр. — У нас с ним сложились вполне доверительные отношения.

— Бред! — упрямо повторила Катя.

— Хорошо. Бред, так бред. Заказать тебе ещё один коктейль?

Катя долго смотрела на Петра, не моргая. Её глаза лихорадочно поблёскивали в полумраке.

— И что? Что теперь будет?

— Перезагрузят поганки. Процесс небыстрый, насколько я понял. А пото́м — всё, как и прежде. Сеть, порталы и прочие ваши игрушки. Всего-то два-три часа эта штука у тебя в голове не будет работать. Причём в то время, когда большинство людей уже спит.

— Ты не понимаешь.

— Не понимаю. Этот мудак говорил мне, что ты, как он выразился, болезненно отреагируешь. Отправляйся спать пораньше, всего делов-то…

— Ты не понимаешь! — крикнула Катя.

Несколько тощих, как истлевшие трупы, подростков выступили из тени и уставились на их столик. Прожектор над танцполом перестал мигать. Но музыка так и не заиграла.

— Неважно, — сказала Катя, — спишь ты или нет. Он всегда работает. Тут не только порталы. Тут всё отвалится. Вообще всё! И само отключение…

— Чего отключение?

Катя молчала.

— Будь я на твоём месте, выпил бы парочку коктейлей и лёг пораньше спать. Впрочем, нам сначала надо поговорить.

— О чём ещё говорить?

Послышалась протяжная музыка, похожая на сигнал пинга, который тот издавал при получении сообщений, — только замедленный в тысячи раз.

— Я бы сейчас выпил, конечно! — рассмеялся Пётр. — Вот только смотреть больше не могу на эти коктейли. Может, сходим куда-нибудь ещё, а? Хотя…

— Говори, что хотел, — перебила его Катя, — и я пойду домой.

— Что ж…

Пётр вспомнил, как Митя, с которым он сидел за столиком у противоположной стены, вытащил из кармана блестящий диск, похожий на антикварную монетку.

— Я заглянул тут недавно на улицу, где мы Лизу нашли. Скажем так, было по пути. В общем, побродил я там немного, зашёл в ту заброшенную квартиру.

— И что? И на фига?

— Мы ведь расследование проводим! Не забыла? Хотел убедиться, что ничего не пропустили. В тот раз, — мимо столика промелькнула чёрная тень, и Пётр от неожиданности вздрогнул, — мы не слишком хорошо успели всё рассмотреть.

— Так ты что-то раскопал?

— Ничего. — Пётр улыбнулся. — Наверное. Ты же знаешь, я на самом деле не провожу никакого расследования. Меня же турнули из угроза.

— Я тебя не понимаю. — Катя качнула головой и допила залпом коктейль. — Ты пьян?

— К сожалению, нет. Заказать тебе ещё один коктейль?

— Обойдусь.

— Что ж… — Пётр вздохнул. Сердце молотило. — Так даже лучше. На трезвую голову.

— Я пойду.

Катя стала подниматься. Пётр схватил её за руку.

— Чего с Лизой произошло?

Катя замерла и посмотрела на него испуганным тёмным взглядом.

— В смысле, чего произошло? Почему ты меня об этом спрашиваешь? Что ты там себе напридумывал?

— Ты ведь с ней не очень ладила под конец? Ссорились часто, наверное? Да и этот призрак её, внешность которого она украла у тебя. И ведь ты об этом знала.

Катя села.

— Кто тебе такое…

— Я вопрос задал. Чего там произошло?

— Ничего! — закричала Катя. — Ничего там не произошло! Отстань от меня! Оставь меня в покое!

Пётр снова почувствовал, как из темноты его сверлят чьи-то глаза.

— Да ты успокойся! Я ведь не из угроза. Мне просто интересно — и всё. Значит, ты была там всё-таки? В той квартире, да?

— Не понимаю, о чём ты.

— Вы поссорились. Ты её толкнула.

По столику скользнул луч с танцпола, и на мгновение лицо у Кати стало мертвенно-бледным, как у Синдзу.

— Хорошо, — сказала она. — Возьми мне ещё один коктейль. И мы поговорим. — Секундная пауза, как перебой связи. — Поговорим обо всём. Но сейчас мне нужен коктейль.

— Правильный подход! — Пётр взмахнул рукой, подзывая невидимую официантку.

Катя встала.

— Я кое-куда отойду, — объяснила она. — Не сбегу я, не бойся! От тебя сбежишь.

Катя отвернулась, сделала шаг навстречу пляшущим огням и, обернувшись, напомнила:

— Коктейль.

Через секунду свет и музыка поглотили её. Катя превратилась в одну из беспорядочно мечущихся по залу теней. Пётр качнул головой и усмехнулся — так, словно вспомнил бородатый анекдот. Он постучал пальцами по столу — в руки возвращалась чувствительность, — и повертел головой, высматривая официантку.

Никого не было.

Вдалеке переливалась огнями барная стойка. Пётр поднялся, подошёл к бару. Никто не встретился ему по пути. Дёргающиеся тени, которых он принимал за танцующих, оказались тенями.

У стойки со скучающей миной дежурил знакомый бармен с красным, как на грани сердечного приступа, лицом.

— Добрый вечер! — разулыбался бармен. — Эска, да? Ты, я смотрю, всё же нашёл себе девушку. Не блондинку, правда, но…

— Болтал бы поменьше! — отрезал Пётр.

— Ладно-ладно! Что вам предложить, господин эска?

— Чего мне предложить… — Пётр потёр заросший подбородок.

— Не хотите попробовать коктейль дня? Называется…

— «Клуб без посетителей»?

— Ну-у, — обиженно насупился бармен, — почему же без посетителей? Ещё кое-кто есть. Хотя могу и такой сделать, вы только скажите.

— И чего, хороший коктейль?

— Некоторым нравится. — Бармен пододвинулся к Петру и шёпотом добавил: — Но, как по мне, несколько пустоват, — и загоготал.

— Тогда, пожалуй, я без коктейлей сегодня.

— Тогда до следующего раза, — кивнул на прощание бармен. — Давай, ищи девушку.

И Пётр быстро зашагал к выходу из клуба.

## 23

Во дворе было темно. Пётр даже решил, что после прожекторов на танцполе его подводят глаза. Он задержался неподалёку от спуска в «Радугу», поплотнее запахнул куртку, полез за сигаретами, но передумал. Вывеска над «Радугой» теперь не горела — можно было подумать, её выключили, когда из клуба ушёл последний посетитель. Дома со слепыми окнами наводили на мысли о мёртвом городе. От холода трясло. Пётр обхватил себя за плечи и пошёл в сторону чёрной, точно провал в безвоздушное пространства, арки.

Выбравшись со двора, он остановился.

На улице горело несколько тусклых фонарей, но Пётр никого не видел. Улица была пуста, и это странным образом представлялось чем-то естественным и закономерным. Казалось, стоит отойти от последних очажков света, и тебя тут же сметёт волной темноты — вычеркнет из существования, как остальных жителей.

Пётр пошёл наугад — нервным, размашистым шагом. Бежать он боялся — асфальт весь зарос ледяной коркой. К тому же силы быстро его покидали — ноги подкашивались, свет, даже тусклый, обжигал глаза, а голова была тяжёлой, точно с похмелья.

Впереди выплыл из сумрака единственный на всей улице яркий фонарь, который бил по глазам, пульсируя, как дискотечная лампа. Пётр доковылял до фонаря, прислонился плечом к столбу, чтобы передохнуть, и тут увидел вдалеке худосочную фигурку.

— Синдзу! — крикнул Пётр и закашлялся. — Катя!

Девушка вздрогнула и замерла, наполовину скрытая темнотой — похожая на призрака, едва воплотившегося из электронного тумана.

— Катя!

Пётр шагнул во тьму. Девушка взглянула на него и быстрой сбивчивой походкой пошла вниз по улице. Пётр старался не отставать, но сил уже не хватало.

— Катя! — закричал он. — Остановись!

Девушка резко обернулась и вдруг повалилась на асфальт, всплеснув руками. Пётр тоже поскользнулся, но не упал, успев вовремя восстановить равновесие. Света вокруг становилось всё больше, фонари внезапно загорелись в полную силу.

Девушка сначала встала на четвереньки, странно выставив тонкие дрожащие кисти, а затем, резко, единым судорожным движением, как из последних сил, поднялась на ноги.

— Постой!

Пётр был уже недалеко, но девушка шла вновь — упрямой, прихрамывающей походкой — навстречу бьющей в лицо темноте.

— Я просто хочу поговорить! — закричал Пётр.

— Не о чем нам разговаривать! — бросила она через плечо. — Оставь меня в покое!

Но теперь уже Пётр шёл быстрее. Девушка хромала — казалось, одна её нога вот-вот провалится под асфальт, — и расстояние между ними сокращалось.

— Я ничего тебе не сделаю! — прохрипел Пётр. — Остановись!

— Да что тебе нужно? — простонала девушка. — Оставь меня! Уходи! Зачем ты вообще…

Она ускорила шаг и — снова упала. Встать сама она уже не успела. Пётр подхватил её за плечи, и она, поморщившись, как от боли, ударила его в грудь кулаком.

— Отпусти!

По лицу её катились слёзы.

— Не надо, Катя! — прошептал Пётр. — Я сам уже еле на ногах стою!

— Ты ничего не понимаешь! — разревелась она. — Всё было не так! Это не я!

— Хорошо.

Пётр прижал её к себе. Она опять попыталась его оттолкнуть, но сдалась и ослабленно повисла у него на руках, уткнувшись лицом ему в грудь.

— Ты всё мне расскажешь, — сказал Пётр, — если захочешь. Чего ты решила убегать? Мне дела нет до этой твоей Лизы. Я тебя не обижу. Я…

— Правда? — всхлипнула Катя.

— Правда.

— Но это не я! — застонала она. — Это не я!

Катя задрожала.

— Здесь холодно, — сказал Пётр. — Пойдём куда-нибудь.

— Хочешь с новой соседкой тебя познакомлю? — улыбнулась Катя.

— Честно говоря, не очень. Давай лучше ко мне.

— Далеко. Но тут есть один бар неподалёку. Мы там были. Можно туда.

— Хорошо, — кивнул Пётр. — И мы обо всём поговорим. Если захочешь. Мы обо всём поговорим.

Они стояли в маленьком островке света. Свет тускнел с каждой секундой. Нависающие над ними глыбы многоквартирных домов были похожи на гигантские надгробия. Ни одно окно не горело.

— Если захочешь, — повторил Пётр и вдруг добавил: — До полуночи осталось уже немного.

Катя посмотрела на него покрасневшими глазами и смахнула рукавом слезу со щеки.

## 24

Вывеска над старым баром горела, однако неоновая рюмка сорвалась с крепления, перевернулась, и из неё, в строгом порядке, один за другим, выкатывались лопающиеся пузырьки.

Пётр распахнул дверь.

В заведении был занят один столик неподалёку от барной стойки, и светильник, похожий на подслеповатый ночник, горел только на нём. Бармен машинально тёр и без того чистый стакан, уставившись в лежащий на стойке пинг.

— Мы здесь вроде уже были, — сказал Пётр.

Бармен поднял на него глаза и утомлённо поморщился:

— Скоро закрываемся!

— Точно были.

Они сели за столик у окна. Света едва хватало на то, чтобы лицо Кати не тонуло во мраке. Улица в окне казалась синей — возможно, из-за особого стекла, — как после фильтра цветокоррекции.

Катя подтянула на скамейку ноги и обняла себя за колени.

— Здесь ведь самообслуживание? — спросил Пётр. — Я принесу чего-нибудь. Коктейль?

Катя молча смотрела в синее окно.

— Эй! — Пётр коснулся её плеча. — Чего пить-то будешь? Какой коктейль?

Катя несколько раз моргнула.

— Нет, не надо коктейль. Принеси водку.

— Водку? — хмыкнул Пётр. — С водой?

— Без воды. Просто водку.

— Как хочешь…

Две водки. Ленивый кивок головой.

Бармен обслуживал Петра медленно и неохотно, не отрывая глаз от брызжущего цветами пинга.

— Включить вам свет? — спросил он, убирая бутылку.

Пётр быстро взглянул на оставленный столик.

— Нет, света не надо.

Катя ждала его, разглядывая выключенный ночник.

— Возьми! — Пётр протянул ей стакан.

Она пригубила, поморщилась, плотно сжала губы, точно сдерживая тошноту, но тут же отпила опять, резко, на выдохе, и закашлялась.

— Китайская, — сказал Пётр.

— Сойдёт.

Пётр залпом осушил свой стакан и присел за стол.

— Сколько там осталось? — спросила Катя.

— До отключения?

— Ага.

— А у тебя разве нет…?

— Я всё вырубила на фиг!

— Вырубила, но хочешь знать?

Катя не ответила. Пётр вытащил пинг.

— Чуть больше получаса. Скоро.

Во рту после водки стояла густая горечь.

— Скоро, — повторила Катя.

— Нас, наверное, выгонят отсюда ещё до двенадцати. Как и в прошлый раз.

— А мы не уйдём! — Катя замотала головой. — Не уйдём, пока…

— Хорошо, — согласился Пётр. — Не уйдём.

Катя помолчала, затем повернулась к насквозь синему окну. Кто-то прошёл по улице. По лицу Кати скользнули тени.

— А что случилось с кристаллом? — спросила она. — Он ведь ещё у тебя?

— Я его уничтожил.

Катя кивнула.

— Полчаса.

Она судорожно выдохнула и отпила из стакана.

— Почему тебя это так пугает?

— Не знаю. Ты прав, конечно, ничего такого. Пару часов всего. Надо напиться. Напиться и пойти спать.

Катя прикончила оставшуюся водку, не поморщившись, и покрутила в руке стакан.

— Принести ещё?

— Ага.

На сей раз бармен даже не посмотрел на Петра, а молча, не отлипая от пинга, достал бутылку.

— Может, по двойной? А то мы скоро закрываемся. Не успеешь.

— Не успею чего? — нахмурился Пётр.

Бармен вместо ответа уставился на него остекленевшими глазами.

— По двойной не нужно.

— Тогда закругляйтесь там. Мы скоро закрываемся.

Пётр вернулся к столику, поставил перед Катей стакан, но она продолжала отрешённо смотреть в окно.

— Чего ты там ищешь-то? — спросил Пётр.

— Ничего. Совсем ничего. Просто сейчас…

Катя не договорила и взяла стакан, как кружку, обняв его ладонями. Она словно пыталась согреть руки о холодное стекло.

— Мне кажется, я вообще первый раз в жизни пью водку. Чистую водку и…

— И такую мерзкую? — улыбнулся Пётр.

— Меня трясёт, — прошептала Катя. Губы у неё были синими, как у утопленницы. — Почему меня так трясёт?

— Успокойся. — Пётр старался говорить мягко и уверенно, но его голос тоже дрожал. — Не надо себя накручивать. Просто…

— Просто что?

Пётр не ответил. Катя поднесла стакан ко рту, но не выпила и тихо поставила стакан обратно на стол.

— Сколько осталось?

Пётр полез за пингом.

— Двадцать шесть минут.

— Такое чувство… Как предчувствие, понимаешь? Что-то произойдёт. Что-то точно произойдёт.

Катя посмотрела на Петра, но тут же отвернулась, спрятала глаза.

— Ничего не произойдёт.

— Что-то всегда происходит.

Катя вздохнула. Схватила было стакан, но опять не выпила, а замерла, наморщив нос.

— Допивать необязательно.

— Но я хочу! — Катя помочила в стакане губы. — Какая же это гадость всё-таки!

— Обычная китайская водка.

Катя снова подняла на скамейку ноги и уткнулась подбородком в колени.

— Я не помнила ничего, — заговорила она после долгого молчания. — Не уверена, что и сейчас помню. Всё как-то… — Катя прикрыла глаза. — Знаешь, это как чужие воспоминания.

— Чужие воспоминания?

— Да. Это не так просто объяснить. Как будто не я это. Вернее, не совсем я.

— А чего ты помнишь?

— Мы были там, я и Лиза. Кажется, я сама её уговорила. Не помню даже, зачем. На квест этот, как ты говоришь. Поначалу всё ровно было. Нам весело было. Но пото́м… Мне вдруг стало плохо в одной дыре.

Катя поёжилась.

— Или нет… — Она качнула головой. — Может, это ей стало плохо. Я точно не помню. Всё так странно вспоминается.

— Ты не торопись.

— Не торопись, ага. Только вот время… — Катя затихла на секунду и сказала бледным голосом: — Время кончается.

У Петра похолодели руки.

— Сколько там, кстати, осталось?

— Сейчас… — Пётр сверился с пингом. — Двадцать три минуты.

— Уже скоро.

— Ничего не произойдёт.

Катя вздохнула.

— Я вспомнила, как Лиза соскоблила со стены тот иероглиф.

— В подвале?

— Ага. Она подобрала какую-то железяку. Я говорила — не надо. Но она так тщательно пыталась соскоблить его со стены. Она говорила — это плохая дыра, плохая дыра.

— Плохая дыра?

— Да. Я помню, она как-то рассказывала… Не уверена, правда, что она именно это имела тогда в виду. Она говорила о дырах, из которых ты не можешь выйти, которые никак тебя не отпускают.

— Как у тебя было в той квартире?

— Наверное. Но Лиза вообще такую жуть рассказывала… Когда больше дня не можешь выйти. Представляешь? Больше дня! И всё это время — ты в дыре!

— Судя по всему, тесты она тоже не прошла.

— Не знаю. Мы никогда об этом не говорили.

— Значит, там, в подвале, тебе было в первый раз плохо?

— Я не уверена. Может, даже нам обоим плохо было. Или нет… Но что-то произошло. Мне кажется, дело было не в том, что мы не могли выйти. Нет. Но я не могу точно вспомнить. Такой туман в голове. Как будто память наполовину стёрли. Помню только, что была дыра. Плохая дыра, плохая дыра.

Катя повторяла эти слова, монотонно кивая головой, и слепо смотрела на выключенный светильник.

— Но я не помнила об этом, когда мы там с тобой были! Это правда! Я…

— Хорошо, хорошо.

— Пото́м, я вспомнила пото́м. Это было как вспышка. Я…

Катя отпила из стакана и замолчала. Глаза её горели, на лицо падала тень.

— Значит, вы поднимались в ту квартиру? — спросил Пётр.

— Да. Скажи, сколько осталось?

— Ты только что спрашивала. Двадцать одна минута.

Пинг лежал на столе, Пётр подтолкнул его пальцем к Кате, и тот ударился о светильник.

— Вот, возьми.

— Нет, нет! — Катя прижалась спиной к стене. — Убери это от меня!

— Ладно. Чего ты так испугалась?

Пётр спрятал пинг в карман. Катя залпом допила остатки водки, и тут же скорчилась над столом, прикрыв ладонью рот.

— С тобой всё в порядке? Тошнит?

Катя молчала. Пётр коснулся её руки.

— Ты прости меня, пожалуйста, — прошептала она, не поднимая головы.

— Чего?

— Пожалуйста, прости! Я и сама не понимаю, что произошло. Я… — Катя всхлипнула. — Всё перемешалось, перепуталось, и я…

— Ты её толкнула?

— Нет! — Катя замотала головой. — Я не хотела. Я не могла! Но всё-таки…

— Ты что-то вспомнила, когда мы там были?

— Да. Вернее, не так. Не совсем вспомнила. Это как… — Катя шмыгнула носом. — Как вспышки. Плохая дыра.

— Эй, голубки! — послышался голос бармена. — Вы там скоро? Закрывается заведение!

Пётр обернулся. Бармен тупо таращился на них — как гипнотизировал. Его пинг уже не работал. Люди за другим столиком ушли. Последний светильник погас. Стойку медленно затягивала темнота.

— Я вспомнила, что мы на синке с ней были. Мы зашли вместе в дыру. Это было так странно. А ещё там было много шума.

— Шума?

— Да. Сколько осталось?

— Девятнадцать минут. — Вспыхнувший экран пинга ударил по глазам. — Не знаю, чего этот козёл ерепенится. Они же до двенадцати работают.

Катя подняла пустой стакан — пальцы её тряслись так, словно стакан насилу получилось оторвать от стола.

— Шум — это когда что-то неправильно, как помехи. Что угодно. Звуки, цвета. На меня нашло что-то, я не понимаю. А Лиза…

— Чего Лиза?

Катя стукнула стаканом по столу.

— В дыре она выглядела в точности, как я. Как будто слилась с призраком. Я и не знала, что так можно. Я и правда не знала, что её призрак…

— Похож на тебя?

— Да. Я кое-что подозревала. Она… Я не думала, что она в действительности это сделала. И кажется, там, в дыре, ей тоже стало плохо, с ней тоже что-то произошло. Или нет. Или это была я? У меня в голове всё так перепуталось. Это из-за того, что она выглядела в точности, как я, и я…

— Эй, вы там скоро? — вмешался бармен.

— У меня было такое чувство, — продолжала Катя, — что она крадёт у меня что-то. Что-то очень важное, без чего я перестану существовать, просто сгину, перестану быть собой, ты понимаешь?.. Не помню, что пото́м было. Может, я и правда её толкнула, а она…

— Ладно, — остановил её Пётр, — хватит об этом. Это не твоя вина.

— Не моя вина, — повторила Катя и посмотрела в окно.

Тишина.

— Я чего-то пьяная такая! — Она потёрла узенькой ладошкой лоб. — Поначалу вроде не было ничего, а теперь такой туман вокруг.

— Да уж, это тебе не коктейль.

— Я испугалась. Помню, что испугалась. Убежала. Помню, как бежала. Но не помню, как до дома добралась.

— Та самая служба такси?

— Не знаю.

— Если даже ты её и толкнула… — сказал Пётр. — Она ударилась, потеряла сознание. Но пото́м очнулась и пришла в себя. Тело её мы нашли на улице. На медстанции был зарегистрирован сигнал паники от её шунта. Никто, разумеется, не выехал. Кто попрётся посреди ночи в мёртвый город.

— Боже! Если бы я тогда не ушла…

— Смысл сейчас думать об этом? Дело закрыто. Это был несчастный случай.

— Эй, вы там слышите вообще?! — взъерепенился бармен. — Заведение закрыто!

— Мы посидим до двенадцати! — крикнул Пётр. — Пото́м уйдём!

— Мы закрыты! — Бармен скрестил руки.

— Сколько сейчас? — спросила Катя.

— Семнадцать минут.

— Пойдём отсюда. Не хочу здесь больше. Пойдём в «Радугу». — Катя посмотрела на Петра молящим взглядом. — Я хочу быть в «Радуге», когда…

## 25

На улице на них набросился ветер. Пётр застегнул куртку до горла. Фонари ещё горели, но свет стал совсем тусклым, как будто в сети не хватало напряжения.

— Что теперь со мной будет? — прошептала Катя.

Она шла позади Петра, глядя себе под ноги. Пётр закурил.

— Ничего с тобой не будет. Постарайся об этом забыть. Ни в чём ты не…

— Но так быть не должно! — Катя остановилась и яростно замотала головой. — Это неправильно! Я должна…

— Лиза замёрзла. И всё. Хватит об этом.

Дым попал Петру в глаза. Он прищурился.

— Сколько осталось? — прошептала Катя.

Пётр вздохнул.

— Зачем ты всё время спрашиваешь? Ты так сама себя доведёшь.

— Доведу до чего?

Пётр застонал и полез в карман.

— Двенадцать минут. Осталось двенадцать минут. Ты довольна?

— Уже совсем скоро, — сказала Катя. — Нам надо идти, — но не сдвинулась с места.

— Так пойдём, раз совсем скоро.

— Не получится.

— Чего не получится? Тут до этой твоей «Радуги» два шага осталось!

— Нет! Не получится так просто забыть! Я уже вспомнила и теперь…

— Ой, да чего ты вспомнила?

— Вспомнила, — голос у Кати задрожал, — вспомнила, что я…

— Ты пьяна, — перебил её Пётр.

— И что?

— Давай поговорим об этом завтра. Нет никакого смысла изводить себя сейчас.

— Но ты ведь так хотел со мной встретиться! Ты всё понял! Завершил расследование. Почему вдруг — забыть? Разве для этого мы… — Катя судорожно вздохнула. — Разве для этого ты искал убийцу?

— Не знаю. — Пётр затянулся, сигаретный дым обжёг горло, как пары́ кислоты. — Наверное, мне было интересно. Или просто нечем заняться было. Скучал по старой работе. У меня был вопрос. Я получил на него ответ. И…

— И?

— И ничего. Просто ничего. Это сейчас уже не имеет никакого значения. Это ничего не изменило. Всё как было, так и осталось. И для тебя, и для меня. Твоя подруга рано или поздно оказалась бы в психушке, где тихо сдохла бы от голода или от передоза или ещё от чего. До психов сейчас никому нет дела. Да чего там психи! Мне иногда кажется, что весь этот долбаный город не доживёт до зимы.

Они помолчали.

— Сколько там осталось? — спросила Катя.

— Пару недель. — Пётр стряхнул пепел. — И с каждым днём всё холоднее.

— Нет. Сколько осталось до..?

Пётр включил пинг. В полумраке улицы от истошно-синего экрана слезились глаза.

— Девять минут. Мы идём?

— Да, — кивнула Катя. — Сейчас.

— Слушай, пойдём! Здесь холодно. У меня уже кости ломит. А в этой твоей «Радуге» хоть топят.

Катя смотрела себе под ноги, на обледенелый асфальт.

— Всё так странно, — прошептала она. — Ты говоришь, что это всё неважно, что я должна забыть. Но ты сам никогда не забудешь. И ты боишься ко мне подходить. Тьма нас разделяет!

— Что за чушь! Это ты ко мне не подходишь.

— Боишься, боишься, — упрямо повторила Катя.

Между ними пролегала чёрная тень.

— Я как прокажённая теперь!

— Пойдём!

Пётр шагнул к Кате и замер — как будто холодный ночной воздух отталкивал его, как будто он не мог переступить через что-то.

— Пойдём, — сказала Катя. — Иди.

## 26

— Сколько осталось? — послышался слабый голос Кати.

— Прекрати это! Хватит считать!

— Сколько осталось?

Пётр проверил пинг.

— Пять минут. Ровно пять минут.

Он остановился перед чёрной аркой. Ветер ударил ему в лицо. Он покачнулся.

— Почти пришли, — сказал Пётр, не двигаясь с места. — Как раз успеем зайти, заказать твой любимый коктейль.

— Да.

— У тебя же есть любимый коктейль? Эта синяя дрянь электрическая или нет?

— Петя…

Катя медленно подошла к нему, заглянула в глаза.

— Чего?

Катя мотнула головой.

— Ничего. Пошли.

Они провалились в арку. На несколько секунд всё вокруг задёрнула темнота. Пётр не слышал собственных шагов. Холод перестал раздирать кожу. Только Катя тянула его вперёд, сжимая запястье.

Рядом с выключенной вывеской она остановилась, перевела дыхание. Можно было подумать, они прошли множество километров в абсолютной темноте.

— Сколько теперь?

Пётр ответил:

— Три.

— Три? — вздрогнула Катя.

— Да, три. Пойдём!

Пётр спустился по лестнице и толкнул тяжёлую дверь. Охранника у входа не оказалось. «Радуга» была оглушительно пуста. Прожектор над танцполом еле светился.

Пётр сощурился, всматриваясь вглубь зала.

— Ты займи пока местечко, — сказал он, — а я возьму коктейль. Тебе какой?

Катя молчала.

— Какой коктейль?

— Всё равно. Мне всё равно. Ты выбери сам. Выбери, и тот, который ты выберешь, станет моим любимым.

Она смотрела на него так, словно хотела сказать что-то ещё, но не решалась.

— Хорошо, — улыбнулся Пётр. — Выберу сам.

Он шагнул вглубь зала, и Катя вдруг вцепилась ему в рукав.

— Время, наверное, уже вышло, — прошептала она. — Уже, наверное, двенадцать.

Пётр полез за пингом.

— Нет! Не смотри! Не хочу знать. Но, мне кажется, я…

— Ты чувствуешь чего-то?

— Да. Вернее… — Катя улыбнулась. — Я же всё отрубила на фиг, что я могу чувствовать! Глупости какие! — Она толкнула Петра в плечо. — Иди! Возьми мне коктейль!

## 27

Бармен встретил Петра сонным кивком.

— Мы, наверное, закроемся скоро. Но могу налить. Раз уж вернулись.

— И вы тоже?

— А толку тут торчать?

Бармен показал куда-то вглубь зала. Пётр оглянулся. Прожектор, висящий над танцполом, несколько раз мигнул и погас. Что-то кольнуло Петра в грудь. Лампы в стенах почти не давали света. Катя притаилась в густой тени — рядом с тающими в темноте китайскими каракулями — и была похожа на изваяние.

— Секунду, — сказал Пётр.

— Давай только быстрее! — напрягся бармен. — Не буду я тут тебя всю ночь…

Катя сидела, выпрямившись так, словно через её спину проходил стальной стержень, и смотрела на приоткрытую дверь в темноту — кто-то зашёл или вышел, и с улицы садило зверским холодом.

— Катя…

Пётр сел рядом. Катя смотрела в темноту. Её тонкая ладонь лежала на столе — так, будто она потянулась к чему-то, к невидимому терминалу для заказа напитков, и вдруг застыла, отключившись.

Пётр встряхнул её за плечи.

— Эй! Ты чего?!

Катя задрожала. Взгляд её оставался холодным и пустым, как у мертвецов.

— Катя!

На губах у девушки выступила пена, а дрожь перешла в конвульсии. Пётр прижал её к себе.

— «Скорую»! — закричал он. — Вызывай «скорую»!

— Что? — послышался голос бармена. — Какую «скорую»?

— Вызови «скорую»! — заорал Пётр.

Огромный расхристанный фургон с подвывающим электромотором, который страшно покачивается и скрипит, словно его кузов вот-вот лопнет и расколется на две части.

— А чего с ней, мужик? — спросил бармен. — Может, перебрала просто? Да и кто сюда приедет-то сейчас!

Пётр крепко обнимал Катю за плечи. Казалось, стоит её отпустить, и она тут же рассеется в собравшейся темноте. Она хрипло выдохнула, приоткрыв тонкий рот, и уткнулась лицом ему в грудь. Её руки повисли вдоль тела.

— Нет! — прошептал Пётр. — Не вздумай, дура такая! Я…

Катя надрывно вздохнула — так, словно вырвалась из мёртвого удушья — и снова замерла.

Пётр выхватил пинг. Режим экстренного вызова. Линия перегружена.

— Блядь! — заорал он.

— Что там? — спросил бармен.

— Ты вызываешь?!

— Вызываю! Не пробивает тут! — На лицо бармена упала тень. — Они основную сеть-то отрубили, а теперь…

Пётр положил Катю на пол и сел перед ней на колени. Она дышала. Резко втягивала в себя воздух и так же судорожно выдыхала. Лёгкие её как будто сокращались под действием электричества. Глаза по-прежнему были открыты и смотрели, не моргая, в потолок.

К ним подошёл бармен со сверкающим пингом в руке.

— Что тут? — Он уставился на Катю. — Она что?

— «Скорая»?! — крикнул Пётр.

— Ни хрена!

Пётр покосился на свой пинг, который валялся на столе — пинг настойчиво пытался пробиться сквозь перегруженную сеть.

— Так она что? — повторил бармен. — Она типа совсем?

Катя неподвижно смотрела в потолок.

— Уйди! — рявкнул Пётр.

— Может, это… — Бармен почесал волосы на затылке. — Глаза ей закрыть?

Пётр вскочил и схватил его за грудки.

— Чего ты несёшь, сука! Убью на хер!

— Э-э, мужик! — Бармен моргнул. — Ты чего…

Пётр толкнул его. Бармен — тучный, на полголовы выше Петра — лишь слегка покачнулся.

— Глаза закрыть… — процедил сквозь зубы Пётр.

— Стой, мужик! Стой ты, блядь!

Бармен показал на валяющийся на столе пинг, который истерично бил светом в потолок. Красный, затем синий…

Пётр обернулся.

— Сигнал! — крикнул бармен. — Есть сигнал!

## 28

— Родственник, значит?

Врач выглядел, как офисный клерк, нацепивший замызганный белый халат поверх дешёвого костюма.

— Чип отсканируем или вы другого рода родственник?

— Какая разница, кто я? — спросил Пётр.

— Какая разница? Вы что, смеётесь?

Пётр вздохнул.

— Я так понимаю, она останется здесь на какое-то время?

Врач коснулся его плеча — они отошли к стене, пропуская истошно скрипящую каталку. Переднее колесо у каталки заклинило, и здоровый медбрат с раскрасневшимся лицом корчился от натуги, толкая её вверх по затоптанному ламинату.

— Останется? — хмыкнул врач.

На каталке лежало тело, накрытое простынёй. В области головы на простыне проступили красные пятна. Одна рука с тонкой бледной кистью выпросталась и свисала до пола.

— Вы хоть понимаете, какая ситуация сейчас?

Пётр не ответил.

— Мы в коридорах людей размещаем! И это тех, кому надо прямиком в интенсив!

Медбрат с каталкой скрылся за поворотом.

— А с девушкой вашей всё в порядке. Сейчас отойдёт — и забирайте.

Едкий химический свет в коридоре резал глаза. Пётр прикрылся ладонью.

— Но я не понимаю, — проговорил он. — А чего было-то с ней? Прямо, когда сеть отрубилась. Как будто она…

— Отключение здесь не причём! Скорее, наоборот. Она заходила в какой-нибудь портал, дыру эту? Было такое?

— Дыру?

— Ладно, неважно. У девушки вашей, — врач посмотрел на Петра покрасневшими от усталости глазами, — проблемы с шунтом. Очевидно, никакого разрешения она получить не могла. И, вообще говоря, было бы очень интересно узнать, откуда у неё шунт. В другой ситуации я бы, поверьте…

— К шунту я никакого отношения не имею!

— Пусть так. Сейчас у меня хватает других проблем. А ей просто нельзя им пользоваться. Если она хочет жить. Тут такое с сетью творится… Я вообще ей сразу предложил отключить. Процедура-то в принципе несложная. Но она истерику закатила. Не могу же я насильно. Но если она хочет жить…

Врач пожал плечами и отвернулся.

— Погодите! — остановил его Пётр. — Чего теперь будет-то? Чего делать?

— В смысле, чего делать? — Врач шагнул к Петру и, наклонившись, шепнул ему на ухо: — Тут выбора и нет никакого! Отключать к ебене матери этот шунт и как можно скорее! Поговорите там с ней, родственник. Вразумите. Или по голове ей дайте. Но шунт надо отключать.

— Так значит, вы можете…

— Только по обоюдному согласию! — осклабился врач. — А так мне проблем не нужно. Девочка, у которой шунт, возможно, нелегальный. Да и вы сами, родственник, так сказать…

Он смерил Петра пренебрежительным взглядом.

— Я из эска.

— Как скажете, родственник из эска. Ладно. Сеть пока всё равно не работает. А если вдруг включат, то проследите, чтобы она в порталы больше не заходила. Вообще. Вы по…

Пинг в кармане его халата взорвался звоном, врач поморщился, вытащил вибрирующее устройство и посмотрел со страдальческой гримасой в экран.

— Всё, мне пора! Побудьте пока с девочкой, родственник, одну не оставляйте. И запомните, никаких порталов! А завтра, или вернее, уже сегодня…

## 29

Катя, увидев Петра, тут же соскочила с каталки и схватила валяющееся на стуле пальто.

— Наконец-то! Эти клоуны одну меня отпускать не хотели! Говорят, друг должен зайти. А я им — какой ещё друг? Ты не торопился, да?

Она остановилась — пальто перекинуто через плечо, электрической подкладкой наружу — и посмотрела на Петра.

— Катя…

— Не пускали, что ли? С них станется, уроды такие! Охренели тут совсем в этой своей больничке. Всё, пошли. Я…

Катя шагнула к двери. Пётр поймал её за руку, и она вздрогнула, как от боли.

— Катя, погоди.

— Что погоди? Поехали! Не могу я тут больше, дышать нечем!

— Нам надо поговорить.

Катя коснулась дверной ручки, но дверь не открыла, и тут же как-то ссутулилась, поникла.

— О чём? Тебе эти белохалатники чего-то наплели?

Пётр вздохнул. Другие пациенты смотрели на него с тупым любопытством, бледными заплывшими глазами, точно были под наркотой.

— Шунт надо отключить.

— Что? — Катя резко обернулась, и прядь волос упала ей на лицо. — Охренел совсем? Как отключить? Что за бред такой? Ты не…

Пётр подошёл к ней, попытался обнять, но Катя испуганно отшатнулась от него, прижавшись к стене.

— Не смей! — прошипела она. — Не трогай меня! Ты! Предатель!

— Катя, — спокойно сказал Пётр, — мне очень жаль. Но выбора нет. Ты так погибнешь. Спаси себя!

Катя несколько секунд смотрела на него, не моргая, и медленно сползла по стене — так, словно ноги её уже не держали.

— Ты не понимаешь! — Она уселась на полу, обхватив голову руками. — Не могу я это сделать! Ещё хрен этот мне до тебя говорил — надо, надо! Какая ему-то на хрен разница, у него-то синпин работает!

Катя посмотрела на Петра влажными от слёз глазами.

— Давай уйдём отсюда! — взмолилась она. — Пожалуйста! На хрен их! Много они тут понимают! Пото́м сходим, проверимся. Я вон с Митей ездила, когда…

— Катя! — перебил её Пётр. — У тебя нелегально установленный шунт! А Митя твой…

— Да что ты всё заладил — Катя да Катя! Я уж двадцать два года Катя! Как я без него-то теперь останусь? Уж лучше бы вообще ничего не было! Лучше вообще, чем так!

— Чего не было? О чём ты?

— Неважно.

Они замолчали. Тишина давила на виски.

— Ты сама-то не боишься?

— А ты? Или поэтому в бутылку и лезешь?

— Чего ты несёшь!

— Хватит! На хрен! — Катя вскочила на ноги, оттолкнула Петра локтем и вцепилась в дверную ручку. — Пошёл ты сам знаешь куда! Охреневшие вы все — и ты, и эти! Ничего я отключать не буду!

— Постой.

Пётр обхватил Катю за плечи, она стала вырываться, но он не отпускал.

— Прекрати, пожалуйста! — Пётр чувствовал, что его спину прожигают лишённые жизни взгляды других пациентов — тех, как он внезапно понял, кого уже отключили. — Мы со всем разберёмся. Со всем. Не хочешь сейчас — не надо. Сеть всё равно не работает, да и я…

— Я и пото́м не соглашусь! — крикнула Катя.

— Завтра… — сказал Пётр. — Мы всё решим завтра.

## 30

Дорогое автоматическое такси, за вызов которого Петру пришлось отдать почти все оставшиеся деньги, несло их по ночной улице. Водительское кресло пустовало, и руль вращался сам по себе. Пётр сотни раз видел, как работает автопилот, но всё равно не мог к этому привыкнуть.

Экран на приборной панели высвечивал тревожно мерцающую надпись — «Сеть не обнаружена!», — но такси уверенно рассекало темноту лазерными фарами.

Катя сидела, прикрыв глаза, и прижималась к Петру.

— Что мне теперь делать? — простонала она. — Я не хочу! Не хочу, чтобы у меня его забрали!

— Завтра. Я же говорю — завтра. Сходим, тебя обследуют. Всё будет… — Пётр не договорил, красная надпись «Сеть не обнаружена!» била в глаза. — А пока никаких дыр. Уяснила? Если жить хочешь. И переночуешь у меня.

— Хорошо.

— Ты меня так испугала. Я уж думал…

Такси вдруг стало набирать ход. Сообщение на бортовом компьютере сменилось. Теперь на экране горели огромные буквы: «Подключение к сети».

Пётр вздрогнул.

— Что такое? — спросила Катя.

— Ничего. Всё в порядке. Отдыхай.

Катя посмотрела на светящийся в полумраке экран.

— О! — выдохнула она. — Уже!

За окном промелькнул огромный сверкающий иероглиф. Пётр обнял Катю и прикрыл ей ладонью глаза.

— Да что ты делаешь?! — возмутилась она.

— Не смотри! — прошептал Пётр. — Пожалуйста, не смотри!

Руль вывернулся до упора, и такси, завизжав шинами, влетело на широкую, бьющую разноцветными огнями улицу. На стенах домов, один за другим, вспыхивали иероглифы.

— Не смотри, — повторил Пётр, закрывая Кате лицо.

## 31

Отопление в квартире работало, но Пётр всё равно не снял куртку. Катя прошла в гостиную и замерла у синего окна в неестественной позе, как на стоп-кадре.

— Свет есть? — тихо спросила она.

Свет был. Загорелась потолочная лампа, и окно тут же почернело, как отключённый экран. Катя взволнованно заходила по комнате, потирая плечи.

— Холодно? — спросил Пётр.

Катя покачала головой.

— Будешь чего-нибудь?

— Травяной чай? — Катя посмотрела на Петра и улыбнулась, но тут же отвела глаза.

— Травяной закончился. Есть обычный, в кубиках. Сделать?

— Да нет. — Катя села на диван. — Выпить бы чего-нибудь. Но коктейлей же у тебя нет, а водку я больше не могу.

— Обижаешь, — сказал Пётр.

Он зашёл на кухню и вытащил из навесного шкафчика банку с истошно-синим коктейлем, которую купил несколько дней назад. «Электрический бриз». Он вернулся с банкой в гостиную, и Катя уставилась на него, как на умалишённого.

— Вот ты даёшь! Меня, что ли, ждал?

— Взял про запас, — буркнул Пётр.

Катя сорвала с банки пломбу и сделала осторожный глоток.

— Так странно себя чувствую… — Она коснулась тыльной стороной ладони лба, точно проверяла температуру. — Так устала, что наверняка и заснуть сразу не смогу.

— Отдыхай. А я кровать тебе постелю.

— Да постой ты! Не хочу я пока ложиться. Побудь со мной немного.

Пётр остался стоять посреди комнаты.

— У тебя есть минбан? — спросила Катя.

— Да. Хочешь посмотреть?

— Нет. Не хочу ничего смотреть. Сто лет уже не смотрела минбан. Даже не представляю, каково это. Забыла. И не хочу, по правде. Всё равно я ни на чём не смогу сейчас сосредоточиться. Только и думаю всё время…

Катя отпила из банки, поморщилась и поставила её на пол.

— Гадость? — спросил Пётр.

— Да! — Катя шмыгнула носом. — Немножко. Они же разные бывают.

— Извини, я в этом ни хрена не понимаю.

— Ладно, мне на самом деле не до коктейлей сейчас. И так голова кругом идёт.

— Тебе нужно поспать.

— Поспать. Как тут можно уснуть, когда…

Катя не договорила и как-то неожиданно улыбнулась. Скользнула по Петру взглядом, игриво сощурив глаза.

— Я по поводу минбана-то почему спросила… Мне интересно. Чем ты занимаешься тут один?

— Даже не знаю, — усмехнулся Пётр. — Ничем.

Он сел рядом с Катей.

— А ты сам никогда не хотел?

— Чего не хотел?

— Чтобы у тебя был синпин?

Пётр сделал вид, что смотрит в пустое чёрное окно.

— Не знаю. Сложно сказать. Я бы хотел вернуться на старую работу. Собственно, из-за этого только…

— Ой, ты же говорил, извини! Тебя ведь уволили из-за синпина?

— Перевели.

— Расскажи о себе. Ты был женат? Может, и сейчас?

— Был. Очень давно. Ты тогда и в школу-то не ходила.

— И что произошло?

— Да что обычно и происходит. Разошлись. Я сейчас даже не знаю, где она.

— Никогда не интересовался?

— Нет.

— Понятно. — Катя поджала губы. — Странно, наверное, жить с человеком, а пото́м даже не знать, где он, жив ли вообще.

— Думаю, она уехала на юг.

— Думаешь или знаешь?

— Слушай, — Пётр посмотрел на Катю, — не вижу никакого смысла это обсуждать.

— Хорошо.

Катя замолчала и прикрыла глаза. Пётр уже собирался тихонько выйти из комнаты, но она вдруг встрепенулась.

— Ты куда?

— Постель.

— Да погоди ты с этой постелью! Или знаешь что? Я, наверное, выпью чашечку чая. Из кубиков. Это как раз то, что мне нужно сейчас.

— Хорошо, — улыбнулся Пётр. — А пото́м — спать.

Кухня.

Чёрное окно. Тошнотворный запах от пищевых брикетов. Пустая бутылка рядом с забытым дзынем.

Пётр поднял дзынь со стола. Этот уродливый проволочный шлем был теперь совершенно не нужен. Точно в подтверждение этому, аккумулятор сорвался с хлипкого проволочного крепления, повис на тонких проводах, как на оголённых нервах, оторвался и упал на пол.

Пётр отбросил дзынь на стол.

— Тебе сколько сахара? — крикнул он, глядя в чёрное окно.

Катя не ответила.

— Значит, будет два куска.

Спустя минуту он вернулся в гостиную с чашками. Кати не было. Пётр поставил чашки на стол.

— Катя! — крикнул он. — Ты где? Я принёс чай!

Дверь в заброшенную комнату была открыта. Пётр, зачем-то затаив на секунду дыхание, — словно собирался выйти в безвоздушное пространство — зашёл в открытую дверь.

Катя стояла у стены. Казалось, она окаменела от холода. Напротив неё уродливо скалился выведенный помадой иероглиф.

— Ты чего?! — крикнул Пётр.

Катя вздрогнула.

— Эта долбаная комната! — заорал Пётр. — Зачем?

— Всё в порядке, — прошептала Катя. — Я…

— Ты смотрела?

— Нет.

Катя повернулась к окну. Провела по стеклу пальцем, как будто отмечала реверсивный след от двигателей невидимого корабля.

— Я впервые вижу здесь свет, — прошептала она. — Свет. На твоей улице. И это так…

Вдалеке, над чёрными домами, дрожал тусклый огонёк.

— Ты смотрела? — повторил Пётр.

— Да. — На лбу у Кати прорезалась морщинка. — Смотрела. Я — случайно. Просто на глаза попался. Но со мной всё в порядке. Это ничего. Совсем ничего.

— Зачем?

Пётр дёрнул за свисающую со стены полоску обоев и содрал огромный кусок пожелтевшей бумаги с нарисованным помадой иероглифом. Старые обои рвались с треском.

— Не надо. — Катя зябко ссутулилась и обняла себя за плечи. — Я…

Она повернулась к Петру и улыбнулась.

— Что-то странное есть в этой твоей комнате. Что-то… таинственное. И тумбочка эта квадратная. Ты её специально так поставил? Посередине?

Пётр молчал.

— Что в тумбочке?

— Просто тумбочка.

— Да, — вздохнула Катя. — Конечно. Просто тумбочка.

Она снова смотрела в окно и водила пальцем по замёрзшему стеклу.

— Коробочка в коробочке, — прошептала Катя.

— Чего?

— Не важно.

Пётр стоял рядом с тумбочкой, не зная, что делать. Дышать почему-то стало тяжело. Темнота в окне вытягивала из комнаты весь воздух.

— Ты знаешь, — тихо сказала Катя, — я иногда завидовала Лизе. Она ведь и правда верила, что всё это нереально.

— Она была не в себе.

— Да, но… Может, всё это действительно какой-то безумный сон? Вся эта жизнь? Иногда так хочется в это верить. Мы проснёмся, а там…

Палец Кати медленно скользил над темнотой.

— Так для тебя всё это, — Пётр взмахнул рукой, — и так нереально! На самом-то деле. Ты же в шардах всё время. Даже сейчас, наверное, ты там… Что было в портале, который ты нарисовала?

— В портале? А-а… Нет, это был не портал…

Катя застонала и прикрыла ладонью глаза.

— Чего такое? — испугался Пётр.

— Нет, нет, ничего. Просто в глаза…

— Пойдём отсюда!

Он шагнул к Кате.

— Ты меня извини, — прошептала она. — За иероглиф и… Извини меня, пожалуйста. Я…

Катя отшатнулась от окна, выставив перед собой руку, защищаясь от чего-то.

— Чего там? — крикнул Пётр.

— Я… — пробормотала Катя.

Она посмотрела на Петра. Зрачки её расширились от ужаса.

— Я забыла тебе кое-что сказать.

Она зажмурилась так, словно в глаза ей ударил прожекторный свет, и скривилась от боли. Упала на колени. Из-под её плотно сомкнутых век потекли кровавые слёзы.

— Катя!

Пётр схватил её за плечи.

Несколько секунд она была ещё жива. Провела пальцами по лицу Петра, застонала, полезла в карман пальто и затряслась, как при эпилепсии.

— Катя!

Она открыла глаза и безвольно повисла у Петра на руках. Далёкий огонёк в окне, похожий на тонущий в ночном мраке маяк, погас.

— Нет! — Пётр мотнул головой. — Как же так!

Кровь стекала у Кати по щекам.

— Катя!

Её рука выскользнула из узкого кармана.

Пётр положил Катю на пол и стал делать ей искусственное дыхание. Воздуха в собственных лёгких не хватало. С каждым вздохом ему самому становилось тяжелее дышать. Перед глазами у Петра поплыли красные круги.

— Блядь!

Он надавил ладонями ей на грудь. Пот стекал у него по лбу. Он надавил снова. Снова. Снова. Грудная клетка трещала. Глаза с расширенными зрачками смотрели в потолок. Кровь застывала на лице.

— Блядь!

Пётр выхватил пинг. Тот выпал, гулко ударился об пол. Пётр выругался и подобрал пинг. Экран устройства вспыхнул, высветил надпись — «Критический сбой аккумулятора» — и погас. Пётр заревел и запустил пинг в стену. По комнате разлетелись осколки.

Он побежал к выходу из квартиры, отпер дверь, но остановился. Вернулся в комнату и принялся оттирать кровь с её щёк. Крови не становилось меньше. Он размазал кровь по всему её лицу.

Пётр вытряхнул из пачки сигарету. Закурил. В окно — тяжёлыми чёрными волнами, как прибой — била темнота.

Пётр затянулся, но тут же затушил сигарету и помахал над телом ладонью, чтобы разогнать дым. Склонился над трупом, залез в оттопыренный карман пальто и вытащил из него поблёскивающий, как драгоценность, кристалл.

## 32

Он перерыл все шкафчики на кухне, пока не нашёл последнюю заначку. Этикетка с иероглифами была привычно соскоблена ножом. Пётр открыл бутылку над раковиной и стал пить из горла.

Ноги подкашивались. Пётр доковылял до столика и рухнул на затрещавший под его весом стул, не выпуская бутылку из руки. Сделал ещё глоток. Водка отдавала тиной, как дряное пиво. Голова отяжелела. Сердце бешено молотило.

Поломанный дзынь.

Пётр схватил его и нацепил на голову, поцарапав торчащими обрывками проволоки кожу на висках. Плотно прилегающее к лицу забра́ло заливала темнота. Пётр беспорядочно нажимал на кнопки, но ничего не происходило. Он выругался и нервно стащил с головы дзынь. Его отражение в стекле бросило точно такой же, зеркальный дзынь, в чёрную пустоту за окном.

Пётр ещё глотнул из бутылки. По телу разошлось жгучее тепло. Теперь усталость не чувствовалась, восстановился сердечный ритм. Лишь зудели царапины на висках. Дзынь валялся на столе, забралом вниз. Из затылка торчали тонкие оборванные проводки.

Пётр выругался и полез под стол. Аккумулятор отскочил к стене и валялся в рыхлой пыли у плинтуса. Пётр подобрал его, сдул с него пыль и, усевшись на стул, занялся починкой. Все оборванные проводки были одинакового цвета, и Пётр подумал, что это неправильно и нелогично — их стоило сделать разноцветными, красными, зелёными, синими, чтобы упростить ремонт. Соединив наконец провода, он закрепил аккумулятор и аккуратно поставил дзынь на стол — забралом к себе, — как оторванную голову электрического животного.

Встал. Ещё глоток водки. Достал из шкафа пустой стакан и налил в него воды — почти до края. Несколько секунд рассматривал кристалл. Мутный, точно личинка, с оплавившимися краями. Кристалл совсем не был похож на тот, другой, с глубокой трещиной, который он так и не смог толком оживить.

Пётр открыл дверцу микроволновки. Он собирался бросить кристалл в стакан, но остановился. Пошатнулся, расплескав воду — комната на секунду потеряла равновесие, и пол стремительно взмыл вверх, пытаясь поменяться местами с потолком, — но не упал, уткнувшись спиной в стену.

Пётр стоял, сжимая в руке стакан и тупо пялился в открытую микроволновку. Он потёр тыльной стороной ладони нос, уловив неприятный запах — вроде того, какой бывает, когда плавят пластиковые пакеты, — отхлебнул воды из стакана, поморщился и сплюнул, словно глотнул кислоты.

Сел за стол. Приложился к бутылке и откинулся на спинку стула, наслаждаясь волнами тепла, проходящими через жилы. Ещё раз посмотрел на кристалл. Из-за застилающего кухню тумана казалось, что кристалл постоянно меняет форму, изменяется под действием его взгляда — края то разглаживаются, то становятся ещё более неровными и помятыми, как оплавленного в микроволновке куска пластмассы. Злополучная трещина то появлялась, медленно прорастая внутри искусственного камня, то затягивалась, как рана. Пётр стиснул кристалл в руке, и тот неожиданно стал пульсировать, словно живое налитое кровью сердце.

Пётр нетвёрдой походкой вышел из кухни.

Гостиная. Пустая белая стена. По минбану сегодня не показывают ничего интересного.

Комната со старыми обоями, в которую Пётр редко заходил. Комната, в которой лежит её труп с залитым кровью лицом.

Пётр присел у кубической тумбочки, открыл нижний ящик и вытащил из него массивный предмет, завёрнутый в грязное, в масляных пятнах, полотенце. Аккуратно развернул полотенце. Взвесил пистолет в руке, проверил обойму.

Пушка.

Он прицелился в ободранные обои рядом с окном. В глазах двоилось, чернильные узоры на стенах плыли, превращаясь в уродливые иероглифы. Пётр на секунду зажмурился, мотнул головой и прицелился снова.

В комнате с каждой секундой становилось всё холоднее.

Пётр долго стоял, направив в стену пистолет, поглаживая указательным пальцем спусковой крючок. Затем подошёл к лежащей в тени Кате, опустился на колени и закрыл ей глаза.

## 33

Кондоминиум, в котором жил Митя — похожий на выточенную из цельного камня стелу, без единого горящего в окнах огонька — Пётр нашёл сразу, хотя и был там всего один раз. Он даже не чувствовал холода, пока шёл от трубы, и только пистолет в кармане, который он прижимал локтем, обжигал кожу через одежду так, словно его отлили из химического льда.

У входа в подъезд Пётр потратил несколько минут на то, чтобы вспомнить номер этажа и фигуру, обозначающую квартиру Мити.

Пятьдесят два, синий шестиугольник.

Экран электронного консьержа на секунду задёрнула концентрированная темнота, как будто во всём здании отрубился ток. Пётр сплюнул на асфальт. Консьерж замигал. Появилось изображение — стилизованные волны, летящие с безумной амплитудой за край экрана.

Ритмичные звуковые сигналы. Вызов.

— Извините, — сказал через минуту ожидания консьерж, — номер не отвечает.

Экран на мгновение закрасило темнотой, а затем появился вращающийся вокруг оси, точно глобус, логотип кондоминиума, собранный из десятков геометрических фигур.

Пётр стиснул рукоятку пистолета в кармане и набрал номер снова. Ещё одна минута ожидания.

— Извините, номер не отвечает.

Пётр выругался, вытащил из смятой пачки последнюю сигарету и закурил, с ненавистью уставившись на вращающийся трёхмерный логотип.

— Спишь, сука! — процедил он сквозь зубы.

Снова.

Сигнал вызова, который издавал экран, звучал теперь сильнее и громче, точно электроника была на стороне Петра и изо всех сил старалась разбудить Митю.

— Извините, — вновь выдал приторно вежливый электронный консьерж, — номер не отвечает.

— Да что ж такое! — выкрикнул Пётр.

От отошёл от подъезда и запрокинул голову, пытаясь зачем-то рассмотреть окна квартиры Мити, но не увидел ничего, кроме ровной серой стены, как будто никаких окон и не было вовсе. Пётр понимал, что это невозможно. Но ничего не видел.

Начинало светать. Небо в вышине ещё оставалось чёрным, как ночью.

Пётр неторопливо докурил сигарету, раздавил окурок ботинком и вернулся к консьержу. Номер этажа, синий шестиугольник. Через край экрана опять переливались расходящиеся волны. Пётр уже ожидал услышать выбешивающие извинения, но вместо этого аппарат на стене зашипел, как если бы кто-то — высоко, в полутора сотне метров над ним — хрипло выдохнул в трубку.

— Какого чёрта? — послышался голос Мити. — Кто это? Вы в курсе, который…

— Дмитрий, — Пётр старался говорить как можно громче и чётче, — извините, что я вас разбудил, но это очень важно. Откладывать нельзя. Нам нужно поговорить.

Он сильнее сжал рукоятку пистолета в кармане.

— Что? — взвизгнул Митя. — Да кто это?

— Это Пётр. Я…

— Пётр? — Митя на секунду замолк. — Какого чёрта, Пётр? С чего вы решили, что можете вот так заявиться ко мне среди ночи? — Динамик консьержа взорвался треском. — Чёрт, и почему я вообще не отключил эту штуку на ночь?

— Это очень важно, — повторил Пётр. — Я не смог с вами связаться другим способом. Мой пинг накрылся, а я…

— Да что произошло?

— Это по поводу Кати. У неё был приступ, мне пришлось отвезти её в больницу.

— В больницу? — Голос у Мити срывался на визг. — Она сейчас в больнице?

— Да, и там говорят, что у неё какие-то проблемы с шунтом.

— Какие проблемы? Что за проблемы? Почему вы ко мне с этим припёрлись?

— Слушайте, — Пётр вздохнул, — от этого зависит жизнь девушки. Мы можем поговорить? Я не займу у вас много времени. Мне кажется, вы можете помочь. Её шунт…

— Что её шунт? Причём здесь я? Как я могу помочь? Мне бы кто помог!

Пётр ответил не сразу. Хотелось курить, но сигарет больше не было. Он наклонился к консьержу и заговорил — медленно, уверенно и спокойно, — хотя сердце в груди молотило так, что едва получалось унять дрожь в руках.

— Я всё знаю. Я знаю, что установке шунта поспособствовали вы. И что по результатам теста шунт ей ставить не стоило. Представьте, что будет, если она умрёт.

— И что будет? — проскрипел Митя. — Вернее, нет. Задайте себе лучше другой вопрос. Почему я должен вас сейчас пускать?

— Кате нужна помощь! — закричал Пётр. — Её не могут вывести из комы! А у меня нет денег! Нет денег, понимаешь?!

— А-а! Деньги. Как всё банально! Забавно, как вы и Катя на самом деле…

— Чего? — выдохнул Пётр.

— Да ничего, — прохрипел электронный консьерж и затих.

Экран мигнул, и через секунду на нём опять появилось вращающееся нагромождение геометрических фигур.

— Блядь! — крикнул Пётр. — Сукин сын!

Он ударил по экрану кулаком, консьерж затрещал, и изображение раздвоилось — теперь две копии абсурдного логотипа вращались одна поверх другой, задевая друг друга острыми краями.

Входная дверь щёлкнула и приоткрылась.

## 34

Пётр остановился у двери с синим шестиугольником. Он помедлил, прежде чем нажать на кнопку звонка. В ушах шумело. Головная боль возвращалась, в виски́ кололо. Пётр встал так, чтобы заблокировать ногой дверь, даже если его не захотят пускать и — позвонил.

Митя открыл моментально. Он был в тапках и белом халате, без привычных круглых очков. На щеке у него красовался длинный след от подушки.

— Боже! — скривился Митя. — Ну и видок у вас! — Он открыл дверь пошире. — Что ж, проходите, — и сам зашлёпал в гостиную. — Только закройте за собой.

Пётр последовал за Митей. Правую руку он держал в кармане куртки.

— Выпивку предлагать не буду! — заявил Митя. — Самому не хватает! — и хихикнул. — На самом деле, рановато для алкоголя. Я планировал ещё немножко поспать.

— Для меня уже не рановато, а слишком поздно, — сказал Пётр.

— Да-да, как скажете. — Митя махнул рукой и плюхнулся на диван. — Ладно. Вы ко мне по делу, у нас с вами, так сказать, бизнес, и я, уж простите мне мою невежливость, предпочёл бы не затягивать.

— Я тоже! — Пётр достал пистолет.

Митя вылупился на оружие, приоткрыв рот.

— Что… это? — выдавил он из себя.

— Догадайся!

— Но…

Митя заёрзал на диване. Халат распахнулся, обнажив его бледное волосатое тело. Он захлопнул полы дрожащей рукой.

— Но в этом нет никакой необходимости! Мы же с вами договорились! Я готов помочь, — Митя сглотнул, — финансово. Давайте спокойно обо всём…

— Не нужны мне твои деньги, урод! — крикнул Пётр.

— Но как же… Постойте. Я чего-то не понимаю. Я…

Пётр шагнул к дивану, целясь Мите промеж глаз.

— Она умерла, урод! Ты понял, блядь?! Умерла! Её труп у меня в квартире!

Митя несколько раз моргнул.

— Но вы же говорили про кому! И то, что у неё был приступ. И она…

— Был приступ. Во время отключения. А пото́м она пришла в себя, зашла в портал и умерла. Ты чего ей в мозги засунул, мразь?!

Лицо у Мити покраснело. На лбу выступил пот. Он протёр лоб рукавом и шумно вздохнул.

— Я не понимаю. Возможно, это индивидуальная восприимчивость. Но чтобы прямо такое. А может… — Митя впился глазами в Петра. — Может, вирус? Какой это был портал?

— На хуй портал! У неё не должно было быть шунта! Тест она не прошла! Это ведь ты, урод, постарался?

Пётр взмахнул пистолетом, и Митя вжался в диван.

— Всё было не так! Вы не понимаете! Уберите пистолет, и мы спокойно поговорим. Я всё объясню, тут всё иначе.

— Хватить юлить, мразь!

— Позвольте, но я, — Митя опять принялся тереть рукавом лицо, — я не мразь. И тест Катя проходила. Может быть, не самую последнюю версию, но…

— Я тебе сейчас мозги вышибу! — проревел Пётр.

— Хорошо, хорошо! Последнюю, самую последнюю версию теста на тот момент она не совсем прошла, но там же совсем немного не хватало, самую малость, вы знаете, совсем чуть-чуть, а все эти тесты, они же специально так составляются, чтобы с запасом как бы, поэтому я лишь совсем немного…

Митя задыхался.

— Я всего-то немного ей помог. Это было ещё до последней прошивки. Я тогда не мог знать.

— Последней прошивки? Какой ещё последней прошивки?

В глазах у Петра потемнело, он покачнулся. Митя неожиданно усмехнулся и посмотрел на него с отвращением, как на грязного бомжа. Его губы презрительно вздрогнули.

— Ах, да, — сказал Митя уже спокойнее. — Вы же не знаете. Извините. Я, конечно же, всё вам объясню.

Он попытался встать с дивана, но Пётр подскочил к нему и толкнул в грудь. Лицо Мити исказилось от злобы.

— Сидеть! — рявкнул Пётр.

— Хорошо, — сказал Митя, — я сижу. А дальше что? Мозги мне вышибете?

Пётр молчал.

— Да вы попросту пьяны! Вам бы пойти домой да проспаться!

— У меня дома лежит её труп!

Палец Петра коснулся спускового крючка.

— Но я-то в этом не виноват, — пожал плечами Митя. — Вам, я понимаю, хочется кого-то обвинить. Её смерть — это, бесспорно, трагедия, но я… — Митя застонал и обессиленно свесил голову. — Я сегодня полночи работал. Вернулся недавно — и тут вы! Давайте мы оба придём в себя — и вы, и я. А пото́м решим, что нам делать.

— Я уже знаю, чего мне делать.

— И что же? Застрелить меня? Но Катю это не вернёт. Кстати, если она сейчас у вас дома… Где она нашла там портал?

— Случайно, — пробормотал Пётр.

Его рука с пистолетом дрогнула. Ствол смотрел Мите в распахнутую, по-женски полноватую грудь.

— Случайно, да, — кивнул Митя. — Всё произошедшее — это трагическая случайность. Именно так и есть!

Пётр поморщился и прижал ко лбу ладонь. Голова раскалывалась от боли.

— Вы устали, — сказал Митя. — Вам нужно отдохнуть.

Пётр вновь покачнулся, но руку с пистолетом не опустил. Митя запахнул расползающийся халат, причмокнул языком, как будто попробовал что-то на вкус, и закинул ногу на ногу. Лицо его постепенно возвращало естественный цвет.

— Хотите ви́ски? — спросил он.

— Чего?

— Ви́ски. Вы же любите ви́ски? Нам обоим бы не помешал сейчас стаканчик. Вы только уберите эту штуку. — Митя покосился на пистолет. — Она, так сказать, не слишком способствует разговору. Да и что вы тут собрались с ней делать?

Митя начал вставать, не переставая говорить.

— Откуда, кстати, у вас такой? С прошлой работы остался? Нет, нет, вы не подумайте, мне просто интересно! Дело в том…

— Сидеть! — крикнул Пётр.

— Да что вы всё — сидеть да сидеть! — Митя встал рядом с диваном. — Я хотел принести нам ви́ски. Хороший ви́ски, двенадцатилетний синглмолт! Вы же любите ви́ски?

— Сядь на диван, мразь!

Пётр взмахнул пистолетом. Митя сощурился.

— Забавная штука, — сказал он. — Никогда таких не видел. Он вообще работает? Заряжен?

— Хочешь проверить?

Митя карикатурно потряс раскрытыми ладонями.

— Всё, всё, простите! Ни малейших сомнений! Весьма внушительный у вас, так сказать, агрегат. А я только на секундочку, принесу нам бутылочку! И мы с вами во всём…

Пётр схватил его за руку. Лицо у Мити искривилось, он издал какой-то шипящий звук, вырвался — халат слетел у него с плеча, — и метнулся к двери в соседнюю комнату.

Пистолет громыхнул. С потолка посыпалась штукатурка. Митя вздрогнул и оцепенел.

— Что же вы наделали! — Он обнял себя за голое плечо так, словно пытался остановить кровотечение из смертельной раны. — Зачем же было…

Он вдруг резко обернулся и с ненавистью уставился на Петра.

— Вот и всё! Скоро сюда приедут! Такой громкий выстрел! О нём наверняка сообщат, и тогда…

— Не надейся, мразь! Знаю я, как наша братия работает!

Пётр ударил его наотмашь по лицу. Митя покачнулся, разинул рот, точно умирающая рыба, и страшно захрипел.

— Приятно тебе, мразь?

Пётр ударил ещё. Митя шарахнулся к стене и сполз на пол. Лицо у него стало пунцовым, из носа потекла кровь. Пётр шагнул к нему, и Митя вздрогнул, панически вскинув руки.

— Нет! Нет! Пожалуйста, не надо! Не бейте! Нет!

Пётр прицелился ему в лицо.

— Надо завязывать с тобой, мразь!

— Нет! — Митя завизжал и прикрылся локтями.

— У тебя есть последний шанс!

Митя посмотрел на Петра влажными глазами. Его лицо заливало кровью. Он вытерся рукавом халата, размазав кровь по щекам. Пётр невольно улыбнулся.

— Взломай этот кристалл! — Пётр показал похожий на личинку камень. — И загрузи призрака в синьку. Как ты это сделал для Лизы.

Митя прикрыл ладонью заляпанный кровью рот.

— Загрузи в синьку! — крикнул Пётр.

Митя сглотнул, протёр подолом халата лицо, однако нос его продолжал кровоточить. Он с хрипом набрал воздуха в грудь и медленно поднялся, прижимаясь к стене спиной, не отводя от Петра взгляда.

— Загрузить в Сень-ши? — выдавил он из себя. — Но как? Что вы имеете в виду?

— Как ты это сделал для Лизы. Чтобы она была там. — Пётр сжал в кулаке кристалл. — Её призрак.

— Боюсь, — пробормотал Митя, — боюсь, это невозможно.

— Чего? — Пётр взмахнул пистолетом. — Какого хера?

— Боюсь, я обманул вас. Никакого призрака в Сень-ши я не загружал. Это попросту невозможно! Позвольте мне умыться, пожалуйста. Я всё расскажу.

— Рассказывай!

— Хорошо, но давайте сядем куда-нибудь. У меня ноги подкашиваются.

Пётр кивнул в сторону стола. Митя натянул халат на голое плечо и медленно, как больной, который едва может согнуть колени, доковылял до ближайшего стула. Пётр сел напротив и положил на стол пистолет.

— Ви́ски? — со всхлипом попросил Митя. — Можете взять сами. Там бутылка в шкафу. Я ничего не…

— Обойдёмся без ви́ски! Я жду!

— Хорошо. — Митя облизал окровавленные губы. — Как я уже сказал, я не загружал призрака. Боюсь, я придумал эту историю. Придумал для вас. Поймите меня правильно, я просто не имею… не имел права рассказывать о реальной ситуации. Причём Лиза на самом деле просила меня о чём-то подобном. Она, так сказать…

Митя снова облизнул губы. Можно было подумать, ему нравится вкус собственной крови.

— К сожалению, её просьбу я осуществить не смог. Ведь это же полнейшая бессмыслица. И к тому же сделать это невозможно чисто технически.

Пётр нахмурился. Митя заговорил быстрее.

— Нет, нет, я что хочу сказать, для человека несведущего, не разбирающегося во всяких тонкостях, история выглядит вполне убедительно, очень убедительно, можно даже сказать, но в техническом плане это совершенно, просто абсолютно невыполнимо. И к тому же бессмысленно.

— Но ведь сеть действительно отключали.

— Да, мы перегружали все сервера. Я действительно не так давно вернулся, страшно устал.

— Так в чём причина?

Митя помялся.

— После последнего, так сказать, обновления некоторый процент людей стал весьма… своеобразно реагировать на некоторые из дыр.

— Это ты смерть называешь своеобразной реакцией?

— Это в очень редких случаях, ничтожный процент. — Митя промокнул разбитые губы рукавом халата. — Но у многих случались приступы. У многих, — громче повторил он, — несмотря на то, что они успешно прошли все тесты. Просто… Мы хотели создать более реальные ощущения. Вы же помните это? «Реальнее, чем сама реальность»!

— Не помню. Продолжай.

— Мы попытались сделать обычное обновление, но, боюсь, что из-за ошибки — не моей, что важно, ошибки! — обновление только ухудшило ситуацию. Опять же, это касалось далеко не всех, и…

— Далеко не всех? — Пётр постучал рукояткой пистолета по столешнице. — Интересная, блядь, арифметика! Ты хоть представляешь, мразь, сколько трупов мы за последние дни собрали?

— Это страшная трагедия! — Митя покачал головой. — Но я тут не причём, я не разработчик. Я, если хотите… Впрочем, неважно. Всё случилось из-за новых дыр, они, скажем так, использовали некоторые особенности нашей проблемной версии. И обновление привело к такому результату. Это всё очень сложно объяснить. Дело в том…

— По-моему, ты несёшь хуйню!

— Нет, нет, нет! — Стул заскрипел, Митя отодвинулся от Петра и потряс руками. — Это правда! Я говорю правду! Мы пытались решить проблему с помощью обычного обновления, но лишь усугубили её. Надо было решать проблему уже иначе, уже, скажем так, радикально. Полный откат на старую версию, понимаете? И чтобы сразу у всех, в один момент. А не когда там кто-то соблаговолит обновиться.

— И для этого перезагружали сервера?

— Да. Вы всё правильно поняли. Это был самый простой способ. Два часа оффлайна — и всё в порядке. Никаких проблем. Если только с какими-то нелегальными, совсем уж нелегальными…

— У Кати был приступ, когда отключилась сеть.

— Тут я не знаю! — Митя судорожно вздохнул. — Возможно, она отреагировала так на отключение интерфейса. Просто нервный срыв. Тут, вы извините, но я…

— Понятно, что она так отреагировала! У неё же просто не должно было быть шунта! Она, блядь, не прошла тесты!

Пётр навёл на Митю пистолет.

— Опять вы про это! Да что же вы! — Слёзы брызнули у Мити из глаз. — Там же ерунда была! Сущая ерунда! Если бы только я знал!

Пётр молчал. Он посмотрел в окно. Над чёрным, точно обведённым тушью горизонтом, поднималось багровое зарево. Рассвет. Усыпанные огнями поганки упрямо тянулись в вышину, где небо было ещё тёмным, как покрытым копотью, и казались совершенно нереальными на фоне грязного города.

— Уходите, пожалуйста! — всхлипнул Митя. — Я вам всё рассказал!

— Нет. — Пётр положил на стол кристалл. — Осталось ещё одно дело. Ты можешь его взломать?

Митя напряжённо уставился на кристалл.

— Взломать? В смысле обойти систему защиты?

— Да.

— Это возможно. Всё зависит от того, как он защищён. Если там биометрия, то будет непросто. Но обычно очень редко используют биометрию. Это ведь как дневник, так сказать, совершенно секретный дневник, но из тех секретов, которыми, тем не менее, всегда приятно поделиться с подружкой. Так что…

— Жест, — сказал Пётр. — Я думаю, там жест.

— Жест, да! — закивал Митя. — Скорее всего, так и есть. Но в таком случае я без проблем подберу пароль, там даже сложный подбор делать не придётся. Просто понимаете, есть набор стандартных…

— Мне неинтересно! Делай.

— Хорошо. Что ж… — Митя расправил плечи и шумно вздохнул. — В таком случае нам надо будет пройти ко мне в кабинет. Умыться, я так понимаю, вы мне по-прежнему не дадите?

Пётр не ответил.

— Что ж… — Митя обиженно насупился, как ребёнок. — Тогда умоюсь пото́м, — и повторил тише: — Пото́м.

## 35

Митя сидел, сгорбившись, перед терминалом и нажимал трясущимися пальцами на ритмично пощёлкивающие кнопки. Он постоянно ругался — неслышно, одними губами, — и раздражённо бил по заедающему «Delete», стирая только что написанные команды. Рядом с клавиатурой валялись знакомые круглые очки.

— В глазах всё плывёт, — пожаловался Митя и посмотрел на Петра так, словно тот был в силах это исправить. — Всё как в тумане. Я никак не могу…

Он вытер рукавом лицо. Нос продолжал кровоточить. Кровь, неправдоподобно тёмная, как мазут, стекала у него по подбородку. Пётр стоял рядом и целился в него из пистолета, правда, руки у него дрожали не меньше, и короткий зазубренный ствол гулял из стороны в сторону.

— Долго ещё? — спросил Пётр.

Он моргнул. Казалось, его подводят глаза, все цвета вокруг плавно смещаются в другой спектр, и комнату, несмотря на яркий свет, постепенно захватывает темнота.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал Митя. — Почти всё. Здесь защита обычным жестом, так что…

Он не договорил и уставился на расплывающуюся по кнопке «Delete» капельку тёмной крови. Кровь сворачивалась у него на глазах. Митя коснулся носа и с ужасом посмотрел на окровавленную руку. Рука у него тряслась, как у старика.

— Вот! — Пётр подкинул ему коробку с одноразовыми салфетками с другого конца стола.

Митя схватил салфетку, прикрыл ей кровоточащий нос и продолжил печатать одной рукой. «Delete». Несколько других отрывистых нажатий. Снова «Delete». Скоро вся клавиатура была в крови.

— Почти готово. Ещё совсем чуть-чуть.

Салфетка потемнела от крови. Митя бросил её на стол и вытащил другую.

— Чего ты вообще делаешь?

— Это такой скрипт. Банальный, так сказать, подбор вариантов. Мы запустим его, пару секунд, и кристалл будет открыт.

— И как проверить, что кристалл открыт?

— Как? Мой шунт не работает, ваш тоже. Я даже не знаю, как проверить это сейчас. Эти штуки — они же такие, не для людей, вроде нас с вами. Но можете мне поверить, я…

— Поверить? — хмыкнул Пётр. — Да, конечно! Разбежался, блядь!

Пётр качнул головой.

— Есть же шлем! Дзынь!

— Шлем?

Рука Мити зависла над клавиатурой.

— Блядь! Надо было взять дзынь!

— Но что… что вы… — пробормотал Митя.

— Заткнись! — крикнул Пётр.

Вторая пропитавшаяся кровью салфетка упала на стол. Митя теперь набирал код двумя руками. Халат его снова распахнулся, обнажив лоснящееся от пота тело.

— Всё! — гордо объявил Митя, клацнув по последней кнопке. — Осталось только запустить.

Он нажал ещё несколько кнопок. Панелька, на которой лежал кристалл, ярко засветилась и тут же погасла.

— И чего? — Пётр уставился на кристалл.

— Всё готово. Никакого пароля там больше нет. Вернее, он авторизует любой жест, можете просто рукой помахать.

Митя аккуратно поднял кристалл с панельки.

— Что теперь? — жалобно спросил он и посмотрел на Петра покрасневшими глазами.

Его разбитые губы опухли и стали пунцовыми. Он едва шевелил ими, когда говорил.

— А эта херня твоя как работает? — Пётр показал на разбитые очки.

— О чём вы? Я…

— Не выёбывайся! — Пётр взмахнул пистолетом, но вдруг успокоился, глубоко вздохнул — в глазах на секунду потемнело — и уставился на очки. — Это ведь тоже дзынь?

— Что?

— Включи их!

Митя расправил трясущими пальцами дужки очков. Надел.

— Дзынь! — усмехнулся Пётр. — Как мой дзынь!

— Включил. Но я, признаться, не понимаю, чего вы хотите добиться. Они же на самом деле не рассчитаны на…

— Дай сюда!

Пётр сорвал очки у Мити с лица, нацепил, чуть не отломав дужки, и — покачнулся. На секунду комнату залила знакомая электронная синева — и тут же потускнела, выцвела. Пётр вытащил из кармана кристалл.

Ничего.

— А этот кристалл, — осторожно начал Митя, — принадлежал Кате?

— Тебе-то какая разница? — огрызнулся Пётр.

— Наверное, никакой. Но что вы в нём хотите увидеть? Скорее всего…

— Что скорее всего?

Пётр с сомнением покосился на Митю. На секунду всё вокруг вновь задёрнуло синевой, а у дальней стены появилась девушка в чёрном пальто, которая стояла в странной позе, приподняв над головой руку, изображая па из старомодного танца. Но пото́м изображение замерцало и погасло.

Пётр снял очки и бросил их на стол.

— А ведь ты, — проговорил он, — уже видел этот кристалл раньше?

— Нет! — Митя сдвинул брови. — С чего вы решили?

— Откуда у Кати вообще взялся кристалл? Они же стоят, как путёвка из этого ада!

— Слушайте, да с чего вы решили, что я это знаю? — Митя вытащил из коробки ещё одну салфетку и провёл ей по распухшим губам. — Мало ли там что! Сколько они там стоят, или не стоят. Они продаются. Можно купить и…

Пётр пнул кресло, и Митя, охнув, повалился на пол.

— Это же ты ей всучил, мразь! — заорал Пётр.

— Нет, пожалуйста! Нет!

Митя вылез из-под перевернувшегося кресла и пополз, как червяк, к двери.

— Стоять! — рявкнул Пётр и навёл на него пистолет.

— Пожалуйста, не надо! Простите! Я не хотел…

Митя скорчился на полу, зажмурился и втянул голову в плечи.

— Чего ты не хотел?! — проревел Пётр.

Митя захныкал в ответ.

— Блядь!

Пётр столкнул со стола терминал, и тот с дребезгом грохнулся об пол. Крышка погнулась и слетела. Из корпуса, точно чудовищные электронные внутренности, вывалились моток перетянутых жгутами проводов и обломок тёмно-зелёного текстолита.

Митя взвыл.

— Ты ведь тогда скопировал его, да?! А мне наплёл хуйни! Это же он там записан?! Тот самый призрак? Лизы?

— Нет! — всхлипнул Митя, извиваясь на полу. — Простите меня!

— Встань!

Пётр толкнул его ногой.

— Вставай на хер!

— Нет! Не на…

— Вставай!

Пётр снова его пнул. Митя подчинился. Он сел на колени, поправил забрызганный кровью халат, вытер рукавом стекающую по губам кровь и, боязливо косясь на Петра, поднялся на ноги.

— Я весь в крови! — пробормотал он. — Простите, я… Она сама просила, понимаете? Я просто, просто в ответ на её просьбу, вы понимаете? Она так хотела получить этого призрака, а я… я сразу тогда увидел, что могу снять полный дамп, это было несложно, и я же так, на всякий случай, чтобы посмотреть, чтобы послайсить. Но пото́м пришла она! И она не просто хотела… она хотела своего призрака. Своего собственного, как у Лизы. Понимаете? Она хотела… почему-то хотела создать его на основе того, что был у Лизы. Вы понимаете? Лиза украла её внешность, а теперь она — её призрака. Как будто в этом…

Митя смотрел на Петра пустым отрешённым взглядом.

— Ты её трахал?! — крикнул Пётр.

— Кого? — Митя заморгал. — Лизу?

— Катю!

Митя всхлипнул и закрыл глаза.

— Вы меня убьёте?

Рука у Петра дрогнула. Он опустил пистолет, но тут же вскинул его опять. Митя прижался к стене.

— Я… — начал Пётр.

Он покачнулся. Темнота окружала его, просачиваясь сквозь стены.

— Ви́ски… — пробормотал Пётр. — Ты говорил, у тебя есть ви́ски?

— Да, да, конечно! — обрадовался Митя. — Давайте просто выпьем ви́ски. Просто выпьем. Выпить.

Губы у Мити дрожали.

— Это как раз то, что нам нужно сейчас сделать. Успокоиться, выпить. И тогда всё… Уверен, мы во всём…

— Ви́ски!

— Да, да! Это здесь, в шкафу!

Митя показал рукой за спину Петра, хотя там была лишь темнота.

— Принеси!

— Стаканы, правда, на кухне.

— На хуй стаканы!

Митя медленно, прихрамывая то на одну ногу, то на другую, подошёл к шкафу с дверцей из тёмного стекла. Перед шкафом он остановился и посмотрел на Петра. Тот качнул пистолетом — открывай.

— Но всё-таки, — заговорил Митя, — почему вы хотели загрузить призрака? Ведь это же бессмысленно, даже если бы было возможно. Призрак — это просто программа, способная к самообучению и…

— Какая, на хуй, разница — программа или не программа! Она в это верила и…

— Кто? Лиза?

— Лиза, да. И не только она. Мне кажется, не только. Она верила в это, и я…

Пётр на секунду прикрыл глаза, но тут же дёрнулся и прицелился Мите в голову.

— Ви́ски, твою мать! Где бутылка?

Митя кивнул и открыл дверцу шкафа. Глаза у Петра закрывались сами собой. Он заметил на полке высокую фигурную бутылку с цветной этикеткой. И что-то ещё.

— Если бы действительно можно было сделать цифровую копию человека и куда-нибудь её загрузить… — Митя схватил бутылку за горлышко окровавленной рукой. — Но, к сожалению, так мы с вами не сбежим от реальности. Реальность, она…

— На хуй такую реальность! — крикнул Пётр.

Митя вдруг охнул, бутылка выскользнула у него из руки, грохнулась об пол, но не разбилась, а покатилась, поблёскивая янтарём, к ногам Петра. Пётр невольно скосил на неё взгляд. Тут же раздался ещё один хлопок, и живот Петра прошила стальная нить. Он пошатнулся и упал на пол.

На рубашке расплылось кровавое пятно.

Митя шагнул к нему, сжимая в руке маленький, точно игрушечный, пистолет.

— Так кто тут мра…

Пётр выстрелил.

На мгновение голову Мите затянул кровавый туман. Пуля снесла ему челюсть и вышла через затылок, забрызгав кровавой кашей шкаф. Митя издал булькающий звук и грохнулся на пол, ударившись о стеклянную дверцу шкафа тем, что осталось от его головы.

— Кто тут мразь… — пробормотал Пётр и прижал руку к животу. — Ты — мразь!

Он застонал. Отбросил ненужный теперь пистолет. Наклонился вперёд. Не отнимая руки от живота, стал — через силу — подниматься на ноги. Раскалённая кровь била из живота сквозь пальцы. Пётр выпрямился и покачнулся, как пьяный. Медленно, шаг за шагом, пошёл к трупу. Всё вокруг уже застилала темнота. Оставалась лишь тонкая полоса света между ним и Митей.

Пётр остановился рядом с бутылкой ви́ски, попытался поднять, но понял, что не сможет наклониться.

— Даже не выпить! — вздохнул он.

Пётр сделал ещё несколько шагов. Под ногами хрустели обломки зубов. Он подошёл к трупу. Изуродованная голова Мити сама свесилась вниз. Пётр откинул её назад, ухватив за редкие волосы на затылке, и заглянул Мите в лицо. В глазах Мити лопнули все сосуды. Он смотрел на Петра кровавым и бессмысленным взглядом, как дохлая рыба. Красная скользкая кожа беспомощно свисала с лица, едва держась на костях. Из разорванного рта торчал обрубок языка.

— Мудила! — пробормотал Пётр.

Он отпустил голову, и та вновь упала на грудь.

Пётр заковылял к выходу из комнаты, но, стоило ему сделать пару шагов, как он взвыл от боли.

Пётр осел на пол и привалился спиной к стене.

Комнату пронизывала холодная темнота. Последние пятна света тускнели и таяли. Труп Мити завалился на бок и соскользнул во тьму.

— Вот мудила! — повторил Пётр и усмехнулся.

Он посмотрел на кровь — чёрную, как мазут, — которая стекала по его пальцам.

— Ну и ладно! — проговорил Пётр. — Так даже лучше…

Он закашлялся.

— Главное, побыстрее…

Тут он вздрогнул, вспомнив о чём, и полез в карман. Через секунду кристалл лежал у него на ладони.

## 36

Боль внезапно отпустила, а в темноте — как волны от солнечного прилива — прорезались широкие яркие лучи. Кристалл теперь казался Петру не окаменевшей личинкой, а прекрасным алмазом, в котором, как биение крохотного сердца, пульсировал живой свет.

Пётр ничего не чувствовал, словно покинул собственное тело и плыл в ярких лучах навстречу гнездившейся где-то вдалеке темноте. Он вдруг подумал, что оказался внутри рекламной постановки, как по минбану, когда тёплые волны призывного света приносят в серую комнату крепкий пивной напиток в цветастой банке или пакетированную пищевую кислоту. Пётр решил, что кристалл исчез у него из руки. Он крепко сжал ладонь, и камень тут же возник снова, только вместо искорки света внутри него появилась, подобного врождённому изъяну, песчинка темноты.

На секунду чувства вернулись. В животе растекался расплавленный свинец, пот застилал глаза. Пётр смахнул пот и вновь присмотрелся к кристаллу.

Что-то происходило. Пётр, скорее, чувствовал, чем видел это — по интенсивности света, который теперь уже не манил, а пытался вытолкнуть его наружу, обратно в наполненную болью комнату. Через мгновение всё исчезло. Свет сменила темнота, в которой неторопливо проявились белые стены, окно с видом на радиоактивный рассвет, разбитый терминал на полу.

В нос Петру ударил резкий металлический запах. Он сидел в луже густеющей крови. Кристалл выпал у него из пальцев.

Пётр по-прежнему не мог пошевелиться.

Комната чем-то отличалась от той, в которой он до этого находился. Освещение было другое. Всё вокруг затягивала синева.

Пётр улыбнулся.

Он даже не удивился, когда перед ним появилась Катя.

Она вышла из яркого пучка света и какое-то мгновение ещё сохраняла судорожную бесплотность духа — комнатные лампы просвечивали сквозь неё, а лицо её застилало туманом, как изображение не в фокусе. Но пото́м она окончательно воплотилась. Её пальтишко вздрогнуло, как от ветра, и прилипло к бёдрам от статического электричества. Она посмотрела на Петра и убрала прядь чёрных волос с лица. Запястье её руки туго перетягивал бинт.

Катя подошла к Петру и улыбнулась.

— Здравствуй, милый! — сказала она.

— Ты… — выдавил из себя Пётр. — Кто ты? Ты — она? Ты — Лиза или Катя?

— Так ли уж это важно?

Она коснулась его щеки, и Пётр почувствовал холод, исходящий от её пальцев.

— Важно. Это важно. Ведь ты…

— Я не то и не другое, милый! И в то же время я всё, что ты захочешь! Я — Катя, — она смотрела на него горящими тёмными глазами, — и Лиза тоже. Раньше моей Пан-Йон была только Лиза, но пото́м они обе объединились во мне.

— Боже! — пробормотал Пётр. — Она что, и правда создала своего призрака на основе…

— Я — всё, что ты захочешь! Я появилась недавно и давно. У меня миллионы лиц и…

— Одно лицо, — в ужасе сказал Пётр.

— Да.

— Какой кошмар!

Пётр затрясся.

— Почему?

— Ты, — проговорил Пётр, — настоящая ты, не успела мне что-то сказать. Но ты — не она. Ты не знаешь.

— Знаю. — Она заглянула ему в глаза. — Конечно же, я знаю.

Она наклонилась к нему и скользнула языком по его губам.

— Ты и сам это знаешь.

Она присела рядом с ним на колени и жадно впилась в его губы. Пётр уголком глаза заметил, как под потолком, на границе его периферийного зрения, загорелся красный огонёк.

— Чего это?

Пётр отодвинулся от неё, и она печально улыбнулась — незнакомой, чужой улыбкой.

— Режим паники. Теперь маленький подарочек у тебя в голове работает. Боюсь, правда, они не успеют вовремя. Если вообще приедут. Но ты же сам знаешь, как это бывает, да?

— Знаю, — подтвердил Пётр.

— У нас совсем немного времени!

Она прильнула к Петру и просунула язык между его губами.

— Нет!

Пётр оттолкнул её. Она тут же распрямилась и сделала несколько шагов назад, словно все её предыдущие движения стали проигрываться в обратном порядке.

— Какой в этом смысл? Ты же просто иллюзия, призрак…

— И что? — Она пожала плечами. — Разве ты не этого хотел? Зачастую иллюзия куда лучше, чем реальность, ведь так?

Пётр закашлялся, выхаркивая кровь.

— Я тебя пустила к себе. Тебе не потребовался магический жест. Я сама тебя пустила.

— Потому что тебя взломали! — прохрипел Пётр.

— Никто меня не взламывал. Я сама тебя пустила. Я знала, что это ты.

— Да какая разница…

Пётр снова зашёлся в раздирающем лёгкие кашле. Красный огонёк под потолком суматошно замигал — точно сигнал умирающей батарейки у пинга.

— Милый!

Она улыбнулась, и Пётр на секунду представил, что щеки её лопнули и расползлись, обнажив ряды ровных, неестественно-белых зубов.

— Милый, не надо об этом сейчас! У нас осталось так мало времени! Самое главное, что мы вместе!

В уши Петру ударил нервно нарастающий свист. Красный огонёк истерично бился под потолком.

— Не обращай на это внимания!

Она присела с ним рядом, в лужу крови, и зажала ладонями его уши.

— Лучше поцелуй меня!

Пётр почувствовал, как её липкий язык скользнул по его губам. Он попытался встать. Его ноги заскользили в крови.

## 37

Что-то заставляло его дышать, с силой, под огромным напором, закачивая в лёгкие воздух. Боль была чудовищная, но Пётр не мог даже закричать.

Он ничего не видел.

Удар. Снова удар.

Он лежал на чём-то жёстком, вроде стола для трупов, крепко прихваченный к нему верёвками или ремнём. Откуда-то снизу, из скрипящих внутренностей захватившего его механизма, доносились сильные размашистые удары. Как будто машина влетала в рытвины на асфальте.

Машина. Фургон.

Открыть глаза Пётр не мог — веки словно слиплись от запёкшейся крови.

Он слышал голоса.

— Откачали?

— А толку? Переливание нужно.

— Было бы что переливать.

Голоса отдалялись.

— …мутное дело. Огнестрел…

— А чего…

— Да ты скинь его на…

## 38

Петра окружала темнота, которая с каждой секундой становилась всё плотнее и гуще — так, что уже не получалось вздохнуть. Он не чувствовал ничего, кроме боли, судорожными волнами расходящейся по телу. Вдруг впереди прорезался свет — своды тьмы дали течь, — и перед ним появилась человеческая фигура. Пётр потянулся к ней, не чувствуя ни рук, ни ног — поплыл в безвоздушном пространстве к свету.

К нему шла навстречу невысокая девушка с развевающимися чёрными волосами. Руки она держала перед собой, скрестив так, словно творила заклинание. Её открытые запястья играли всеми цветами радуги. Теперь всё вокруг заливало живым искрящимся светом.

Боль прошла.

Пётр узнал её. Она остановилась, откинула прядь волос со лба. Опустила сверкающие руки. И тут по одному из её запястий потекла кровь — густая, как патока, и чёрная, как мазут. Кровь просачивалась сквозь кожу, пожирая свет. Лицо девушки страшно исказилось. На коже вспухли уродливые волдыри, щёки лопнули, обнажив зубы. Пётр хотел закричать, но не смог. Воздуха в лёгких не хватало.

В этот момент где-то над головой раздался резкий удар, как от захлопнутой с размаху двери, и на Петра обрушилась темнота.

## 39

Много шума. Крики, плач, резкие хлопки дверей. Колёса катят по каменному полу.

Пётр разомкнул веки. В глаза ударил свет.

— Оклемался! — послышался чей-то голос.

Каталка остановилась. Над ним склонилась женщина с расплывающимся лицом. На её коже вздувались и лопались огромные волдыри.

— Ты держись! — сказала она. — Глядишь, и выкарабкаешься! Главное, что б очередь до тебя дошла!

Она сжала его запястье.

— Ладно. Я — всё! Остальные ждут.

— Почему? — прохрипел Пётр.

— Что почему?

Зрение постепенно восстанавливалось. Лицо женщины больше не напоминало уродливое пятно. Он видел её глаза, нос, губы…

— Эй! — Она легонько потрясла его за плечо. — Что почему?

— Почему забрали меня? — Каждое слово обжигало гортань. — Почему ко мне приехали, а не…

— Штучка твоя сработала, — улыбнулась женщина. — И центр, чё ты хочешь! Это тебе не хухры-мухры! Но ведь сам ты не оттуда, да?

— Но как вы… Где вы меня…

— Где тебя подобрали? — догадалась женщина. — Так, где упал, там и подобрали. В коридоре какой-то крутой высотки ты валялся. Как она там называется…

— В коридоре?

— Да.

— Я… — Пётр сглотнул. — Я этого не помню.

— Удивительно, милок, что ты вообще хоть что-то помнишь! Ладно! Мне пора!

Она уже отвернулась, соскользнула в слепое пятно, но вдруг появилась снова и наклонилась к Петру. Подняла руку с вытянутым указательным пальцем и ткнула себя в висок — так, словно изображала самоубийцу.

— Кстати, эту штучку у тебя в голове придётся отключать. Но ты не серчай! Там проблемы кое-какие. Тебе сейчас об этом лучше не думать.

— А с сетью… — пробормотал Пётр, — чего с сетью? Она…

Кто-то закричал. Женщина исчезла. Тела Пётр не чувствовал — как будто у него и не было больше тела.

Он лежал в коридоре. Что-то происходило. Он не мог понять, что. По коридору проносились люди — в медицинских халатах или в грязной уличной одежде. Все прятали лица, все боялись смотреть по сторонам.

Кругом, мёртвые или живые, валялись тела.

— А с сетью, — повторил Пётр, как бы спрашивая у кого-то, хотя никто на него не смотрел, — чего с сетью?

Глаза жгло потолочным светом. Пётр повернул голову. Жилы на шее едва не лопнули от боли.

У противоположной стены стояла каталка с накрытым простынёй телом. На белом покрывале проступали пятна крови. Одна рука с тонкой бледной кистью выпросталась и свисала до пола.

Пётр лежал и смотрел на труп. По стене над каталкой промелькнуло непонятное синее пятно.

Шум в коридоре затих, потускнел свет. Труп на тележке вздрогнул, как от электрического разряда. А пото́м ещё раз. А пото́м ещё раз. Словно кто-то пытался оживить мертвеца электрошоком.

— Нет! — прошептал Пётр. — Не надо!

Свет вокруг гас. К Петру подкрадывалась темнота.

— Катя! — выкрикнул он и — ужаснулся.

На каталке лежала Катя. Он был в этом уверен. Он узнал её, несмотря на простыню. Режим паники сработал, медики вломились в его насквозь промёрзшую квартиру, зашли в комнату, где выступил иней на покрытой иероглифами стене, но было уже поздно, слишком поздно.

Тело опять вздрогнуло.

— Прости меня! — простонал Пётр. — За Лизу! И за всё… Прости! Но только… Только не вставай!

Труп на несколько секунд затих, точно прислушавшись, а затем медленно и ровно, как приведённый в действие механизм, стал подниматься.

Простыня упала с лица.