# Одинокий рыцарь [Рассказ]

Роман Валерьевич Злотников

# Роман Злотников. Одинокий рыцарь

## 1

ОГОНЬ! Жар, проникающий не просто в плоть, а в самую сердцевину костей и глубже, туда, где уже, кажется, нет никакой плоти. И нечему гореть. Но и это ничто тоже горит и корчится в этом всепроникающем и очищающем пламени. Очищающем от всего – от горечи поражения, от грехов, от бренных мыслей и забот, еще так недавно казавшихся важными и нужными, от самой жизни… но только не от боли. Боль была, как и при любом аутодафе, непременной спутницей огня. Боль корчила и выворачивала еще сильнее, чем огонь. Потому что тот нес в себе хотя бы очищающее начало, а боль просто тупо грызла и грызла каждую клеточку измученного тела… И ее еще только предстояло сделать очищающей и возрождающей. Если найти в себе для этого силы…

Когда Всеслав вынырнул из омута небытия, он еще некоторое время лежал, не шевелясь и не открывая глаз. Он проиграл… И не имело никакого значения, что он и не мог выиграть. Ибо Враг был слишком силен. И даже лучший из них не смог бы победить его. Он – проиграл! И горечь этого поражения останется теперь с ним навсегда. И только от него, от Всеслава, зависело теперь, чем она станет для него – всего лишь болью, выгрызающей его изнутри, лишающей сил, застилающей мутной пеленой взгляд, или… той же болью, но заставляющей с еще большей яростью истязать свое тело, свой разум и свою душу в попытке стать еще сильнее, еще крепче, еще выносливее, чтобы следующая схватка обошлась бы Врагу гораздо дороже. Если Господь пошлет ему новую встречу с ним. Вернее, когда Господь пошлет ему новую встречу…

Всеслав медленно приподнял веки. Прямо в глаза ему рухнула синь небес. Яркая и, как это было сказано у поэта, сосущая… Он чуть повернул голову. Похоже, он врезался в этот мир как яркий болид. Всеслав лежал на дне воронки глубиной метров в сорок и диаметром не менее шестидесяти. Лес за пределами земляного вала, был повален еще метров на сто. И сильно обгорел. Ощущения огня и жара были вызваны не столько завершающим ударом Врага, сколько этим… А впрочем, какая разница. Он давно уже собирался испросить у Собора права на очищение огнем, а получается, получил его без испрашивания. Прямо здесь. Конечно, совершаемое по установленным канонам и с поддержкой молящихся братьев аутодафе дает больше шансов возродиться к жизни, но с тем, что он претерпел, разница не слишком большая… Огонь – он и есть огонь. Огонь фальши не терпит. И если твоя пожранная им плоть возродилась на твоих костях, значит, Господь еще не готов принять твою очищенную душу. Ибо уготовил тебе в этом мире новые испытания…

Всеслав медленно сел и поднес к глазам свою обугленную руку. Да уж, если он весь выглядит так… Кажется, это называется ожогом первой степени. Причем ста процентов поверхности тела. А что творится внутри… Он судорожно вздохнул, и легкие буквально взорвались дикой, острой болью. Нет, лучше пока не дышать… да и вообще не покидать эту воронку. Всеслав попытался улыбнуться, но сгоревшие губы не выдержали и лопнули. По подбородку потекла липкая сукровица…

Из воронки он выбрался только на следующий день. Когда тело немного поджило и посреди одного сплошного ожога, уже слегка подсохшего и кое-где даже покрывшегося струпьями, начали появляться пока лишь только намеки на новую, еще очень тонкую и нежную кожицу.

Первые метров двадцать дались ему достаточно легко (конечно, насколько слово «легко» могло быть применимо в его состоянии). Ибо он прошел их по спекшейся, стекловидной поверхности, в которую превратилась почва после удара. Да уж, удар был неслабым. Страшно было представить, что было бы с этим лесом, если бы энергия удара не саккумулировалась бы своей большей частью внутри тела Всеслава, а оказалась бы вся выброшена в этот мир. Сорокаметровой воронкой дело бы не ограничилось, а лес бы оказался повален на десятки километров в окружности. Да еще скорее всего начался бы жуткий лесной пожар, а не этот легкий пал…

Выбравшись из воронки, Всеслав присел на гребень земляного вала, слегка морщась оттого, что мелкие крупинки почвы больно впиваются в его ожоги, от которых при движении отвалились все засохшие струпья. На самом деле это была не боль, а так, легкое неудобство. Хотя обычный человек, испытывая ее, наверное, орал бы и матерился, а спустя пару минут вообще потерял бы сознание. Но он не был обычным человеком…

Отчего-то всплыло в памяти, что боевые киберы Республики Эхиат, Содружества и Соединенных миров, когда-то создаваемые с отчаянной и страстной надеждой сотворить нечто способное противостоять хотя бы Воинам, были в состоянии отключать излишне сильные болевые ощущения. Скажем, от оторванной руки или ноги… Всеслав улыбнулся. Глупцы. Разве можно, впихивая в человеческое тело сонмы технологических устройств и этим лишь коверкая его, создать кого-то, способного противостоять тем, чья сила в воле, духе и вере. Человеческое тело само по себе уникальный инструмент, позволяющий сотворять с собой и миром все, что доступно разуму человека и воле Его. Нужно только уметь его соответствующим образом настроить, привести в верное соотношение с духом и волей. И тогда не требуется ничего иного… Но те цивилизации, что пошли технологическим путем, наоборот, делали все, чтобы затруднить своим гражданам даже саму возможность подобной настройки. Избавляя их от холода, жары, жажды, страха, боли, то есть от всего того, что можно было бы использовать как камертоны, как… опоры, как рычаги, как раз и помогающие осуществить эту настройку. И превращая такой уникальный инструмент, как человеческое тело, всего лишь в жалкую машинку по подержанию более-менее бесперебойного функционирования крайне ограниченного и тупого сознания, замусоренного оборванными кусочками кусочков, оставшихся от обрывков, оторванных от обломков Великого целого. Ибо технологическая цивилизация способна не только развиваться, совершенствовать свои технологии, но и просто существовать, лишь дробя это самое целое, разделяя его на кусочки, частички, атомы. И, раздуваясь от гордости, все глубже, как это говорится, проникать в тайны органа, клетки, молекулы. Но не замечая при этом, что все более безвозвратно теряет возможность когда-нибудь суметь объять целое… И потому умеет поддерживать лишь такой, дробный тип сознания.

Причем эта машинка оказывается крайне убогой, способной без поддержки технологий существовать не во всей огромной Вселенной, созданной волей Отца всего сущего, а лишь в крайне узком диапазоне высот, давлений и температур, каковые требовалось воссоздавать везде, где бы ни появлялось это примитивное ограниченное существо, воспроизводимое все новыми и новыми технологическими цивилизациями. Впрочем, и они когда-то шли этим путем…

И тут Всеслав услышал соловья. Вообще-то он уже давно слышал этот мир. Но не ушами. И вот теперь тонкие барабанные перепонки наконец обрели необходимую целостность и упругость, добавив восприятию этого мира еще толику восхитительного разнообразия. И полноты… Всеслав улыбнулся. Этот мир ему нравился. А присутствие соловья доказывало, что в нем живут люди. Соловьи существуют только там, где живут люди. Это незыблемый закон мироздания…

## 2

– Чумной… чумной!

Дети, игравшие на околице деревни, завидя его, бросились по грязной улице, оглушительно вопя. Всеслав остановился. Негоже было входить в деревню, сопровождаемым такой нелестной характеристикой. В этом случае взрослые обитатели сего населенного пункта вполне могли попытаться его прикончить, прежде чем им пришло бы в голову разобраться, насколько верным является это утверждение…

Взрослые появились на околице спустя минут десять. Полностью подтверждая его предположения. Поскольку все они были мужчинами, и каждый был вооружен вилами, оглоблей или дубьем.

Всеслав мог бы попытаться улыбнуться, но его губы все еще не восстановились в достаточной степени, чтобы исключить риск, что они могут опять лопнуть. А созерцание существа, обнажающего в улыбке зубы сквозь распавшуюся на кусочки верхнюю губу, никак не способствует установлению взаимопонимания…

– Ну ты, чумной… – недобро начал дюжий чернявый мужик, нервно сжимающий в своих лопатообразных лапищах черенок огромных, как раз по нему, вил. – Шел бы ты отсюда… Пока не прибили.

Всеслав вслушался в незнакомый язык. Тот был звонким, почти без шипящих, зато с явно различимыми отличиями по тону. С пониманием у него проблем не было. Все, кто шел Путем воли, духа и веры, на определенном этапе обучались слышать не звуки, а смыслы сказанного. И тогда мир наполнялся сонмом речей, извлекаемых не только языком и гортанью, но и… треском погремушки на хвосте, жужжанием крылышек, фигурами танца над цветком, свистом вздыбленных перьев, испускаемыми флюидами, либо зашифрованных в частоте радио– и рентгеновских лучей, а также во многом, многом другом… Но вот так сразу воспроизвести звуки незнакомой речи, да еще в его нынешнем состоянии, было еще той задачей.

– Тебя что, подогнать? – вновь подал голос дюжий и угрожающе взмахнул вилами.

Всеслав вздохнул. Да, самое время вступать в диалог, но как же тяжело, что он, в нынешнем состоянии, не обладает и тысячной долей своих обычных возможностей… Впрочем, Господь ВСЕГДА посылает нам испытания по нашим силам. И только ты сам виноват, если не сумел их преодолеть. Значит, где-то поленился, недостарался, недопонял, чего-то недоучил, кого-то недооценил…

– Я… не чумной.

Слова дались ему нелегко. Что, впрочем, при его нынешнем внешнем виде должно было быть вполне объяснимым.

– Поговори еще! – прорычал дюжий и вновь угрожающе махнул вилами.

– Не чумной… Огонь. Пожар.

Последние два слова были новыми, еще им не слышанными, но он сумел сконструировать их возможное звучание, исходя из нащупанных им правил соотношения уже слышанных слов и уловленных смыслов.

– А ведь и правда, Убол… Помнишь, той неделей, когда тушили Баглодов овин, Игай сильно руки пожег. Так у него, ежели тряпицы размотать, так все так же…

– Поговори еще! – вновь рыкнул дюжий, но уже на встрявшего и гораздо менее грозно. А затем всмотрелся в лицо Всеслава. После чего опустил вилы остриями вниз, воткнул их в землю и оперся локтем на черенок. – Огонь, говоришь? И где ты такой огонь нашел-то?

Всеслав махнул рукой назад.

– Там. Шел. Лес. Потом – бах! И все гореть. Больно, – закончил он, чуть добавив в голос жалостливых ноток. Обычный человек боится боли. Он бежит от нее, даже не подозревая, что боль – это важнейший ресурс, немыслимая драгоценность, урановая руда истинного человека. Лишь боль дает возможность воспитать, выковать в себе две благодати, позволяющие сформировать и отшлифовать множество важнейших граней духа человеческого, а именно: смирение и терпение. И закалить волю. А без них истинный человек вообще невозможен…

Крестьяне переглянулись. В деревне все слышали, как третьего дня где-то на востоке сильно грохнуло. А затем оттуда сильно тянуло гарью. Так сильно, что староста даже велел наполнить водой все свободные бадьи и бочки и выставить пожарную стражу.

– Зовут-то тебя как? – уже почти добродушно спросил дюжий.

– Всеслав.

– Всеслав? – удивленно повторил мужик, удивляясь даже не столько звукам незнакомого имени, сколько тому, что сам сумел произнести его верно и точно с первого раза. Он даже не подозревал, что Всеслав одновременно со звуками собственного имени послал ему и его смысл. Поэтому у дюжего не было ни малейшего шанса произнести его неверно. Он ведь действительно узнал, кто такой Всеслав на самом деле. Ну, в той мере, в которой был способен узнать и понять.

– Чужак! – несколько настороженно произнес кто-то за спиной дюжего. Но тот не обратил на этот возглас никакого внимания.

– Меня зовут Убол, Всеслав, – негромко произнес он и решительным жестом протянул ему руку. – Буду рад видеть тебя своим гостем.

Народ замер. Вот так, с бухты-барахты, зазывать в гости чужака было в этой деревне отнюдь не в обычае. Максимум, на что мог рассчитывать усталый путник, это дозволение провести ночь в заброшенном покосившимся овине, что стоял сразу за околицей. А что – трактиров у них нет и отродясь не бывало, а в избах и самим тесновато. Ну, может, если кто из путников слишком стар либо, наоборот, ребенок, вынесет какая сердобольная селянка краюху хлеба и кружку молока. И все… Но спорить с Уболом никто не решился. Как-никак самый сильный мужик в деревне.

Так что когда Всеслав протянул руку и слегка сжал в своей, еще сочащейся сукровицей ладони протянутую ему ладонь Убола, этот символический жест состоявшегося контакта людей двух миров был встречен полным молчанием. Крайне неодобрительным молчанием, кстати…

## 3

– А потом они сказали, что никакого Господа нашего Светозарного нет. И это все обман и это… как его… суетверие. Во! Суетверие, значить. А потому церкву закроють. А заместо нее будет этот… как его… Храм наук и искусства… А батюшку увели в Грыран. Чтобы, значить, судить его там по всей строгости… А за что судить? Батюшка у нас был добрый. И грехи отпускал. И требы служил. И ежели исповедать кого, так он завсегда и в дождь, и в снег…

Всеслав лежал в сене и лишь самым краешком сознания впитывал все, что говорил ему старик, сидящий на доске в передней части телеги. Остальная часть его сознания была занята другим…

Он прожил в этой деревне почти две недели. В семье Убола, занимавшего большую хату у околицы деревни, противоположной той, где Всеслав появился, было шестнадцать человек. Сам Убол. Его жена Играя, все еще статная и крепкая, несмотря на двенадцать рожденных детей, десять из которых выжили. Эти самые десять детей: от старшей, восемнадцатилетней Ирги, пошедшей в мать статью и красотой и сейчас являющейся предметом воздыхания всех деревенских парней, и до младшего Гая, весело пускающего слюни в своей деревянной колыбели. А также его отец, мать, дед, все еще крепкий восьмидесятилетний старик, тянущий нелегкую крестьянскую долю наравне со своим сыном и внуком, и мать Играи. В отличие от своего ровесника деда Убола (Убол был в семье старшим, первенцем, в отличие от Играи, бывшей в своей семье последкой) мать Играи была уже совсем дряхлой, способной только сидеть на завалинке, греясь на ласковом весеннем солнышке и ворчать на внучат, возящихся во дворе.

И несмотря на то, что с деньгами у Убола всегда было неважно, Всеслав знал, что это богатая семья. Богатая дружбой, любовью и возможностями взрослых умножать эти богатства, собственным примером и всем укладом семейной жизни воспитывая в младших любовь и уважение к старшим. И потому имеющих право рассчитывать на подобное отношение детей и внуков уже к себе самим.

В мирах, уже далеко ушедших путем развития технологий, практически нигде не встречаются такие богатые семьи. Там семьи бедны и скудны. Впрочем, чего еще можно ждать от людей, вообще не способных жить в мире и потому отгораживающихся от него толстыми стенами домов, асфальтом дорог, герметичными капсулами самолетов, автомобилей и даже искусственным климатом кондиционеров… Те миры были наполнены испуганными, издерганными и по большей части несчастными людьми. Эти люди пытались спрятаться от своего одиночества в толпе, забивающей грохочущие чрева ночных клубов и дискотек, площадок рок-кон–цертов и светских тусовок, элитных пати и ревущих чаш стадионов. И многим из них казалось, что им это удается, что именно там, в клубах, на тусовках и стадионах, и проходит их настоящая жизнь. А все остальное – постылая работа, убогий быт, склоки с приятелями, родителями или детьми – лишь промежутки между настоящей жизнью. И если бы у них было чуть больше чего-нибудь – денег, возможностей, связей, свободного времени, либо они жили бы не в этом, а в другом городе, стране, на другом континенте, – все непременно было бы иначе. По-настоящему… Они даже не понимали, что у человека уже есть все, чтобы быть счастливым. Как этого не понимают дети, у которых тоже есть все, чтобы быть счастливыми, но они страшно, до слез, огорчаются, что мама не купила им именно вот эту куклу или машинку… Впрочем, чего можно было ожидать от тех, кто до самой гробовой доски так и не сумел вырваться из собственной инфантильности. Ведь можно быть модно одетым, разбирающимся в винах, архитектуре, тенденциях современной музыки или литературы либо просто напивающимся до чертиков по пятницам и официальным праздникам, но… всего лишь ребенком. Ибо женщина, например, даже физиологически завершается только после того, как родит ребенка. А в тех мирах многие женщины так и проживали всю свою долгую жизнь, ни разу не рожав. Ну а психологически человек получает шанс сформироваться не тогда, когда станет богатым или знаменитым. Ведь могут же люди зарабатывать большие деньги и быть знаменитыми, всего лишь используя свой слишком малый для взрослого человека рост или, скажем, возникшую в результате какого-то генетического сбоя третью руку либо вторую голову… То есть то, что большинство других людей считает уродством. Вот так же можно разбогатеть или попасть на первые полосы газет и журналов, используя иное уродство, не видимое глазом. Но стать человеком это никак не помогает. Как видимое отличие, считаемое иными уродством, не может помешать это сделать. Шанс стать обычный человек получает гораздо ближе, чем возможность обрести такой призрачный, но такой манящий и застилающий глаза блескучей мишурой сиюминутный вариант успеха. (В разные времена имеющий разные формы воплощения: гражданство богатого города, дворянство, владение землей, фабрикой или банком, известность…) В семье. Взрастив, взлелеяв ее. Перенеся ради нее и бессонные ночи, и период временной материальной скудости, но… создав, построив ее. Свое лучшее возможное творение! А не убогий суррогат, которым в технологических мирах все время придумывают разные название: гражданский брак, гостевой брак, пробный брак… Ну а семья получает шанс на завершение, только когда в ней появляются дети. Причем не один и даже не два.

Всеслав как-то читал работу одного, способного к озарению (что вообще-то большая редкость среди обычных людей) человека из технологического мира. Он там считался психологом. Так вот он писал, что человек способен завершиться психологически только в семье, причем имеющей не менее троих детей. Что означает не только присутствие в семье бурно формирующихся и развивающихся особей обоих полов, но и сдваивание, дублирование одного из них. Ибо лишь практические навыки и умения по построению подобных разновозрастных и разнополовых взаимоотношений, в пределе выстраивающиеся уже в самофункционирующую и самоподдерживающуюся, взаимно развивающую коммуникационную машину, способны доформировать человека до его зрелости.

Забавный язык… Но в главном он, пожалуй, прав. Настолько, насколько вообще способен быть прав человек технологического мира…

– …и вот даже и не знаю, как быть, – уныло закончил старик.

– И что, в округе никакого священника не осталось? – вступил в разговор Всеслав.

– Так ить откуда им быть-то? Ежели сам епископ ныне в етом самом Комитете. Он же всех своих наперечет знал. Вот всех и подгребли. Сказывают, в Мугоне-то шибко хотели своего сохранить. Делегацию в Грыран посылали с просьбой оставить батюшку. Просили поспособствовать. Чтоб остался. Пусть и не при церкви. Но там не позволили. Да еще и церкву спалили. Ох, времена…

Всеслав молча кивнул, соглашаясь. Этот мир вступал… а скорее уж сваливался на путь развития технологии. И эти люди вот-вот должны были уйти из мира лесов, полей, поющих птиц и оленей, продирающихся сквозь чащу, в темные, дымные, наполненные гарью, окалиной или взвесями чеса корпуса мануфактур. Удержать людей в которых могли только солдаты. Во многом именно поэтому армии мануфактурных и начально-индустриаль–ных эпох из сословных становились массовыми. Нужно было слишком много таких солдат, которые бы не ставили честь выше повиновения…

– Значит, говорите, никак нельзя ребенку без первого причастия?

Старик вздохнул.

– Новая власть говорит, что так оно вполне… только как же это можно-то? – недоуменно закончил он.

– Ну что ж, – задумчиво ответил Всеслав, – в этом я постараюсь вам поспособствовать…

## 4

С телеги старика он слез еще перед городскими воротами. По его просьбе. Ибо с каждого ехавшего на телеге или ином транспорте за вход в городские ворота стража брала по медяку. А пешие могли следовать бесплатно. И если прежняя власть спрашивала за это не слишком шибко, позволяя слезать с телеги прямо перед воротами, то нынешние стражники следили за этим куда как бдительнее. И требовали плату даже с тех, кого заметили слезающими с телеги еще за милю от ворот. Деньги любят счет! А деньги становились для новых властей новым божеством. Как и в любом мире, поворачивающем на технологический путь…

Пройдя ворота, Всеслав вышел на привратную площадь и остановился, оглядываясь. В двух шагах от вратной башни находилась небольшая часовенка. Сейчас превращенная в конюшню стражи. Да… здешние революционеры начали гораздо раньше, чем в его мире. И сразу радикально. На его родине сначала усовершенствовали веру. Так, чтобы она не мешала поклоняться новому идолу – золотому тельцу. Хотя, впрочем, все новое – хорошо забытое старое. Ибо еще Христос предостерегал от поклонения ему. Но те, кого потом начнут именовать протестантами, сделали вид, что ничего такого не было. Наоборот, Господь отмечает избранных Им именно богатством… Так что все началось как раз с усовершенствования веры. А уж потом разучили человека верить вообще. Солгав, что вера запрещает и ограничивает что-то знать и что-то уметь. А вера всего лишь требует от человека сначала стать достойным следующего шага познания. Чтобы у того, кто получит в руки, скажем, разрушительную силу атома или всепожирающее пламя аннигиляции, не могло возникнуть и мысли обрушить их на мирные города. Причем всего лишь потому, что это «очень удобные для данной технологии цели». Куцый осколочек веры по имени протестантизм уже не смог бы исполнить эту задачу. И он не смог…

Но здесь новые власти пошли по еще более радикальному пути. Сразу отринув всякий намек на пусть и куцее, но все же допустимое существование Господа. И отдав трон «человеческому разуму». Именно поэтому священники здесь объявлялись тунеядцами, жирующими на человеческих суевериях, а церкви подлежали преобразованию в хлевы, склады, цеха и… Храмы наук и искусства. Так, пожалуй, вскоре дойдет и до некоего варианта социализма. Национал или интернационал… А там уже придумают ГУЛАГ, высшую форму мануфактур, или Освенцим, с максимальной утилизацией «биологического материала». Золотые зубы пойдут на переплавку и затем – в госрезерв, волосы – на ткацкие фабрики, кожа – на портмоне и абажуры, а кости – на муку.

Всеслав помрачнел и двинулся вперед.

Выйдя на центральную площадь, он ничуть не удивился той картине, которую обнаружил. Революции везде и всегда одинаковы. Начиная с лозунгов добра и справедливости, они быстро устанавливают виселицы и гильотины. В этом мире столь сложное техническое устройство, как гильотина, изобрести еще не успели…

Всеслав вздохнул, покачал головой и, сопровождаемый настороженными взглядами трех дюжих охранников, облаченных в кожаные куртки, стальные шлемы и держащих щиты, на которых красовался девиз новой власти: «Наносить пользу и причинять добро», проследовал в кабачок, как обычно притаившийся на углу.

– Чего изволите?

– Арчаты… – негромко бросил он. Служанка тут же поскучнела. Посетитель, начинающий с безалкогольного напитка, не слишком перспективен… Но серебряный, подброшенный и тут же пойманный ловкой рукой, заметно поднял ее настроение. Это были все деньги Всеслава, да и те вручил ему Убол. От общества. За помощь в заготовке леса. Раны Всеслава затянулись еще к исходу первой недели, породив подозрительность селян. Всех, кроме Убола. Тот и сам не мог понять, почему этот чужеземец вызывает у него такое доверие. А дело было лишь в том, что только он один действительно знал Всеслава. Всем остальным не удалось даже научиться правильно произносить его имя. Они его звали Эслау. Косые взгляды селян он отвел, объяснив, что еще в утробе матери получил благословение святой девы-непорочницы Идары, к которой его мать совершила паломничество будучи беременной. Это объяснение хоть и не развеяло недоверие, но градус настороженности снизило сильно. Ибо было привычно. Новая власть существовала еще слишком недолго. И пока не успела пропустить массы молодежи через идеологические машины типа всеобщего среднего образования, университетов Лиги плюща, молодежных или партийных организаций либо призывной армии… А после того как он славно поработал на лесоповале, в одиночку таская бревна, которые из всех деревенских были под силу разве что Уболу, недовольство так и вообще сошло на нет. Наоборот, некоторые «справные хозяева» начали исподтишка заводить с ним разговор о своим дочерях, явно лелея мысль заполучить в хозяйство столь могучего работника…

– А скажи-ка, милая девушка, – заговорил он, когда служанка поставила перед ним запотевший, только что с ледника, стакан, – кто это вон там, на площади?

– Это-то… – лицо служанки брезгливо скривилось, – Гуг-насильник да двое его дружков – Грам и Агорб. Раньше по подворотням кошельки отбирали да девок насильничали, а теперь гляньте – власть.

Всеслав понимающе кивнул. Все верно. Революции нужны слуги, отринувшие всю прежнюю мораль. Либо… никогда ее не принимавшие. Эти не станут думать и рассуждать, а будут лишь повиноваться и действовать. Особенно если им прикажут творить то, что и раньше они проделывали с удовольствием. Правда, тогда это считалось преступлением…

– Понятно. Но я спрашивал не об этих… А о том, кто висит на виселице.

– Да кто ж его знает, госп… то есть соратник, – едва не оговорилась она. И тут же бросила на Всеслава испуганный взгляд. Но он ничем не выдал, что заметил ее прокол. – Их, почитай, тут кажную неделю вешают, – слегка успокоившись, поведала она. – Вообще удивительно, что ноне один висит. А то – сразу по пятерке.

– А в чем была его вина-то? Неужто не огласили?

– Так это… знамо дело – рыцарь, – равнодушно бросила она и, окинув его вопрошающим взглядом, не нужно ли еще чего, повернулась и двинулась к другому столику.

Всеслав сделал глоток арчаты и задумчиво уставился на виселицу. Пожалуй… этому миру надо было немного помочь. Тем более что до того, как Всеслав окончательно восстановится и сможет его покинуть, у него еще было некоторое время. Ну и… он обещал старику разобраться с его проблемой. А ни в этом, ни в каком ином мире не было человека, который мог бы сказать, что Всеслав не сдержал своего слова. Ибо истинный человек не способен ни на какую ложь…

## 5

– Эй, ты чего это делаешь?

Рев, раздавшийся за его спиной, прозвучал на пару мгновений позже, чем он рассчитывал. Однако такое отступление от расчетов не имело для его планов никакого значения. Поэтому Всеслав не обернулся, продолжая упорно резать веревку, на которой висело уже начавшее вонять мертвое тело. А чего еще ожидать? Трупный запах – запах любой революции…

– Эй, тебе говорят!

В этот момент труп с жутким грохотом рухнул на помост.

– Это вы мне, уважаемый? – произнес Всеслав, опуская руки с тупым обломком кухонного ножа, который получасом ранее потребовал и получил в кабачке. Причем демонстративно. Показав всем, кто в тот момент там находился, что собирается есть свиную отбивную ножом и вилкой.

В технологических мирах многие, кто считает себя историками, любят описывать, как пировала в своих замках знать – обжираясь жареной дичью, разрываемой сальными пальцами, и бросая под стол обглоданные кости. Забывая при этом, что именно знать и создала то, что впоследствии назвали хорошими манерами. Каковые лишь заметно позже переняли и все остальные… Как, впрочем, и то, что пиры знати были делом не слишком частым. Ибо в те времена считалось недопустимым кормить гостей дичью, не добытой лично. И царские, королевские, княжеские охоты были не только развлечением, но и заготовкой продуктов для пира. А также проверкой и тренировкой воинского мастерства и умения управляться с лошадью. Самыми главными занятиями той знати, чьим долгом, зафиксированным и в обете, даваемом как при посвящении в рыцари, так и при вступлении в права владетеля домена или престола, было защищать и оберегать. И она вполне справлялась с этим. Не требуя для сего миллионных армий…

Но здесь пока еще не забыли об этом. И потому уставились на Всеслава со смешанными чувствами. Кто с ужасом. Кто с интересом. А кто и со злорадством. Ибо в то, что среди обслуги и посетителей кабачка не найдется ни одного, кто не бросится к новым хозяевам с доносом, что в таком-то месте появился очередной благородный, который к тому же ведет себя крайне вызывающе, не верил никто.

Но до того момента, как в кабачке должна была появиться стража, все еще оставалось некоторое время. И Всеслав употребил его со всей возможной пользой. Во-первых, съел отличную отбивную, а во-вторых, из непринужденного разговора выяснил кое-что об устройстве нынешней власти…

После революции городом заправлял так называемый Комитет общественного благоденствия. Во главе с бывшим епископом. Что, впрочем, было вполне объяснимо. Никогда революции не совершаются там, где церковь и знать достойно исполняют свое предназначение. А вот там, где люди, властвующие по праву или по духу, мельчают и превращаются в обывателей, просто обладающих большими возможностями потакать своим страстям и мелким желаниям, там жди бури… Вот только ее плодами, как правило, пользуются самые хищные, злобные и беспринципные представители рода человеческого, как раз и выплывающие наверх вот в такие мутные времена.

И этот бывший епископ тоже оказался из таких – обывателей с возможностями. Немало сделавший для того, чтобы при виде клира люди с отвращением отворачивались и плевались втихомолку. Такие в достаточном количестве встречались и в мире Всеслава. Как, например, папа Климент VI, решивший поправить истощенную неуемным сласто– и властолюбием пап казну престола святого Петра торговлей индульгенциями. В прейскуранте, в соответствии с которым и началась торговля, были пункты, просто приведшие в ужас тех, кто верно и честно нес людям слово Божие.

Изнасилование священником девушки – 2 ливра 8 су.

Прелюбодеяние священника с родственницами – 67 ливров 12 су.

Грех монахини с несколькими мужчинами – 131 ливр 15 су.

Разрешение священнику жить с родственницами – 76 ливров 1 су.

Грабеж, кража и поджог всем желающим – 131 ливр 7 су.

Простое убийство – 15 ливров 4 су (если в один день совершено несколько убийств, то оплата взимается лишь за одно)…

Епископ был уже заключен в церковную тюрьму и находился на грани отлучения, но тут удачно подвернулся государственный переворот… и пострадавший от прежнего режима злобных церковников и живодеров-аристократов вновь выплыл на поверхность, вернув себе власть и возможности…

Но сейчас его не было в городе. Что вполне соответствовало планам Всеслава. Впрочем, если бы он и был, то Всеславу требовалось бы просто придумать другой план…

Так что он спокойно доел свою отбивную. И, спокойно подхватив обломок ножа, вышел на площадь с виселицей…

– Тебе, урод! Ты что это такое сделал?

– Я? – Всеслав соскользнул с виселичного столба, на который взобрался, чтобы добраться до веревки. – Я снял это тело, потому что собираюсь похоронить его по-божески, а не оставить гнить здесь, распространяя трупную вонь и служа пищей падальщикам.

– Ах ты, – заорал громила по имени Гуг-насильник (а может, это был Грам или Агорб), вскарабкиваясь на помост, – да кто ты такой, чтобы не повиноваться приказу Комитета общественного благоденствия?

– Я? – вновь переспросил Всеслав и бросил взгляд на толпу, уже собравшуюся на площади для того, чтобы поглазеть на явно намечавшуюся здесь развлекуху. И на стражу, уже нарисовавшуюся у входа в кабачок.

Среди обслуги и посетителей отыскались-таки люди, на наличие которых он так рассчитывал. И по пути в околоток (или как у них тут это называлось) они не преминули сообщить всем повстречавшимся, что тут появился новый кандидат на виселицу…

– Я – рыцарь. И сейчас поступаю согласно своему обету, – спокойно и гордо заявил Всеслав. И это не было неправдой… После чего склонился над лежащим телом, совершенно точно зная, что сейчас произойдет.

– А-а, рыцарь? – глумливо прорычал за его спиной Гуг (или Грам, или Агорб), и в следующее мгновение затылок Всеслава взорвался острой болью…

## 6

Очнулся он в камере. Она представляла собой каземат крепости бывшего герцогского замка, перегороженный прочной деревянной решеткой. Всеслав приподнял голову и осмотрелся. Во-первых, он был гол. Вернее, на нем были только кальсоны… В деревне он появился, покрытый лишь ожогами и струпьями. Но потом Убол, с которым они оказались почти одного роста и ширины плеч, отдал ему свои старые башмаки, штаны и крутку. И кальсоны. И вот теперь ни башмаков, ни штанов с курткой на Всеславе не было. Зато они обнаружились на типах, которые вольготно расположились у самой бойницы, собрав туда всю солому, как видно до того застилавшую пол камеры. Типов было пятеро. И выглядели они весьма живописно. Главарь был одет в добротные кожаные сапоги, кожаную же жилетку на голое тело и бархатные штаны. Еще двое были обряжены в дорогие камзолы с вышивкой, правда, ужасно грязные и засаленные, а из двоих оставшихся один надел куртку и башмаки Всеслава, а второй – его штаны, болтавшиеся на них, как отцовская рубаха на ребенке.

– Не стоит сожалеть о своих вещах, добрый человек, – послышался сбоку печальный и тихий голос. – Эти люди готовы прирезать человека просто так, для развлечения, не говоря уж о вещах. Так что я бы не советовал тебе пытаться вернуть свое имущество.

Всеслав повернул голову. Рядом с ним сидели два благообразных старичка, являвших собой прямо-таки зримый образец добропорядочности и благочестия. Старичок был одет в простую рубаху, панталоны и полосатые чулки, а старушка – в плюшевый капор. Сразу видно, что старенький, но чистый и аккуратно заштопанный.

– Тем более, – улыбнулся старичок, – что ты вряд ли успеешь сносить свое имущество.

– Кто они? – спросил Всеслав, садясь.

– Это – шайка Громилы Глуба. Он известен по всему Западному пределу своей жадностью и жестокостью. Рассказывают, что однажды, добиваясь от одного из мельников ответа, где тот спрятал свой кошель, он разрезал живот его беременной жене и, выбросив из него еще нерожденное дитя, хохоча, засунул туда свои ноги в сапогах. А у мельника и не было никакого кошеля. Он только что заплатил за обучение своего старшего сына у благочестивых монахов монастыря Святого Гыгада…

– Странно, – усмехнулся Всеслав, – я считал, что все подобные типы служат новой власти.

– Глуб – извечный конкурент и личный враг Гуга, правой руки бывшего преподобного Игроманга, – пояснил старичок, – нынешнего главы этого непотребного Комитета общественного благоденствия. А то бы он, скорее всего, и действительно… – махнул он рукой.

Всеслав понимающе кивнул. Да уж, скорпионы в одной банке не уживаются.

– А остальные?

– Вон там – отец Заграмиг, священник соседнего с нашим сельского прихода. Почему он здесь, тебе, я думаю, объяснять не надо. Вон тот добрый человек – конюх. Он чем-то не угодил Агробу, подручному уже упомянутого Гуга. А там, – он указал на еще одну семейную пару: худого болезненного мужика среднего возраста и столь же худую женщину с лошадиным лицом землистого цвета, испуганно забившихся в самый темный и дальний угол, – ткач и его жена. А уж они чем провинились перед соратником Игромангом – я не знаю…

– Ну а вы, достойный господин? – спросил Всеслав.

– Я министерий церкви в Мугоне. И пытался защитить мой храм от уничтожения этими нечестивцами.

– А ваша жена?

Старичок повернул голову и окинул свою половину ласковым взглядом, а она в ответ погладила его по руке.

– Она, когда мне стали вязать руки, подхватила ухват и разбила голову одному из стражников.

Всеслав неверяще покачал головой.

– И вас никто не попытался защитить? Даже дети?

Старичок нахмурился.

– Наши дети тут ни при чем. Мы заранее знали, что произойдет, и запретили им вмешиваться.

– И они послушались?

Старичок сердито мотнул головой.

– Наши дети ни в чем не виноваты! – После паузы он попытался пояснить: – Нам уже недолго осталось, и я бы не хотел уходить в могилу, зная, что мог бы воспрепятствовать Злу, но даже не попытался ничего сделать. А им еще жить да жить…

Всеслав промолчал. Бедный старик… Где-то внутри он осознавал, что поступает, может, и правильно (в соответствии с теми правилами, которые были когда-то вбиты в его тогда еще молодую голову), но совершенно неверно. И мучался от этого… Он, считающий невыносимой СМЕРТЬ с грехом на душе, обрек детей на ЖИЗНЬ с еще большим грехом. Ей-богу, одиночная камера на двадцать пять лет была бы для любого, кто хотя бы способен стать человеком, гораздо меньшим наказанием…

– Эй, ты, чухшка, а ну подь сюды! – прервал его размышления зычный голос Громилы Глуба. Всеслав повернулся. Все пятеро бандитов выжидающе смотрели на него. А что? Подойдет – сделаем «шестеркой», нет – изобьем и поглумимся. Опять же развлечение…

Всеслав тихонько вздохнул. Да уж, послал Господь испытание… Но он собирался преподать этому миру урок. А любой урок всегда включает в себя демонстрацию смирения и терпения. Даже если являть их становиться необходимо перед теми, кого хочется раздавить как таракана. Особенно перед такими…

– Ты чего, оглох?

– Иду, господин… – отозвался Всеслав, поднимаясь на ноги. – Что вам будет угодно?

– Понимает, – одобрительно отозвался Глуб. И захохотал. И тут же к его хохоту присоединилось еще четыре голоса. А их новоявленный «шестерка» вновь исподтишка окинул взглядом камеру. Одиннадцать… Не хватало еще одного. Или, если учесть, что кем-то из бандитов в одном из примеров, которые им нужно будет преподать, во время этого урока придется пожертвовать, – двоих. Двенадцать и учитель – классическое соотношение. Конечно, можно обойтись и меньшим количеством, но, учитывая, что он не собирался так уж сильно задерживаться в этом мире, лучше было бы его соблюсти. Ну что ж, подождем. Эти двое обязательно появятся…

## 7

– Эх, сейчас бы бабу… – тоскливо протянул Гыгам и почесал мошонку.

– Да вон – бери, – со смехом отозвался Игуб и швырнул обглоданной костью в сторону жены ткача.

– Сам бери, – огрызнулся Гыгам. – От этой зеленой рожи меня только блевать тянет… Эй, как там тебя, Эслау, вот ведь наградил бог имечком… А ну прибери все здесь.

– Да, господин, – отозвался Всеслав.

– О! – вскинулся Игуб, считавшийся среди бандитов самым изощренным шутником. – Мне в обед стражник наплел, что ты вроде как того, – он сделал замысловатый жест рукой, – рыцарь?

– Ры-ыцарь, – оживился главарь. – Вон оно как… – Он окинул взглядом являвшую собой яркий пример смирения фигуру Всеслава и расхохотался. – Да ты хоть меч-то в руках держал, рыцарь?

– Да, господин, – мягко отозвался Всеслав.

– И где ж ты его потерял?

– Нигде, господин. Мой меч всегда со мной.

– Это где, в штанах, что ли? – тут же встрял Игуб. И бандиты дружно расхохотались. Как и предполагал Всеслав, они оказались самыми сложными из его учеников. Они были глупы, развращены насилием и похотью и жутко ленивы. Причем и душой, и телом, и разумом. Они даже еще не догадывались о том, что были его учениками. Между тем как все остальные уже знали или хотя бы предполагали это.

Тюрьма – почти идеальное место для школы. Конечно, не для той, в которой преподают счет, чистописание или интегральное исчисление. А для настоящей… Всеслав провел в этой камере уже неделю. Убираясь за бандитами. Вылечив старику растянутую руку. Излечив ткачу уже давно мучавшие его боли в желудке. Исцелив и успокоив душу Гурада, конюха, который попал сюда за то, что посмел отказать Агробу, пришедшему к нему в дом не просто взять, а просить руки его дочери. И уговорив бандитов позволить священнику вновь служить ежедневную мессу в дальнем закутке их общей камеры…

– Меч – это не сталь. Это – орудие веры и справедливости. И он обнажается лишь тогда, когда наступает для этого время, время укрепить веру и вернуть на трон справедливость…

Бандиты переглянулись и снова расхохотались. Уж больно забавно было слышать столь гордые слова в устах человека, безропотно согласившегося на роль «шестерки». И старательно величающего их «господами». Они не знали, что есть господин и Господин. Тот, кто властвует над тобой сейчас и неправедно, и Тот, кому ты сам, своей волей, вручаешь собственные веру и верность. И между этими двумя нет ничего общего…

– А бабу бы сейчас было бы неплохо, – мечтательно протянул Громила Глуб. И в этот момент загремели ключи. Все повернули голову в сторону открывающейся части решетки. Там в окружении стражи стояли двое – юноша и девушка. На взгляд им было лет по шестнадцать-семнадцать. Юноша, похоже, был сильно избит и еле держался на ногах, и девушка заботливо поддерживала его под руку…

– Баба… – обрадованно прошептал Гыгам, а Глуб восторженно цокнул языком…

– Приляг, Играмник, – со страданием в голосе произнесла девушка, когда их грубо впихнули внутрь.

– Не бойся… за меня… Даграйя… – в ответ просипел юноша. – Со мной… все… будет хорошо…

Всеслав покачал головой. Да уж, парню сильно досталось…

Девушка помогла юноше прилечь у стены и, повернувшись, подошла к бандитам.

– Господа, вы не могли бы дать мне немного соломы. Моему брату… ай! – вскрикнула она, когда Гыгам, пуская слюни, ухватил ее за ягодицу.

– Соломы, – вкрадчиво начал главарь, обнимая ее за талию и притягивая к себе, – дадим, красавица. Обязательно… И с братиком твоим все будет хорошо. Ежели только ты будешь с нами ласковой. А иначе он у нас быстро… – И Глуб мотнул головой. Девушка бросила на него взгляд затравленного зверька. А главарь показательно стиснул свою лапищу перед ее испуганным личиком, как будто обхватывал шею ее брата, и приказал: – Гыгам, Игуб, а ну пощекочите дворянчика…

Девушка тут же вспыхнула.

– Нет! Не надо! Пожалуйста! Я… согласна, согласна!!!

Всеслав смотрел на нее и видел, какой… Великой утешительницей она могла бы стать. Каким образцом милосердия! Пройдя через боль, унижение, насилие и человеческую подлость, она не поддалась бы им, не превратилась бы в замаранную и загаженную ими, а, сделав их топливом для огня своей души, стала бы в этом мире великой Учительницей сострадания и милосердия. Он видел возможность этой судьбы в ее глазах. В ее душе…

– Даграйя… нет… не смей.

Всеслав повернул голову. Юноша, шатаясь, поднимался, опираясь на стену. А его глаза горели ненавистью. Всеслав вздохнул. Что ж, этот мир в этот раз не получит Великой утешительницы. Ибо парень явно не собирался, пока дышал, отдавать сестру на поругание. А она не перенесла бы одновременно и насилия, и его смерти, сломавшись под столь тяжким двойным ударом судьбы. Ну а Глуб совершенно не собирался миндальничать с юношей. Ибо бандитам, по большому счету, было совершенно наплевать, будет ли девушка покорной или нет. Покорная – прикольнее, а будет сопротивляться – так веселее. Насиловать визжащую даже привычнее…

– Оставьте ее, – произнес Всеслав.

Глуб изумленно повернулся.

– Ты гляди, у кого-то прорезался голосок…

Он по-хозяйски облапил грудь девушки и сильно стиснул, от чего она болезненно вскрикнула.

– Эй, Гыгам, Игуб, оставьте этого дохляка и ну-ка покажите нашей «служаночке», где ее место.

Оба громилы, уже забавлявшиеся с едва держащимся на ногах юношей, швырнули его на пол и, глумливо ухмыляясь, двинулись к Всеславу. Всеслав окинул их взглядом и вновь повернул голову к Глубу.

– Помнишь, я говорил, что мой меч всегда со мной?

Главарь продолжал молча насмешливо пялиться на него.

– И что он обнажается лишь тогда, когда наступает время укрепить веру и вернуть на трон справедливость? Так вот это время наступило…

А в следующее мгновение Гыгам дико заорал, опрокидываясь на спину, а Игуб отлетел в глубь камеры и, врезавшись в стену, сполз по ней, как тряпичная кукла. Глуб ошалело блымнул глазами, а затем отшвырнул в сторону девушку и вскочил на ноги.

– А ну, робяты… – кивнул он оставшимся двум бандитам. Но те остались сидеть, испуганно глядя на «шестерку», внезапно оказавшегося столь грозным.

– Ну все, тебе – конец, рыцаренок… – прошипел Глуб, извлекая из-под подошвы сапога короткую заточку. Уж обманывать тюремную стражу он, чай, научился…

– Жаль, – печально качнул головой Всеслав.

Глуб, восприняв это как страх, свирепо захохотал.

– Жаль, – продолжил между тем Всеслав, – мне придется тебя убить. Потому что иначе ты будешь мешать мне учить этих людей. А я не могу этого позволить и… не вижу, как еще воспрепятствовать тебе. И потому вынужден принять этот грех на свою душу…

– На-а-а! – заорал Глуб, резко перехватил заточку другой рукой и выбросил ее вперед. Это был стремительный и подлый удар. Он не раз отправлял им к праотцам людей, поднаторевших в уличной драке куда более, чем этот… рыцарь. Но его крик тут же перешел в хрип, вырывающийся из гортани, разорванной ударом пальцев, согнутых в виде когтей…

Всеслав спокойно дождался, пока дергающееся в конвульсиях тело затихнет, а затем повернулся к четырем парам глаз, испуганно пялившихся на него.

– Уберите труп, – коротко приказал он, – нагребите соломы и перенесите на него юношу. Я посмотрю, чем можно ему помочь.

– Да, хозяин, – подобострастно пробормотал Гыгам.

– Я – не хозяин. Я – Учитель, – поправил его Всеслав.

## 8

– Значит, это ты прикончил Глуба? – пренебрежительно кривя губы, спросил его соратник Игроманг. Он только вчера вернулся из инспекционной поездки по провинции, продлившейся почти полтора месяца. В целом все было спокойно. Правда, пришлось повесить человек сорок–пятьдесят, точную цифру знал его секретарь, но больше для профилактики, чем по необходимости. Чтобы люди чувствовали, что новая власть крепко стоит на ногах и недреманным оком выискивает крамолу. Хотя с повешением, пожалуй, пора было кончать. Каменный карьер задыхается от отсутствия рабочих рук. Да еще на востоке заложили две шерстяные мануфактуры… Впрочем, они без рабочих рук не останутся. Овечкам ведь надо где-то пастись? А земли заняты крестьянскими наделами. Так что представляется вполне возможным одним выстрелом решить сразу две задачи: и освободить земли от лишних людишек, и проявить милосердие, предоставив согнанным с отчих земель крестьянам угол в казармах новых мануфактур… даже если они совершенно не хотят туда. А куда деваться, прогресс – это великое создание чистого человеческого разума – требует все новых и новых рабочих рук…

– Да, господин.

– Хм…

Соратник Игроманг окинул стоявшего перед ним заключенного заинтересованным взглядом. Об этом странном чужеземце ему рассказал Гуг. И ему захотелось посмотреть, что же он собой представляет… А из него, похоже, получился бы неплохой стражник. Преданный лично ему. Конечно, у него есть Гуг. Но он невероятно глуп и ограничен. И потому способен только на роль мясника. Да и к тому же верных людей никогда много не бывает. А местные людишки – зашорены и трусоваты. Да еще и повязаны друг с другом всяческими родственными узами и давними отношениями. Так велишь кому вздернуть кого-нибудь, а тот его – давний друг или деверь. А здесь – иноземец. Ни друзей, ни знакомых. Чем не вариант?

– Хочешь выжить?

Всеслав пожал плечами.

– Если Господь еще не готов принять мою душу и собирается вновь подвергнуть ее испытанию…

– А вот этого не надо, – нахмурился глава Комитета, – ты подобные речи брось! Лучше… поступай ко мне на службу. Платить буду щедро – не обижу. И остальное… Я слышал, тебе та баба, что в твою камеру отправили, понравилась, – заберешь ее себе. И других можешь присмотреть… У нас с этим просто. Никакого венчания. Мы – свободные люди.

Всеслав молча смотрел на него. Пожалуй, он переоценил этого главу Комитета. Соратник Игроманг явно был хитер, коварен, но… непроходимо туп. Что, впрочем, было не редкостью среди тех, кто являлся рабом своих страстей. Они считали, что свобода – это избавление от каких-то правил и обременений. И отвергали те, что казались им ограничениями. Но истинная свобода – это не свобода от, а свобода для. Ибо для того, чтобы перестать болтаться в пространстве чужих воль, что на самом деле есть высшая степень не свободы, необходимо обрести свою. А обрести волю можно, лишь обретя цель, нечто, чему ты посвящаешь свое существование в этом тварном мире. Придавая ему смысл. Иначе при внешней видимости свободы ты скатываешься в гораздо большее рабство. Рабство своего брюха, своей похоти, своего сластолюбия и чревоугодия… рабство своего животного…

– Я – рыцарь, господин, – мягко произнес Всеслав. – И послан Им в этот мир, чтобы помогать и защищать. А не удовлетворять свои прихоти и похоти. И лишь Ему я готов служить…

Губы соратника Игроманга сложились в презрительную складку. Нет, ну какой дурак… впрочем, хорошо, что это выяснилось сразу. А то, если бы у этого идиота хватило бы ума держать язык за зубами, он, Игроманг, мог бы попытаться использовать его. И тот, из-за своего скудного умишки, зашоренного дурацкими этическими штампами, вбитыми в его головенку каким-нибудь дремучим приходским священником, не видевшим в своей жизни ничего, кроме задрипанного прихода в дальней деревне, где-нибудь его точно подвел бы… А жаль. Чужеземец мог бы стать очень перспективным вариантом…

Глава Комитета взял со столика колокольчик и позвонил. На звонок в кабинет просунулся стражник.

– Уведи этого… и позови Гуга.

Когда Гуг появился на пороге, Игроманг нахмурился.

– Хорошо же ты исполняешь мои поручения… Я искореняю крамолу в провинции, а она пышным цветом расцветает прямо в городе!

На откормленной роже подручного тут же нарисовался страх.

– Господин, я…

Но Игроманг прервал его небрежным движением руки.

– Готовь казнь, – сурово приказал он. – Пора напомнить этому городу, что власть вправе не только оделять, но и карать!

## 9

Их вывели на площадь, заполненную народом.

Прямо перед бывшим Домским собором, ныне ставшим главным Храмом науки и искусств, где юные граждане нового мира постигали механику и лепку, оптику и музыкальные лады, была устроена трибуна, на которой сидел Комитет общественного благоденствия в полном составе. В резных креслах. Наверное, когда-то стоявших в зале герцогского совета. Или городского магистрата. Одно кресло, выдвинутое слегка вперед, было несколько более вычурным. В нем сидел сам соратник Игроманг.

Перед трибуной возвышалась виселица, на помосте которой, именно по случаю присутствия среди приговоренных к назидательной казни Всеслава, назвавшегося рыцарем, возвышалась колода с воткнутым в нее топором палача. Эту привилегию для знати Комитет решил не отменять.

По периметру площадь была оцеплена арбалетчиками. За которыми волновалось людское море. Всеслав улыбнулся уголком рта. Да уж… похоже, слухи о его поступке разошлись далеко за пределы городских стен. И поглазеть на казнь столь наглого… или бесстрашного (уж как кому нравится) рыцаря-чужестранца собрались все, кто смог в этот день оставить дела и добраться до города.

– Подведите его ко мне, – послышался скрипучий голос Игроманга.

Всеслава грубо зацепили за кандалы и подволокли к подножию трибуны, где швырнули наземь рядом с креслом главы Комитета.

Гомон голосов слегка притух. Всеслав вскинул голову и посмотрел на Игроманга. Тот воздел вверх руку, призывая к тишине. А затем властно произнес:

– Ну что, чужеземец, можешь ли ты что-нибудь сказать в свое оправдание?

Вот так, без суда, даже без оглашения приговора. Все и так ясно и понятно…

– Да.

Его голос прозвучал тихо, но отчего-то его слова оказались услышаны всеми, кто стоял на площади. И люди замерли. Игроманг нахмурился и бросил быстрый взгляд исподлобья. Вот черт, этот придурочный чужеземец (а как, скажите, его можно еще охарактеризовать?) несколько сбил сценарий всего представления, которое должно было не только избавить Комитет от еще нескольких… нет, не опасных, но неприятных личностей, но и послужить еще большему укреплению авторитета и Комитета, и его главы.

– Поднимите его, – отрывисто бросил он, поправляя манжеты рубашки. Кафтан на нем был простого покроя, что соответствовало его образу Друга народа, а вот рубашки он предпочитал тонкие, батистовые. Чрезвычайно приятные коже. Несмотря на этот сбой, особого опасения он не испытывал. Ну что еще мог сказать этот чужестранец: «Пощадите» либо «Отпустите».

Всеслав с легкой насмешкой прочитал все мысли главы Комитета на его уже несколько обрюзгшем лице, а затем произнес:

– Я заявляю перед Богом и людьми, что не виновен ни в едином поступке, коий по законам Божьим и человеческим можно было бы назвать преступлением!

Толпа ахнула. Игроманг замер, тупо моргая и не понимая, что же теперь делать с этим оказавшимся столь глупо отважным чужестранцем. Но это был не конец. Это было еще только начало…

– И потому я требую Божьего суда!

Толпа ахнула еще раз. Игроманг еще раз тупо моргнул, но затем его лицо разрезала хищная усмешка. У него был очень коварный и изощренный ум. На что в принципе и был расчет Всеслава. «Что ж, рыцаришка, – читал Всеслав его мысли, – ты сам напросился…»

– Божьего суда? – вкрадчиво начал Игроманг.

– Да, – громко возгласил Всеслав, еще дальше загоняя его в ловушку, в которую тот и сам стремился с небывалым воодушевлением… потому что считал, что ставит капкан на Всеслава. По здешним правилам, настаивающий на Божьем суде должен был выходить на бой только лишь со своим оружием. А разве можно было считать оружием обломок кухонного ножа? Да и тот принадлежал на самом деле не Всеславу, а кабатчику…

– И… на чем же ты собираешься сражаться, благородный рыцарь?

– Рука, когда захочет, всегда найдет оружие, – уже чуть тише, но по-прежнему так, что его слова были слышны всем на площади, ответил Всеслав. Игроманг с сомнением покосился на него. Уж слишком уверен был этот непонятный чужестранец… Глава Комитета окинул цепким взглядом площадь перед собой.

– Уберите топор, – отрывисто бросил он, лишая этого придурочного шанса вооружиться хотя бы им, а затем махнул рукой, подзывая. – Гуг, подойди.

Из толпы арбалетчиков, отсекающих народ как от виселицы, так и от трибуны с креслами Комитета, вывернулся тот самый дюжий стражник, что избил Всеслава в первый день его появления в городе. Подходя, он глумливо ухмыльнулся Всеславу и с выражением предвкушения на роже извлек из ножен меч.

– Что ж, чужеземный рыцарь Эслау, – громко и слегка издевательски начал Игроманг, – я даю тебе возможность воззвать к этому несуществующему фантому. И хочу посмотреть, как он тебе поможет.

– Меня не раскуют? – спокойно спросил Всеслав. Совершенно не потому, что рассчитывал на это. Нет, все пока развивалось строго по его плану. И он просто давал возможность главе Комитета еще больше запутаться в сотканных им сетях.

– А зачем? – издевательски расхохотался глава Комитета. – Разве цепи – помеха исполнению Божьей воли?

И ему вослед грохнули остальные члены Комитета, палачи, арбалетчики и некоторые из толпы горожан… но, правда, очень некоторые. Поэтому Игроманг оборвал смех и кивнул Гугу. Эту комедию пора было заканчивать. Она и так начала развиваться по каким-то собственным, не слишком зависящим от главы Комитета законам и правилам. И это ему очень не нравилось…

Гуг хищно ощерился и, небрежно помахивая мечом, двинулся к Всеславу… Замах, удар, искры от лезвия, проскрежетавшего по звеньям вскинутых вверх кандалов, затем звон упавшего меча и… хрип Гуга, судорожного задергавшего руками и ногами, скребущего ногтями по цепи кандалов, обвившейся вокруг его шеи. И гробовое молчание площади, ошарашенной подобным исходом…

Всеслав спокойно стянул кандалы с мертвого тела, позволив ему сползти на булыжник, и негромко, но так, что его голос был слышен во всех уголках этой площади, произнес:

– Господь явил свою волю. Правосудие свершилось…

В глазах Игроманга заплясали лихорадочные огоньки. Этот проклятый чужестранец только что уничтожил почти двухлетние усилия всего Комитета. Этого нельзя было допустить! Но… он не знал как. Всеслав мысленно улыбнулся. Что ж, Враг, вот тебе еще одна ловушка, которую ты непременно посчитаешь шансом.

– Я заявляю перед Богом и людьми, что ни один из этих людей, – он махнул рукой в сторону тех, кто делил с ним камеру, – не виновен ни в едином поступке, коий по законам Божьим и человеческим можно было бы назвать преступлением! Либо уже искупил его неправедным судом и приговором… – Тут он сделал паузу и, заглянув в бегающие глазенки главы Комитета, закончил: – И потому требую Божьего суда, на котором готов быть их защитником…

Этого Игроманг допустить не мог. Он уже открыл рот, чтобы… никто так и не узнал, что он собирался сделать. То ли приказать убить на месте дерзкого рыцаря-чужестранца, то ли просто заткнуть ему рот и отволочь к колоде, где передать в руки палача. Потому что Всеслав добавил:

– И сражаться со всеми защитниками приговора одновременно!

Толпа вновь ахнула, а Игроманг захлопнул рот. Ибо этот безумец только что сам дал ему в руки решение всех его проблем. Сражаться с дюжиной воинов одновременно и победить… это было совершенно невозможно.

– Что ж, чужеземец, мы можем пойти тебе навстречу и на этот раз, – заговорил Игроманг. – Ты обманом убил одного из наших преданных слуг и самых верных и горячих граждан Нового мира. Пусть же ТЕПЕРЬ твой Бог поможет тебе выполнить твой безумный обет, – закончил он с легкой насмешкой.

– Я победил не обманом, а правдой, – спокойно ответил Всеслав, – ибо Господь зрит правду. И потому Он дарует мне победу и в новой схватке. Можешь не сомневаться, слуга сатаны…

Лицо Игроманга исказила ненависть.

– Раскуйте его, – хрипло приказал он, на всякий случай лишая этого рыцаря того, что он уже показал как оружие. – Он же теперь у нас свободен… – издевательски произнес глава Комитета.

Но теперь смешки на его вроде как шутку оказались гораздо более жидкими.

– Грам, Агорб… – начал выкрикивать он, вызывая Всеславу поединщиков. А Всеслав молча стоял и ждал, пока кузнец собьет с него кандалы…

– Ну, – спокойно спросил он своих противников, растирая натертые кандалами запястья, – готовы ли вы предстать перед ликом Господа нашего и дать Ему ответ за все свои прегрешения?

– Я тя щас самого к ему отправлю, – зло зарычал один из воинов, бросаясь на Всеслава с воздетым мечом.

Шаг вправо, удар тыльной стороной правой ладони по боковой поверхности клинка, а левой – короткий, но сильный подбив по шару навершия рукояти, перехват, разворот лезвия и… воин с располосованным лицом, визжа, будто недорезанная свинья, валится на камни площади.

Всеслав мысленно довольно кивнул. Ему удалось вывести из строя одного из бойцов, не убивая его, да еще и создать скользкое пятно на поле поединка… В этой схватке самым сложным было не столько победить, сколько сделать это так, чтобы никак не продемонстрировать своих необычных для окружающих способностей. Ведь Всеслав знал, что на самом деле не только сражается за правду Господню, но и противник у него не этот никчемный Комитет с его убогим главой, а истинный Враг. И потому здесь, на этом поле битвы, следовало явить людям не невозможное чудо, после которого люди расходятся по своим домам, хижинам и лавкам, качая головами и приговаривая: «Вот оно как бывает-то», будучи совершенно точно уверенными, что уж им-то ничего подобного не совершить. А чудо… натруженное, созданное не только волей Его, но и отвагой, силой, уверенностью в своей правоте обычного человека… ну или кажущегося таковым. Дабы любой, увидевший его, воспылал огромным желанием самому множить подобные чудеса!

– На! А-на!.. У-а-а-а-а!!!

Еще один свалился с отсеченной кистью, а второй запрокинулся назад, утробно рыча и вцепившись в наполовину разрубленное бедро. Всеслав отпрыгнул назад, разрывая дистанцию, и несколько картинно взмахнул отобранным мечом.

– Плохой меч, – задумчиво произнес он, – дрянная сталь и слабый баланс. – Он вскинул голову и обвел взглядом притихшую площадь. – Но ведь главное не это, а то, чтобы его держали честные и умелые руки. А в сердце того, кто им владеет, была бы Божья правда… не так ли люди?

И, не дожидаясь ответа, прыгнул вперед…

Когда с поля боя, скуля, уполз последний воин, Всеслав, который подгадал так, чтобы завершить схватку в самом центре площади, между трибуной Комитета и виселицей, опустил меч и повернулся к Игромангу, смотревшему на него затравленным взглядом. До последнего момента он надеялся, что хоть один из его воинов покончит с этим проклятым чужестранцем… Всеслав специально поддерживал в нем эту надежду, позволяя своим противникам то полоснуть по плечу, то задеть кончиком меча обнаженную грудь, то коснуться лезвием спины. И сейчас его тело было покрыто множеством порезов, сочащихся кровью…

Некоторое время над площадью висела тишина. Все смотрели на двоих – рыцаря-чужеземца и того, кто еще не так давно, в самом начале церемонии, считал себя самым могущественным человеком в городе.

– Я… – негромко начал Всеслав.

И вся площадь затаила дыхание, опасаясь упустить хоть звук из речи этого удивительного человека, только что своей жизнью и своей кровью доказавшего свое право обращаться к людям. Впрочем, разве не этим доказывается любое истинное право…

– …обвиняю! – Он вскинул руку с мечом и вытянул ее по направлению к Игромангу. – Я обвиняю этого человека по законам Божьим и человеческим в том, что он совершил множество грехов и преступлений, и требую Божьего суда над ним! – С этими словами Всеслав сделал шаг вперед, затем другой…

– Стреляйте! – отчаянно завизжал Игроманг, подавая команду своим арбалетчикам. И те суматошно вскинули арбалеты, наводя жала болтов на одинокую фигуру, грозно и неотвратимо приближавшуюся к их хозяину и повелителю… Наступил самый шаткий момент действа. Ибо люди, собравшиеся на площади, могли помешать залпу, а Всеславу нужно было, чтобы арбалетчики успели выстрелить… И они успели!

Толпа взревела и кинулась на солдат, вцепляясь им в руки, ноги, шеи, опрокидывая их на спину и обрушивая на них кулаки и палки. Люди были готовы разорвать этих тварей, только что укравших у них чудо…

– Господи! – внезапно разнеслось над площадью.

Толпа замерла. Люди медленно разворачивали головы и благоговейно замирали, узрив своего героя. Живого! И с молитвенно сложенными руками опустившегося на колени перед перекрестьем воткнутого в щель мостовой меча (они не подозревали, что он не опустился, а поднялся на колени, ибо за мгновение до того, как его тело должны были пронзить арбалетные болты, плашмя упал на камни площади).

– Да святится имя Твое! Да приидет царствие Твое!!!

И сначала один, потом другой, а потом уже все начали опускаться на колени и складывать руки в уже слегка подзабытом, но в таком с детства знакомом жесте смирения и покаяния. Каковых так не хватало в этом мире последнее время… И поплыли над площадью слова молитвы, произносимые уже всеми – и людьми, пришедшими поглазеть на казнь, и остатками арбалетчиков, и палачами, так и не дождавшимися сегодня работы, и даже выжившими членами Комитета…

Только его бывший глава продолжал сидеть в своем кресле и смотреть на молитву, вернувшуюся в этот мир, мертвыми глазами, пришпиленный к спинке кресла несколькими дюжинами арбалетных болтов, пронесшихся над упавшим на мостовую Всеславом… Ведь траектории полета болтов, не закончившиеся на цели, на которую был наведен арбалет, имеют свойство продолжаться до тех пор, пока не достигнут другой цели…

## 10

Всеслав стоял на скале, одиноко возвышающейся над покинутой им равниной, и смотрел на город. До него было почти шестьдесят миль, и он не был различим со скалы взглядом обычного человека. Но Всеслав видел его достаточно хорошо. Он видел не только стены. И Храм, вновь засиявший отмытыми витражами и оглашающий округу звоном колоколов, которые вернули на колокольню. Праздничную толпу на площади. Своих учеников…

Он улыбнулся и счастливо вздохнул. Что ж, он вполне достойно прошел ниспосланное ему Испытание. И поверг Врага. Здесь и сейчас. Причем отнял для победы всего лишь девять жизней. Глуб, Гуг, Агорб и еще один стражник из той дюжины, с которой он сражался во втором судебном поединке, Игроманг… и еще четверо членов Комитета, убитых случайными болтами сильно промазавших арбалетчиков. Впрочем, возможно, даже не промазавших, а нарочно избравших для своих болтов иную цель… Большинство поверженных явно уже загубили свои бессмертные души. И дальнейшее их существование в этом мире вряд ли бы повернуло их на путь искупления… Так что можно надеяться, что епитимья за их смерти будет для Всеслава не слишком долгой и строгой…

Всеслав вздохнул. Глупые надежды. Смерть – это смерть. И не ему решать, сколько и кому отведено Господом в этом мире. А если он принял на себя бремя этого решения, то должен и искупить сей грех полной мерой. Ибо епитимья назначается не в наказание, а чтобы помочь душе справиться с бременем греха, обрушивающимся на нее в момент убийства, чтобы помочь излечить ее. Ибо не бывает убийства во благо, и любая смерть – грех. Каким бы справедливым ни казалось умерщвление кого бы то ни было другим людям или тебе самому…

Всеслав снова вздохнул. Его время в этом мире истекло. Нет, он вряд ли вернул его на путь истинного человека. И этому миру скорее всего еще предстоит сначала стать миром технологий и лишь затем, спустя долгое время – время проб и ошибок, накопления знаний и опыта, успехов и неудач – все-таки обрести себя. Такова извилистая дорога истины. Может быть, существует и другая, но Господь пока не явил им ее ни в одном из тех миров, в которых они уже побывали. Но… возможно, благодаря его уроку этот мир преодолеет испытание технологиями немного спокойнее. Мягче. Не испепелив в топке прогресса множество жизней, как на родине Всеслава. Возможно…

И, не исключено, он еще появится в этом мире, чтобы помочь ему…

Пора. Всеслав поднял руку, и из нее вырвался луч ослепительного света. Воин взмахнул рукой, открывая дверь, бросил прощальный взгляд и шагнул в открывшийся проем…