# Мерило истины

Роман Валерьевич Злотников, Антон Корнилов

Очень немногие знают его настоящее имя.

Никто не знает предел его возможностям.

Но все знают наверняка: он — не такой, как все.

Ведь там, откуда он пришел, все по-другому.

Он уверен: воин служит не за зарплату, довольствие и жилплощадь, и даже не ради удовлетворения амбиций, а чтобы защищать честь своего Отечества. Но как могут защищать честь Отечества те, кто позабыли о собственной чести?

А еще он знает, что лишь практика — мерило истины. И сначала нужно попытаться что-то изменить, а уж потом утверждать, возможно это, или нет.

Ему нельзя иначе.

Ведь он — урожденный дворянин.

## Пролог

— Главное, чтобы не сквозило нигде, — возбужденно прошептал Валька, оглянувшись на закрытую дверь.

Виталик тоже повертел головой, оглядывая класс, где никого, кроме них двоих, не было.

— Окна закрыты, — сообщил он. — Может, под дверь тряпку засунуть? А то, кажись, по ногам тянет…

— Засунь, — разрешил Валька. — Для чистоты эксперимента.

Тряпка, предназначенная для вытирания доски, оказалась слишком мала, чтобы полностью закрыть щель между дверью и порожком. Виталик стащил с себя легкую спортивную куртку с крупной надписью «ADIDAC» на спине, бросил ее на пол и ногами забил под дверь.

— Ну? — спросил он, повернувшись к Вальке.

Тот уже сдвинул две парты по обе стороны прохода поближе — так, чтобы между ними мостиком держалась длинная ученическая линейка — и теперь привязывал к середине этого «мостика» нитку, на конце которой крепился крохотный серый кирпичик ластика.

— Готово, что ли? — поторопил его Виталик.

— Сейчас, погоди… Вот… Готово! Можно начинать…

Оба «карася» (так в саратовском детском доме номер четыре называли воспитанников младшего отделения) уселись прямо на пол в проходе лицами друг к другу. Ластик маятником покачивался между ними.

— Сейчас успокоится… — очень тихо проговорил Валька и неловко поправил на носу очки с мутноватыми, захватанными пальцами линзами. — Успокоится, тогда увидишь. У меня уже два раза получалось…

— Не может такого быть, чтобы получилось, — убежденно мотнул головой Виталик.

— Не веришь?

— Да не в этом дело: «верю, не верю»… Просто не может такого быть — и все. Сам прикинь: управлять этими… психическими импульсами, чтобы они через межпространство нашу реальность меняли, может только тот, кто до третьей ступени Столпа добрался. А ты разве добрался? Ты еще и первую ступень не осилил, как и все мы… которые Столп Величия Духа постигаем. Ну, кроме Нуржана, конечно… Он-то уже скоро на вторую ступень выйдет.

— Но у меня же получалось, — сосредоточенно глядя на ластик, замедляющий свои колебания, негромко проговорил Валька. — Я же знаю, что у меня получалось…

— Тебе показалось, наверное, — предположил Виталик. — Когда чего-то очень хочешь, иногда начинает чудиться, что это уже случилось. Вот помнишь, к нам американцы приезжали… давно еще, до того, как Олег появился?

Валька кивнул, не сводя глаз с покачивающегося на нитке ластика. Он хорошо помнил эту заокеанскую пару: худого сутулого мужчину, почти лысого, но тем не менее имевшего пониже затылка жиденькую косицу, и неуклюжую толстую женщину в обтягивающей одежде, из-за обилия телесных складок похожую на многослойного сплющенного снеговика. Он, Валька, тогда еще удивлялся тому, как мгновенно и безошибочно просчитывались в этих людях иностранцы — с первого взгляда, еще до того, как успели заговорить… должно быть, по чересчур жизнерадостной мимике и каким-то… мультяшным движениям…

— Ходили, выбирали, кого усыновить, — продолжал Виталик доверительным, без тени смущения тоном, каким говорят с самыми близкими людьми. — Еще, паскуды, смотрели так на каждого, разговаривали с каждым так… будто его уже и выбрали. Я потом целый месяц ждал, когда меня Мария позовет. Несколько раз прямо слышал: «Гашников! Виталий!» В коридор выбегал. А там никого… Вот, может быть, и ты так же?

— Нет, — уверенно ответил Валька и снова поправил очки. — Мне не показалось. Слушай, не отвлекай, ладно? Ничего не говори.

Наконец, ластик замер.

— Все, — не удержался от комментария Виталик, — успокоился.

— Теперь вообще не двигайся, — прошептал Валька. — Только смотри. Лишь бы не помешал никто…

Виталик молча кивнул. И даже отодвинулся чуть подальше — видимо, чтобы дыханием ненароком не качнуть ластик.

Валька снял очки, отчего глаза его стали большими, выпуклыми и блестящими. Он сосредоточился на сером неподвижном кирпичике, зависшем над потертым линолеумом, мысленно исключив из внимания все остальное. Привычно копошащиеся мысли постепенно затихли, и в голове возникло ощущение той щекочущей невесомости, когда совершенно исчезает осознание окружающего пространства и текущего сквозь это пространство времени.

Виталик, однако, ничего подобного не чувствовал. Минуту он просидел, неотрывно глядя на ластик, потом заскучал и стал коситься по сторонам. На исходе третьей или четвертой минуты (мальчишке показалось, что прошло никак не меньше четверти часа) он неожиданно для самого себя зевнул, клацнув зубами. Почувствовав вину за свой шумный зевок, Виталик испуганно посмотрел на Вальку, но тот сидел, вцепившись взглядом в неподвижно висящий ластик, и конфуза, кажется, не заметил.

Спустя какое-то время Виталик зевнул уже умышленно, давая понять товарищу, что ожидание заявленного фокуса слишком затянулось.

Валька не шелохнулся. И когда в коридоре забубнили голоса и застучали шаги, Виталька даже обрадовался.

— Идут сюда… — тихонько прошептал он, шевельнувшись. — Во… Евгешу слышу. И еще кого-то. Много народу… Валь!

Валька очнулся. Недовольно поморщившись, он дернул плечами и провел ладонями по лицу.

— Все равно ж ничего не получалось, — ответил Виталик на безмолвный укор товарища. — Час, что ли, тут сидеть…

Валька надел очки. Голоса за закрытой дверью звучали необычно громко, резче всего была слышна скороговорка Евгеши — Евгения Петровича, директора детдома. «Муниципалитет… произвол… жаловаться…» — подпрыгивали в этой почти неразборчивой торопливой речи отдельные поддающиеся опознанию слова.

«Караси», быстро убрав линейку с ластиком, подбежали к двери. Виталик поднял свою куртку, наскоро отряхнул ее и сунул руки в рукава. Валька, приоткрыв дверь, выглянул в коридор. Делегация, состоящая из Евгеши, еще трех мужчин в строгих костюмах и одной дамы в длинном и тяжелом, словно кожаном, неприятно шуршащем платье, как раз проходила мимо класса.

— Вы мне основания дайте! — горячился, размахивая руками, идущий в авангарде делегации Евгений Петрович. — Дайте основания! С какой стати, скажите, нам вдруг собираться и переезжать?

Мужчины хранили молчание, кажется, вовсе не слушая директора. Зато с явным интересом смотрели по сторонам. Дама шла рядом с Евгением Петровичем, чуть отставая — видно, это к ней в первую очередь обращался Евгеша. Жирно накрашенные губы дамы были сложены в снисходительную улыбку, а густые брови приподняты. Лицо выражало готовность, дождавшись паузы в речи директора, произнести со вздохом: «Что за чепуху вы несете, взрослый же человек…»

— Никакого ремонта помещению не требуется! — продолжал Евгеша. — Четыре года назад был проведен капитальный ремонт, документальное подтверждение есть… Желаете ознакомиться?

— Евгений Петрович, уважаемый, — заговорила дама размеренно и терпеливо, как говорят с людьми, влезшими зачем-то в дело, в котором не разбираются. — Речь идет вовсе не о ремонте. А о реставрации. Помещение, занимаемое в данный момент вашим детским домом, располагается в старинном здании, представляющем историческую ценность. Согласна, здание пригодно для эксплуатации, но вот фасад находится в плачевном состоянии. И мы, как представители районной администрации, просто обязаны…

— Ну и реставрируйте фасад, сколько вам угодно! Зачем же нас переселять?!

Брови дамы поднялись еще выше:

— Евгений Петрович, как вы себе это представляете? Ведутся работы, на стенах леса, на лесах строители с инструментами и… прочим. И вокруг дети! А если кому-нибудь из них кирпич на голову упадет? Или какой-нибудь… мастерок? Кто отвечать будет?..

— Я вообще не понимаю, какого дьявола вам фасад наш не понравился? Столько лет не обращали внимания, и тут — на тебе! Мало, что ли, в районе других памятников старины, которым реставрация требуется?

— Евгений Петрович, переселение это временная мера. Вре-мен-на-я!..

— Опять эти… пиджаки… — выглянув вслед за Валькой, прошипел Виталик. — Повадились, гады. Неужто и правда выселят нас отсюда?

Делегация удалялась по коридору.

— Переселят, — поправил Валька, глядя в покачивающиеся спины. — Не выселят насовсем. Не имеют права. Только, я слышал, переселять нас будут в какие-то бараки на самой окраине.

— Да, и я слышал…

— Хотя… если ненадолго, то ничего страшного, наверное.

Виталик по-взрослому усмехнулся:

— Ненадолго! Сейчас начнут, до холодов даже раскачаться не успеют. А зимой кто ж строительством занимается? Будут раз в неделю приходить ковыряться. По-настоящему только летом примутся. И, конечно, за лето ни фига не успеют. Тебе приходилось в бараке зимовать? А я зимовал, когда у бабки жил. Удовольствие ниже среднего…

Они вернулись в класс и прикрыли за собой дверь.

— Может, еще раз попробуем? — сказал Валька, вертя в руках линейку. — У меня ведь получалось! Я тебе зуб даю, у меня грузик на нитке дергался, как бешеный, я его заставлял.

Он снова положил линейку концами на две соседние парты. Снова неторопливо закачался на ниточке ластик.

Виталик шмыгнул носом.

— Попробовать-то можно, — проговорил он, глядя в сторону. — Только… Давай, потом как-нибудь? Ты устал, наверное. Этими… психическими импульсами управлять ведь нелегко. Нет, я тебе верю, но…

— Не веришь, — сказал Валька.

— Ну, сам посуди, — не став отрицать этого, заговорил Виталик, мягко и будто извиняясь. — Ты же знаешь: первая ступень Столпа Величия Духа — это познание своего тела, полное его подчинение и умение использовать скрытые резервы организма. — Виталик барабанил, как по-писаному. — Ты первую ступень осилил? Ни фига. Дальше: получение полного контроля над психоэмоциональной деятельностью. Это вторая ступень. Вот на вторую поднимешься, тогда и сможешь…

— …сложив воедино полученные умения, изучать основы применения теории феномена эфирных колебаний, чтобы иметь возможность влиять на реальность нашего мира через межпространство, — перебив его, заученно договорил Валька. — А это третья ступень Столпа Величия Духа. Что я, не знаю, что ли?

— А если знаешь, чего выдумываешь? У нас никто еще не умеет предметы взглядом двигать…

— Не взглядом, а психоэмоциональными импульсами.

— Один черт. Никто не умеет. Ну, кроме Олега. Он Евгешу и Нуржана только нескольким упражнениям научил — которые для первой ступени. И те несколько лет натренировывать надо. А ты сразу на третью ступень прыгнуть хочешь! Считаешь, все так просто? Раз-два и само собой получилось?

— Да ничего я не считаю! — отмахнулся Валька. — Я просто попробовал как-то — и получилось. Я же не виноват, что получилось? Мне самому от этого… ну, неудобно как-то, что без обучения. Я поэтому ведь, кроме тебя, и не говорил никому…

Дверь широко распахнулась. В класс, мельком взглянув на вздрогнувших «карасей», вошли двое мужчин.

— Вот, глянь, какое хорошее помещение! — объявил с порога один из вошедших, очень полный и казавшийся еще толще благодаря пуховику с лоснящимся меховым воротником. — Окна большие, светло… Мне очень нравится. Для кабинета — самое то.

Второй мужчина был ростом пониже, охватом поуже и одеждой попроще. Он сразу двинулся вдоль стены, деловито обстукивая ее кулаком.

— Как строили-то раньше, Василий Егорыч! — проговорил он. — На века!

— И отлично, что на века, — согласился полный. — Мы ломать ничего не собираемся. Но перегородочку вот тут, глянь, надо поставить, как ты считаешь? Для приемной.

— Хорошо! — уважительно похвалил второй мужчина. — Очень хорошо… Пойдемте, еще посмотрим, Василий Егорыч?

— Пошли, пошли…

«Караси» переглянулись. Мужчины, продолжая переговариваться, покинули класс.

— Нет, ты слышал?! — на выдохе воскликнул Виталик. — Слышал? Перегородки они тут ставить собираются… Суки!

— Надо Евгеше сказать, — кивнул Валька, у которого даже линзы по краям чуть запотели от волнения. — А то эта… с губами… ему лапшу вешает: мол, временная мера.

— Нет, какие суки! — лицо у Виталика было такое, будто он вот-вот расплачется. — Даже не стесняются… Взять бы — да стулом по башке!

Валька облизнул губы. У него сильно колотилось сердце.

— Не истери, — медленно проговорил он. — И не ругайся. Постигаешь Столп Величия Духа, а себя в руках держать не можешь… как малолетка.

— У тебя самого губы дрожат. Бежим скорее!

Виталик кинулся к двери. Валька задержался, чтобы забрать «прибор», с помощью которого собирался провести показательный эксперимент. Он вернулся к партам, соединенным через проход мостиком-линейкой, и потянулся к подвешенному на нитке ластику. Но едва шевельнув рукой, Валька почувствовал, как кончики его пальцев кольнуло чем-то горячим и острым.

Ластик вздрогнул, чуть подпрыгнув на нитке, сильно качнулся в сторону, взлетев так, что нитка вытянулась параллельно полу, — и застыл, едва заметно подрагивая, будто найдя в воздухе опору.

Валька отдернул руку. Ластик словно сорвался с невидимой опоры и закачался.

— Чего ты там возишься? — крикнул Виталик из коридора. — Давай скорее!

— Сейчас, — отозвался Валька хрипло.

Он снова протянул руку к ластику, мысленно приказывая ему повторить только что продемонстрированный трюк. Но ничего не произошло. Ластик качался на нитке в соответствии с законами физики. И кончики пальцев Вальки больше не покалывало.

— Валь! Уснул?

— Получилось! — хотел было закричать Валька, но вовремя сообразил, что никаких доказательств у него нет, заставить ластик проделать то же, что и пару секунд назад, не выйдет. Почему-то он не мог управлять этой внезапно проснувшейся способностью.

— Иду! — ответил Валька и сунул линейку с ластиком за пазуху.

## Часть первая

### Глава 1

Женя Сомик за свою жизнь так и не приобрел прозвища — ни в школе, ни на улице, ни теперь, в армии. Функцию прозвища успешно выполняла фамилия. Мало того, что она сама по себе была довольно забавной, она еще и очень подходила своему носителю. Женя был юношей крупным, круглолицым, с узкими, точно всегда прищуренными маленькими глазками, и при всей своей неуклюжести обладал удивительной способностью незаметно растворяться в пространстве, словно в мутной воде, если вдруг назревала ситуация, угрожавшая чем-то нехорошим.

Сомик вырос в маленьком поселке Саратовский области, в семье местной интеллигенции. Мать трудилась директором школы (единственной на три окрестных поселка), а отец был баянистом. В молодости, еще до рождения сына, Сомик-старший объездил в составе ансамбля народных инструментов полстраны, а теперь с утра до вечера ковырялся в огороде, ходил за скотиной, и баян брал в руки исключительно по праздникам, предварительно пробудив вдохновение изрядной дозой алкоголя.

До восемнадцати лет Женя жил, вяло созерцая реальность, но не имея ни малейшего желания соприкасаться с ней плотнее, чем его к тому вынуждала социальная роль. Сверстников он сторонился, инстинктивно побаиваясь их шумного общества, а те — хоть он и являлся удобным объектом для насмешек и издевательств — его не трогали: должность Жениной родительницы служила последнему надежной защитой. На поселковую дискотеку Сомик сходил лишь однажды, постоял в сторонке и заметив, что на него начали обращать внимание, неслышно ускользнул в темноту. От непременной помощи по хозяйству Женя тоже предпочитал увиливать, не уставая изобретать отговорки (уроков много, живот что-то болит, голова кружится…), книги его не интересовали, даже увлечение компьютерными играми его почти не коснулось… Единственным развлечением, не оставившим его равнодушным, были телевизионные сериалы. Молодежные, юмористические, женские, детективные — все равно какие. Сомика привлекали именно сериалы, его завораживала предопределенность сюжетов, повороты которых легко можно было предугадать до самых мельчайших деталей; а типовые персонажи, ни при каких обстоятельствах не могущие вырваться за рамки стандартного для своего типа поведения, нравились Жене куда больше реальных людей. Вот бы и в его поселке жизнь стала такой же понятной, интересной и безопасной, как там, за экраном телевизора.

Последний школьный год Сомик прожил в смутной тревоге: близился выпускной, а за ним — предстоящий переезд в город. Мать настаивала на том, чтобы Женя поступил в пединститут, и уже подыскала ему комнату в квартире какой-то престарелой дальней родственницы. Она даже начала потихоньку подпитывать захиревшие за ненадобностью кровные узы деревенскими молочком, сметанкой и яичками. Здравый смысл подсказывал Сомику, что предстоящая ему студенческая жизнь не будет такой незамысловато-увлекательной, как в известном сериале…

Но еще до выпускного суровая реальность жилистым кулаком вдребезги разбила хрустальный колпак, под которым восемнадцать лет уютно дремал Женя. Контролировать проведение единого госэкзамена в поселковую школу прибыл не знакомый инспектор, за последние несколько лет ставший практически другом семьи Сомиков, а какой-то новый, никому не известный. Экзамен провалили все ученики до единого.

И в сознании Жени огненными буквами вспыхнула бальтасарова надпись: АРМИЯ…

То, что происходило с ним в последующие несколько недель, Сомик почти не запомнил. Как будто его засунули в огромную коробку с великим множеством разнообразных отсеков и жесточайшим образом эту коробку трясли, чтобы Сомика перекидывало из одного отсека в другой. Самое ужасное состояло в том, что каждый отсек этой чудовищной коробки был обитаем: какие-то люди, чужие и недобрые, кричали на Женю, постоянно чего-то требуя — одеться, раздеться, сесть, встать, открыть рот, расписаться, отвечать на вопросы, идти туда, идти сюда… Те, кто бултыхался по коробочным отсекам вместе с Сомиком, тоже никак не могли оставить его в покое — толкали, отдавливали ноги, орали в уши… И главное, некуда было деться от этого кошмара, нельзя было как обычно ускользнуть в тишину и покой, и некому было Сомика защитить. Сначала с ним рядом была мать, непривычно тихая и робкая, совсем не такая, какой он знал ее в школе и дома, но потом и мать куда-то подевалась. И остался Женя совсем один, в очередном отсеке, неустойчивом, грохочущем, куда-то мчащемся, полном незнакомых людей, одетых в такую же, как у него, жесткую казенную одежду, воняющих потом, куревом и водкой. Он бы совсем сомлел в трясине липкого страха, если бы не вернул его к реальности раздавшийся совсем рядом рявкающий окрик:

— Эй, пацаны, из Саратова есть кто? Екарный компот, только что вокруг одни земляки были… перетасовали всех на станции, хрен что разберешь… Пацаны! А из области есть, из Саратовской?

— Я! — пискнул Сомик.

К нему тут же протиснулся узколицый парень с торчащими, как крылья нетопыря, оттопыренными острыми ушами. Лицо парня показалось Сомику знакомым.

— Из Саратова, что ли? — приблизив свое лицо к лицу Сомика, спросил лопоухий. — Земляк, что ли?

— Земляк… Из Саратова… Почти.

— Чё-то я тебя по распредпункту не помню…

— А я тебя помню, — заверил Сомик. — Ты сигарету у меня два раза просил, потому я тебя и запомнил. А я не курю.

— Да? Ну, наверно… Земляк, значит? Из Саратова?

— Не из самого… Саратова.

— А откуда?

Женя проговорил название своего поселка.

— Чё-то не слышал, — чуть покривился лопоухий. — Это где такой?

Женя сбивчиво начал объяснять, но лопоухий его не дослушал.

— Ну, один хрен, из одной области мы с тобой. Я из Энгельса, знаешь, да?

Этот город, соединенный с Саратовым мостом через Волгу, Сомик, конечно, знал. О чем тут же с радостью сообщил своему новому знакомому. Тот протянул Жене крепкую мосластую руку:

— Двуха!

— А? — не понял Женя.

— Ну, Двуха. Погоняло такое. А так, по-правильному — Игорь зовут. Анохин Игорь. А тебя как?

— Со… Евгений, — ответил Сомик, пожимая протянутую руку. И спросил, удивляясь собственной храбрости: — А почему — Двуха?

— Да это давно… с детства еще. Малым был, дразнили: «Эй ты, голова-два уха!» А потом просто: «Два уха». А потом еще сократили, а то выговаривать неудобно.

Игорь-Двуха, сгорбившись, коряво навис над Сомиком, закрыв его от всех, и, понизив голос, спросил:

— Ты водку употребляешь?

— Ага, — кивнул Женя, хотя водки никогда не пробовал, на домашних застольях ему полагался только стакан пива или — в крайних случаях — рюмочка смородиновой наливки.

— Да, говно-вопрос, конечно, употребляешь, — хрипло рассмеялся Двуха. — Что ты, не мужик, что ли… Пошли, у нас есть маленько, только не водка, спирт. Притырено, чтоб не нашли. Я сам же и притыривал. Знаешь, как? Берешь сырое яйцо, баяном оттуда все жидкое вытаскиваешь, и спиртягу, значит, заливаешь тем же баяном. А дырочку в скорлупе зубной пастой замазываешь. Понял?

Сомик ничего не понял: как это — баяном? Трубочкой, что ли, яйцо и баян соединять и мехами выкачивать-накачивать? Но уточнять не решился. Просто кивнул.

— Это меня братан мой старший научил, — договорил Двуха. — Он сам так в часть ехал… давно уже, еще по два года служили. А наши-то олени поллитровки по трусам распихали, думали, никто не просечет… Офицеры ж не дураки. Видал, как шмонали? Профи! Теперь им, шакалам, ханки хоть до Владивостока хватит. Ладно… Значит, двое нас, земляков, в вагоне. Ты третьим будешь. Гы-гы, третьим будешь!.. — Двуха посмеялся собственному нечаянному каламбуру и добавил: — Ну что, пошли, что ли?

И они пошли. Второй земляк сидел, вольготно развалившись, за столиком бокового места. В отличие от лопоухого и кривоногого Двухи, богатырским сложением не отличавшегося, этот парень был высокий, красивый (Сомик тут же подумал, что с такой фактурой и внешностью он вполне мог бы исполнять главную роль в каком-нибудь сериале).

— Во! — представил Сомика Двуха. — Это Женек. С нашей области, Саратовской. Земляк наш!

— Александр! — блеснул улыбкой парень и протянул руку над столиком, заваленным разнообразной снедью.

— Давай, за знакомство! — негромко провозгласил Двуха и сунул Сомику яйцо, в котором неслышно качнулась жидкость. — Вот дырка, гляди, я ее побольше расколупал… Голову запрокинь и лей прямо в глотку, не на язык только старайся…

Не понимая, зачем он это делает, Сомик зажмурился и опрокинул в себя нечто, оказавшееся порцией жидкого огня. Моментально у него перехватило дыхание, глаза затуманились слезами… а в руках откуда-то появился пластиковый стаканчик. Сомик одним глотком осушил стаканчик — в нем оказался апельсиновый сок — и только тогда обрел возможность выдохнуть.

Почти сразу же ему стало очень хорошо. Повинуясь приглашающему кивку Александра, он уселся за столик, а Двуха утвердился в проходе на корточках. Вагон ритмично громыхал, раскачиваясь, разноголосо гудел, и гул этот то и дело взрывался гортанным гоготом. И если еще минуту назад Женя ощущал себя дрожащим куском мяса в клетке с рычащими хищниками, то теперь ему совсем не было страшно, даже несмотря на то, что раньше на него почти никто внимания не обращал, а сейчас окружающие посматривали с откровенно враждебной завистью.

Они употребили еще по яйцу, и кровь в теле Сомика вдруг заструилась щекочуще-горячо, а голова стала легкой-легкой, как шарик с гелием. На своих новых знакомых он смотрел с умилением, граничащим с искренней любовью.

Игорь, удерживающийся на корточках на трясущемся и подпрыгивающем полу вагона прямо-таки с обезьяньей ловкостью, беспрерывно трепался.

— В одну часть едем, пацаны! — вещал он. — Мы земляки, нам вместе держаться надо, особенно первое время. Сейчас, конечно, армейка не то, что раньше, но все равно… Будешь хлебалом щелкать, враз нагнут. Так вот, чтобы не нагибали — будем друг за друга стоять. Прямо насмерть стоять, пацаны! К тому же, я тут маленько справки навел: часть, куда мы едем, того… не самая лучшая в округе. И с дедовщиной там тоже не все так просто…

Александр помалкивал, лениво луща пальцами фисташки из большого пакета. А Сомик кивал, преданно заглядывая в глаза то ему, то Двухе. Женя чувствовал, что жизнь снова начала обретать вполне определенные очертания. В эту минуту он действительно готов был на что угодно, только бы эти уверенные в себе и окружающей реальности парни не выкинули его из своей компании, куда ему по счастливейшему стечению обстоятельств удалось попасть.

— В армейке что главное? — продолжал разглагольствовать Двуха. — Себя сразу поставить так, чтобы уважали. Никакого нытья или там… прогибонов каких. Мы вот — банда, теперь нас хрен нагнешь всех троих разом. Только кто к нам подкатывает — сразу в отмах идем. Получается что? Получается, дедам легче кого другого напрячь, а нас не трогать. Не, борзеть сверх меры тоже не надо. Просто показать… как это?.. Показать, что у нас стержень есть! А уж потом, как шарить понемногу начнем, так можно к тем, кто в авторитете, подход найти. А чего? Везде люди, со всеми дружить можно… В армейке-то, в принципе, такие же понятия, как и на гражданке: не стучи, не крысятничай, не чуханься, ответ за себя держи… И все будет, пацаны, нормалек.

Сомик и не заметил, как над ними закачалась багровая физиономия старшины — словно красный фонарь на голландской улочке в ветреную погоду.

— Пьете, что ли, черти? — гаркнул старшина, подозрительно осматривая загроможденную продуктами поверхность столика. — А ну, встать! — отвесил он Игорю-Двухе звучный пинок. — Чего проход загородил?!

Игорь сразу вскочил. Женя тоже хотел подняться, но ноги его не слушались.

— Да какой «бухали», товарищ старшина? — напористо стал отговариваться Двуха. — У нас тут сок, водичка минеральная… Ни водки, ничего… Хотите бутерброд?

— Вижу ведь по рожам, что бухали! — гаркнул снова старшина, проигнорировав щедрое предложение призывника. — Куда спрятали? Ну-ка, дыхни! — обернулся он к Двухе.

Тот вытянул губы трубочкой, точно хотел старшину поцеловать, и легонько подул.

— Во! — обрадовался старшина. — Я же говорил!.. Быстро мне бутылки отдали! Ну? Два раза повторять?

Тут встал Александр.

— Выпили немного, не отрицаю, — вежливо улыбаясь, проговорил он. — Только больше ничего не осталось. Мы и захватили-то с собой — по глоточку.

Это было правдой. Волшебные яички Двухи к тому моменту закончились. Физиономия старшины побагровела еще больше.

— Ты тут самый умный, да? — заревел он.

Женя замер от ужаса. Надо же, только ему показалось, что жизнь вроде начала налаживаться, и вот… Но Александр, кажется, ничуть не испугался. Он наклонился к уху старшины и что-то тихо ему сказал. Тот поморщился, подумал… снова поморщился и, буркнув Александру:

— Давай за мной! — двинулся в обратном направлении, к купе проводников, оккупированному на время поездки сопровождающими призывников офицерами. — Сейчас разберемся с тобой, с умником…

— Что теперь будет? — проскулил Сомик, когда Александра увели.

— Да чего ты ноешь-то? — проговорил Двуха, посмотрев на Женю несколько удивленно. — Все путем будет.

— Я не ною, — постарался принять независимый вид Сомик. — Я за него беспокоюсь. Сам же говорил: один за всех и все за одного. Мы ведь банда.

— Банда! — подтвердил Двуха. — Да ты за него не переживай. Сашок наш — пацан не простой. Я еще на распредпункте про него все узнал. Ну, то есть, он сам мне рассказа!.. Он из Разинска, знаешь, городок такой? Там зона еще поблизости, где мой дядька последний срок отбывал. Так вот… — парень выдержал многозначительную паузу и договорил: — Батя нашего Сашка — мэр этого самого Разинска. Понял?

— Ну-у… — неуверенно протянул Сомик. — А чего не он служить пошел, если… его батя — мэр?

— То-то и оно! — ухмыльнулся Двуха. — Значит, надо было, если пошел. В этом самом Разинске не развернешься, так Сашок, значит, в Саратов тусить ездил. Ну и… в клубе там какому-то дятлу нос набок свернул. Приняли его мусора, а у него еще и колеса были с собой какие-то. Если бы в родном городке, так ничё бы ему и не было, отпустили бы, извинились и до дома с мигалками проводили… а дятлу клюв вообще оторвали, чтоб знал, на кого бычить. В общем… Он сам подробно не рассказывал, но я так понял, что дело по уголовке на него все-таки завели, даже два. Потом одно закрыли, типа, за отсутствием состава… А потом и второе закрыли. А потом снова завели, потому что тот дятел вонь поднял. Короче, от греха подальше поехал Саша в армейку, возраст-то подходящий. Ну? Теперь понял?

Женя помолчал. Потом пожал плечами. До него никак не доходило, что же он должен еще понять?

— Ты, братан, чё-то какой-то малахольный, — сощурился Двуха. — Ты того… гляди… нам такие не нужны, косяки только пороть будешь, а нам расхлебывать…

Сомик похолодел.

— Ладно, не ссы, — смилостивился Игорь. — Мажор наш Сашок, вот что. Бабла у него немеряно. Такого земляка иметь — жирно жить будешь…

Тут вернулся Александр, похлопывая себя по ляжке на ходу полулитровой пластиковой бутылкой «Колы». Жидкость в бутылке была подозрительно рыжего цвета.

— Бабло побеждает зло! — высказался он, усаживаясь обратно на свое место.

— Чё, проблема решена? — осклабился Двуха, снова опускаясь на корточки в проходе.

— А то… Сразу две проблемы решены, — уточнил Александр. И протянул ему бутылку: — На, глотни…

Игорь понюхал горлышко, осторожно отпил и охнул:

— Конина, что ли?

— Так точно, коньяк, — сверкнул зубами Александр.

— Ну ты вообще!.. — закрутил головой Двуха и, глотнув еще раз, хлопнул парня по колену (до плеча ему в его положении было не дотянуться). — Как ты их… шакалов вонючих, построил! Командор, короче!

Эта оценка Александру очень понравилась. И Двуха за это сразу же уцепился.

— Вот! — сказал он. — И погоняло тебе нашлось, братан! Будешь Командором! Ну, давайте, пацаны, за нас, за земляков! Земляки должны друг за друга стоять! Мы банда, пацаны!

* * *

Утром следующего дня Сомик проснулся еще до оглушительного: «Па-адъем!!!» В вагоне коллективный храп колыхал густой спертый воздух. Колеса под полом стучали редко и негромко. За окнами в сереньких туманных сумерках проплывали черные силуэты деревьев, иногда между ними можно было увидеть тоскливо покосившиеся, темные и явно давно покинутые избы.

«Подъезжаем», — понял Сомик.

Во рту у него было сухо, глаза и лоб давило несильной, но противной болью. Всплыли в сознании вчерашние события, и Женя неожиданно для самого себя улыбнулся. Сумбур и ужас, подстерегавший его за поворотом судьбы, схлынул. Теперь происходящее более-менее ровно укладывалось в привычные для него рамки. Сомику показалось, что он уже может разглядеть свое будущее, предугадать его, как всегда предугадывал сюжетные перипетии любимых сериалов… Трое парней, таких разных (типичный «реальный пацан», типичный представитель золотой молодежи и типичный — чего уж греха таить — маменькин сынок), сбились в одну команду, готовые противостоять грядущим опасностям. Их ждет множество приключений, но, в конце концов, они, все преодолев, возмужав и вообще изменившись в лучшую сторону, достигнут непременного хэппи-энда…

Размышления прервал грохот:

— Па-адъем!!! — и призывники зашевелились, заспешили к туалетам, у которых моментально образовались длиннющие очереди.

И Женя Сомик горько пожалел, что так бездарно потратил драгоценные минуты тишины и относительной свободы передвижения.

* * *

Когда их выстроили на перроне, Игорь-Двуха пихнул в бок Сомика и зашипел:

— Вон, гляди, пацан стоит… Третий с того бока, видишь? Это тоже земляк наш, я его с распредпункта помню. А ты?

Женя послушно повернул голову, посмотрел на парня, на которого указывал Двуха, ничем вроде не примечательного парня, если не считать того, что вместо спортивной сумки, туристического рюкзака или «челночного» клетчатого баула, которыми были отягощены остальные призывники, парень имел при себе только тощий полиэтиленовый пакет, перекрученными ручками намотанный на запястье.

— Кажется, нет, — пожал плечами Женя.

— Видать, в другом вагоне ехал, — предположил Двуха. — Зовут его… Не помню, как зовут. А погоняло ему дали — Гуманоид. Потому что он какой-то… с закидонами. Пацаны рассказывали, он на двух дедов полез с кулаками — еще там, в распределительном… Едва утихомирили. Знаешь, что такое «гуманоид»? Это типа инопланетянина… Этого беса мы в банду не возьмем, да, Командор? — вопросительно проговорил Двуха, повернувшись к стоявшему рядом Александру. — Он хоть и земляк, из Саратова, но чё-то какой-то…

— Посмотрим, — пожал плечами Командор. — А как там с дедами было-то? Накостылял он им? Или они ему?

— Да вроде врезал пару раз. А потом полкан подоспел, и их растащили…

— А кто он такой вообще, этот Гуманоид?

— А хрен его знает. В сторонке всегда держится. Вроде сирота он, я слышал. Из детдома. Детдомовский, значит, чувачок… Все они, детдомовские, с прибабахом…

Перед строем возник давешний старшина. Физиономия его теперь была не багровой, как вчерашним вечером, а нездорово бледной, даже несколько зеленоватой.

— Отставить разговоры! — хрипло, но звучно проорал он и скривился, как будто собственным голосом ему больно резануло по ушам. — Слушаем меня, товарищи призывники! Сейчас дисциплинированно выходим на вокзальную площадь. Там строимся в колонну по два и маршируем к расположению части…

— Охренеть, — высказался кто-то, — что, автобус не судьба была подогнать?..

Старшина зарыскал глазами по строю.

— А-атставить р-разговоры! — прорычал он, не найдя высказавшегося.

— Товарищ старшина? — выступил вперед Командор. — Можно поинтересова…

— Можно — Машку за ляжку! — рявкнул в ответ старшина. — И Мишку за шишку! В армии принято: «Разрешите обратиться!»

— Разрешите обратиться? — поправился Командор. — Далеко ли до части?

— Другое дело… Отвечаю: две целых, три десятых километра. От города.

— А по городу сколько? — спросил кто-то из строя.

— Примерно столько же, — проворчал старшина. — Отставить разговоры! Призывник, встать в строй. Теперь слушаем внимательно! По ходу движения не разговаривать! Колонну покидать запрещается! В случае возникновения каких-либо проблем — немедленно ставить в известность меня или любого другого сопровождающего вас офицера.

— Раскомандовался… — прошелестело в задних рядах строя. — Мы присягу, между прочим, еще не принимали, чтобы нам приказывать…

Слух у товарища старшины, видимо, был тонкий, зато наблюдательностью он не отличался. В очередной раз безуспешно поискав суровым взглядом особо говорливого призывника, он напряг глотку и выкрикнул:

— Кому сказано: отставить разговоры!.. Для особо умных напоминаю: вы уже находитесь в ведении Вооруженных Сил Российской Федерации. И если какой-нибудь дурак по ходу следования в часть умудрится попасть под машину или… еще как-нибудь отличится… — старшина продемонстрировал строю кулак размером с дыню, — я его потом в части лично сгною!

— Изя, утонешь, домой не приходи, убью… — немедленно прохихикал невидимый остряк.

— И последнее! В случае обнаружения по ходу движения какой-нибудь надобности — в смысле, поссать или посрать — это вы должны были сделать раньше. Вопросы? Нет вопросов. За мной шагом марш!

* * *

Колонна двигалась по улицам городка расхлябанно: постоянно кто-то отставал, кто-то, наоборот, натыкался на впереди идущих. Многие на ходу курили и почти все разговаривали. Офицеры, видимо, не впервые сопровождавшие в часть еще не отесанных службой призывников, на подобное реагировали вяло. Однако после примерно часового марша по городу будущие защитники Отечества поутихли. Шагать в строю, не имея возможности остановиться и передохнуть, да еще тащить на плечах сумки и рюкзаки — для многих это было немалым испытанием. Да и сам городок обилием достопримечательностей не отличался, развлечь себя осмотром окрестностей возможным не представлялось.

Впрочем, на одном из окраинных дорожных перекрестков неожиданно стало ясно, что и в таком захолустном городке все-таки может произойти достойное внимания событие.

Сдвоенный визг тормозов, мгновенно превратившийся в пронзительный скрежет, заставил всех идущих в колонне и сопровождающих ее обернуться на проезжую часть. Новенький «порш», шустро нырявший из одного ряда в другой, слипся бок к боку с дряхлой «копейкой», покрытой пятнами бурой ржавчины по всему кузову. Видно, водитель «копейки» слишком поздно вспомнил золотое правило: автолюбителям с такой манерой езды дорогу лучше уступить.

— Впритирочку! — восторженно воскликнул Двуха, приостанавливаясь.

— Продолжать движение! — крикнул шествующий во главе колонны старшина, потому что Двуха оказался далеко не единственным призывником, испытывавшим жгучее желание притормозить и поглазеть, что будет дальше.

— Не растягиваться! — полетели оклики из середины и из хвоста колонны, которая, несмотря на это, изрядно замедлила ход.

Дверь «порша» с водительской стороны распахнулась. Из иномарки вывалился парень в красной ветровке, такой неожиданно яркой, что на грязной улице он смотрелся этаким буйком в мутных водах черноморского пляжа. Парень обежал капот, схватился за голову и даже присел, оценив масштабы разрушения. Следом за «буйком» «порш» покинул солидного вида мужчина в длинной куртке из мягкой кожи и остановился рядом с автомобилем, покачиваясь.

— Всю бочину снес, сука! — визгливо прокричал парень, обращаясь, вероятно, к солидному. — Смотри, что сделал!

Мужчина дошел до капота, посмотрел и, безнадежно махнув рукой, достал из кармана мобильник.

Из «копейки» торопливо, но неуклюже — через переднее пассажирское сиденье — выбрался совсем молоденький пацан, на вид не старше восемнадцати лет, с длинными волосами, стянутыми на затылке в жидкий хвост. Ни сказать, ни сделать пацан не успел ничего. Водитель в красной куртке с криком:

— Смотри, что ты сделал, урод! — скачками подлетел к нему и схватил за грудки.

— Эх, он ему сейчас… — возбужденно сверкая глазами, выдохнул Игорь. — Весь левый бок разворотил, там ремонту… штук пятьдесят таких «копеек» продать — и то не хватит.

— И страховка не покроет, — со знанием дела покачал головой Командор. — Хотя, смотря какая страховка. Хотя, нет, все равно не покроет…

— Подтянулись! — надрывался старшина. — Что вам тут, цирк, что ли? А ну вперед!

Но колонна все равно еле ползла. Уж очень интересные события разворачивались на проезжей части.

Водитель «копейки», пятясь, что-то неслышно говорил и все пытался отцепить от себя руки парня из «порша». Когда ему почти удалось освободиться, парень в красной куртке, который был заметно шире его в плечах и на голову выше, вдруг отпрянул и размахнулся, целя своему визави в лицо. Длинноволосый успел увернуться, уж слишком широко размахнулся его противник, но споткнулся и упал на колени.

«Буек» не упустил удачного момента. Не давая водителю «копейки» подняться, он дважды — на этот раз без риска промахнуться — ударил его ногой в живот.

Солидный мужчина расхаживал перед капотом «порша» и разговаривал по мобильному телефону, то и дело наклоняясь и рассматривая повреждения. На происходящее всего в нескольких шагах он лишь мельком оглянулся.

Колонна призывников гудела, свистела, орала:

— Не хрена лежачего пинать!..

— Мочи волосатых!..

— Хватай его за ногу, чего валяешься?!.

— С разбегу! Футболом его, футболом!..

Сомик, рядом с которым весело надрывался Двуха, растерянно посмотрел на старшину во главе колонны. И вдруг увидел, как к старшине шагнул один из призывников, тот самый парень, которого Двуха назвал Гуманоидом. Этот Гуманоид обратился к старшине негромко, но так необычно четко выговаривая слова, что Сомик расслышал без особого труда:

— Разрешите покинуть строй, — сказал Гуманоид.

Старшина глянул на парня мутно.

— Разрешите покинуть строй! — повторил тот, и на этот раз в голосе его прозвенел металл.

— Встань обратно! — рявкнул на Гуманоида старшина. — Тебя еще там не хватало! Пусть менты разбираются…

— Пока подъедет полиция, как бы не случилось чего недоброго…

Старшина отмахнулся от Гуманоида.

— Я полагал, священный долг воина есть защита несправедливо притесняемых, — вдруг выдал совершенно неожиданную тираду Гуманоид. — Поэтому меня удивляет, что вы не имеете намерения вмешаться и не позволяете мне сделать это…

— Дебил, что ли? — непонимающе морщась, не дал договорить ему старшина. — Моя задача вас, полудурков до места довести… Встать в строй, кому говорят!.. Да что с вами такое, мудозвоны? Год от года призыв все хуже… Эй, вы чего там, бараны?.. — старшина повернулся и побежал от Гуманоида вдоль колонны.

Отвлекшись на этот короткий диалог, Женя пропустил переломный момент схватки. Длинноволосый — может, расслышав советы из колонны, а скорее всего, действуя просто по наитию, — схватил в очередной раз врезавшуюся ему в ребра ногу и сильно дернул ее на себя. Парень в красной куртке повалился навзничь. Длинноволосый, не тратя времени на то, чтобы подняться, вполз на поверженного врага и беспорядочно замолотил по нему кулаками. И — вот удивительно — с водителя «порша» моментально слетел весь его боевой азарт.

— Папа! — завопил он. — Папа!

Солидный мужчина вздрогнул и обернулся. Под его правым глазом белел давний шрам довольно необычной формы: три расходящиеся из одной точки следа заживших порезов — будто след от птичьей лапки. Видно, мужчина со шрамом был, что называется, человеком дела, и привык быстро и решительно устранять проблемы. Он распахнул куртку, вытащил из наплечной кобуры массивный черный пистолет с толстым, сильно укороченным дулом и без всякого предупреждения нажал на спусковой крючок.

Раздался резкий хлопок. Солидный мужчина промахнулся, но длинноволосый, почуяв опасность, поднял голову, замешкался, получил отчаянной силы удар коленом в грудь и скатился с соперника. Тот, размазывая по лицу бегущую из разбитого носа кровь, пополз в сторону «порша», видно, рассчитывая там укрыться.

Испуганно закричала какая-то женщина, из числа остановившихся поглазеть на потасовку прохожих.

Солидный мужчина с пистолетом в руке уверенно шагнул к замершему на асфальте водителю «копейки». Шума, поднятого призывниками, и крика женщины он, кажется, не замечал вовсе. Мужчина действовал с поразительной невозмутимостью и обстоятельностью, словно нисколько не сомневался в своем праве сделать то, что собирался. Он остановился, пошире расставил ноги, чуть помедлил, водя дулом, словно выбирая, в какую часть тела выстрелить…

Шум немного стих. Образовавшееся затишье прорезал громкий и повелительный, прозвучавший куда убедительнее выстрела, выкрик из колонны:

— Прекратить!

Сомик (и не только он) рывком повернулся на крик. Колонна медленно продвигалась вперед; с местом происшествия поравнялись уже последние из призывников, а Гуманоид — это он выкрикнул: «Прекратить!» — стоял спиной к призывникам, напротив столкнувшихся автомобилей, лицом к солидному мужчине.

Кто-то из парней рассмеялся. Кто-то проговорил:

— Во дает! Командирский голос прямо! Генералом будет…

— Это ж Гуманоид… — тут же снисходительно добавили к высказыванию.

Но Сомику не было смешно. Лицо Гуманоида в момент крика мгновенно потемнело, словно от страшного напряжения, на виске буквой «Z» вспухла голубая вена.

Солидный мужчина замер с пистолетом в руках, приоткрыв рот и уставившись на Гуманоида. На секунду Жене показалось, что между этими двумя невидимой молнией сверкнула необъяснимая связующая нить.

— Ты русского языка не понимаешь?! — заревел старшина, настигая Гуманоида, хватая его за плечо и толкая в строй. — Баран тупорылый! Доберемся до части, я тебе…

Гуманоид медленно тронулся с места и побежал догонять своих. На бегу он споткнулся, точно у него ослабели ноги, и чуть не упал.

Колонна ускоряла ход. Водитель «копейки» давно уже поднялся и от греха подальше отбежал на тротуар. Солидный все стоял, точно окаменев, и глядел перед собой. Но как только к месту аварии подкатил служебный автомобиль ГИБДД, мужчина неожиданно сорвался и ринулся прочь от него, прямо по проезжей части, лавируя между машинами… от одной из которых все-таки не уберегся. Сбитый на асфальт, прокатился несколько метров кувырком, сразу же вскочил на четвереньки — и, не делая попыток подняться во весь рост, огромной черной собакой поскакал дальше…

«Ничего себе…» — у Жени застучало в висках.

— Ты видел? — спросил он Двухи.

— А то! — ухмыльнулся тот. — Пока мусоров не было, крутого включал. А подъехали они — сразу лыжи смазал.

— Упоротый, — пояснил идущий позади них Командор. — Точно упоротый — потому и поведение резко меняется. Я знаю. Я такое видел. Я, вообще-то, амигос, и не такое еще видел…

— Да нет! — мотнул головой Сомик. — Вы что, не поняли? Этот… Гуманоид на него как глянул, как они взглядами встретились, он… этот мужик сразу… будто в манекена превратился.

— При чем здесь Гуманоид-то? — удивился Командор. — Говорят тебе — упоротый мужик.

— А ты что думал? — насмешливо глянул на Женю Игорь-Двуха. — Загипнотизировал его, что ли, Гуманоид. Он ж не Кашпировский. Слышь, Командор, что Сомик говорит? Не, ты в натуре, Женек, какой-то чумовой, я с тебя ржу…

Женя счел за лучшее замолчать.

* * *

Этот случай скоро забыли. Не до праздных воспоминаний было призывникам, из вольной гражданской жизни опрокинутым в выматывающую круговерть армейской службы. Определенные в карантин новобранцы, еще не смешанные со старослужащими, под присмотром приставленных к ним офицеров постигали азы армейской премудрости: от правильной заправки коек до строевых приемов на плацу и комплексов физических упражнений.


Впрочем, первые пару дней новобранцев особо не напрягали. И Сомик по своей старой, въевшейся в душу привычке наблюдал окружающую действительность, словно на экране телевизора, распределяя сослуживцев по типажам сериальных героев. Только вот Гуманоид, на которого Женя после происшествия на пантыковском перекрестке обратил особое внимание, ни под какой типаж не подходил. Этот Гуманоид, с первого взгляда вроде бы совсем обычный парень, Жене казался каким-то… чужим, ненашенским… Эта его манера говорить, излишне отчетливо произнося каждый звук, строя фразу старомодно правильно; эти его малопонятные словечки, проскальзывающие в речи… Эта его совершенно идиотская привычка то и дело влезать с нарочито академическими поучениями, от которых всем становилось не по себе… Поначалу Женя думал что парень просто дурачится. Первое время, когда Гуманоид изрекал очередную дидактическую сентенцию, Сомик так и ждал, что он оборвет речь на полуслове и сам над собой захохочет. Однако ничего подобного не случилось. Сначала новобранцы смеялись над Гуманоидом. Потом стали недоуменно и даже несколько боязливо перешептываться, крутя пальцем у виска, но постепенно привыкли…

Кроме диковинной речи, в Гуманоиде Женю настораживал взгляд… Взгляд вроде бы высокомерный, но совсем не такой, как у большинства офицеров, с презрением глядящих на новобранцев и видящих в них жалкие неуклюжие сгустки протоплазмы. Взгляд Гуманоида и выражение его лица почти с самого начала показались Жене странно знакомыми — словно он когда-то имел возможность наблюдать нечто подобное… у кого? Озарение пришло внезапно, на следующий день после того, как их призыв прочитал присягу. Сомик вдруг вспомнил, кого напоминал ему Гуманоид — русских генералов прошлых веков, взиравших на потомков с портретов в школьных учебниках истории. То же внушающее инстинктивный трепет врожденное достоинство, воля, закаленная в горнилах множества сражений… Так то генералы, умудренные вояки. Имели право так смотреть на окружающих. Но у бывшего детдомовца-то откуда такое?

Однажды на выходных, когда новобранцы получали сдаваемые под подпись мобильники, Сомик нечаянно подслушал телефонный разговор Гуманоида. Обычно призывники умильно подрагивающими голосами выспрашивали последние семейные новости (как сам Женя, например), горделиво повествовали о героических армейских буднях, или прохныкивали жалобы на казенное житье, однако характер диалога Гуманоида с неведомым собеседником был совершенно другим. Сомик всего, конечно, не понял, но суть в общих чертах уловил. Вроде бы кто-то там, на далекой гражданке, заимел какие-то очень серьезные, вполне взрослые проблемы и советовался с Гуманоидом, как эти самые проблемы решать. А странный парень, бывший детдомовец, вел беседу уверенным, твердым голосом, и в речи его мелькали выражения: «прокуратура», «противоправные действия», «отстаивать свое право», «явственно продемонстрировать мотивацию»… И еще показалось Жене, что «на другом конце провода» был не один человек. Гуманоид разговаривал сразу с несколькими собеседниками — словно конференцию проводил. И пару раз назвал тех, с кем говорил, соратниками. «Соратники, — подумал тогда Сомик, — надо же…»

И вообще, поведение Гуманоида резко отличалось от поведения остальных новобранцев. Без труда выполняя требования армейской жизни, он в этой жизни вроде бы и не участвовал. Ни с кем близко не контактировал, на праздные разговоры не отвлекался… Он наблюдал. Не так, как сам Сомик, рассеянно и по привычке, а внимательно и деятельно.

Была у Гуманоида какая-то цель, приведшая его сюда, на срочную службу в Вооруженные Силы Российской Федерации — к такому выводу пришел Сомик. Но какая?

По окончании формирования учебного пункта, когда все очереди нового призыва прибыли в часть, новобранцев начали нагружать по полной. Очень быстро понял Сомик, что если создатели сериалов об армейской жизни и были в курсе истинных тягот и лишений службы, то предпочитали оставлять эти подробности за кадром. И так же быстро выяснилось, что Женя — один из самых нерасторопных и слабосильных новобранцев призыва. К чести Сомика, он отчаянно старался соответствовать требованиям, правда, не столько из стремления потрафить офицерам, сколько чтобы не отставать от остальных. И так уже Двуха и Командор стали посматривать на Сомика искоса и, когда новобранцы в очередной раз разражались хохотом при виде того, как Женя, например, безвольной сосиской болтается на турнике, безуспешно пытаясь выполнять второе за подход подтягивание, земляки смеялись вместе со всеми. Они все еще держались вместе, Двуха, Командор и Сомик, хотя Женя понимал: еще немного — и он утратит расположение земляков окончательно. И останется один, вообще безо всякой поддержки и защиты. При одной мысли о подобной перспективе, Сомик обливался холодным потом — причем, вовсе не фигурально, а в прямом смысле этого выражения. И потому Женя компенсировал физическую свою несостоятельность постоянной готовностью услужить товарищам: подать, принести, сбегать… Очень скоро Двуха и Командор привыкли к такому поведению земляка и нисколько не стеснялись принимать услуги Сомика, который был рад оставаться в «банде» хотя бы на таких условиях.

К концу второй недели карантина «банда» земляков пополнилась еще одним членом.

Им стал… вот именно, тот самый Гуманоид. И на то, что Командор принял решение завербовать бывшего детдомовца в свою компанию (несмотря на все странности последнего), были вполне определенные причины.

Гуманоид на зависть всему призыву следовал требованиям армейской дисциплины легко и привычно (можно было подумать, что он служит не две недели, а, по меньшей мере, пятый или шестой год), а уж по части физической подготовки ему и вовсе не оказалось равных. Нормы, которые остальные новобранцы едва-едва тянули, он выполнял без всякого труда; казалось, если будет нужно, детдомовец сможет показать результат, превышающий эти нормы в два-три раза. Такое впечатление складывалось отчасти потому, что в первые дни службы Гуманоид не скрывал удивления по поводу низкой физической подготовки абсолютного большинства новобранцев. Сам он как будто и вовсе не уставал. Женя лично видел, как в свободное от занятий время, когда все остальные падали там, где стояли, чтобы отдышаться, свесив бессильно на грудь пунцовые распаренные физиономии, Гуманоид замирал в какой-нибудь диковинной и неудобной позе, причудливо сплетая конечности… и через какой-то период времени медленно и сосредоточенно перетекал в другую позу — еще более диковинную и неудобную, которую спустя пару минут менял на следующую… На это, конечно, обращали внимание. Кто-то с неудовольствием цедил: «Йог недоделанный, выпендрежник…», а кто-то выбирал минутку, чтобы подойти и спросить, чем это он занимается. Гуманоид объяснял охотно, но… непонятно. Про какие-то ступени, столпы величия духа, векторы энергии, открытие сознания межпространству… Разбираться в подобной белиберде ни у кого не было ни сил, ни времени. Ну, увлекается, видно, какой-нибудь восточной мистикой парень, и фиг с ним. Хотя мог бы и поскромнее себя вести, найти для своих упражнений укромный уголок или вообще пока угомонился бы. Нормальные люди с ног валятся от нагрузок, а он как назло узлом завязывается. Как-то к Гуманоиду подошел давешний старшина с тем же обычным вопросом: чем это он занят? Гуманоид с ходу понес про свои векторы и межпространство, а старшина послушал, почесал живот и предложил (в шутку, конечно): валяй, потренируй этими векторами боевых товарищей, а то ты вон какой неугомонный, а они как пьяные мыши — еле с лапки на лапку переползают. Те из парней, кто был поближе, не сомневались, что Гуманоид ответит шуткой на шутку — мол, не проблема. Но этот детдомовский ниндзя серьезно так покачал головой и сказал:

— Лишено смысла. Прежде, чем улучшать имеющуюся систему, надобно понять: имеются ли для того ресурсы?..

Старшина хмыкнул и отошел.

Впрочем, Гуманоид, когда к нему обращались, всегда был готов подсказать или помочь, что выгодно отличало его от других новобранцев, которые и со своими-то обязанностями справиться не могли, что уж говорить о взаимовыручке. Несмотря на это, отношение основной массы новобранцев к Гуманоиду нельзя было назвать доброжелательным. Уж очень этот парень был… не таким, как все. Впрочем, предусмотрительного Командора это не смущало. Как понял его Женя, он просто хотел подстраховаться на тот неизбежный случай, когда срочников нового призыва разместят в казарме с дедушками.

Так и случилось, что по завершении второй недели карантина Командор, посовещавшись с Двухой, самолично подослал безотказного Сомика пригласить Гуманоида на дружеский поздний ужин, откушать закупленных в чипке состоятельным Командором нехитрых местных деликатесов. Гуманоид не отказался.

* * *

Ужин состоялся, понятное дело, после отбоя. Расположились на койке Сомика которому, как обычно, полагалось после трапезы убрать «со стола». Женя разлил по пластиковым стаканчикам лимонад «Буратино» и, прокашлявшись, посмотрел на Командора, предоставляя возможность ему сказать вступительное слово.

— Ну, что, амигос? — заговорил тот, по обыкновению снисходительно улыбаясь. — Вот и, как в песне поется, «you're in the army now…». Уже две недели как. Осталось еще ровным счетом пятьдесят таких недель. Что хотелось бы отметить — не так уж тут и напряжно, как принято считать на гражданке…

Сомик, боком притулившийся на краешке собственной койки, вздохнул. Рука его, державшая стаканчик, заметно дрожала — как будто посудина была не из почти невесомого пластика, а из свинца. Он-то как раз был из таких новобранцев, кому точно не казалось, что в армии «не так уж напряжно».

— Давайте, амигос, выпьем за нас, за земляков, — провозгласил, не обращая внимания на Женю, Командор. — За нашу, так сказать, «банду».

Он обвел взглядом всех троих своих сотрапезников, как бы подчеркивая то, что и Гуманоид может считать себя теперь членом «банды». Беззвучно чокнувшись стаканчиками, парни выпили.

— Налетай, — пригласил Командор вроде всех разом, но глядя только на Гуманоида. — Угощайся, амиго. Чем богаты, тем и рады.

— Благодарствую, — ответил тот, вытряхнув себе на ладонь печенье из открытой пачки.

Двуха и Командор переглянулись. Они не скрывали усмешки, а Женя Сомик смотрел на удивительного парня с интересом. Его так и подмывало поднять тему того происшествия двухнедельной давности на перекрестке, но… статус его в «банде» теперь был таков, что Командор или Двуха вполне могли тут же поднять его на смех, а то и просто прикрикнуть: «закрой рот!» А становиться в очередной раз посмешищем ему не хотелось.

— Я вот только один момент прояснить хочу, братан, — завел по привычке свой треп Двуха, глянув на Гуманоида, спокойно и с аппетитом поглощавшего печенье и шоколадные батончики. — Ты пацан вроде нормальный, но… Я тут к тебе присмотрелся и понял: слишком много ты о себе понимаешь. Прямо… плюешь на всех.

— Да когда он плевал на кого? — покивав Гуманоиду успокаивающе головой (хотя тот и не думал волноваться), обратился Командор к Двухе. — Чего ты выдумываешь?

— Сейчас объясню! Гуманоид, ты это… не в обиду. Просто — так как мы теперь все вместе — надо, чтобы непоняток среди нас не было. Вот, глядите! Помните, как мы первый раз строем ходили? Впереди Петух споткнулся, и все за ним повалились, как кегли… Смешно же! Все угорали, даже лейтенант — и тот сначала поржал, потом уже орать начал. А ты, Гуманоид — нет, не смеялся. Или вон тот же Сомик подтягивался и с натуги ка-ак дал залп из своей крупнокалиберной, чуть штаны не лопнули. Мы все от смеха чуть не померли. Сомик и сам похихикал. А ты, Гуманоид, не смеялся. Или еще… да мало ли!

— Ну и что? — решил подать голос (раз уж о нем заговорили) Женя. — Может быть, у человека чувство юмора утонченное?

— Или чувства юмора вовсе нет, — сказал Командор.

— Чувство юмора у всех есть, — авторитетно заявил Двуха. — Просто кому-то не западло товарищей поддержать, а кто-то… больно до хрена о себе понимает. Даже если тебе не смешно, когда вокруг все ржут, ты тоже хочешь не хочешь, а заржешь. Вон Серега Шапкин, очкарик, которого из универа с третьего курса поперли, тоже вначале корчил из себя такого… умника: и слова «ложить» у него не существует, и между «одеть-надеть» какую-то разницу углядел… и на матерные анекдоты фыркал, интеллигент, сука, вшивый. Так и он быстро допер, сразу после второго пенделя: если хочешь нормально в коллективе жить, будь как все. Потому что быть как все — это значит не выделываться. А не выделываться — это значит уважать других. А когда других уважаешь, то и тебя уважать будут. Что, скажете, туфта?

— Правда в том, что у тебя словесный понос открылся, — проворчал Командор. — Сладкого переел.

Двуха оставил это замечание без комментариев.

— Люди неуважение всегда чувствуют, — проговорил он. — Даже если умом не понимают. Сомику-то не смешно было, когда над ним ржали. А он со всеми вместе поржал, и получилось, что… как бы не над ним смеются, а просто… над случаем смешным… с каждым может случиться. А наш Гуманоид, видно, считает, что никогда в смешное положение не попадет, такой он великий. Заметили, как он смотрит на всех? Даже на офицеров? Свысока. Как на дерьмо прямо… Интересно, почему это он так, а? Вот скажи мне, Гуманоид, по-братски, без обидок — почему?

— Изволь, — согласился Гуманоид. — Тебя интересовало, почему я не имею обыкновения вместе с остальными вслух потешаться над чужими оплошностями? Ответ весьма прост, — продолжил бывший детдомовец. — Поведение, кое ты определяешь уважением к окружающим, является на деле нежеланием нести ответственность за поступки собственные и своих товарищей. Выходит, подвергая кого-то унизительному осмеянию, ты тем самым снимаешь с себя обязанность помочь своему товарищу преодолеть трудности.

— О-о!.. — искусственно застонал Двуха. — Ну и нудный же ты, Гуманоид!

— Позволь, я договорю. Это недлинно. Я вскоре закончу. Отчего-то принято считать смех мощным оружием против того, чего ты не в состоянии изменить какими-либо другими способами. Однако утверждение это ложно. Смех есть признание собственного бессилия. Не умея или боясь как-то повлиять на ситуацию, человек прибегает к последнему, что ему осталось, чтобы оправдать себя — насмехается на этой ситуацией. В этом смысле смех подобен плачу. Тому, кто не решается преодолеть возникшее перед ним препятствие, остается одно из двух: плакать или смеяться. Понимаешь ли ты меня?

Двуха с минуту пожевал губами, потом махнул рукой:

— Проехали!

И в этот момент раздался глухой стук. Это упал на пол Женя, умудрившийся заснуть стоя.

— Ну, вот, — зевнул Командор, — посмотрите, что наделали — Сомика усыпили своими разговорами. Ладно, амигос, расходимся. А то я сейчас тоже вырублюсь, устал… Ну что, Гуманоид? Значит, договорились? Теперь мы банда — один за всех и все за одного?

— Договорились, — сказал Гуманоид.

— Короче, — решил уточнить Двуха. — Если к нам кто-нибудь прикопается, ты впрягаешься. А если к тебе — мы подпишемся. Так?

— Вестимо, — ответил Гуманоид. — Вступиться за попавшего в беду — дело чести воина.

— Да не за «попавшего» какого-то! — опять рассердился Игорь. — А за меня! Или Командора, или Сомика. За всех впрягаться, впря… это… впрягалка отвалится. Вбей себе в башку: нельзя в армейке выделяться, лезть в каждую дырку! Слышь, Командор, я так понимаю, зря мы…

— Цыть, — отрезал рядовой Каверин. — Все. Хватит базарить. Спать пора.

Сомик, едва шевеля руками, убрал последствия ночных посиделок, а потом упал на койку и уснул мертвым сном. Он не слышал, как тихонько переговаривались лежащие на соседних койках новобранцы Игорь Анохин и Александр Каверин, он же Командор:

— Вот послал Бог землячка, — говорил Двуха. — Не, Сашок, как хочешь, а он мне не нравится. Мало того, что нудный, так еще и много о себе понимает. Зуб даю, на рожон полезет и встрянет. А мы еще и крайние окажемся. Лучше бы с Дроном закорефанились или с Петухом. Они тоже парни здоровые, а держат себя ровно.

— Ты не сечешь, амиго, — зевнув, ответил Командор. — Твои Дрон и Петух — валенки деревенские, типа Сомика. Их психологически нагнуть — раз плюнуть. А Гуманоид любого до смерти забазарит. С такими, как он, обычно вообще не связываются.

— Вот и нам не надо.

— Ну ладно. Решение принято, обжалованию не подлежит. Спи, давай.

Через пару минут оба заснули — сначала Двуха, потом Командор. Впрочем, последнему, перед тем, как он окончательно провалился в сон, пришла в голову неожиданная мысль… Вдруг подумалось рядовому Каверину, что вовсе не «банда» приняла Гуманоида, а наоборот. Этот неразговорчивый странноватый парень позволил землякам присоединиться к себе. Но обдумать это предположение прямо сейчас Командор поленился. А наутро и вовсе о нем забыл.

* * *

А бывший детдомовец по прозвищу Гуманоид еще долго лежал вытянувшись на койке, заложив руки за голову и невидяще глядя в потолочную полутьму.

…Он предпочитал, чтобы его называли именно Гуманоидом, а не Василием Ивановым, как теперь было обозначено во всех его документах. Если обстоятельства сложились так, что пока невозможно носить настоящее свое имя, данное отцом, и фамилию, прославленную предками, пусть он будет просто Гуманоид. По крайней мере, откликаясь на прозвище, он не испытывал вины перед своим родом, история которого уходила в глубину веков — вины человека, отказавшегося от своего имени. Пусть вынужденно и на время отказавшегося, но все же…

Его звали Олег Гай Трегрей до того, как он по странной прихоти судьбы оказался в этом мире. В мире, чужом, хмуром, откровенно враждебном ему и тем, кто хоть сколько-нибудь отличается от всех прочих; в мире, где в любой момент нужно быть начеку. В мире, не похожем на родной мир Олега до такой степени, что попытки осмыслить здешние порядки поначалу едва не поколебали само представление о гармонии мироздания. До того, как попасть сюда, Олег и подумать не мог, что существует место и время, где может быть настолько все неправильно…

Впрочем, обитатели этого мира тоже вряд ли сумели бы полностью принять мысль о реальности существования мира, из которого явился Трегрей. С их стороны понимания жизни, мир Трегрея мог видеться (и виделся!) сусальной сказочкой, полнейшей утопией, ни в коем случае не имеющей права на практическое воплощение.

Сколько Олег Гай Трегрей уже в этом мире? Почти полгода. Но этот мир все продолжает удивлять его. Все здесь перевернуто с ног на голову, перепутано, перекручено — не хаотично, а как будто специально перевернуто: чьей-то злой и вполне ощущаемой волей. И здешние обитатели — как они не похожи на людей из родного Олегу мира, спокойного и надежного, словно большой, давно обжитой дом, где все соседи друг с другом знакомы. Где каждый человек с рождения и до смерти ни на минуту не получит возможности усомниться в том, что он дорог и нужен Отечеству, Государю и окружающим. Где все прочно, понятно, закономерно и гармонично настолько, что ни у кого и мысли не может возникнуть, что бывает по-другому. Вот и Олег понял это, только оказавшись здесь.

В этом мире люди предоставлены сами себе; и, как в жестокой древности, по-настоящему могут рассчитывать лишь на кровных родственников. А со всеми прочими, тем паче с теми, кто принадлежит государственным структурам, необходимо подсуетиться и связать себя узами финансовых либо каких-то других обязательств, чтобы получить некое обоснование собственного места в окружающей реальности. Обоснование своих прав на сколько-нибудь достойное существование. Как тут говорят: «Хочешь жить — умей вертеться». Варианты «служить» и «трудиться» как средства к обеспечению определенного уровня достатка и уважения в обществе здесь не рассматривались вовсе. Нужно уметь «вертеться».

И такое положение дел считалось вполне нормальным. Условия этой суетливой грызни, называемой здесь «жизнью», как и полагалось, определяли сознание населяющих этот мир. Хотя понятия чести, достоинства, долга, уважения к тем, кто тебя окружает, местным обитателям были прекрасно известны, понятия эти являлись для них чем-то отвлеченным, к повседневности не имеющим ровно никакого отношения. Общество знало, что красть, отнимать, предавать, подличать, унижать, пользоваться слабостью и подлаживаться под силу нельзя, нехорошо, а в некоторых случаях подсудно, но с охотой проделывало и первое, и второе, и третье… и прочее. И чаще всего не под давлением обстоятельств, а при любом удобном случае, боясь упустить скользнувшую в мутной воде действительности рыбешку выгоды.

И вряд ли здесь кто-нибудь мог поверить, что где-то на самом деле школы, гимназии и лицеи выпускают юношей и девушек, получивших наряду с обязательным объемом знаний и практических навыков еще и вполне определенный набор верных мотиваций и ценностей, необходимый для дальнейшей жизни во благо всех подданных своего государства. Что где-то правоохранительная система в прямом смысле стоит на страже законности, и мысль о возможности воспользоваться служебным положением в личных корыстных целях воспринимается ее сотрудниками не столько как преступная, сколько как абсурдная, совершенно неосуществимая. Вряд ли кто здесь мог поверить, что у руля Отечества действительно могут стоять те, кто движим именно интересами государства; те, кто полностью отвечает стоящим перед ними задачам и потому способны с должной эффективностью управлять и править. Истинная элита, убежденная в необходимости работать не на себя, а на общество, полностью осознающая громадную ответственность перед теми, кому служит верой и правдой.

Оказавшись в этом мире, Олег не сразу, но очень скоро пришел к убеждению, что все это произошло не случайно. Не зря. У всего всегда есть причина. И причина, по которой он здесь, проста и ясна. Изменить этот мир. Сделать его таким, каким ему должно быть.

И главное, что для этого следует сделать — приобрести как можно больше соратников. Тех, кто, понимая неправильность мира, в котором живут, не станут мириться с ней, как все остальные, а сочтут долгом своей жизни сражаться. И учить сражаться других.

За своих соратников, оставленных на гражданке, в Саратове, Олег был спокоен. Они уже умеют противостоять враждебной силе несправедливости. Они уже знают, что значит сражаться. И они уже знают, что значит побеждать.

### Глава 2

Этот ресторан считался лучшим в городке Пантыков и назывался: «Каприз Императора». Вышеозначенный император был изображен на громадной, точно киноафиша, ресторанной вывеске в виде здоровенного мужика, облаченного в жуткие доспехи, украшенные шипами и цепями. Физиономию император имел настолько зверскую, что даже страшно было подумать: какие же капризы могут быть у этого типа…

Впрочем, внутреннее убранство «Каприза…» было вполне обыкновенным: круглые столики, расставленные в шахматном порядке, длинная барная стойка в одном углу, невысокая эстрада в другом и непременные для подобных заведений тяжелые пурпурные портьеры с золотыми кистями.

Время только перевалило за полдень, и посетителей в «Капризе Императора» почти не было. Лишь двое мужчин в добротных темных костюмах и при галстуках обедали за столиком напротив пустой эстрады. Один из них, командир воинской части № 62229 полковник Семен Семенович Самородов, прозванный в части Сам Самычем, был разменявшим уже полтинник малорослым крепышом с тусклым серым лицом, самой примечательной частью которого являлись густые седоватые усы. Ел Семен Семенович аккуратно и степенно, время от времени сосредоточенно покашливая в усы. Сосед же его по столу, мужчина хмурый и по-медвежьи крупный, жевал шумно, дышал шумно, громко клацал вилкой и ножом, толкал локтями тарелки, встряхивал большой кудлатой головой… При взгляде на него создавалось странное впечатление, что ему тесно в окружающем пространстве, пространство жмет ему, как неудачно подобранный пиджак. Под правым глазом мужчины имелся давний шрам, похожий на отпечаток птичьей лапки.

Мужчины закончили обед. Сотрапезник Семена Семеновича, прожевав последний кусок, бросил нож и вилку на тарелку и громко, без стеснения, рыгнул. Самородов жестом подозвал пасущегося в сторонке официанта. Крупный мужчина сунулся было за бумажником, но Самородов остановил его:

— Я заплачу, не проблема.

— Лады, — кивнул тот. И добавил, словно ставя точку в недавнем разговоре: — Значит, предварительно договорились, да?

— Договорились, — подтвердил полковник.

Собеседник его неуклюже задвигался, собираясь подняться.

— Поеду я тогда, — сказал он. — Дел еще по горло…

— Михаил Сигизмундович, — старательно выговорил имя-отчество крупного мужчины Самородов. — Извините, что завожу разговор, но все же… общее дело у нас… Я слышал, у вас проблемы? Вроде наехал кто-то по беспределу?

— Да какой «наехал», — с досадой буркнул Михаил Сигизмундович. — Так… бытовуха.

— А мне говорили… — начал было полковник Самородов, но замолчал, когда сотрапезник тяжело глянул на него.

— Случай такой… — с явной неохотой принялся объяснять Михаил Сигизмундович, — странный. Понимаешь, влепился в меня на перекрестке какой-то додик. Мой Ефим — я с сыном был, с Ефимом, — стал разбираться, а этот додик ему нос сломал. Ну, впрягся я, конечно. И тут…

Мужчина, поморщившись, замолчал, потрогал пальцем шрам под глазом. Самородов терпеливо ждал продолжения.

— Короче, не понял я, что случилось, — заговорил снова Михаил Сигизмундович, все так же морщась, — помрачение на меня нашло. То есть, не само по себе нашло — со мной такого не бывает… А этот додик напустил. Хрен его знает, как. Я как с катушек съехал. Только ствол достал, пальнул раз, промазал — и все, больше ничего не помню. Ефим рассказывает: вдруг я сам не свой стал, замер столбом, а как менты с сиреной показались, рванул от них, будто медведь от волков. Часа через два очухался в каком-то дворе, грязный, драный… Еще куртку сняли сволочи какие-то, пока в беспамятстве валялся.

— Так найти того додика и спросить с него по полной, — уверенно предложил Самородов. — Проблема, что ли, найти? Тем более, для вас…

— В том-то и дело, что проблема. Ефим-то от ментов в тачку — и за мной рванул. Инспектора номера мои знают, преследовать не стали. А додик исчез. К ментам я, конечно, обращался, а они мнутся, руками разводят. Видно денег он им отсыпал, сколько у него было, они и рады стараться — отпустили.

— Даже номера его не срисовали? Не может того быть…

— Номера срисовали, конечно, да толку от этого чуть. Владелец колымаги — студентик из области, в городе в технаре учится. Навестили студентика, а он в бега подался, вовремя ему обозначили, кто я и что я, вот он и забздел. Тут закавыка в другом. Фотку студентика смотрели. Ефим кричит: «Он это нам тачку покоцал и нос мне сломал!» А я не узнаю. Я совершенно другое лицо запомнил. Причем накрепко так запомнил, и сейчас это лицо передо мной стоит, из тысячи бы узнал. Ну, рано или поздно студентик объявится, тогда все и выясню. Ефим очень за нос свой обиделся, сам студентика ищет.

— Кто ищет, тот всегда найдет, — вежливо улыбнулся Самородов. — Не переживайте, Михаил Сигизмундович, переутомились, вот и… смешалось немного у вас в голове.

— Ведь не бухой же я был! — хрустнул пальцами мужчина. — Не, не во мне тут дело, а в нем. Он виноват, гад. Из-за него, паскуды, слушок пошел, что у меня с башней нелады. Безумный по городу бегаю… Для репутации, сам понимаешь, вредно. Да, кстати! Хотел тебя сразу попросить, но из головы выскочило. Когда вся эта заварушка случилась, мимо колонну призывников вели. Ты того… распорядись, чтобы поспрашивали у них: может, кто что и видел.

— Конечно, о чем разговор! — легко согласился Семен Семенович. — Главное, что теперь у вас все хорошо.

— Только эту мразь найти осталось. Ну, ладно. Поехал я. Дела.

Они распрощались, обменявшись рукопожатием. Оставшись один, Самородов углубился в изучение счета. Официант, видимо, знавший его привычки, покорно стоял рядом, покачиваясь на каблуках, блуждая взглядом по потолку. Семен Семенович проверял счет обстоятельно: хмурился, покашливал, тыкал коротким толстым пальцем сенсорную панель айфона, складывая и складывая числа. Убедившись, наконец, что не обманут, расплатился. Когда официант ушел, полковник достал из внутреннего кармана пиджака маленькую, но пухлую записную книжку, закладкой которой служил короткий карандаш. Открыл ее на вручную разграфленной страничке, где один из столбцов венчала фамилия его недавнего собеседника. Под эту фамилию Семен Семенович вписал сумму, на которую тот откушал, присовокупив к этой сумме и чаевые.

Через пару минут автомобиль Самородова (сияюще-белый внедорожник «мерседес» прошлого года выпуска), направляясь от центра к окраине, катил по главной пантыковской улице. Унылое мутновато-стеклянное небо, на котором совсем не было видно солнца, сыпало меленьким дождем. Город тонул в буром месиве из грязи и мокрого снега, подсохшая грязь густо покрывала фонарные столбы и стволы придорожных деревьев. Чистенький автомобиль смотрелся на этой хмурой улице дорогой игрушкой, случайно угодившей в сундук со старым хламом.

После обильного обеда Самородову сильно хотелось пить. По пути засветилась яркая вывеска супермаркета с рекламой популярной американской газировки. Сами собой в сознании Самородова, как на дисплее калькулятора, возникли цифры, складывающиеся в стоимость бутылки сладкого напитка. Самородов мужественно сглотнул сухой комочек слюны и проехал мимо, испытав при этом чувство, будто кто-то ласково пощекотал ему сердце — он только что сэкономил несколько десятков рублей. А сэкономить — все равно, что заработать.

Самородов вовсе не был скуп в обыденном понимании этого слова. Просто он так привык: любой траты, даже самой малой, можно и нужно избежать, если она не является необходимой для достижения прибыли. Дорогой автомобиль, например, костюмы, пошитые в частном ателье, трехэтажный загородный дом — все это нужно для поддержания имиджа удачливого предпринимателя. А вот, допустим, потратиться на бутылку газировки, когда можно потерпеть двадцать минут и утолить жажду бесплатно — это уже излишество.

Несытое детство Семена Семеновича размоталось по доброму десятку военных гарнизонов, где служил его отец. Родитель Самородова, вечный майор, страдал распространенным на российских серых просторах недугом — пил. На всю жизнь запомнил Самородов ежевечерние пронзительные речитативы матери: «Да что ж ты, подлец, за бутылкой гоняешься! Дома шаром покати, даже телевизора нет… Ты ж, чурка с глазами, не понимаешь, что ли, это ведь все твои бутылки одна к одной складываются…» И навсегда врезалось в память Самородова собственное его недоумение — почему такую прекрасную вещь, как телевизор, его отец променял на то, чтобы шляться невесть где допоздна, а потом, стоя в прихожей, бессмысленно улыбаться и моргать красными глазами перед орущей матерью? Так еще в раннем возрасте познал Самородов истину: хочешь что-то иметь — откажись от бессмысленных удовольствий, трать только на то, что тебе действительно нужно.

Выехав за пределы тесного и грязного Пантыкова (только два года назад сменившего статус ПГТ, то бишь поселка городского типа, на статус города), Семен Семенович свернул с разбитой трассы на дорогу с довольно приличным, явно недавно положенным покрытием. Очень скоро белый внедорожник въехал на территорию коттеджного поселка.

Поселок был новым, еще строился и состоял из одной длинной улицы, по обе стороны которой высились двух-, трех- и пятиэтажные коттеджи разной степени завершенности. Впрочем, кажется, не было ни одного населенного. Назывался поселок красиво — Жемчужный.

Самородов притормозил у крайнего двухэтажного коттеджа, в освещенных окнах которого виднелись сгорбленные фигуры рабочих, припарковал свой внедорожник рядом с забрызганной грязью черной «четырнадцатой», посигналил. Из коттеджа вышел, на ходу вытирая руки тряпкой, высокий сутулый мужчина лет сорока, в запачканном штукатуркой армейском полевом камуфляже старого образца. Коротко остриженная голова этого мужчины была абсолютно седа, зато в бровях не было заметно ни одной белой ниточки. Густые черные брови нависали над его глубоко посаженными глазами, отчего казалось, что мужчина постоянно хмур и сердит. Самородов навстречу ему выбрался из автомобиля, несколько торопливо, но все же с достоинством:

— Здоров, Алексей Максимыч!

Поздоровались за руку.

— Попить нет ничего? — осведомился Семен Семенович. — В горле пересохло…

— Найдется, — кивнул мужчина. Он открыл «четырнадцатую», достал с заднего сиденья заполненную на треть пластиковую литровую бутылку дешевой минералки. Самородов в несколько жадных глотков опорожнил бутылку.

— Идет дело-то! — сказал он, указывая на дом, в котором копошились рабочие. — Гляди, до холодов въедешь.

— Хотелось бы, — ответил Алексей Максимович. Говорил он негромко, глуховато и чуть монотонно, но четко и раздельно.

— Н-ну… — вкрадчиво произнес Самородов и даже вроде как подмигнул, словно собирался сообщить какой-то секрет. — Пойдем-ка, в машину ко мне…

Они сели в автомобиль Семена Семеновича. Предусмотрительно подняв не по стандарту тонированные стекла, Самородов достал из кармана нетолстый бумажный пакет, в котором по очертанию угадывалась пачка денежных купюр.

— Держи, Алексей Максимыч, — сказал он, передавая пакет. — Как обещано… Как раз хватит, чтобы строительство закончить.

Тот принял пакет, замешкавшись на крохотную долю секунды. Самородов заметил это легкое замешательство.

— Ты поднажми на них, на джамшутов своих, — быстрее заговорил он. — Пусть резвее шевелятся. Ну, пообещай им премию небольшую, чтобы не расслаблялись. Или пинков навешай. Зато зиму зимовать уже в своем доме будешь.

Алексей Максимович молча спрятал пакет за пазуху.

— Расписочку! — сказал Семен Семенович, доставая из бардачка папку, а из папки — бумажный лист, чистый, если не считать пары строчек внизу, подкрепленных печатью и подписью. — Не обижайся, это не от недоверия, а… сам понимаешь. Черкни, как обычно. Все чин чинарем, нотариус уже заверил… авансом, так сказать, — он человек свой. Держи ручку.

— Великое дело — свой дом, — продолжал Самородов, глядя, как Алексей Максимович, положив лист на папку, а папку утвердив на колене, выводит аккуратные буквы. — Ты, небось, в таком не живал, всю жизнь по квартиркам, а я тебе со всей уверенностью могу сказать: настоящим хозяином можно себя только в собственном доме чувствовать. Что в квартире? За стенкой алконавт дядя Петя сапогом жену гоняет, снизу дрель с утра до вечера свистит, сверху… у какой-нибудь старой манды батарею прорвало. По свету под окнами бабульки кудахчут, как стемнеет, малолетние упыри ржут. За парковочное место опять же каждый вечер лаяться… Раз в месяц управляющая компания сшибает бабло, якобы, за содержание дома и ремонт — а в подъезде стекла выбитые, из подвала канализацией несет, во дворе грязь непролазная и ямы… Да что я тебе рассказываю, сам лучше меня все это знаешь — в такой уж стране живем. То ли дело — свой дом… Нет, брат Алексей Максимыч, себя надо уважать. Если есть возможность, уж постарайся себя и свою семью устроить в достоинстве и спокойствии. А если нет возможности — ее, возможность эту, надо обязательно изыскивать, правильно? Ты, как умный человек, понимаешь, если б мы о себе самих не заботились, кто бы еще о нас позаботился? А?

Монолог этот Семен Семенович Самородов произносил с интонацией поучительной, вроде как старший делится опытом с младшим. Но в речи его неуловимо проскальзывали нотки несколько… заискивающие. Словно Самородов боялся, что собеседник вдруг возьмет и возразит ему.

Но Алексей Максимович не возражал. Молча слушал, спрятав глаза под черные косматые брови. Только раз ответил на очередное риторическое «правильно?» мычащим «м-да», совмещенным с неглубоким кивком.

— Вот и хорошо, — услышав это «м-да», быстро свернул тему Семен Семенович. — Удачи тебе. Джамшутов погоняй, не стесняйся. Это народ тако-ой, им лишь бы резину подольше потянуть на твоих харчах… А если вдруг финансы опять закончатся, сразу дай мне знать. Помогу без вопросов. Да, забыл спросить, что с машиной-то твоей? Разобрался?

— Да нет пока… — отозвался Алексей Максимович несколько удивленно; видимо, этого вопроса он не ожидал. — Она как-то… вроде все в порядке с ней, только иногда вдруг ни с того ни с сего закапризничает. Не заводится и все тут, черт знает, почему. А на станцию отогнать времени нет. Да и отгонишь — неделю возиться будут, знаю я этих умельцев… А как без колес неделю?

— А ты вот что, — с готовностью предложил Самородов, — ты на нашу баню офицерскую ее отгони. Не гонял ее еще туда?

— Нет… Как-то… не пришлось.

— Давай-давай! Что значит — не пришлось?! Я звякну, тебе ее моментально до ума доведут. Естественно, бесплатно. Я разберусь, как рассчитаться…

— Надо бы… Время вот только выберу.

— Ну давай, Алексей Максимыч. Прощаться не будем, сегодня еще увидимся…

Алексей Максимович собрался было покинуть автомобиль, но Самородов остановил его:

— Ты это… Ты не сомневайся, — проговорил он, доверительно понизив голос. — Твое дело только пару подписей черкануть. И все. Зато гешефт какой!.. — Самородов прищелкнул пальцами и подмигнул. — Сразу мне все долги вернешь и еще останется.

— Я и не сомневаюсь, — глухо ответил Алексей Максимович и открыл дверцу автомобиля.

Когда Алексей Максимович вернулся в коттедж, Самородов снова достал свою книжечку. Пошелестел страничками, разыскивая нужную. Нашел ее и в столбце под фамилией «майор Глазов», куда уже были вписаны несколько незначительных сумм, поставил еще одну — шестизначную. После чего удовлетворенно пошевелил усами и коротким тычком пальца включил зажигание.

* * *

Этих четверых рядовой Саня Гусев, дослуживающий уже седьмой месяц и больше привыкший откликаться на Гуся, остановил в казарменном коридоре.

— Слушай сюда, бойцы! — вполне доброжелательно улыбаясь, начал он. — Вводная: на дальняке кто-то из ваших, из духов, обед по полу расплескал. Бородуле… то есть, комвзвода старшему лейтенанту Бородину (знаете, да?) такое дизайнерское решение вряд ли понравится. Сейчас дружно рожаете швабры и тряпки — и мухой на дальняк. Когда от блевотины даже запаха не останется, ищете меня и докладываете. Времени у вас… — Гусь глянул на дешевенькие часы на запястье, — четырнадцать минут до развода. На развод не опаздывать. Вопросы есть?

Вопросы последовали незамедлительно. Саня, в общем-то, не исключал возможности, что так оно и будет — для превращения гражданских раздолбаев в отличников боевой и политической подготовки месяца карантина маловато, а эти четверо как раз только-только из карантина.

— Чё, шестых нашел? Черт какой-то нагадил, а нам какого хрена за ним убирать? — набычился один из четверки: лопоухий, худой паренек, по манере держаться и интонациям которого можно было с уверенностью определить его как «четкого пацана с окраины».

— Погоди, Двуха, не пыли пока, — включился второй «дух», рослый (головы на две выше самого Гуся) молодой человек лет двадцати — двадцати трех с идеально белозубой улыбкой. — Слышь, амиго, — обратился он к Гусю, — у нас по распорядку, между прочим, время послеобеденного отдыха. А соблюдать распорядок дня — одна из первейших обязанностей воина российской армии.

Саня Гусев, перестав улыбаться, покосился на стоящего между белозубым и «четким пацаном» рыхлого неуклюжего парня — что, мол, тот скажет. Но тот ничего не сказал. На его бледном и каком-то мятом, как пельмень, лице явственно читались неуверенность и испуг. И тогда Гусь перевел взгляд на четвертого «духа», который, как он знал, успел уже приобрести кличку: «Гуманоид».

Надо сказать, что мнение именно этого новобранца относительно возможности провести ближайшие четырнадцать минут ликвидируя последствия чьего-то паскудства, Саню интересовало особо.

— Ну, а ты? — спросил он у этого четвертого, постаравшись ничем не выдать своего интереса. — Как насчет поработать?

— Разреши осведомиться, — очень серьезно и как-то чересчур отчетливо выговорил этот самый Гуманоид, — привлечение нас к уборке туалета — это приказ командира взвода?

«Ух ты! — мысленно ахнул Гусь. — „Разреши осведомиться…“ Правду про него говорят — с придурью типок. Одно слово — Гуманоид…»

Несколько секунд Саня разглядывал Гуманоида. Да парень, в общем-то, как парень. Среднего роста, не тощий и не жирный, не то чтобы качок — но видно, что сложен ладно и силенками не обделен. Лицо правильное, чистое. Но вот взгляд… Смотрел этот тип на Саню Гуся как-то… черт его знает, как. Будто Гусь вовсе не достойный уважения старослужащий, а какой-то унылый беспомощный салага. А главное, во взгляде Гуманоида не было пустой и глупой юношеской бравады или наглого вызова, или… еще чего-то подобного — этот парень словно был накрепко уверен в своем превосходстве над ним, Саней, а также и над всеми остальными людьми… По крайней мере, в ту секунду именно так показалось Гусю.

— Нет, бойцы, — чувствуя раздражение, но раздражению этому не поддаваясь, проговорил рядовой Гусев, — это не приказ. Это просьба. Моя, лично. Мне, что ли, за вами, духами, дальняк драить?

— В таком случае, — все с той же серьезностью посоветовал Гуманоид, — тебе надобно поставить в известность командира подразделения, а уж он, несомненно, отыщет решение проблемы. Поскольку он и только он вправе отдавать в установленном порядке соответствующие приказы и обеспечивать их выполнение.

Гусь снова уставился на парня. Усмешки в глазах Гуманоида не было и в помине. Издевается, гад? Или правда с придурью? Да нет, с придурью-то его служить бы не взяли. Косить вздумал? Но с какой стати ему перед ним, Гусем, дурака выламывать?..

— Единоначалие, — наставительно продолжал тем временем Гуманоид, — является одним из основных принципов строительства Вооруженных Сил, руководства ими и взаимоотношений между военнослужащими.

— Сильно умным себя считаешь? — только и придумал, что сказать Гусь. — Может, ты мне сейчас еще весь Устав назубок прочешешь?

— Изволь, если желаешь, — пожал плечами Гуманоид, — но не сюминут. Если тебе будет угодно, перед отбоем.

Гусь несколько раз моргнул. Но тут же его осенило:

— Это ты мне сейчас стрелку забил, что ли?

— Базара про стрелку не было, — быстро проговорил лопоухий «пацан с окраины». — А за Устав назубок — это он могет. С любого места, как по писаному шпарит, проверяли. И ведь пролистал книжку только один раз…

Саня Гусев молчал. Ему вдруг пришло в голову, что над ним банально издеваются.

— Я владею методом масштабного чтения, — пояснил Гуманоид. — Это весьма несложно…

— Да чего вы мне парите-то?! — рявкнул выведенный из терпения Саня Гусь.

— Чистая правда. Вот такой он, наш Гуманоид, — хмыкнул белозубый. И, потянувшись за спиной «пацана», хлопнул длинной рукой Гуманоида по плечу. — Ребенок индиго.

«Пасть беленая… Мажор, наверно, сука», — подумал Саня по адресу белозубого, потому что здравых мыслей о «ребенке индиго» в его голове на тот момент не оказалось.

— Понимаешь, амиго, — проникновенно продолжал белозубый, — вот если бы ты мне другом был или приятелем каким, тогда понятно, тогда твоя просьба считалась бы законной. А я тебя в первый… ну, скажем, во второй раз в жизни вижу. Поэтому — извини. И еще тебе кое-что скажу, — голос белозубого утратил проникновенность и зазвучал жестче, — может, вы тут терпил каких-нибудь и привыкли гнуть, но с нами такое не пройдет. Серьезно говорю, без обид. Если кто здесь на меня или братанов моих кисло дохнет… Я командирам или в прокуратуру стучать не буду. Я один звоночек сделаю… на гражданку. А уже оттуда прямо в командование округа звонок пойдет. И всю эту часть мигом раком поставят, всю целиком. И пойдете вы, господа старослужащие, всем лихим составом на дизель… — он сделал паузу, чтобы заглянуть в глаза Гусю. И договорил, уже мягко и с прежней улыбкой:

— Рекомендую принять к сведению, амиго. И, так сказать, проникнуться.

«Точно — мажор», — убедился в своем первоначальном предположении ошарашенный наглостью белозубого Саня Гусев. Гуманоид уже полностью вылетел из его головы. Теперь Гусь видел перед собой только этого нахально ухмыляющегося детину, до сих пор, очевидно, полагающего, что армейская и гражданская жизнь не очень различаются.

«Ну и упырей прислали… Вот борзота! Первый день как из карантина, а смотри-ка, — подумал, чуть оправившись от приступа изумления Гусь, — один впрямую связями угрожает, другой скалится, как псина голодная, третий… вообще Гуманоид…»

Рыхлого парня, в разговоре никак себя не проявившего, он в расчет не взял.

— У тебя все? — спросил «мажор».

Гусь неимоверным усилием воли заставил себя встряхнуться и начать соображать. Ему уже было ясно, что сейчас ловить тут нечего. Оставалось только удалиться, не потеряв достоинства. Но… до этого сделать еще кое-что. Так сказать, оставить финал разговора открытым…

— Тебя как звать, боец? — спросил «мажора» Саня.

— Александр Вениаминович Каверин, — внушительно выговорил «мажор», особенно упирая на отчество и фамилию, точно произнесение всего этого вслух должно было произвести какой-то определенный эффект.

— Тезки, значит, с тобой… Так вот, Александр Вениаминович, непросто тебе и твоим друзьям служить будет, — Гусь покачал головой и поцокал. — Ой, непросто…

— А ты не пугай, слышь! — гавкнул «пацан».

— А я и не пугаю. Говорю, как есть. В карантине — это одно было, а здесь — совсем другое. Со-овсем другое. Разговор этот мы не закончили. Договорим еще. В другом месте…

«Мажор» пожал плечами.

— Как скажешь… — проговорил он.

— Про Мансура слыхали? — понизив голос, спросил Гусь. — А, может, и видели его уже? Так вот, если я говорю: «моя личная просьба», то это все равно что «личная просьба Мансура». А что, я разве этого в самом начале не сказал? Ой, извиняюся, забыл…

«Пацан с окраины» заметно вздрогнул. «Мажор» Александр Вениаминович Каверин слегка втянул голову в плечи. Рыхлый так вообще раскрыл рот и присел. Только Гуманоид продолжал смотреть на Гуся со спокойным интересом. Так, наверно, умудренный опытом многолетних исследований ученый-зоолог смотрит на резвящуюся под прицелом его бинокля зверушку — такое сравнение пришло на ум Гусю. Ну да что с него взять, с Гуманоида…

— Придется Мансуру передать, что просьбу его вы не уважили, — добавил Саня, — а Мансур парень обидчивый…

Произнеся это, Саня Гусь повернулся и вразвалочку пошел прочь.

* * *

Они вышли из казармы, остановились у крыльца.

— Мансу-ур… — тоскливо проскрипел Сомик. — Капец нам…

— Попадос, однако, — высказался Двуха. — Тут ты, Сомик, прав…

— Не ссы, — не вполне твердо проговорил Командор, — прорвемся. А, Гуманоид? Как считаешь? Прорвемся?

— Вестимо, — спокойно пожал плечами Олег.

— «Вестимо»! — зло передразнил его разнервничавшийся Игорь. — Ты что, говорить нормально не можешь? Аж зло берет… Вечно барабанишь, будто по писаному. У вас в детдоме все такие были, как ты?..

— Нет, — ответил парень. — В детдоме все были такие, как ты. Поначалу.

— Ну, хватит! — развел их Командор. — Чего ты взъелся на Гуманоида? Может, он… — Командор усмехнулся, — и правда с другой планеты? Или там, из параллельной реальности?

Тот, кого называли Гуманоидом, эти предположения опровергать не стал.

— Офицеры ведь не позволят, чтобы… в части всякие неприятности случались? — робко предположил Сомик. — Если логически рассудить, это им просто невыгодно, они же сами нагоняй от начальства своего получат. Значит, они изо всех сил должны следить за порядком.

В ответ на столь наивное высказывание Двуха усмехнулся и густо сплюнул себе под ноги. Впрочем, в следующую секунду он, вздрогнув, наступил на плевок и вытянулся, приложив ладонь к виску. Встав по стойке «смирно», козырнули и прочие члены «банды».

Мимо них прошагал старшина, тот самый, который вел колонну вчерашних призывников от железнодорожного вокзала к части. Теперь, конечно, новобранцы накрепко затвердили его фамилию-имя-отчество: Нефедов Борис Федорович. Старшина Нефедов, поравнявшись с «бандой», кивнул солдатам, что-то невнятно пробурчав. Ответить на воинское приветствие по форме он не смог бы при всем желании — в обеих руках Нефедова покачивались большие целлофановые пакеты, из которых выпирали рулоны дешевой туалетной бумаги марки «Суздальское перышко». Выдающееся качество этого «перышка» новобранцы имели возможность оценить с первого же дня пребывания в части. Бумага была запредельно, до прозрачности тонкой, но, тем не менее, имела бесчисленные вкрапления в виде крохотных древесных осколочков, которые — при применении «перышка» по прямому назначению — немилосердно царапали не привыкшие еще к такому обращению задницы юных бойцов.

— Видали, амигос? — осведомился Командор. — Наше «пердышко» поволок. А нам целый месяц в сортире на все кабинки один рулон вешали… Наэкономил себе, значит.

Нефедов уже добрался до КПП, рядом с которым, возле стены, стоял его автомобиль: чистенькая, явно недавно приобретенная «семерка». Поставив пакеты под ноги, старшина принялся возиться с замком багажника.

— Не предполагал, что жалованье старшин столь мало, что они не могут позволить себе покупать туалетную бумагу в магазине, — медленно выговорил Олег.

Двуха счел эту фразу шуткой и захохотал. Командор тоже усмехнулся. А Женя пожал плечами:

— Да нормально им платят, дай бог каждому. Даже очень хорошо платят. Вот у нас в деревне, между прочим…

— Задрал ты уже со своей деревней, — перебил его Двуха. — При чем здесь «как платят»? Как бы ни платили, а приработок никогда не лишний…

В пределах видимости «банды» оказался старлей Бородин, держащий путь из столовой. Бородуля углядел старшину, неторопливо размещавшего в багажнике пакеты с «Суздальским перышком», остановился, напряженно и подозрительно присматриваясь — и заспешил к нефедовской «семерке».

— Запалился старшина! — с восторгом констатировал Двуха.

Между Бородиным и Нефедовым завязалась приглушенная перебранка. Причем, лейтенант явно следовал наступательной тактике, а старшина оборонялся, коротко и хмуро отбрехиваясь и заслоняя громоздким туловищем открытый багажник своей машины.

Бородин решительно отодвинул старшину, вытащил из багажника один пакет с туалетной бумагой. Провожаемый угрюмым взглядом Нефедова старлей победоносно прошествовал с трофеем в руках к припаркованной рядом «тойоте», сошедшей с чужеземного конвеера лет пятнадцать назад. Отключил брелоком сигнализацию автомобиля, открыл дверцу заднего сиденья и закинул в салон пакет.

— Давай, пацаны, дергаем отсюда, — сказал Двуха. — А то Нефедыч со зла сейчас припряжет нас куда-нибудь. Гуманоид, что застыл?

— Не будет так вскоре, — вдруг произнес Олег, внимательно проследивший сцену от начала до конца.

— Чего это? — поинтересовался Игорь. — Ты никак командованию накатить хочешь на этих упырей?

Трегрей покачал головой.

— Сюминут это не имеет смысла.

— То есть? — не понял и Командор. — А позже, ты считаешь, что-нибудь изменится, что ли?

— Несомненно, — ответил Олег. — Многое изменится.

— А в какую сторону-то изменится? Что будет? — полюбопытствовал Двуха.

— Будет так, что воровство и прочие гадости станут встречать не с безразличием, а с категорическим осуждением.

— В нашей-то части? — усомнился Командор. — Не смеши людей, амиго!..

* * *

Засвистели, открываясь, ворота воинской части № 62229. Черный автомобиль «Лада» четырнадцатой модели въехал на территорию.

— Во… — поднося развернутую ладонь к форменной кепке, пробормотал себе под нос дежурный. — Лягушонка в коробчонке прискакала… Здравия желаю, товарищ особист-контрразведчик…

Майор Глазов, одетый уже не в перепачканный камуфляж, а в строгий черный костюм, не по-военному сутулясь, пересек плац. Заняв свой кабинет, он переодеваться не стал. Усевшись, положил на стол служебный ноутбук, который никогда не оставлял в кабинете, открыл его и достал мобильный телефон.

— Привет, доча, — проговорил Алексей Максимович, набрав номер и дождавшись ответа абонента — голос его, обычно монотонный и глуховатый, смягчился и потеплел. — Дома уже?.. Да, я в части… Как обычно вернусь… Как там мама сегодня?..

Ответ на этот вопрос он выслушивал долго, то сдвигая еще ниже на глаза густые брови, то разглаживая лоб и улыбаясь.

— Не забудь укол ей сделать, — сказал он, дослушав. — Что?.. Да, куплю по дороге… Что? Конечно, был, только оттуда. Отделывают, первый этаж почти закончили. Я думаю, как только его доделают, сразу и переедем… Здорово, а как же! В выходные вас с мамой свожу, посмотрите… А второй этаж уже потом — понемногу, потихоньку… Ага… Ага… Ну, пока, до встречи…

Положив мобильник обратно в нагрудный карман пиджака, майор некоторое время глядел в окно. Шел еще только пятый час, а небо уже сильно потемнело и провисло, как пропитавшийся дождевой водой потолок дешевой туристической палатки.

В брючном кармане майора Глазова бесшумно завибрировал мобильник, не тот, по которому он только что разговаривал, а другой, служебный. Алексей Максимович вздохнул, покривился и достал телефон.

* * *

Вляпался Саня Гусев глупо. Приехал к нему на присягу старший брат, привез в качестве подарка бензиновую зажигалку (подделку под известную фирму «Zippo»). Поухмылялся еще, гад: мол, не заправлена она, заправлять будешь, меня добрым словом вспомнишь… На следующий же день зажигалка перекочевала из кармана Гусева в карман одного из дедушек, а еще через два дня рядового Саню Гусева дернули к особисту части прямо из столовой.

Как выяснилось, накануне тот самый позарившийся на псевдо-«Zippo» дедушка прогуливался у казармы, теша себя на сон грядущий мыслями о предстоящем в не таком уж далеком будущем отбытии на родину в рязанский поселок Ухрянск, и рассеянно крутил зажигалку в руках. Проходящий мимо ротный старшина дедушку остановил и потребовал:

— Дай прикурить!

— Да не работает… — попытался было предупредить тот, но старшина, в силу армейской привычки не склонный верить кому бы то ни было на слово, завладел зажигалкой и принялся щелкать колесиком.

— Газ, что ли, кончился? — так ничего и не добившись, предположил он и тут же раскрыл корпус неработающего изделия.

Никакого газа внутри корпуса старшина, конечно, не обнаружил, как не обнаружил и долженствующего там наличествовать ватного наполнителя для пропитки. В пустой полости корпуса зажигалки оказался спрятан полиэтиленовый пакетик с какой-то буро-коричневой трухой, в которой обомлевший дедушка без труда признал засушенные и нарезанные экземпляры местных псилоцибиносодержащих грибов.

— И ты думаешь, эта хреновина у тебя тут гореть будет? — иронически хмыкнул старшина. — Она же нераспечатанная!

Вполне возможно, что он и не стал бы развивать тему, а просто вернул бы зажигалку дедушке, но тот при виде пакетика вдруг побледнел и заорал дурным голосом:

— Это не мое!

Чем навлек на себя определенные подозрения.

Тогда старшина взялся за дедку, дедка показал на Саньку, а Саньку потащили к особисту части. Светило рядовому Гусеву дело по статье 228 УК РФ, предусматривающей наказание за незаконные приобретение, хранение, перевозку, изготовление, переработку наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов, но особист, как бы между прочим, предложил классический выход из положения — секретное сотрудничество. А Саня, тихо млея от ужаса перед возможным разоблачением и последующей позорной травлей (что может быть хуже клейма стукача?), все-таки, понятное дело, согласился, куда ж ему было деваться. Так Гусь (не рыба, но все-таки водоплавающее) оказался на крючке. Дело о наркотиках замяли, а Саню перевели служить в другую часть — под городом Пантыковым, где его встретил майор Глазов.

Майор скучающим голосом провел с Гусем предварительную беседу, дал подписать еще одну бумажку, зевнув, сообщил, что сотрудничество с ведомством, стоящим на страже безопасности Родины, есть великая честь, и отпустил с миром. В общем, совершенно ясно было, что Глазов сильно напрягать не будет, и все, что майором делается, делается, как говорится, для галочки. Но ко времени прибытия в Пантыков, Саня, малость поразмыслив, успел уже кардинально изменить свое мнение относительно той ситуации, в которую по глупому стечению обстоятельств попал. И что с того, что он теперь сексот? Чего бояться? Разоблачения? Глупо. Перевели из одной части, значит, переведут и из этой. А на новом месте службы можно легко и свободно начать отношения с сослуживцами с чистого листа. К тому же, тайная эта работа имеет кое-какие преимущества. Во-первых, возможность иметь при себе мобильный телефон, а не сдавать его под подпись и получать только на выходные. Конечно, за определенную мзду и другие бойцы могли постоянно находиться на связи, но Гусю ни за что платить не приходилось: ни за это, ни за сами разговоры. Во-вторых, Саня был уверен: влепись он опять в какую-нибудь поганую историю, дело на него не заведут, а если заведут, то спустят на тормозах. Только наглеть, конечно, сильно не надо… Но главное: сотрудничество с органами сейчас вполне может положительно сказаться на будущем рядового Сани Гусева. А что? Отслужив, пойдет учиться куда надо, и его возьмут без скрипа (на этот счет Саня специально навел справки у майора Глазова, и тот вроде как подтвердил). А уж потом… Потом высоко можно взлететь, если постараться. Кто сейчас у власти в стране? То-то!.. Говорят, он, который наш самый главный, с той же работы начинал… Согреваемый этой мыслью, а также пониманием причастности к тайне и сладким ощущением превосходства над остальными призывниками, Саня и вести себя начал по-другому, более уверенно и твердо. Сослуживцы его в эту твердость как-то сразу поверили, и очень скоро Гусь заимел среди личного состава вполне ощутимый авторитет.

Свою скрытую деятельность он вел с энтузиазмом. Он выведывал маленькие секреты части (которые, вообще-то, по большему счету, никакими секретами и не были, просто о чем-то было принято говорить вслух, а о чем-то нет) и в подробностях передавал сведения Глазову: кто с кем в каких отношениях, кто что откуда тащит, кто о чем высказывается… Немного смущал Саню тот факт, что никаких последствий его секретная деятельность не имела, но… с другой стороны, это было как раз и неплохо — никто Гуся ни в чем не заподозрил. К тому же Саня привык к мысли, что та мелочовка, которой он вынужден заниматься, органам мало интересна, и время настоящего задания еще наступит.

Так оно и произошло. Минуло почти полгода, и вот настал, наконец, тот час, когда майор Глазов, до того только получавший и принимавший однообразные Санины отчеты, самолично выдал Гусеву то долгожданное настоящее задание…

* * *

— Все сделал, как мне было сказано, — глядя через окно в набухающее сырой темнотой осеннее небо, выслушивал Алексей Максимович торопливое бормотание в динамике служебного мобильника. — Гуманоида этого прощупал. Он в натуре мутный… То есть… ну, какой-то не такой. Я тут за него с пацанами побазарил: половина вообще его стебанутым считает. У меня, кстати, тоже такое впечатление сложилось… Короче, у них компашка. Из четырех человек группа, все земляки. Заправляет Александр Вениаминович Каверин, мажорик такой. Я слышал, что он бабла сунул штабным, чтобы их всех четверых не разлучали… Ох, и борзый черт! Про него говорят, будто на гражданке под статью попал, вот и засунули его в армейку. Ну, об этом я подробнее узнаю, попозже сообщу… Под мажором бегает Двуха — это погоняло, а по-настоящему его фамилия Анохин. Такой… типичный быдлан, ушлепок ушастый. Еще один есть, они его Сомиком называют, по-моему, лох лохом… Ну и сам Гуманоид. Он как-то… вроде и вместе с ними, но держится особнячком. И ведет себя… ну… не могу даже слов подобрать… Будто он… генерал, который с инспекцией приехал, но, чтобы его не узнали, в рядового переоделся. То есть, не просто одежду другую надел, а вообще полностью перевоплотился.

Гусь внезапно замолчал. Алексей Максимович услышал, как он невнятно поздоровался с кем-то. Через несколько секунд голос рядового Гусева в динамике служебного телефона майора Глазова зазвучал снова:

— Короче, я к ним подкатил, сказал, что дальняк надо вымыть. А они сразу в отказ пошли. А Гуманоид серьезно так меня спросил: мол, это распоряжение командира или как? И пошел меня Уставом грузить…

Прижав мобильник к уху плечом, Алексей Максимович закурил сигарету. «Фруктов сразу не купил, теперь уже не успею, везде закрыто будет, — подумал он. — Надо было с утра на рынок заехать… прямо из головы вылетело…»

— …так по всем понятиям, этих четверых теперь бодрить придется! — бормотал тем временем мобильник голосом Сани. — Особенно этого мажора сраного… Спускать никак нельзя, сами понимаете. Если каждый салага на старослужащего залупаться… то есть, пасть разевать будет — что ж тогда за армия получится? Вообще все рухнет.

— Ну что ж, — выпустив сигаретный дым, вздохнул Алексей Максимович, — надо — значит, надо.

— Ага. Я думаю, мы с пацанами по одному их выцепим и взбодрим хорошенько.

— Ну что ж… Хотя, погоди. Говоришь, у них команда? Вот со всей командой зараз и разбирайтесь, а не поодиночке. Только без фанатизма у меня, — предупредил майор. — И лучше вообще без рукоприкладства.

— Без рукоприкладства… это уж как получится, — с сомнением проговорил Гусь. — Я хочу это… Мансура подключить. А то они уж больно борзые. Прямо чересчур. Таких гасить надо сразу, чтоб потом башку не поднимали уже никогда!

— Ну, делай, как обычно делается… — вяло согласился Алексей Максимович. — А потом представь подробный отчет о поведении интересующего нас объекта. Все, до связи.

Майор Глазов положил трубку. Затем потушил сигарету в пепельнице и кликнул курсором на помещавшуюся на рабочем столе ноутбука папку, называющуюся «Детдомовец». В папке имелся текстовый документ с таким же названием. Открыв документ, майор заскользил взглядом по строчкам начальных абзацев:

> «Василий Морисович Иванов (предполож. наст. ФИО: Олег Гай Трегрей). Далее именуется: объект.

> Личные данные объекта (информация, предполож. не соответствует действительности):

> Дата рождения 199… год, предполож. апрель. Место рождения, предполож… г. Саратов. Данные о родителях отсутствуют (на период с 19… по 19… гг. по месту прописки мужчин с именем Морис в г. Саратове зарегистрировано не было). Подкидыш. С месячного возраста воспитывался в Саратовском детском доме номер четыре. Данные медицинской карты с момента рождения до июня 201… г. отсутствуют (инф. об утере медицинской карты сомнительна)…»

Майор закурил еще одну сигарету и двинул пальцем колесико «мыши», перейдя сразу на вторую страницу документа:

Психологический портрет объекта — так, посмотрим…

> «…очень развит физически и интеллектуально, — читал майор Глазов. — Обладает аналитическим складом ума, неоднократно демонстрировал способности отличного практического психолога. Опытный и искусный полемист. Ярко выраженный лидер со склонностью к управленчеству. Обладает гипертрофированным, чувством справедливости, которую в любых ситуациях стремится восстановить какой угодно ценой, вплоть до физического давления на окружающих. Хотя в ходе конфликта до последнего старается решить проблему при помощи полемики…»

Алексей Максимович промычал неопределенное:

— М-да… — и продолжил чтение, перейдя к, собственно, главному.

> «…предписывается: произведя опытным путем оценку морально-волевых качеств и психологической устойчивости в стрессовых ситуациях, изучить возможности привлечения к сотрудничеству на конфиденциальной основе… по результатам проверки предоставить подробный отчет по форме №…»

Закончив читать, майор откинулся на спинку стула.

Распоряжений, подобных этому, полученному незадолго до прибытия в воинскую часть № 62229 призывника Василия Морисовича Иванова, Алексею Максимовичу не выпадало получать ни разу за все время службы. По роду своей основной деятельности майор напривлекал к сотрудничеству на этой самой конфиденциальной основе добрых два десятка военнослужащих — но никогда раньше не приходилось ему делать это по прямой наводке сверху. А тут еще и — не «привлечь к сотрудничеству», а только лишь — «изучить возможности…» И чего так осторожничать, если этого Василия Морисовича уже вполне есть на чем прихватить? Получается ведь, что личность он свою скрывает, и документы у него, скорее всего, поддельные…

Странно, конечно…

Майор попытался было подумать в этом направлении, но эти мысли, как обычно в последнее время, накрыло мутной волной привычной тягостной думы: «Химиотерапия… Анализы… Может быть, наконец, операция? Опасно, да и по деньгам никак не получается… Но главное — опасно. Эх, Надя, Надя… За что нам все это?..»

Он встряхнулся и поморщился, с трудом возвращаясь к реальности. И сразу навалилась непреодолимо засасывающая усталость… Майор растер лицо ладонями.

— Ну что ж… — косым движением челюсти подавив зевок, пробормотал Алексей Максимович. — Олег-Василий Трегрей-Иванов… Ярко выраженный лидер с гипертрофированным чувством справедливости… Посмотрим теперь, что ты за фрукт. Тут у нас для таких, как ты… специальные предложения…

Дальнейшие свои действия Глазов представлял отчетливо. Значит, перед тем, как получить разрешение на переход непосредственно к вербовке, ему следовало объект оной досконально изучить… Чтобы знать, какую тактику применять в работе. Говоря уж совсем грубо: чтобы знать, за что этот объект зацепить покрепче, дабы не сорвался, ибо промахов чекисты давать не могли. Обычно, как было прекрасно известно майору по опыту работы, если находилось, за что объект зацепить, все было просто… В тех же редких случаях, если слабых мест у объекта не обнаруживалось, либо по каким-то причинам воздействия на такие слабые места лучше было избежать, имелся еще один вариант развития события. Жесткий. Объект помещался в такие условия, чтобы ему пришлось метаться в поисках защиты или поддержки, — и вот тогда-то вербовщик мог появиться из тени и предложить единственно верный выход из ситуации. Подобная метода проистекала вовсе не от коварства и кровожадности органов. Просто такие действия являлись наиболее эффективными для достижения цели, только и всего. Именно этот вариант и предлагали Глазову сверху.

— Ну-с, продолжим знакомство, гражданин Иванов-Трегрей, — проговорил еще Алексей Максимович. — Придется рядовому Гусеву снова напрячься…

«Хотя, что-то в последнее время рядовой Гусев и так напрягается уж слишком сверх меры, — с неудовольствием подумал майор. — Распоясался, балбес, а это нехорошо…»

И тут зазвонил личный мобильный телефон Алексея Максимовича. Он схватил его, с обыденным ощущением тревоги стремясь побыстрее взглянуть на дисплей, выяснить кто звонит. Звонили из дома. И майор мгновенно забыл и о Гусеве, и об Иванове…

### Глава 3

Давно была дана команда «Отбой». Казарма спала. Золотые скошенные четырехугольники фонарных отсветов, лежащие в центральном проходе казармы между двумя рядами коек (на так называемой «взлетке»), казалось, чуть вибрировали от густого и мерного хора полусотни храпящих глоток.

Впрочем, шесть коек в казарме были пусты. И на трех еще койках, стоящих в дальнем углу рядом друг с другом, не спали молодые бойцы.

— Скоро начнется, — мрачно прохрипел, подняв голову, чтобы оглянуться на пустующие койки, Игорь Двуха. — Часа два уже после отбоя они там, в этой каптерке, зависают. Водку жрут, наверно, чем им там еще заниматься… Вот еще… часик — и вернутся. И тогда начнется… А, Командор?

— Чего ты бухтишь-то? — отозвался Александр Вениаминович Каверин, прочно привыкший к тому, что члены «банды», да и многие солдаты их призыва именуют его Командором. — Спокойнее, амиго, спокойнее. Ничего не начнется. Сейчас за один-единственный синяк под суд угодить реально, если ты не в курсе.

— Можно и безо всяких синяков человека так уходить, что он неделю кишками срать будет, — сказал Двуха.

Командор промолчал. А Двуха еще добавил, нервно поскребя подбородок:

— Если ты такой умный, чего сам не спишь?

Командор ничего не ответил и на это. Собственно, Двуха мог бы и не спрашивать. А то он не стоял с Командором в курилке перед отбоем, когда туда вошел давешний Саня Гусев в сопровождении трех солдат, которые, надо полагать, так же, как и Саня, дослуживали уже свой год. Двуха тогда при виде Гуся даже поперхнулся дымом.

«А еще говорят, что, мол, перед смертью не накуришься… — подмигнул Гусь Игорю. — Глядите, пацаны, малой пол-сигареты выкурил и уже кашляет, не хочет больше… А ты, мажорик, чего глазами лупаешь? Думаешь, если штабное шакалье баблом греешь, так уж и дедушкам дерзить имеешь право?» Командор, аккуратно оттопырив мизинец, потушил сигарету в стоящей на подоконнике консервной банке, исполнявшей функции пепельницы, и ответил вопросом на вопрос: «Значит, предупреждение не понято?..» Двуха поспешно отступил к стене, уверенный, что после таких слов немедленно разразится драка, но трое дедов, включая и Саню Гуся, рассмеялись. Четвертый — рослый парень, обладающий свисающим на ремень внушительным пузцом, их веселья не разделил. Придавив Командора тяжелым, как бетонный блок, взглядом, он сумрачно проговорил неожиданно тонким, словно стрекозиный усик, голоском: «Надеешься, что шакалы у койки твоей по ночам весь год дежурить будут? Это ты зря…»

И четверо дедушек удалились. А Саня Гусь напоследок проронил многозначительное: «Не прощаюсь, сыночки… До подъема, думаю, еще разок встретиться придется…»

Двуха, несколько раз перевернувшись с боку на бок, принялся толкать ногой Женю, притихшего на своей койке, располагавшейся между койками самого Игоря и Командора:

— Эй, Сомик! Сомидзе! Не делай вид, что спишь, все равно не поверю!..

Но Женя, укрытый одеялом с головой, не откликался. Он и вправду не спал, он раз за разом прокручивал в голове свое персональное кошмарное воспоминание.

Гусь и компания подловили его в туалете, и Сомик, узрев их, едва не брызнул прямо в штаны тем самым, что намеревался донести до унитаза в полном объеме. «Сюда иди!» — приказал ему Гусь. Женя подошел, едва передвигая вмиг ослабшие ноги, готовясь уже к самому худшему. Гусь вдруг обхватил его за шею, нагнул ему голову и понюхал макушку. «Трупом от тебя смердит, — высказался он. И добавил, отпустив Сомика и отвесив ему в качестве напутствия пинка: — До скорой встречи, душара…»

— Чего они тянут-то? — вполголоса проговорил вдруг Командор, и Двуха тут же прервался, чтобы переспросить:

— А?

— Забудь.

— Все-таки мандражируешь, — с непонятным удовольствием констатировал Игорь. — А строишь из себя…

— А ты не боишься?

— Я-то? А чего бояться? Что мне, рожу ни разу не чистили? У меня сотрясов одних только шесть штук было, три перелома ребер и два — челюсти. Не, конечно, подсасывает в брюхе, врать не буду.

— А я капуэйро четыре года занимался, если что, — помолчав минуту, высказался Командор. — Если один на один — любого тут уделаю. Или сразу двух.

— Чем занимался? А поднялся на локте Двуха.

— Капуэйро. Бразильское боевое искусство. Неужели не слышал?

— A-а… Это когда негры кувыркаются? — вспомнил Двуха. — Ну, слышал, пацаны рассказывали… Даже по телеку видел. Только, по-моему, фигня это, а не боевое искусство. Танцы. Не в обиду, Командор. Смотрится, конечно, ништяк, а на самом деле, если подумать, попрыгаешь так пять минут — и дух из тебя вон. Это ж сколько лишних движений! Вон бокс — другое дело. Когда техникой владеешь и удар поставленный: буцк на опережение — и противник за секунду вырублен.

— Не соображаешь, что к чему, лучше помолчи, — оттопырив губу, фыркнул Командор. — Буцк на опережение… Эти твои буцки предугадать и блокировать… или увернуться от них — не хрена делать. А в капуэйра попробуй пойми, откуда удар пойдет. Между прочим, в девятнадцатом веке бразильские уличные бойцы капуэйра тамошних полицейских только так мочили…

— Тут тебе не Бразилия ни хрена, — вздохнул Двуха. — Ладно… Я тебе вот что хочу сказать: я по харе получить не боюсь. Я только с Мансуром связываться опасаюсь. Не доверяю я этим джигитам. Беспредельщики они. Им порезать человека — как тебе сморкнуться. Знают, гады, что их по-любому отмажут…

— Мансур — настоящий беспредельщик и есть, — раздался вдруг наполненный неподдельным трагизмом подрагивающий голосок Жени Сомика.

Командор и Двуха одновременно обернулись к восставшему на своей койке Жене.

— Он тут самый главный авторитет, — кутаясь в одеяло, торопливо вещал то, что было давно и прекрасно известно всему их призыву, Сомик. — Надо всеми авторитетами авторитет. Слышали, да? Сам лично редко во что вмешивается, только это… порядок поддерживает. Масть держит, вот как. Ничего здесь без его ведома не происходит. Со всеми офицерами у него это… особые отношения. Они его не дергают, ни на занятия, никуда… Вроде им проплачивают за это с гражданки, а, может, и нет, не знаю точно… А пару месяцев назад у него какая-то разборка с местными дедами была, тоже с авторитетными, только не из нашей роты, из другой… деды те не то чтобы на него наехали, а вроде бы слово неосторожное сказали. Так он один троих покалечил. Двух вообще еле спасли. И что? Думаете, судили его? Тут же куча его земляков обнаружилась, солдатам угрожали, офицерам… письма строчили в Минобороны: мол, в части националистические настроения — единственного среди личного состава чеченца убить пытались. Какой на хрен суд, спустили все на тормозах.

— Гляди-ка, у кого голос прорезался! — усмехнулся Командор.

Сомик, точно не слыша его, продолжал:

— Он раньше под Калининградом служил, Мансур. Его из той, калиниградской части сюда перевели, знаете, почему?

— Кто ж не знает, — буркнул Двуха.

— Потому что он зарезал человека… гражданского какого-то, — договорил все-таки Сомик. — Не до смерти зарезал, но все равно — тому бедолаге половину внутренностей хирурги вынули. Пошел, значит, Мансур в увольниловку, встретился с земляками, покатались они по городу, потом заглянули в бар…

— Да чего ты нам это рассказываешь? — повысил голос Двуха. — А то мы не знаем!

— Надо дежурного офицера того… в известность поставить, — вдруг совершенно неожиданно сменил тему Женя.

Если при дневном свете это заявление точно вызвало бы у «четкого и дерзкого» Двухи презрительную реплику вроде: «Да лучше подохнуть, чем стучать!», а у Командора пренебрежительную усмешку, то теперь, в эти тоскливо тянущиеся ночные часы ожидания, оба вышеозначенных члена «банды» только молча переглянулись.

— Сейчас нельзя, — с некоторым сожалением сказал наконец Командор. — Раньше надо было… деловые переговоры с ним провести. Сейчас это уже…

Он не успел еще договорить, как со стороны двери послышались шаги и голоса — нисколько не приглушаемые, словно те, кто шел сейчас по коридору, ничуть не опасались быть уличенными в нарушении распорядка. На мгновение Двуха, Сомик и Командор замерли, прислушиваясь…

— Ну что, амигос, — шевельнулся первым Командор. — Готовьтесь…

— Мне в туалет надо… — тоненько сообщил Женя и даже предпринял попытку соскользнуть с койки на пол, точно намеревался добраться до места назначения по-пластунски.

— Стоя-ать! — успел поймать его за руку Командор. — Куда собрался? Потерпишь.

— Понеслась душа в рай, — хрипнул Двуха. — Смотри, Мансура-то среди них нет… Может, без него обойдется? Эй, я только сейчас вспомнил: говорят, он днем и ночью в спортзале зависает, на тренажерах мышцу качает… Мало куда ходит, а жратву ему носят в казарму, или в спортзал, или еще куда… Наверное, и сейчас там, в спортзале… А что, если он до утра там прокорячится, а?

Сомик больше ничего не сказал. Горло у него перехватило, и язык заледенел тяжелой неподвижностью.

Игорь быстро повернулся к койке Трегрея.

— Вставай, братан! — зашипел он. — Вставай, земеля, канитель начинается…

Двуха протянул было руку, чтобы толкнуть парня в плечо, но… тут же руку и отдернул. Олег уже открыл глаза и обернулся к Двухе с лицом ясным и спокойным — будто и вовсе не спал.

— Наконец-то, — с улыбкой проговорил он.

Игорь Двуха точно не ожидал услышать от Гуманоида то, что услышал.

— А? Чего? Какое «наконец-то»? — в четверть силы голоса взвыл он. — Братан, сейчас «бодрить» нас будут! Забыл, что ли? Готовься врезаться с этими упырями!..

* * *

Олег Гай Трегрей (как, впрочем, и все без исключения новобранцы) знал, что начавшееся сейчас действо, рано или поздно произойдет. Но в отличие от остальных, он был готов к этому; более того — он этого ждал. Поскольку имел насчет этого действа и, в особенности, насчет своей роли в нем особые соображения.

— Духанка, па-адъем! — рявкнул шествовавший по главе группы старослужащих Саня Гусев. — Подъем, кому сказано!.. Встать! Э-э, животные, едва шевелитесь… Чтоб у вас так хер вставал, как вы на побудке встаете!

Новобранцы заворочались на своих койках, начали поднимать один за другим стриженые головы, заозирались… Двух замешкавшихся деды пинками столкнули с коек. Детина с пузцом снял с себя ремень и двинулся меж рядами коек, толкая еще спящих или притворявшихся таковыми, заглядывая в лица. Командор вдруг вспомнил, как фамилия этого детины — Мазур.

— Дух? — пискляво вопрошал он, щурясь в темноте. И в случае получения утвердительного ответа — с угрожающим свистом взмахивал утяжеленным массивной пряжкой ремней. — Подъем, гнида! Особое приглашение нужно?

— Ремнями бить будут… — упавшим голосом пролепетал Сомик, уже давно вскочивший и вытянувшийся стрункой у своей койки.

Командор тоже поднялся. Отставив ногу и скрестив руки на груди, он придал лицу выражение настороженного достоинства и то и дело, вроде бы как разминая затекшие во сне конечности, поводил плечами и переносил вес тела с ноги на ногу — чтобы заметнее было, как перекатываются под кожей мышцы.

— Не будут ремнями, — тихо и не поворачиваясь, отозвался он на реплику Жени. — Там же пряжка, а от пряжки следы остаются… звезда отпечатывается. Кому такие улики нужны.

Пользуясь тем, что Командор прикрывает его от дедушек своей широкой спиной, Двуха пока не спешил подниматься. Он сидел, свесив ноги, чуть склонив голову — следил за врагами сбоку, исподлобья.

Олег, чья койка располагалось в самом конце ряда, у стены, и вовсе не изменил позы.

— Хватит дурковать! — углом рта прошипел ему Игорь. — Встань лучше. Не лезь на рожон раньше времени! Все встали, и ты встань! Меня не видно, а ты ж на виду!

— Хорошо, — покладисто проговорил Олег и поднялся с койки.

— Нас сейчас мудохать будут… — шепотом сообщил ему Игорь. — Ты уже понял? Короче, как договаривались днем — держимся вместе, прикрываем спины друг друга. Слышь, Командор? Я так думаю, надо сразу, безо всяких базаров, прыгать на них, как только подойдут.

Впившийся глазами в Гуся Командор не ответил — то ли не успел, то ли не пожелал. Отозвался на предложение Игоря Олег:

— Может, подождем, пока они произнесут то, что собирались произнести? Мне думается, у них есть, что нам сообщить. И у меня есть, что сообщить им.

И будто в подтверждение этому по казарме раскатилось особенно громкое восклицание Сани Гуся:

— Слушаем меня внимательно, духи бесплотные! Скажу один раз, кто чего не поймет — его проблемы!..

Саня стоял, широко расставив ноги. Говоря, он то и дело взглядывал по сторонам, но чаще всего смотрел прямо перед собой — на «банду» в углу казармы. И после каждой фразы коротко резал воздух обеими руками с растопыренными пальцами, словно подчеркивая важность сказанного. Из-за света заоконных фонарей казалось, что лицо его пылает, а на плечах лежат золотые генеральские погоны.

Рядовой Мазур помещался чуть поодаль. Полосуя пространство взглядом справа налево и обратно, он все еще крутил в руке ремень с поблескивающей в казарменной полутьме бляхой — мерный круговой полет бляхи сопровождался тяжелым полугулом-полусвистом.

Остальные три деда находились позади Гуся и Мазура. Создавалось такое впечатление, что пятеро старослужащих поставили перед собой задачу расположиться так, чтобы каждый из вытянувшихся у своей койки новобранцев постоянно чувствовал, что кто-то из дедушек на него смотрит.

Происходящее здорово напоминало магический обряд: рядовой Мазур исполнял что-то вроде ритуального танца со священным оружием, позволяя Сане Гусю, напрягая легкие, заклинать духов, чьи призрачно-бледные физиономии плавали вокруг в душном сумраке, а тройка дедов присматривала за спинами главного заклинателя и его телохранителя…

— Короче, вбейте в свои тупые бошки накрепко самое главное — вы здесь никто! — Гусь был заметно пьян, но говорил не спотыкаясь, видимо, заранее продумав речь. — Вы здесь — говно. Самое что ни на есть. Понятно?

Закончив это короткое вступление Саня икнул и перешел к основной части:

— В первую очередь, бойцы, поздравляю вас с началом настоящей службы! С первой ночью в настоящей армии! Ну?

Он выжидающе замолчал. Новобранцы тоже молчали и переглядывались, не вполне понимая, чего от них в данный момент хотят. Один из тех солдат, к кому не подходил рядовой Мазур, тоже проснувшихся, но не вскочивших, а оставшихся лежать на койках, с интересом наблюдая за происходящим, — выпростал из-под одеяла голую ногу и пнул под зад ближайшего новобранца.

— Троекратное «ура», задрыга! — милостиво подсказал он.

— Ура… — вякнул дернувшийся от удара новобранец. — Ура…

— Ура… Ура… — вяло и нестройно поддержали его недавние призывники.

— Благодарю, товарищ младший сержант, — повернулся к подсказчику Саня Гусев.

— Служу… и-э-э-х… — с зевком отозвался мордатый младший сержант и чуть пошевелился на подушке, — России. Валяй, продолжай, Гусь!

— Если кто из вас, духанчиков, — продолжил Саня, — зомбоящика насмотрелся и думает, что в нынешней армии все по Уставу, что с неуставщиной теперь строго и что прокуроры по первому же вызову в часть мчатся на вертолетах — он сильно ошибается. Неуставщина — она есть и будет. Потому что, — он наставительно ткнул в потолок указательным пальцем, — не будет неуставщины, не будет и нашей российской армии, вот так!.. Не, ну, может быть, в каких-то частях журналисты с проверяющими из прокуратуры и табунятся, — сделал допущение, презрительно скривившись, Гусь, — но в нашей части такого нет. В нашей части, слава богу, все нормалек, все как надо!

Надо заметить, это жизнерадостное известие взрыв радостных восклицаний у новобранцев не вызвало. Напротив, кто-то из них уныло и маловнятно пробормотал что-то вроде: «Охренеть, как весело!»

— Чё ты сказал, урод? — двинулся было к смельчаку, крутанув ремень сильнее, рядовой Мазур, но Гусь остановил его:

— Погоди, погоди, братух, парни еще не секут… Объясняю по порядку! — возвысил он голос. — Вы еще не забыли, духи, что вы здесь говно? Если забыли, напоминаю: вы — говно! Почему? Потому что ни хера не приучены к армейской дисциплине и вообще в службе не шарите. Вас еще полгода надо во все дыры долбить, чтобы вы соображать начали, как следует! А кто этим будет заниматься? Шакалы? То есть… офицерский состав? А оно им надо? Круглый год ходить за вами, гавриками, сопли вам подтирать, день и ночь талдычить одно и то же — это не то, что шакал… нормальный человек не выдержит. Поэтому среди них дураков нет. Все люди разумные и адекватные. Сами живут и другим жить дают — наш комполка других не держит. Говорят, до него, до Сам Самыча нашего, в части еще бывали шакалы идейные… — Гусь пренебрежительно пошевелил пальцами. — Ну, те, которые реально думают за год из салажат конкретных универсальных солдат сварганить. А Сам Самыч, как его сюда поставили, быстро им лыжи смазал. Выжил по одному. Ибо не хрена. Не нужны они здесь. Поэтому и получилось так, что вы, салаги, наша проблема.

— Так, — развивал мысль дальше рядовой Саня Гусев. — Служить вы пока не можете. А служить-то надо! И пахать надо! И что получается? Мы — кто уже шарит, что почем, кто все тяготы и лишения приучен переносить — должны за вас, криворуких дебилов, службу нести? И пахать должны за вас? Так, что ли?

Он вдруг отшагнул в сторону и выцепил за ухо очкастого новобранца Шапкина.

— Так, я спрашиваю, водолаз?! — гаркнул Саня в перекосившееся от испуга и боли лицо Шапкина. — Или нет?

— Нет… — едва слышно выдохнул новобранец.

— То-то, — одобрительно кивнул Гусь и затрещиной отправил Шапкина обратно к его койке. Потом кашлянул и заговорил снова, явно стараясь, чтобы его голос звучал по-командирски внушительно:

— Поэтому перед нами, старослужащими, стоит нелегкая, но почетная задача: как можно скорее вылепить из вас, любителей мамашиных пирожков, более-менее пригодных для защиты Отечества воинов! Как можно скорее, — повторил и тут же задал вопрос подавленно молчащей аудитории: — А как можно скорее?

Новобранцы промолчали. За них ответил писклявый Мазур:

— Один удар в печень заменяет трехчасовую лекцию!

— Во! — снова воздел палец к потолку Гусь. — Коротко и ясно.

Он снова подался в сторону и вытянул к себе того же Шапкина, ухватив его уже за другое ухо.

— Боишься? — осведомился Саня, хотя и без этого было видно, какие именно чувства обуревают новобранца Шапкина — его крупно трясло, пухлые щеки раскраснелись, а линзы очков сильно запотели по краям. — Боишься! — сам с собой согласился Гусь. — А бояться не надо! — провозгласил он, отпуская Шапкина со «взлетки» — уже при помощи пинка.

— Чего бояться-то? Конечно, заниматься теперь с вами будут не только летехи и старшины, а все больше наши славные парни: младший сержант Бурыба…

Давешний мордатый махнул Сане рукой.

— …Младший сержант Кинжагалиев! Ну и другие сержанты и ефрейторы… с кем-то из которых вы уже познакомились, а с кем-то познакомитесь позже…

Соседняя с командоровской койка натужно скрипнула. Шевельнулась громоздящаяся на этой койке немалых размеров туша, полностью укрытая парой одеял и потому напоминавшая сугроб. А потом из недр этого сугроба родился мощный и продолжительный вибрирующий рокот — будто кто-то взял на тромбоне низкую ноту. Деды заржали. Командор отшатнулся, прикрывая ладонью нос.

— Это младший сержант Кинжагалиев передал вам, духанка, привет, — дополнительно пояснил Гусь. — Итак, младшие сержанты с вами будут заниматься. Ну и мы тоже по мере своих сил будем им помогать. Скажу сразу: дрючить будем жестко. По-настоящему жестко — в карантине вы такого и не нюхали…

— Точно — не нюхали, — морщась, очень тихо пробурчал Двуха, до которого к тому времени докатилась волна кинжагалиевского приветствия.

— Жестко, да! — продолжал Саня. — А вы как думали? Думали, в сказку попали? Здесь вам ни хера не ясли. И спрашивать будем с вас еще жестче! Потому что и с нас за вас шакалы спросят. Понятна схема, я надеюсь? Но… что еще хочу сказать…

Гусь вдруг снова обернулся к Шапкину, которому несчастная судьба уготовила участь оказаться к нему этой ночью ближе других новобранцев. Шапкин тут же инстинктивно присел и закрыл руками налитые багровой кровью уши. Гусь ухмыльнулся и отступил.

— Еще хочу сказать, что беспредела у нас нет, — договорил он. — Калечить никто никого не собирается. Пацаны! — обратился Саня к сержантам. — Подтвердите!

— В натуре, — зевнул мордатый Бурыба.

Сержант Кинжагалиев снова шевельнулся под одеялами, покряхтел… но повторить только что проделанный трюк не сумел. Поэтому лишь неразборчиво буркнул что-то.

— Слыхали? — окинул взглядом спальню рядовой Саня Гусев. — Вот так… Но с особо быкующими… — тут он прищурился в сторону Командора и компании, — и с особо тупорылыми разговор у нас будет… особый. Так поговорим, что мало не покажется…

Взгляд Гусева уже на излете зацепился за Сомика, и Сомик затрепетал.

— Ну, конечно, во всяком призыве найдется такая падла, — заговорил Гусь, словно вид Жени пробудил в нем новую мысль, — которая вздумает настучать… командирам или в прокуратуру, или в комитет матерей… Командиры-то сор из избы не выносят, стукачилло еще и от них огребет. А на гражданке… они ведь там нашей жизни никогда не поймут. Поэтому из-за всякой херни вонь до небес поднять вполне могут, только эта вонь так вонью и останется. Потому что, если кто не понял, никакому командиру лишние проблемы не нужны. А вот сам стукач… — Саня изобразил на лице крайнюю степень презрения. — Думаю, никому не нужно объяснять, что с такими гадами, стукачами, бывает. Стукач — не мужик. Даже вообще не человек. Чмо, утырок… Тьфу! Хуже бабы, хуже таракана! Раз только тебя в стукачестве заподозрят, вовек не отмоешься. Всю армейку чморить будут, в какую бы часть не перевели. Да и после армейки всплывет стукаческое прошлое, не сомневайтесь! Вот я бы лично стукачей прямо в толканах топил, безо всякой жалости!..

Саня Гусь вдруг с удивлением почувствовал, как внутри него разгорается вдохновение, фразы получаются мощными и яркими, а в голосе дрожит самая натуральная искренность. В этот момент он совершенно серьезно ненавидел тех, кто мог бы лелеять в душе желание двинуть донос командованию или прокуратуре, но в то же время ясно ощущал, как где-то в глубине души велосипедным звонком злорадно дребезжит восторг сознания собственной тайны.

— Короче, чего тут базарить, парни… — завершающе приглушил он голос. — Армейскую науку вы получите в полном объеме. Да, первое время попотеть придется. Да, впахивать надо будет за себя, за нас и еще за того парня. Но это не потому, что мы здесь такие сволочи и нам в радость вас гнуть. Это, парни, чтобы вы быстрее прошаренными стали. А теперь еще кое-что… Коли уж дедушки на свои плечи взвалили проблему вашего воспитания, то дедушкам эти труды как-то компенсировать надо, нет? Вам зарплату будут платить, так вам ее первое время и тратить некуда будет. На конфетки из чипка мама с папой пришлют, не переживайте. А зарплату… — Саня постучал себя по карману. — Понятно?

Замолчав, он особенно зорко оглядел казарму. Кто-то из новобранцев, сгорбившись за спинами товарищей, тихонько присвистнул, но мордатый Бурыба вмиг вычислил недовольного:

— Это кто там такой борзый? — приподнялся сержант. — Не нравится что-то? В армии нет: «нравится не правится». В армии есть: «надо».

— С вами, духами, по-человечески, а вы тут же наглеть начинаете, — прогудел из-под одеяла Кинжагалиев. — Не, Гусь, по-моему, с ними на другом языке разговаривать придется…

Сразу же после этих слов в коридоре застучали тяжелые шаги. Спустя пару секунд в дверном проеме возник громоздкий силуэт, и в спальне стало темнее — вошедший заслонил падающий из коридора свет. Гусь, Мазур и три деда, стоящие рядом с ними на «взлетке», обернулись.

— О, — проговорил Саня. — Здорово, дружище Мансур, мы уже заканчиваем…

— Вот и Вий пожаловал, — пробормотал под нос себе Командор.

Мансур роста был выше среднего, но казался невысоким — из-за непомерной ширины плеч и неестественно массивного торса. Из одежды на нем не было ничего, кроме трусов (если не считать еще полотенца, висящего на бычьей шее), и при взгляде на его тело, огромное и бугристое, точно слепленное из булыжников, становилось страшно. Он, видно, только что помылся — очень белая его кожа тускло поблескивала, как чешуей, каплями воды, волосы (куда длиннее, чем положено по Уставу) полностью закрывали низкий лоб и черными сосульками свисали над глубоко упрятанными под надбровными дугами маленькими глазками.

На мгновение задержавшись в дверном проеме (словно дав возможность всей спальне на себя полюбоваться), Мансур прошел дальше, присел на первую попавшуюся койку, от которой тут же шарахнулся стоявший там новобранец, и безмолвно застыл в позе стороннего наблюдателя.

Если у кого-то из нового призыва и было желание протестовать против заключительной части речи Сани Гуся, то при появлении Мансура оно улетучилось мгновенно и бесследно.

Впрочем, Гусь выждал еще немного. Победно оглядел новобранцев и заговорил, улыбаясь с деланным добродушием:

— Такие порядки у нас, парни, ничего не поделаешь. Сами рассудите: все по справедливости. Через полгода ваши духи вас так же благодарить будут. С баблом на кармане на дембель пойдете. Вот домой ехать — тогда-то бабосы точно понадобятся. А сейчас зачем?.. Ну как? Я вижу, парни вы вроде нормальные, и все уже поняли…

— Кому чего не ясно? — взвился вверх зудяще тонкий голосок Мазура. — Кому по-другому объяснить?!

— Погоди, братух, — Гусев положил руку ему на плечо. — Да не маши ты своей бляхой, а то мне еще жбан разобьешь… Парни, я серьезно спрашиваю — есть вопросы? Задавайте сейчас, а то потом поздно будет. Я вам все разжевал, какие у нас тут правила, — добавил Саня тоном, каким равный обращается к равным. — Кто-то с чем-то не согласен?

Новобранцы зашевелились. Со всех сторон посыпалось:

— Согласны, да…

— Все путем, чего непонятного…

— Нет вопросов… — и в этом шелестящем хоре явственно читалось облегчение от того, что все, наконец, завершилось, причем неожиданно мирно, и бить, кажется, этой ночью никого не будут.

Один из новобранцев, коренастый и низкорослый парень деревенской топорной наружности, Сережа Петухов, еще в карантине окрещенный, естественно, Петухом, — высказался более подробно:

— Не, ну так-то все нормально, все по-людски, — со старательно наигранной степенностью (как будто у него был выбор) проговорил он. — А то на гражданке ужасов нагоняли всяких…

— Это те нагоняют, кто сам не служил, — поспешил поддакнуть и Шапкин, все еще держа на всякий случай ладони у ушей.

— Хор-роший какой призыв заехал! — вдруг гаркнул прислушивающийся к репликам новобранцев мордатый младший сержант Бурыба. — Все понятливые…

Олег помедлил еще несколько мгновений, будто в надежде услышать от новобранцев что-нибудь, принципиально отличное от уже сказанного, не услышал и решительно шагнул на «взлетку».

Мансур чуть пошевелился, поворачиваясь к нему. Яростно скрипнула служившая ему сидением койка.

— Заниматься воспитанием и обучением, — негромко, но отчетливо произнес Олег, — надлежит тем, кто призван к этому долгом. Система, оглашенная допрежь, наизнанку вывернутая форма воинского товарищества есть продукт преступной лености командования. Первоначально: военнослужащие подчиняются тем из их числа, кто выше по званию, как и предписывается Уставом. Равные по званию — равны между собой. Отныне будет так. Засим: отнимать у новобранцев выплачиваемые им деньги недопустимо. Ни один военнослужащий не отдаст своего жалованья другому по принятому давеча из страха соглашению. Отныне будет так. И еще: если офицеры в нашей части не желают честно и с доброй совестью исполнять свой долг, мы обязаны заставить их делать это. Но никак не стремиться извлекать из ситуации выгоду для себя. Это гнусно. И этого боле не будет. Я решительно это возбраняю.

* * *

Саня Гусь догадался разрядить стремительно распухающую темную паузу громким и заметно фальшивым смехом. И это подействовало. За Саней пронзительно захихикал Мазур, потом загоготала троица рядом с ними, а потом смех запрыгал по койкам и постепенно потух в неуверенных ухмылках новобранцев. Сержант Бурыба спустил ноги со своей койки. Сержант Кинжагалиев, откинув одеяло, поднялся, чтобы получше рассмотреть Олега, вызвавшего своей речью столь бурную реакцию казармы. Кажется, только Мансур, неподвижной глыбой давящий чужую койку, не улыбнулся. Он смотрел на Трегрея с холодным безразличием.

— Это что за чучело? — вопросил Кинжагалиев.

— Это Гуманоид, — пояснил во всеуслышанье Гусь. — Такой вот Гуманоид…

— Он маленько… того, — тут же угодливо произнес Шапкин. — Ну… с причудами.

— Они все четверо маленько с причудами, — согласился Гусь, нехорошо прищурившись. — Вот по этой самой причине мы вынуждены сообщить, что настало время для последней, заключительной, части нашей, дорогие друзья, встречи. Мансур! — обернулся Саня. — Я вот об этих уродах говорил. Авторитетов не признают, хамят, угрожают… Короче, беспределят. Гасить их надо, никуда не денешься! — разведя руками, заключил Гусь таким тоном, словно принятое решение было лично для него хоть и вынужденным, но очень неприятным.

Мансур едва заметно качнул головой. Сержанты, а за ними еще около десятка солдат предыдущего призыва один за другим поднялись с коек. Новобранцы растерянно переглядывались.

— Духовенство! — выручил их окрик рядового Сани Гусева. — Всем отбой! Кроме четверых покойничков, конечно… Остальные — баиньки!

— Значит, показательное наказание решил устроить? — Командор явно очень старался, чтобы его голос звучал спокойно. — Чтоб другим неповадно было? Ты что, не понимаешь, на кого ты тянешь? Я тебя лично предупреждал, и если ты считаешь, что я хоть сколько-нибудь преувеличил…

— Закройся, сука! — отгавкал его Гусь уже с настоящей злостью. — Думаешь, великий до хрена? Сейчас мы тебя укоротим…

— Здесь тебе мамаша с папашей не помогут! — присовокупил и Мазур. — Выходи на «взлетку», чего притаился?.. Под койку нырнуть готовишься?

Командор пожал плечами — жест этот, долженствующий обозначать пренебрежение к угрозам, получился у него судорожно ненатуральным — и шагнул на «взлетку». За ним выступил набыченный, изготовившийся уже к драке Двуха.

— К спине! — зашипел Двуха, оборачиваясь к Олегу. — К спине, Гуманоид! Сомик… Чего ты телишься?

Сомик топтался у койки с видом человека, который хочет бежать сразу во всех четырех направлениях.

— Прекратите, — негромко сказал Олег Командору и Двухе. — Не стоит устраивать драки. Я сам разберусь.

— Разберется он… — пробормотал Двуха. — Ты еще мне поуказывай…

«Взлетка» моментально стала тесной. Деды наступали с трех сторон, зажимая в угол «банду», наступали с угрожающей неторопливостью, но ясно было — достаточно одного резкого движения, одного слова, и они бросятся всей гурьбой.

Новобранцы, быстро попрыгав по своим койкам, улеглись. Ни у кого из них не возникло желания вступиться за «банду». Вернее, желание-то, может быть, и возникло, но… как осуществить его, это желание, если все нехорошее для них лично уже закончилось? Зачем приключений себе на задницу искать? Разговор со старослужащими завершился — и на вполне мирной, между прочим, ноте… И не так ужасно все оказалось, как могло быть. Их посвятили в царящие здесь правила, и они с этими правилами согласились совершенно добровольно, без особых принуждений и унижений… Конечно, соблюдение этих правил гарантирует в дальнейшем жизнь вовсе не сахарную… но здесь, как справедливо заметил Гусь, армия, а не ясли. Здесь легко не бывает. Первое время придется потерпеть, потому что со своим уставом в чужой монастырь, как говорится… А эти четверо балбесов сами виноваты. Лучше других себя считают? На особом положении себя видят? Вот и пусть огребут за это. Нечего выпендриваться, надо скромнее быть. В конце концов, кто их просил на дедов наезжать?.. Вообще, правильно их сейчас поучат. За дело.

— Я — урожденный дворянин, — проговорил вдруг Олег. Встав на «взлетку», он оказался спиной к Командору и Двухе, а лицом к младшему сержанту Бурыбе, приближающемуся к нему во главе группы из четверых солдат прошлого призыва. На лице сержанта отразилось недоумение. Он остановился. Остановились и те, кто шел за ним.

— Чего это? — вопросительно пробурчал Бурыба. — Какой еще дворянин?

— Да не слушай! — подсказали сержанту сзади. — Он тебе мозги пудрит… Сказали же, мутный он, этот Гуманоид…

— Я предупреждаю, — пояснил Олег. — Если вы решите применить силу, вы должны знать, с кем вам придется иметь дело.

Бурыба усмехнулся, сделал было еще шаг вперед, но… снова остановился, уперевшись взглядом в Олега, остававшегося в позе спокойной и даже расслабленной. Некоторое сомнение замерцало в глазах младшего сержанта.

— Чё ты зыришь, падла?! — заводя себя, заревел он на Трегрея, качнулся в сторону и вдруг одним мощным движением выдрал с ближайшей койки дужку — толстую изогнутую металлическую трубу, обеими концами вставляемую в коечное изголовье. — Ну, чё зыришь? — выкрикнул он еще раз, занеся дужку для удара. — У тебя две башки, что ли? Одна лишняя, другая запасная?!. Зашибу, сука! Ложись на пол, зашибу! Кому сказал?..

В то же самое время за спиной Олега неслабо удивил противников и Командор. Он крутанул с места обратное сальто и, приземлившись, несколько раз с громким хеканьем рубанул кулаками воздух. Мазур, уже, кажется, приноравливавшийся приложить Командора ременной бляхой в грудь, отскочил от него на шаг и наткнулся спиной на младшего сержанта Кинжагалиева. Кинжагалиев, в свою очередь, тоже попятился, преградив путь находящимся позади него. Избавившись от опасности получить удар страшной бляхой, Командор рванулся вперед. Он высоко подпрыгнул, метя обеими ногами в грудь Мазура, но тот успел увернуться — и выступление Командора, начавшееся так эффектно, завершилось совершенно бесславно. Александр Вениаминович Каверин ухнул плашмя на пол прямо под ноги сержанту Кинжагалиеву. Тот не упустил момента и от души врезал Командору пяткой в живот. Командор скрючился посреди «взлетки», шипя, как проколотый ножом мяч.

— Мочи его, пацаны! — заверещал Гусь откуда-то из-за спин товарищей. — Мочи его, не давай встать!

Вокруг Командора тут же сомкнулось плотное кольцо, и послышались тяжкие глухие удары.

Младший сержант Бурыба решился, наконец, перейти от угроз к действиям. С громким, но нечленораздельным воплем он скакнул к Олегу, размахнувшись кроватной дужкой. Удар предполагался сильнейший, такой, от которого любой здравомыслящий безоружный человек предпочел бы увернуться и уж точно не стал бы пытаться блокировать его голой рукой. Олег, не тронувшись с места, даже, кажется, не дрогнув, выбросил руку навстречу несущейся к его голове тяжелой металлической трубе и перехватил ее с такой легкостью и хладнокровием, будто это была свернутая в трубку газета. Бурыба дернул было дужку на себя, но Олег, чуть крутанув кистью, без труда лишил сержанта его оружия. Ошарашенный сержант секунду глупо хлопал глазами, а потом молча попятился. Олег шагнул вперед, держа в руке дужку, — Бурыба, спотыкаясь, сделал пару шагов назад, а потом повернулся и отступил со «взлетки», перепрыгнув через изувеченную им минуту назад койку. Те, кто был с ним, тоже поспешили отбежать подальше. Трегрей не стал никого преследовать. Приблизившись к койке, он вернул дужку на место, отстранился, деловито посмотрел, как она вошла, и, не вполне удовлетворенный результатом, прихлопнул ее сверху кулаком. Дужка с легким щелчком встала как было…

И тут рвущей барабанные перепонки сиреной заполнил спальню хриплый визг Игоря Двухи.

В отчаянном броске умудрившись сорвать с руки Мазура намотанный на кисть ремень, Двуха стоял теперь посреди «взлетки», чертя над головой гибельной бляхой свистящий круг.

— Убью, пидоры! — надрывно-истерически вопил он, выпучивая глаза. — Убью, мне терять нечего!

Противники отхлынули со «взлетки», на всякий случай хоронясь за койками. Изрядно потоптанный Командор ворочался на полу, силясь подняться. На белой коже его во многих местах пунцовели следы ударов, из разбитых в синие лепешки губ хлестала по подбородку и горлу кровь, собираясь под ним в темную лужу… страшно кривилось к скуле полуоторванное ухо…

— Поубиваю всех! — продолжал хрипло голосить Двуха, вроде бы безумно, но на самом деле, скорее всего, расчетливо предполагая привлечь своими воплями внимание тех, кто должен был следить в расположении за порядком.

И так жуток был вид Игоря, так страшно гудела, рассекая спертый воздух, смертоносная бляха, что никто не смел подступиться к нему. Те, кто еще минуту назад жаждали схватки, сейчас неуверенно жались, не рискуя вылезти вперед. И неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не Олег, скользнувший к Двухе сзади. Очередной сумасшедший вопль вдруг прервался. Двуха замер в дурацкой позе — полуприсев на растопыренных ногах, одну руку вытянув вперед в угрожающем жесте, а другую, пустую, задрав над головой.

— Довольно, — негромко произнес Олег, аккуратно складывая пополам и еще раз пополам отобранный ремень. — Пока кто-нибудь всерьез не пострадал, остановись. Я ведь говорил тебе, Игорь, не стоит устраивать драку. Боле драться никому не позволю.

Несколько секунд тянулась оглушающая тишина, а потом чей-то голос, гулкий и низкий, насмешливо спросил:

— Да ну?

Каждый, кто присутствовал в этот момент в казарме, обернулся туда, откуда донесся этот голос.

— Да ну? — повторил Мансур, медленно поднимаясь, расправляя плечи и наматывая на правый кулак снятое с шеи полотенце.

* * *

— Так как ты сказал? — осведомился Мансур. — Никому драться не позволишь? Это ты так решил, да?

— Вестимо, — ответил Олег и отбросил сложенный ремень на ближайшую койку.

— Здесь я говорю, когда и кому что делать, да?

Мансур говорил почти без акцента, лишь слишком сильно напирал на гласные, приглушая их и наделяя горловой хрипотцой. Еще одной заметной особенностью его речи было окончание вопросом почти каждой фразы.

— Почему? — отозвался Олег.

Мансур хмыкнул:

— Потому что я самый главный, да? — ответил он.

— А почему ты самый главный? — тут же спросил снова Олег. Он спрашивал серьезно. Нисколько не было похоже, что он пытается тянуть время или, избави боже, издевается над Мансуром. Было понятно, что Олега действительно интересовал ответ на этот вопрос.

Мансур тоже это понял.

— Почему?.. — немного удивленно повторил он. — А больше некому потому что. Кто еще? — И снова хмыкнул, широко раскинув руки, словно приглашая любого желающего оспорить его власть.

— Выходит, личный состав подчиняется не только и не столько приказам вышестоящего командования, а тому из числа своих же, кто сильнее и беспощаднее прочих?

— Да, — с усмешкой согласился Мансур. — А как же? Звездочки что, человеку ума и сил прибавляют? Если ты баран, хоть с головы до ног увешайся звездочками, все равно бараном останешься, правильно, нет? Сильный — всегда главный, правильно, нет?

— Нет, — спокойно сообщил Олег. — Достойный — всегда главный. А так, как ты сказал, быть не должно.

Это высказывание прозвучало так неожиданно, что Мансур, неторопливо шагавший по «взлетке» все ближе и ближе к Олегу, остановился. Склонив голову, внимательно посмотрел на того, кто стоял перед ним — невысокого темноволосого парня, ничем примечательным не выделявшегося. И не нашелся, что сказать.

— Ай… — слабо простонал за спиной Олега Командор.

С помощью Двухи, уже успешно вышедшего из оцепенения, Командор поднимался на ноги.

— Вы, суки, вообще, что ли, отмороженные?! — с непогасшими нотками истерии в голосе выкрикнул Игорь. — Вы что с ним сделали? За это точно вам, уроды, суд светит! Вы знаете, кто он такой? А? Кто батя его, знаете?

— Жубы целые… — пробормотал тем временем Александр Вениаминович Каверин, шлепая языком по распухшим губам. — Ребра… — он погладил себя по бокам, — тоже, кажется… Что жделали, Игорек? Что со мной? — встревоженно вопросил он, шаря ладонями по телу в поисках повреждений.

— Ухо же! — воскликнул Игорь. — Оторвали… почти!

Командор мгновенно схватил себя за изувеченное ухо и тут же отдернул руку, точно обжегшись.

— Ай! — завопил он и затопал ногами. — Ухо! Ухо! Скорую!.. Меня же оперировать!.. Срочно!.. Надо!.. Помогите!

— Нет особой нужды в спешке, — оглянувшись, успокоил его Олег. — И рана твоя весьма несерьезна, не следует так беспокоиться. Довольно простейшей операции, кою способен исполнить любой…

Мансур с поразительным для своего громадного тела проворством метнулся вперед, на Олега. Этот бросок был стремителен и бесшумен, но Трегрей успел обернуться.

Дальше произошло нечто странное. Олег даже не поднял рук, чтобы защититься, но Мансур, подлетевший уже почти вплотную к нему, вдруг застыл, на крохотную долю секунду окаменел в своем порыве — и тотчас откинулся назад с такой силой, что едва устоял на ногах. Словно он наткнулся всем телом на упругую невидимую преграду.

На виске Олега обозначился голубой зигзаг вздувшейся вены. Пульсирующе толкнулся под кожей несколько раз… и растаял.

Мансур шатнулся в одну сторону, в другую… И нетвердо ступая, двинулся прочь от Олега. На ходу он беспрерывно встряхивал головой и беспорядочно поводил руками перед собой, словно пытался отмахнуться от чего-то, видимого лишь ему одному. Он выглядел так, как выглядит оглушенный за секунду до того, как окончательно потерять сознание и рухнуть наземь.

— …операции, кою способен исполнить любой человек, имеющий минимальные навыки оказания медицинской помощи, — договорил между тем Олег, снова обратившись к Командору.

А потом Трегрей повернулся к Мансуру. Того, обмякшего и безвольного, с великим трудом удерживали в вертикальном положении Саня Гусь, Мазур и еще двое солдат.

— Братан, ты чего?.. Ты чего, братан?.. — быстро-быстро шептал, с тревогой заглядывая в лицо Мансуру, Гусь.

— Я же сказал, — произнес Олег, — никому боле драться не позволю. Разве непонятно? Я это решительно возбраняю.

Мансур в очередной раз встряхнул головой. И вдруг выпрямился и посмотрел вокруг взглядом уже не мутным, а более-менее осмысленным. Вся казарма замерла в опасливом ожидании, что сейчас грянет такая буря…

Но ничего подобного почему-то не произошло. Мансур поворотом тела вырвался из рук добровольных помощников, тяжело протопал к своей койке и, ни слова не говоря, ничком упал на нее и затих.

В коридоре застучали торопливые шаги.

На пороге возник встрепанный и полуодетый дежурный старший лейтенант Бородин, за глаза именуемый в части Бородулей. За спиной Бородули маячил бледный Сомик, а за спиной Сомика — хлопал глазами растяпа-дневальный.

— Во, ловкий душара… — изумленно прошипел кто-то, отдавая дань почти неестественной ловкости, с которой Женя умудрился выскользнуть из казармы так, что никто его исчезновения и не заметил.

— Что за шухер в расположении?! — начал было начальственным раскатом Бородуля, но сразу осекся, заметив окровавленного Командора. — Вы что, придурки, охренели совсем? — понизив голос и инстинктивно оглянувшись, захрипел он. — На дизель не терпится, козлы?.. Эй, как тебя?.. Пострадавший! Марш со мной в санчасть! Как же ты так, болезный, неудачно с койки-то упал… Что?! — рыкнул он на открывшего было рот Двуху. — Я сказал «с койки упал», значит — с койки упал!

— Рядовой Каверин был избит, — проговорил Олег. — И каждый здесь это подтвердит.

Если Бородуля его и услышал, то реагировать не стал. Не до того было Бородуле.

— В санчасть, в санчасть!.. — суетился он. — Ты, ты и ты! Взяли быстро этого парашютиста и волоките в санчасть… Уроды, нашли время барагозить… И ведь, твари, именно в мое дежурство. Постой, а фамилия парашютиста как? Каверин? Это, тот самый Каверин, что ли, за которого из штаба просили?.. Ух, екарный бабай! Нашли, кого бодрить! Шумиха, блин, подымется!..

* * *

Когда казарма затихла, младший сержант Бурыба поднял голову, осторожно осмотрелся. Все спали… Или делали вид, что спали. Бурыба тихонько встал, подтянул трусы и на цыпочках пробрался по проходу к той койке, из изголовья которой он не так давно вырвал дужку. Щурясь в потемках, он начал торопливо, но внимательно осматривать дужку, почти касаясь ее носом — точно обнюхивал.

«Показалось… — спустя минуту с облегчением подумал он. — В натуре, показалось. Не может же такого на самом деле быть…»

Впрочем, чтобы убедиться окончательно, Бурыба решил еще и ощупать дужку. И на месте одного из сгибов ладонь его дрогнула и замерла, наткнувшись на неглубокие вмятины в металле. Их было четыре, одна подле другой. И ничем иным они не могли являться, кроме как следами от человеческих пальцев. Именно эти вмятины ожидал и боялся обнаружить младший сержант.

«Он же за сгиб дужку и схватил, — вспомнил ошарашенный Бурыба. — Когда я ему врезать хотел. Да, точно — за сгиб…»

В растерянности младший сержант сам взялся за дужку, напрягся… Конечно, толстый металл под его пальцами не промялся нисколько. Бурыба сглотнул и так же на цыпочках вернулся на свою койку.

«Ни хрена не понимаю… — болталась, как голая лампочка в пустой комнате, единственная мысль в его голове. — Это ж… Кто ж он такой-то, Гуманоид? Может, реально не… не нашенский. А откуда-нибудь… оттуда?»

### Глава 4

Прокурор Саратовской области полковник Сергеев Степан Иванович только что зашел в ресторанчик «Бриллиантовая рука», где имел обыкновение проводить свой обеденный перерыв. Ресторанчик был удобен, во-первых, тем, что располагался в непосредственной близости от здания областной прокуратуры, а, во-вторых, тем, что имел несколько укромных кабинетов, где можно было спокойно насладиться трапезой, без раздражающего сопровождения громкой музыки и шума случайной подгулявшей компании, и не рискуя, как писал классик, «получить виноградной кистью по морде от первого попавшего молодого человека…»

Степан Иванович ожидал заказа. Сегодня он намерен был отобедать диетической куриной лапшой, телячьими котлетками, приготовленными на пару, с гарниром из свежего зеленого горошка и овощным салатом «Венецианский бриз». На десерт Степан Иванович пожелал порцию яблочных оладий, а из напитков выбрал зеленый чай и стакан морковного сока. Безусловно, диетической лапше и паровым котлеткам он предпочел бы ломоть поджаренной на углях свинины (большой такой ломоть, посверкивающий ворчащими капельками жира, истекающий розовым соком, благоухающий ароматом, заставляющим рот моментально наполниться слюной), а стакану морковного сока — пузатый бокал хорошего коньяка, но… так называемую, нездоровую пищу и алкоголь полковник позволял себе все реже. Возраст уже такой, что бережнее надо относиться к собственному родному и нежно любимому организму. Потому что дети… И внуки вот-вот пойдут. И вообще пожить еще хочется. А работа такая, что как бы ненароком в могилу не сойти раньше времени… Степан Иванович вздохнул. Ему было жаль себя.

Официант принес лапшу. Сергеев проглотил ее быстро, как стакан воды, и, не чувствуя насыщения, стал ожидать котлет — с горошком, рассеянно глядя в окно уютного ресторанного кабинетика.

Там, за окном, во дворе жилого дома жизнерадостно орудовал скребком пожилой дворник. Он очищал асфальт от грязи с удивительным энтузиазмом, можно было подумать, что он не работу выполняет, а увлечен забавной игрой. Поняв это, прокурор присмотрелся к дворнику повнимательнее. Аккуратный такой старичок в чистенькой оранжевой жилетке, надетой поверх чистенького же спортивного костюма, в лыжной шапочке, из-под которой выглядывали ровные прядки добела поседевших волос. Очки в старомодной роговой оправе выглядели слишком большими на сухом лице старичка. Похоже было, что интеллигентный пенсионер, отставной школьный учитель, например, взялся за работу дворника не столько с целью подработать к пенсии пару-тройку тысяч, сколько ради возможности оздоровительно потрудиться на свежем воздухе.

— Вот кому живется-то хорошо! — искренне позавидовал дворнику Степан Иванович. — Ни забот, ни хлопот… ни нервов… Сейчас разомнет косточки, пойдет домой чай с малиной пить и кроссворды разгадывать…

Он вдруг с неожиданной отчетливостью представил себе жизнь старичка, такую простую, бесхлопотную и ясную. Скоро зима, а чистить снег куда как приятнее и радостнее, чем грязь. По выходным можно выбираться на лыжные прогулки с женой и верным кудлатым Бимкой… как подустанешь скользить по лыжне, устроиться где-нибудь на поваленной березке с термосом и пирожками, которые не успели остыть, потому что бережно завернуты в фольгу… Придет весна — наступит время выгонять из покосившегося гаража дряхлый, но все еще послушно бегающий «тазик», чтобы ехать на дачу, заваленную по чердак подшивками «Огонька» и «Литературки», копаться на грядках, находя и в этом скучном занятии отдохновение для сердца и ума… А то вдруг и позвонит кто-нибудь из бывших учеников: какой-нибудь Васька Пупырев, ранее беспросветный двоечник и хулиган, а ныне солидный и уважаемый бизнесмен; умиляясь самому себе, поздравит с Днем учителя и, чего доброго, лично прикатит в гости, нагруженный пакетами с разнообразной снедью и бутылками, и будет сидеть на тесной кухоньке, моргая повлажневшими глазками, напротив стариковской пары, которую, может быть, еще вчера, не узнав, окатил грязью, проносясь мимо на сияющем дорогом автомобиле… И, тоскуя о собственном безвозвратно канувшем детстве, будет просить прощения за полузабытые шалости. И пенсионер, конечно, простит Васю Пупырева, потому что зла ни на кого не держит, и на стариковской душе его хорошо и покойно, как в чистой деревенской горнице ярким субботним утром…

Степан Иванович как-то вдруг расчувствовался. У него-то самого на душе было мутно, точно намусорено. После дикого, невероятного происшествия с младшим Елисеевым (сыном предшественника Сергеева по служебному креслу), Степана Ивановича, да не его одного, конечно, изрядно потерзали московскими проверками, в результате которых, как в подобных случаях водится, вскрылось много такого, чему лучше бы не вскрываться. Ох, и пришлось тогда поволноваться, нервов потратить… Все, обошлось, правда: в тех комиссиях тоже нашлись нормальные, адекватные люди, да и сверху полковника Сергеева прикрыли. Но нервы-то, они не казенные. Как вот заработаешь себе из-за всего этого язву какую-нибудь или еще что похуже… А с чего началась вся катавасия с Ростиком Елисеевым? Гниды подноготные, безродные, детдомовские развопились, волну подняли… И ведь совсем недавно, тут же припомнил Степан Иванович, опять полетели в прокуратуру заявления из того самого детдома. Опять что-то их тревожит, баламутов грязнолапых, никак не могут успокоиться… Им здание реставрируют, фасад приводят в божеский вид, а они недовольны. Что за люди?! Есть такой пакостный тип человекообразных, которые самоутверждаются за счет того, что жалобы строчат по поводу и без повода, или, скажем, царапают исподтишка гвоздями автомобили — мол, припаркованы не там и пройти мешают…

«Эх, люди, люди, — горько подумал прокурор в ожидании паровых телячьих котлеток, — и что вам не живется-то спокойно? Чего вам всем постоянно надо от нас? Чего вам еще желать-то? Слава Богу, стабильность в стране, ни с кем не воюем, в магазинах полно всякого разного — на любой вкус и на любой кошелек. Каждый сопляк может себе позволить и квартиру, и машину. Только работай усердно, чтобы кредит вовремя выплачивать. Работай и живи себе спокойненько. Не-ет, они все равно будут орать и гоношиться, все равно будут по сторонам зыркать, как бы их кто не обидел ненароком. Все равно будут жаждать полной и безоговорочной справедливости! Да по той самой справедливости, если здраво рассудить, вас всех надо…»

Невеселые эти прокурорские размышления прервал официант, принесший поднос с тарелками. Прокурор взял вилку, склонился над тарелкой, втягивая раздувшимися ноздрями запах… и тут закрывшаяся было дверь кабинета снова открылась. Прокурор вздрогнул и покривился (он очень не любил, когда его отвлекали во время обеда) и уже хотел рявкнуть на нерасторопного официанта, который, вероятно, забыл что-то подать… Но никакого официанта не увидел. В кабинет вошли, плотно закрыв за собой дверь, двое незнакомых мужчин.

Первый был примерно одних лет с прокурором, но несолидно худощавый, жилистый, с простецким лицом, одетый в толстый свитер с высокой горловиной и потрепанную кожаную куртку. Мысленно прокурор тут же окрестил худощавого — «колхозником». Второй, одетый так же невзрачно, оказался молодым азиатом; нахмуренное, напряженное лицо этого парня вдруг показалось прокурору смутно знакомым.

Оба незваных гостя молча уселись за столик напротив прокурора.

— Эт-то что еще такое? — еще не вполне оправившись от изумления, взревел прокурор Сергеев. — Вы кто? Вы к кому? Вы по какому вопросу?.. Тьфу! Какого дьявола вам здесь надо?

— Нам тебя надо, — буркнул азиат. — Сергеева Степана Ивановича, областного прокурора.

— Ты знаешь, с кем говоришь? — заревел было снова прокурор, но тут же и осекся, осознав несуразность сказанного. — Ты… кто такой? — мотнув головой, быстро поправился он.

— Алимханов Нуржан. Бывший сержант полиции. В настоящем преподаватель физической культуры и воспитатель детского дома. Да мы знакомы, вообще-то. Ты меня как-то из своего кабинета выставил, — сказал азиат, и Степан Иванович сразу вспомнил, где, когда и при каких обстоятельствах он видел этого парня.

Середина лета… Дело старшего лейтенанта Ломова… Сержант ППСП Алимханов, грубиян, явившийся к нему на прием сразу после… того до жути странного пацана с… нездешней фамилией, воспитанника… детского дома номер четыре! Того самого детского дома!

«Да что же это такое? — мысленно застонал Сергеев. — Опять началось…»

— А я — Пересолин Евгений Петрович, — представился тем временем «колхозник». — Вот уже третий месяц, как директор детского дома номер четыре. Наверное, помните наш детдом, Степан Иванович? Мне в тот день, когда вас Нуржан навещал, не довелось с вами познакомиться. Вы меня и вовсе в кабинет не пустили, в приемной только зря, опти-лапти, просидел…

«Прямо не детский дом, а сумасшедший, — мелькнуло в голове Сергеева. — Они там все ненормальные…»

— Вам что надо-то? — вдруг севшим голосом забормотал прокурор. — Вы… отдаете себе отчет?.. Что вам надо?

— Что нам надо — изложено в заявлениях, которыми мы прокуратуру вашу вторую неделю безответно бомбардируем, — влез опять этот Нуржан, хотя Степан Иванович подчеркнуто обращался именно к директору, а не к нему. — Вы их хоть читали?

— Естественно, — ответил прокурор, но опять не тренеру, а «колхознику», — все жалобы, поступающие от населения, регистрируются, и сведения, там изложенные, проверяются. Мы работаем, а не, как вы думаете, груши околачиваем.

— Послушайте, Степан Иванович, — начал Евгений Петрович, — я вам сейчас все подробнейшим образом изложу. Дело в том, что…

Он явно намеревался затянуть долгий рассказ, но прокурор уже более-менее пришел в себя.

— Я не понимаю, что здесь происходит? — перебил он директора детдома. — У меня обеденный перерыв, вы что — не слышали? Заявление от вас принято, значит, проверка по вашему вопросу будет обязательно проведена. А прием граждан у меня каждый четверг с четырех до семи. В служебном кабинете! А сегодня что? Пятница! И время какое? Половина третьего! Будьте любезны соблюдать правила! Вы какими-то особенными себя считаете, для вас порядки ничего не значат?!

— Это для вас порядки ничего не значат, — буркнул Алимханов. — Мы две недели пишем заявы — и молчок. Два четверга подряд на прием пытаемся попасть — все очередь до нас не доходит!

— Действительно, — подхватил Евгений Петрович, — в этот раз попасть к вам в кабинет еще труднее, чем тогда… четыре месяца тому назад…

Сергеев глубоко вздохнул, мимолетно глянув на безнадежно остывшие уже котлетки. После того скандала с Елисеевым он завел себе черный список посетителей, в котором представители саратовского детского дома номер четыре стояли на первом месте. На всякий случай. Чтобы не вляпаться опять куда не надо…

— Все, — оборвал собственные мысли Степан Иванович. — Больше я с вами разговаривать не намерен. Две недели для них — слишком долгий срок… — прокурор уже начал стервенеть. — Я вам кто? Прокурор области или участковый, который по первой же писульке обязан бежать разбираться? Или горничная?

Нуржан заиграл желваками, но, прежде чем он что-то успел сказать, директор остановил его, положив руку на плечо.

— Степан Иванович! — мягкой скороговоркой снова заторопился Евгений Петрович. — Обстоятельства складываются так, что промедление для нас смерти подобно… Прошу еще раз нас извинить, но…

— Все! — твердо повторил Сергеев, взяв в руки нож и вилку. — Пошли вон отсюда. Или я охрану позову… — он кивнул на стену кабинета, где белела кнопка вызова официанта.

И тогда произошло нечто такое, что изумило и испугало прокурора области полковника Степана Ивановича Сергеева до глубины души.

Нуржан приподнялся, подался вперед и вынул из рук Сергеева нож и вилку. Сложил их вместе и двумя пальцами аккуратненько и без видимого напряжения переломил их с легким щелчком надвое. Потом все четыре половинки снова сложил вместе и снова двумя пальцами переломил… правда, на этот раз пальцы его дрогнули — вторая часть фокуса явно далась ему не так легко. Но больше всего прокурора поразило не само действо, а глаза парня. Когда он ломал столовые приборы (кстати, не какое-нибудь китайское дерьмо, а, как было известно Сергееву, качественные немецкие изделия из нержавеющей стали) глаза его, до того темные, вполне обыкновенные, вдруг побелели, точно мгновенно замерзнув.

Положив обломки перед прокурором, Нуржан сел на свое место. Вернее, не сел, а брякнулся, словно ему внезапно отказали ноги.

— Охрану? — охрипшим голосом уронил учитель физкультуры. — Рискни.

Обмякший на своем стуле прокурор Сергеев ничего не ответил, с ужасом глядя на то, как глаза Нуржана снова темнеют, как будто оттаивая, а на лбу и на висках парня набухают крупные капли пота.

— Степан Иванович, — донесся до прокурора извиняющийся голос директора детского дома, — простите… Все-таки, выслушайте нас. Вы ведь наверняка уже в курсе, так что я лучше коротко… лучше перейду сразу к самому главному. Здание, в которое нас обязывают переехать, значительно меньше того, которое мы сейчас занимаем, директор заговорил быстрее. — Я выезжал туда, осматривал: оно еще и ремонта требует. Но даже не в этом главная проблема. Там ведь табачная фабрика рядом. Вы представляете себе, дети ведь постоянно будут дышать отходами фабричного производства!

— Это же… — тихо проговорил Сергеев, стараясь даже не смотреть на Нуржана, опершегося на стол локтями и утомленно опустившего голову. — Вам же к мэру надо… Это он властям вашего района разрешение давал… Вот к нему вам надо… Он разберется. Чего вы сразу в прокуратуру-то?..

— Были, — тут же кивнул Евгений Петрович. — Были у мэра. И даже, что удивительно, нам удалось встретиться и поговорить. Только не с ним, а с одним из его замов. Уверял нас этот зам, что здание, в которое нас планируют переселить, вполне пригодно. Даже пообещал, что сделает все возможное, чтобы подыскать нам другое здание, если то, рядом с «табачкой», нас не устраивает. Только вот сначала мы все-таки переехать должны, как я его понял, куда угодно, хоть к черту на рога, опти-лапти, но наше здание освободить.

— Ну вот, ну вот!.. — несколько приободрился Степан Иванович. — Зачем же в прокуратуру обращаться? Все ведь разрешится… Видите, какое к вам отношение у властей города! А вы — в прокуратуру! Зачем? Я вас не понимаю, господа…

Нуржан поднял голову. Прокурор вдруг заметил, что под глазами парня обозначились темные круги.

— Ты нас «господами» не обзывай, понял? — все так же хрипло проговорил Нуржан. — А чтобы ты понимал, я тебе прямо скажу. Районной администрации наше здание приглянулось. Переселить-то нас переселят…

— Так временно же! — воскликнул Степан Иванович. — Временно!

— Хрена с два — «временно», — отрубил парень. — Переселят, а здание себе заберут. Им главное — нас оттуда вытурить. А дальше… дело техники. Найдут способ туда въехать и закрепиться.

— Это откуда же такие сведения? — округлил глаза Сергеев. — С чего вы взяли, что администрация вашего района на подобные… мерзкие поступки способна?

— Знаю, — просто сказал Нуржан. — Уверен. Между прочим, эта мымра из районной администрации, Субботина Зинаида Сергеевна, Жене… Евгению Петровичу деньги предлагала. Чтобы он не препятствовал.

— Действительно, предлагала, — подтвердил директор. — Гляди-ка, а я забыл об этом сказать, опти-лапти…

— Факт предложения взятки каким-то образом зафиксирован? — быстро спросил Степан Иванович. У вас есть доказательства? Свидетели? О какой сумме шла речь?

— О сумме она не заговаривала, — объяснил Евгений Петрович. — Она так… намеками… Мол, если вам лично чем-то надо помочь, и все такое.

— А-а-а… намеками. Намеки к делу не пришьешь, как говорится. И потом — возможно, вы ее не так поняли?

— В общем, — подытожил Нуржан, — тут все ясно. Чего тут не понять-то? Нас выкинут, и больше мы своего здания не увидим.

— Но… вы понимаете, что все это только подозрения? — пожал плечами прокурор. — Причем, по большей части, беспочвенные. Сейчас-то вы что волнуетесь? Вот если ваши опасения подтвердятся, чего, конечно, никак не может быть, тогда и будем бить тревогу. Закон… — он величественно нахмурился и поднял указательный палец, — никому нарушать не позволено!

Нуржан открыто усмехнулся и покачал головой.

— Потом поздно будет тревогу бить, — сказал Евгений Петрович. — Третьего дня нас известили, что решение по нашему вопросу уже принято. На следующей неделе начнутся работы.

— Так значит… надо выезжать, Евгений Василич, — сказал Степанов.

— Петрович.

— Петрович, да. Надо переезжать, тем более, вам есть куда. Тем более, вам обещали и альтернативный вариант подыскать, если уж вас предложенный не устраивает. А уж потом…

— Тьфу ты! — символически сплюнул Нуржан. — Ему про Фому, а он про Ерему…

Прокурор чувствовал себя как-то… глупо и очень неуютно. Больше всего он желал сейчас, чтобы эти типы оставили его. Какой уж тут обед! Весь аппетит к хренам собачьим пропал…

— Суть вашей претензии я понял, — сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал внушительнее. — Я беру ваше дело под личный контроль. Не беспокойтесь, я со всем разберусь.

«Какого черта у них тревожной кнопки нет под столом? — подумал Сергеев сразу после того, как закончил говорить. — Должна быть… Врываются всякие психи, и никому дела нет. Надо с владельцем, Ашотом Ашотовичем, на эту тему побеседовать…»

Евгений Петрович и Нуржан переглянулись.

— Это хорошо, что под личный контроль, Степан Иванович, — сказал директор детдома. — И еще вот что мы бы хотели до вас донести… Как и до всех, с кем кроме вас разговаривали…

Директор детского дома наклонился вперед, к прокурору. И, мелко прокашлявшись, проговорил:

— Я хочу, чтобы вы поняли. Здание, которое мы занимаем уже почти тридцать лет, — это наш дом. И мы никому не позволим отнять его просто так… по праву сильного. Только потому, что он кому-то там приглянулся. Мы будем бороться за него и бороться до конца. И еще кое-что. Теперь возможностей повлиять на ход событий у нас гораздо больше, чем тогда, летом. Вот это тоже учтите.

Слова эти прозвучали вовсе не высокопарно и даже не торжественно. Евгений Петрович произнес их вполне обыкновенно, видимо, движимый желанием не надавить на психику собеседника, а просто довести до его сведения необходимую информацию. И прокурор Сергеев не нашелся, что ответить на это. Лишь последняя фраза неприятно удивила… и даже чем-то испугала его.

Попрощавшись (вернее, «до свидания» сказал только Евгений Петрович), мужчины покинули ресторанный кабинетик. Степан Иванович еще некоторое время посидел, рассеянно толкая пальцем металлические останки уничтоженных Нуржаном столовых приборов… Потом сказал сам себе:

— Ну, что за судьба такая у меня? У всех все хорошо, а у меня… нервов не хватает. Надо охрану себе начать присматривать. Чтобы ни один урод даже близко подойти ко мне не мог без разрешения…

Он вздохнул и посмотрел в окно. Седой дворник, закончив работу, снял свою лыжную шапочку, белым платочком вытирал розовую плешивую макушку и улыбался, глядя на результат своих трудов.

— Пень старый, нищеброд… — вдруг рассердился на дворника прокурор.

* * *

Нуржан и Евгений Петрович уселись в машину. Пересолин завел двигатель, и они вывернули с ресторанной парковки на проезжую часть. Первую половину пути до детдома Нуржан молчал. Потом вдруг заговорил, пошевелившись на сиденье:

— Ничего не изменилось…

— А? — не отводя взгляда от дороги, откликнулся Евгений Петрович.

— Говорю, как было все, так и осталось. Когда мы Елисеева свалили, я думал… сдвиги какие-то будут… в обществе. А получилось — пошумели, и все. Одного подонка посадили, а все остальные и в ус не дуют.

— Ну, почему — «в ус не дуют»? — возразил задумчиво Пересолин. — Кое-кто и задумался, наверное.

— Только не прокурор.

— Придет время — задумается, — убежденно сказал Евгений Петрович. — Наше дело правое, Нуржанчик, и, значит, враг будет повержен. Помнишь ведь, как Олег это говорил, когда мы ему обо всей этой истории сообщили? Мы не бесправны. Права у нас есть, только соблюдения их нужно добиться. И мы добьемся.

Алимханов хотел что-то сказать, но тут у него зазвонил мобильник.

— Ага, Мария Семеновна, — сказал он в трубку. — Встретились с господином Степановым, да. Вы уже собрались? Скоро будем…

Спустя немногим менее получаса они въехали на территорию детдома. В директорском кабинете их уже ждали Мария Семеновна, занимающая теперь должность нянечки, и Никита Ломов, после закрытия его дела и освобождения из следственного изолятора восстановленный в звании, но переведенный в УВД другого района.

— А Витька Гогин где? — Спросил Нуржан, войдя в кабинет.

— Разве наша звезда не прилетела еще? — удивился и Евгений Петрович.

— Пока в Москве звезда, — улыбнулась Мария Семеновна. — Рейс отложили. Но к вечеру вроде как обещал быть, только недавно звонил.

— Ну, значит, начнем без него, — сказал Евгений Петрович и обошел стол, чтобы сесть на свое место директора. — Итак, соратники… На данный момент дела наши обстоят… не так, чтоб уж очень хорошо. Скорее даже — наоборот.

— Ладно, я сначала скажу, — вдруг прервал Евгения Петровича нахмурившийся лейтенант Ломов. — Извините, что перебил. Но высказаться мне необходимо. Для целостности картины, так сказать. Мне по моим каналам стало кое-что известно. На вас, Евгений Петрович, дело заводят. Даже два.

— О как, опти-лапти! — поднял брови Пересолин. — Быстро они спохватились…

Мария Семеновна промолчала, только вздохнула. Видимо, то, что сказал Никита, не являлось для нее новостью. Нуржан, покрутив головой, коротко и зло цокнул.

— И в чем же я обвиняюсь? — осведомился Евгений Петрович.

— Я пока не полностью владею информацией, — сказал Ломов. — То, что уже знаю наверняка: речь идет о сто двадцать пятой и двести восемьдесят пятой статьях.

— Оставление в опасности и превышение должностных полномочий, — уточнил Нуржан. — Негусто.

— Для начала — вполне сойдет, — мрачно прокомментировал Ломов. — А дальше уже будут крутить по полной. Как им ваше здание-то понравилось…

— Не только в здании уже дело, — высказалась Мария Семеновна. — Это наказание. За то, что сопротивляемся.

— Ну ладно, — с хлопком положил обе ладони на стол Евгений Петрович. — Теперь картина стала яснее, вот и давайте разбирать ее по частям, дорогие соратники… Эх, жаль, Олега нет с нами. С ним бы…

— Справимся сами, — проговорил Никита. — Маленькие, что ли? Он ведь говорил, что спокоен за нас. Потому что уже сделал самое главное: показал и доказал, что с этими сволочами можно бороться. И одолеть. Значит, по поводу обвинений все же особо переживать не стоит, Женя. С этим я помогу, отобьемся. Я уже стратегию более-менее набросал в уме. Вот, послушайте…

* * *

— Так что на самом деле произошло-то, Разоев? — в десятый, наверное, раз задал вопрос майор Глазов.

Громадный Мансур, сидевший напротив него за столом, угрюмо и упрямо молчал, склонив заросшую густым черным волосом крупную голову.

— Если верить показаниям свидетелей, вы обнаруживали явное стремление напасть на рядового Иванова; более того, вы уже начали наносить удар, — майор покосился на экран стоявшего перед ним ноутбука, — но вдруг ни с того ни с сего застыли на месте, а потом повернулись и отошли, как будто обо всем на свете забыли… Так вот, меня интересует: что произошло между вами и рядовым Ивановым? Он вам ничего не сказал, он вас пальцем не тронул. С чего это вы внезапно отказались от своих намерений?..

Мансур молчал и не шевелился.

— Это перед следователем военной прокуратуры можете в молчанку играть! — повысил голос Глазов, пристукнув ладонью по поверхности стола. — То, чего я от вас пытаюсь добиться, никоим образом вам угрожать не может. Вы ни в чем не обвиняетесь, Разоев, понимаете или нет?! Я провожу свое расследование! Для себя, Разоев!

Рядовой Разоев молчал.

— Послушайте, — чуть наклонился вперед Глазов, — вы ведь в курсе всех… странностей, что рассказывают об Иванове. Именно с целью разъяснить его личность я сейчас с вами и разговариваю. Никаких последствий, уверяю, для вас эта беседа иметь не будет.

Мансур поднял голову.

— А вы… вызовите его, да? И сами спросите. Чего вокруг ходить, а?

«Ты еще мне поуказывай, как работать, — подумал майор. — Вызову, когда надо будет…»

Вслух же Глазов сказал:

— Всему свое время. Сейчас я разговариваю с вами. И потом, к чему ж мне Иванова вызывать? Он-то как раз не дрался. Он разнимал дерущихся и пытался урегулировать обстановку в расположении… Ни у меня, ни у кого другого из командования к нему претензий нет и быть не может. Разве что поднять разговор об объявлении ему благодарности.

— А я дрался, да?

— Не дрались, — согласился Глазов, — действительно. Вот мне и хотелось бы выяснить, почему вы, рядовой Разоев, человек, как это у вас говорят, авторитетный, и вдруг спасовали перед новобранцем?

Мансур вздрогнул и, зло взглянув майору в глаза, с шипением задрал верхнюю губу, обнажив крепкие белые зубы. Но уже через мгновение взял себя в руки.

— Зачем спасовал, а? Что мне его бить, когда он все правильно сказал? — насмешливо выдал рядовой Разоев явную отговорку. — Тут все как бараны… Их на голос возьмешь, они тебе бабки отдавать будут и унитазы языками мыть. Разве это хорошо? Он мужские слова сказал.

Алексей Максимович усмехнулся. Во взгляде Мансура он прочитал кое-что другое… «Мужские, не мужские, — подумал майор, — а рано или поздно ты улучишь момент, чтобы с Гуманоидом поквитаться. Такие, как ты, унижений не спускают…»

— Что ж замолчали? — осведомился Глазов у рядового Разоева. — Продолжайте.

Но Мансур, снова опустив голову, замолчал, и ясно было, что больше ничего говорить он не будет. Майор выдохнул, покрутил в пальцах ручку и сухо отпустил рядового:

— Можете быть свободны.

Через минуту, зависнув над служебным ноутбуком, майор Алексей Максимович Глазов уже с силой стучал оттопыренными указательными пальцами по клавишам, время от времени отвлекаясь, чтобы потрясти утомленными кистями, стряхнуть с них напряжение и закурить. Но пару раз затянувшись, майор бросал сигарету в переполненную, густо дымящуюся пепельницу и снова склонялся к клавиатуре.

На создание отчета у майора ушло всего около сорока минут, в то время как допросы некоторых участников ночного происшествия заняли более трех часов. Поставив последнюю точку, Алексей Максимович посмотрел на часы, было уже начало второго. Сняв трубку служебного телефона, он уже второй раз за день набрал номер начальника санчасти капитана Арбатова.

— Это я снова, — проговорил он. — Как он там у вас?..

— Спит до сих пор, — ответила ему трубка голосом капитана Арбатова. — Я ему такую штуковину вколол, часа два точно еще почивать будет.

— Вот и хорошо. Знаешь, что, капитан? Дай мне знать, когда он очухается; зайду, побеседую. А до меня никого к нему не пускать. И смотрите, чтобы он телефон где-нибудь не раздобыл. Понятно?

— Не первый год замужем… — равнодушно проговорил Арбатов. — Так точно, товарищ майор.

Алексей Максимович положил трубку и с хрустом размял пальцы. И довольно улыбнулся.

— История… — сказал он сам себе. — Такая вот история…

Да… этот Вася-Олег оказался действительно неординарной личностью. Крайне неординарной. Настолько, что во все эти происшествия с его участием даже верилось с трудом. Что он вообще за человек? Характеристика в деле — это одно, а вот личное представление — совсем другое… Никак не получалось у Глазова сложить в голове более-менее полное впечатление о новобранце Ивановне… То есть, Трегрее. Экстрасенс он, что ли, какой, этот Вася-Олег Иванов-Трегрей?.. В экстрасенсов, псиоников, магов, колдунов, ясновидящих, тайнознающих и прочую нечисть Алексей Максимович не верил. Он считал, что любой факт имеет свое логическое объяснение, которое нужно только найти. Чем он сейчас, собственно, и занимался.

Давно уже майор Глазов не чувствовал к своей работе такого искреннего интереса. Давно… Сколько уже? Лет, наверное, десять, а то и больше… А ведь когда-то работа являлась основным смыслом его жизни.

Майор Глазов привычным жестом провел ладонью по белой голове. Улыбка завяла на поджатых губах, но он не заметил этого.

Алексей Максимович избрал стезю охраны государственной безопасности вовсе не ради обеспечения себе достойного уровня жизни посредством приобщения к полагающимся сотрудникам льготам, как одни. И не из-за стремления к власти, как другие. Он был из разряда так называемых идейных. Да еще каких идейных! Привело его в ряды службы госбезопасности самое что ни на есть искреннее желание делать что-то действительно жизненно важное не только для него самого, близких и знакомых, а для всех, неблизких и незнакомых, граждан его страны. Он так четко помнил эту формулировку сейчас, потому что сам сложил ее в уме и записал в дневнике (да, он ведь вел дневник!) в выпускном классе советской еще школы. Так давно это было — дневник с юношески пылающими записями, лекции с беспрестанными упоминаниями о коварстве внутренних и внешних врагов и большая вера в большую страну, начавшую уже неудержимое падение в никуда. Так давно это было, что теперь и самому с трудом верилось: было ли?.. А сейчас о той поре даже и вспоминать смешно. Алексей Максимович почти и не вспоминал…

Но все же — когда это все началось? Когда главное в жизни перестало быть главным?

Должно быть, тогда, когда изменилась сама жизнь. Когда за окнами служебного кабинета стало твориться такое, что ничего не понимали и не могли объяснить те, кому как раз и вменялось в обязанности все понимать и все объяснять…

— Хватит, — оборвал себя майор Глазов, — развесил сопли…

Он опять склонился над ноутбуком, развернул файл с личным делом рядового Александра Вениаминовича Каверина. Вновь пробуждая у себя служебный азарт, еще раз бегло перечитал дело. Эх, вот с этим парнем явный перегиб вышел… Все чертов Гусев. Надо, надо его приструнить, а то больно много о себе думает. Прямо неприкасаемым себя почувствовал, творит, что пожелает…

Майор достал личный мобильник и набрал номер полковника Самородова.

Самородов ответил уже после второго гудка.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — проговорил Глазов.

— Здоров, Алексей Максимыч! — бодро откликнулся полковник. — Слушаю тебя, дорогой… Что-то случилось?

— Кое-что случилось, товарищ полковник, — суховато ответил майор.

— Что? — тут же насторожился Самородов. — У нас какие-то проблемы?

— У нас как раз все в порядке. А вот в части… небольшая проблемка образовалась.

— A-а… в части… — расслабленно выдохнул Самородов.

Иной реакции майор Глазов и не ждал. Всем давным-давно было известно, что происходящее в воинской части № 62229 полковника Семена Семеновича Самородова интересует мало. Самородов в первую очередь являлся известным в городе и его окрестностях предпринимателем, а вверенную ему воинскую часть воспринимал как место, где время от времени нужно появляться, чтобы иметь возможность получать зарплату. Ну и кое-что еще сверх зарплаты…

Тут дохлой рыбкой всплыла на поверхность сознания Глазова мысль о том, что теперь в обеспечении этого самого кое-чего задействован и он лично… но майор, поморщившись, эту ненужную в данный момент мысль быстро отогнал.

— Так что там в части-то? — поинтересовался полковник.

— Да ничего сверхъестественного, — сказал Алексей Максимович. — Нынешний призыв с предыдущим поконфликтовал. Можно сказать, малой кровью обошлось.

— Серьезно пострадавшие есть?

— Серьезно — нет.

— A-а… А от меня-то чего надо?

— Поставил вас в известность, — сообщил майор. — Чтобы вы не беспокоились. И пусть Киврин не лезет в это дело. Я все сам проконтролирую, так что…

— Понял, понял, — не дослушав, заторопился полковник. — Вот это хорошо, вот это правильно! Лады, Алексей Максимыч. Действуй, как тебе надо. Если что подписать, оставь у меня там… я к вечеру загляну…

Распрощавшись с Сам Самычем, майор Глазов вернулся к ноутбуку, но тут взгляд его случайно упал на часы в правом нижнем углу экрана.

— Ч-черт… — почувствовав мгновенный укол тревоги, прошипел майор, хватаясь за телефон.

Света должна ведь была позвонить! И давно уже должна была — результаты анализов в местной больнице получают с восьми до десяти тридцати… А сейчас почти два. А она до сих пор не звонит… Да чего волноваться? Может, лекции у нее, опаздывала в институт, не успела позвонить… Он набрал номер дочери.

— Ага, пап… — ответила ему Света. — Извини, у меня прямо из головы…

— У тебя лекция, наверное, была?

— У меня?.. Нет, я… — она на секунду замялась.

— Дома, что ли?

— Ага. Да не переживай, пап, все уже в порядке.

— Уже? — переспросил Алексей Максимович, по голосу дочери поняв, что не все все-таки в порядке.

Света вздохнула.

— Я как раз из больницы приехала, — начала она. — Открываю — тишина. А на полу в прихожей такая лужа… Из кухни натекло. Я на кухню — а она там лежит. Ну, как лежит… Она уже в себя приходила, шевелилась. Я ей укол сделала, а до кровати она сама дошла. Я ей почти совсем и не помогала. Говорит, чайник хотела поставить, и вдруг голова закружилась… Так я на учебу не пошла, мало ли что…

Алексей Максимович длинно-длинно выдохнул.

— Да сейчас-то все нормально, пап! — успокаивающе проговорила Света. — Правда, все нормально! Разговаривает, читает. Телевизор вот недавно попросила включить.

— Ладно, — сказал Глазов и, почувствовав зудящее першение где-то в глубине горла, откашлялся, прикрыв трубку ладонью. — Так что с ее анализами? Ты результаты ведь забрала?

— Забрала, ага…

— Ну?

— Не так чтобы уж очень отлично… — голос Светы звучал теперь… как-то очень по-взрослому. Таким тоном родители доносят до подросших детей нерадостную какую-нибудь новость. — В общем, опухоль меньше не стала. Даже увеличилась… Но немного! Давление на мозг, значит, тоже сильнее… немного.

— А кровь? — глухо спросил майор.

— Ухудшений нет, — быстро проговорила Света. — Все на том же уровне.

— Так ведь и улучшений нет?

— Так ведь и ухудшений нет, пап!

— Ладно… — Алексей Максимович с силой потер свободной рукой глаза. — Ухудшений хоть нет. Ты в институт, надо думать, не пойдешь уже?

— Да какой институт, третья пара заканчивается… Пап! — позвала майора дочь чуть посветлевшим голосом. — А ты в дом ездил сегодня?

— Нет, доча, не успел сегодня. Дела тут… по службе…

— Скорее бы первый этаж закончили, — со вздохом произнесла Света.

Они еще немного поговорили. Отключившись, Глазов немедленно закурил и пару минут, ожесточенно, со свистом, затягиваясь, бездумно смотрел в окно. День был тусклый-тусклый, и заоконный пейзаж воспринимался совершенно безжизненной затертой картинкой на старомодных фотообоях, поклеенных десяток лет назад.

Резкий звонок рабочего телефона вывел Алексея Максимовича из оцепенения. Звонил капитан Арбатов:

— Товарищ майор, разрешите обратиться?

— Так?

— Приходит в себя наш парашютист. Здоровый такой парнина; я думал, он еще долго не очухается.

— Понял, скоро буду.

— И еще, товарищ майор, — добавил, сильно приглушив голос Арбатов. — Киврин у меня в санчасти. Тоже рвется к парашютисту. Я его не пропустить не могу, сами понимаете.

— Понимаю. Правильно, что рвется. Должность у него такая.

Глазов закрыл ноутбук и вышел из кабинета, заперев за собой дверь. Усилием воли переключив себя в «рабочий режим», он с тайным удовлетворением почувствовал, как привычные тягостные мысли ушли на второй план, уступая место давно не ощущаемой боевой бодрости.

«Ну что, Вася-Олег Иванов-Трегрей, — подумал майор, — непростой ты парень, но и тебя мы обломаем. Никуда не денешься…»

* * *

Единственная палата санчасти была оборудована шестью койками, из которых заняты были только две — у окна. На одной возлежал, закинув ногу на ногу, пялясь в потолок и энергично болтая ступней в такт музыке, слышной только ему, розовощекий паренек в майке и трусах. Никаких признаков травм или недомоганий у паренька не наблюдалось. На второй койке помещался укрытый одеялом до подбородка Александр Вениаминович Каверин. Голова Александра Вениаминовича была окутана глухим коконом бинтов, оставлявшим открытым распухшее и посиневшее лицо.

Когда в палату вошел Алексей Максимович, Командор медленно повернул к нему утяжеленную коконом голову и страдальчески пошлепал лиловыми, как у негра, губами. Розовощекий же на соседней койке на появление майора Глазова не отреагировал.

— Здравия желаю, бойцы! — громко отчеканил майор.

Командор чуть пошевелился, давая понять, что не в силах подняться и выполнить воинское приветствие. Розовощекий паренек продолжал, созерцая потолок, полосовать ступней насыщенный запахами хлорки и лекарств воздух. Алексей Максимович подошел к его койке и толкнул носком ботинка ножку кровати. Паренек лениво повернулся, увидел над собой майора, шустро вскочил на ноги, вырвав из ушей пуговки наушников.

— Ходячий? — осведомился Глазов.

— Хо… ходячий, товарищ майор, — подтвердил розовощекий.

— Вот и ходи отсюда.

Паренек вылетел из палаты, в спешке позабыв обуться в шлепанцы. А Глазов присел боком на койку Командора.

— Майор Алексей Максимович Глазов, военная контрразведка, — представился майор, — на тот случай, если вы, рядовой Каверин, обо мне еще не слышали… По распоряжению Управления ФСБ Уральского военного округа курирую воинскую часть № 62229, где вы, рядовой Каверин, в данный момент проходите срочную службу.

— Здравия желаю, — прошамкал лиловыми губами Командор. — Мне телефон не дают! — тут же пожаловался он. — Мне нужен телефон! Товарищ майор, вы же понимаете, что ни с какой кровати я не падал! Тут ко мне до вас сам комроты заходил — Кирин…

— Киврин Анатолий Павлович, — поправил Глазов. — Непосредственных командиров нужно знать, Каверин. Кстати, майор Киврин — заместитель комполка по воспитательной работе.

— По воспитательной работе? Это здесь так личный состав принято воспитывать? Он прямо с ходу начал на меня орать, что, мол, я сам виноват, что меня судить надо… А потом ему кто-то позвонил, и он убежал. Вы понимаете: этот Киврин все замять хочет!

— Безусловно, понимаю, — кивнул Алексей Максимович. — Имела место драка…

— Да! — невнятно и глухо вскрикнул Командор. — Да, драка! Не драка, вернее, а избиение. Дайте мне телефон! У вас же есть телефон!.. Ух, я их гадов!..

— Сожалею, — ровно ответил майор, — но пользоваться личными средствами мобильной связи проходящим срочную службу разрешается только на выходных и в увольнительных. Таковы установленные в нашей части правила.

— А… я думал…

Командор осекся и смолк, неподвижно уставившись на Глазова. То, о чем думал в ту секунду рядовой Каверин, без труда читалось на его лице: вспыхнувшая было надежда на то, что майор-контрразведчик, в отличие от зама по воспитательной работе, явился к нему, чтобы восстановить справедливость и сурово покарать обидчиков, сменилась жестоким разочарованием. Собственно, именно то, что предполагал Командор, Глазов и обязан был сделать по долгу службы, но в данном конкретном случае майор руководствовался совсем иными целями. В данном конкретном случае Алексею Максимовичу как раз было необходимо замять дело — чтобы успешно продолжить другое дело, связанное с рядовым Ивановым.

Командор оттопырил распухшие губы и забрызгал слюной:

— Отговаривать тоже будете, чтоб я не сообщал никуда, да, товарищ майор?! Чтоб, значит, сор из избы не выносить? Покрывать этих уродов собираетесь?! Не выйдет! Не на того напали! Я вам не какой-нибудь придурок малолетний, я… Знаете, кто я? Кто мой папа — знаете?..

— Знаю, — сказал Алексей Максимович, и Командор неожиданно заткнулся — тяжело, с сопением, дыша и подрыгивая под одеялом ногами. — Каверин Вениамин Максимович, мэр города Разинска Саратовской области.

— Ну?! Ну?! Думаете, у него влияния не хватит вас тут всех разогнать?! P-развели дедовщину! Да ему только один звонок сделать…

— Кстати, по поводу неуставных отношений — я бы не стал делать поспешных выводов, — заметил Глазов. — Конфликт — да. И то, что конфликт разрешился посредством рукоприкладства — дело для мужского коллектива, в принципе, нормальное. А факт неуставных отношений еще доказать надо.

— И докажем! И докажем! Вот папа кое-кому позвонит…

— Странно, — снова спокойно и веско прервал визгливый речитатив рядового Каверина майор Глазов, — что ваш отец до сих пор не потрудился связаться с командованием части и предупредить, что в ней, в части, будет проходить службу… один особенный солдат. Поверьте мне, влиятельные родители именно так и поступают. Всегда.

Командор опять смолк. Но ненадолго. Он откинул одеяло и, морщась и кривясь, сменил лежачее положение на сидячее.

— А чего ему сюда зря названивать?.. — тихо проговорил он. — Он же думает, все нормально… в современной армии. Он же не знает… — голос Командора снова начал набирать громкость, — какой тут беспредел творится! Но как только узнает — такое начнется!.. Дайте мне телефон! Дайте мне телефон, я сказал!

— Лично у меня создалось такое впечатление, что вы, рядовой Каверин, чем-то своего родителя очень расстроили, — сказал майор. — По этой причине он и решил не беспокоить командование части насчет дополнительной заботы о вашей персоне. И еще кое-что. Наша часть, она… как бы сказать… совсем не образцовая. Если откровенно, то большинство офицеров — это те, кто в других частях каким-то образом проштрафились. Проворовались. Или еще в каких недостойных деяниях замечены были. Как с такими поступают? Либо под суд, либо в часть, подобную нашей. Да и среди личного состава немало бойцов, которые служить начинали где-то еще, но… в армейскую систему не вписались, а дисциплинарного батальона счастливо избежали. Вот где вы оказались, рядовой Каверин. Видно, родитель ваш не особенно старался прояснить, в какую именно часть вас направят. Понимаете, о чем я?

И снова очередной довод Глазова оглушил Командора. Этот диалог начинал напоминать поединок опытного боксера и неумехи-новичка. Новичок сломя голову бросается в схватку, размахивая всеми конечностями, а умелый боец точными ударами раз за разом отшвыривает противника на канаты.

— Ну и что?.. — уведя в сторону взгляд, забормотал Командор. — А вы все знаете, да?.. Ну правильно — ФСБ, все дела…

— Таким образом, — продолжил, не сбившись, майор, — лично у меня создается впечатление, что служба в вооруженных силах для вас является не только средством уйти от уголовной ответственности, но и хорошим горчичником… в целях коррекции дальнейшего поведения.

Тут Командор и вовсе съежился. Это был, конечно, не нокаут, но уж точно нокдаун.

— И все равно, — пробурчал он, — можете мне зубы сколько угодно заговаривать, но я рано или поздно дам знать… кому надо, что у вас здесь творится. Дедовщина у них процветает! Времена сейчас не те! Мало ли, что там на гражданке было! Деньги решают все, знаете, да? В командование округа бабло поплывет, и вся эта часть сраная загремит погремушкой! Дадите мне телефон? А?

— Ну, хорошо, — слегка пожал плечами Алексей Максимович и достал из кармана мобильник. — Возьмите.

Командор схватил телефон и, сопя, принялся тыкать пальцами в кнопки.

— Только учтите, что поднимать шумиху вовсе не в ваших интересах, рядовой Каверин, — говорил дальше майор Глазов.

Командор ненадолго задумался. Затем изуродованное лицо его прояснилось:

— А я, может быть, и не буду… поднимать никакого шума… мы с папой все по-тихому решим — через высшее командование. Черт, как тут у вас блокировка снимается?

— В таком случае вашему родителю придется объяснять высшему командованию, как это у него получилось отмазать вас от следствия и отправить в ряды вооруженных сил, я уж позабочусь, чтобы ему подобные вопросы задали, — заверил Алексей Максимович. — А при таком раскладе всплывут все ваши недавние подвиги… И даже если у вашего папаши все-таки получится увести вас от заслуженного наказания, представьте, какую вы приобретете репутацию. Вы ведь задумывались, наверное, о своем будущем? Как правило, молодые люди с возможностью такого жизненного старта, как у вас, стремятся сделать карьеру в сфере общественной деятельности или внутренней политики. Одно дело, если срочная служба в армии будет проходить в вашей биографии этаким… славным эпизодом, доказывающим вашу близость народу и личную доблесть. И совсем другое дело, если все узнают, как вам, здоровенному двадцатитрехлетнему парню, спортсмену, надрали уши сопляки восемнадцати-девятнадцати лет, после чего влиятельный и состоятельный батюшка примчался на помощь и вытащил вас из части. Ну, это так… к слову.

Командор вздрогнул и схватился за голову.

— Ухо! — завопил он. — Мое ухо! Мне же ухо оторвали!

— Успокойтесь. Все с вашим ухом в порядке. Капитан Арбатов лично провел эту несложную операцию. Капитан — отличный хирург, военврачом прошел все горячие точки за последние десять лет. Хорошую карьеру бы сделал в армии или в медицине… — тут Глазов замолчал и договорил фразу уже мысленно: — если бы не пил запоями.

Рядовой Александр Вениаминович Каверин отнял руки от головы, поднял с колен майорский мобильник… принялся было снова терзать клавиатуру, но уже не с таким энтузиазмом, как раньше. А вскоре и вовсе отложил телефон. Совокупный смысл всего сказанного Глазовым начал доходить до рядового Каверина.

— Между прочим, — проговорил еще Алексей Максимович, — пока вам оказывали помощь, я уже допросил очевидцев и участников происшествия. И все как один утверждают, что драку начали именно вы.

— Я? — разинул рот Командор.

— Припомните, кто кому нанес первый удар: рядовой Мазур вам или наоборот?

Командор, припоминая, нахмурился (отчего оба его заплывших глаза превратились в две вовсе неразличимые щелочки).

— Я же не это… — неуверенно сказал он, — не попал в него…

— Это говорит только о несовершенстве ваших боевых навыков. Мазур защищался. Его товарищи за него заступились. Повреждения, нанесенные вам, для жизни не опасны. Сейчас вид у вас, рядовой Каверин, не особо приглядный, но уже через неделю опухоль спадет, гематомы рассосутся… и масштаб последствий будет представляться уже не столь внушительным. Конечно, — поспешил сообщить Глазов, — все виновники инцидента будут наказаны занесением в личное дело соответствующих замечаний — так что инцидент, как вы выражаетесь, никто заминать не собирается. Что касается «сора из избы» — тут, рядовой Каверин, вы правы. В каждом коллективе случается всякое, и желание ответственных за порядок в этом коллективе решить проблему своими силами, а не создавать вокруг нее совершенно не нужный резонанс в сферах, лежащих вне этого коллектива, тем самым только усугубляя положение, вполне естественно. И, как вы уже, я надеюсь, поняли, в данном конкретном случае «выносить сор из избы» лично для вас чревато большими и нехорошими последствиями. О чем, собственно, я и зашел вас предупредить.

Алексей Максимович взял из несопротивляющихся рук Командора свой телефон, отключил на нем блокировку и положил телефон обратно.

— Скажу честно, — добавил он еще, — никто не собирается вас запирать здесь, лишая возможности связи с внешним миром, да это и не получится. Рано или поздно… сами понимаете… Поэтому вот вам телефон. Звоните, рядовой Каверин. Думаю, у вашего родителя тут же появится желание переговорить с кем-нибудь из старших офицеров, на этот случай я весь в его распоряжении.

— Будет он с вами разговаривать… — процедил Командор, и в голосе его Алексей Максимович Глазов с удовольствием уловил растерянность.

Парень повертел в руках телефон… и положил его на койку.

Майор поднялся. В этот момент в палату вошел капитан Арбатов. Командор дернулся и сделал движение, чтобы спустить ноги с койки.

— Ложись, ложись, рядовой, — разрешил Арбатов — тучный немолодой мужик с удивительно крупным и бесформенным багровым носом, напоминавшим паразитический древесный нарост.

— Что ж, рядовой Каверин, — оглянувшись на капитана, сказал Глазов. — Если у вас остались ко мне какие-нибудь вопросы, задавайте.

Командор, улегшись, подавленно молчал. Арбатов, возвышаясь над ним, принялся отчитываться перед майором:

— Состояние нормальное, стабильное… сотрясение мозга легкое… внутренние органы в порядке… — перечислял капитан монотонно, словно вел неторопливый счет над нокаутированным боксером. — Денька через два-три сможет вернуться в строй.

— Вот и хорошо, — подытожил Глазов, — вот и не будем больше пострадавшего беспокоить.

Вместе с капитаном Алексей Максимович вышел из палаты. На крыльце санчасти они закурили. Капитан Арбатов шмыгнул чудовищным своим носом и чихнул, распространив вокруг себя облако коньячного запаха. Глазов покосился на него, но капитан опередил его вопросом:

— Что-то вы, товарищ майор, какой-то сегодня…

— Какой?

— Не такой, как обычно. Расцвели. Праздник, что ли, у вас?..

— Вы мне скажите лучше, капитан, чем это у вас болен боец, с Кавериным соседствующий?

Арбатов едва заметно хмыкнул, почесывая желтым ногтем нос.

— Видимо, надорвался, когда коньяк вам в клювике тащил, — предположил Глазов. — Смотрите, капитан…

— Вас понял, товарищ майор, — с деланым смущением ответил Арбатов. — Состояние больного резко улучшилось, сегодня же вернется в расположение.

Алексей Максимович кивнул капитану и двинулся прочь от санчасти. Ничего предпринимать по поводу Арбатова он не собирался, и сам Арбатов это прекрасно знал. У каждого свои слабости, никуда от этого не денешься; главное, чтобы эти слабости другим жизнь не портили. Нынешний командир санчасти, хоть и пил, но дело свое знал. А вот капитан Гургенидзе, командовавший санчастью до Арбатова, припомнил Глазов, спиртного в рот не брал, что для грузина (к каковой нации Гургенидзе и принадлежал) было удивительно. Предшественник Арбатова вообще был человеком необычным: непонятно, какого рожна ему вздумалось связать свою жизнь с вооруженными силами. Гургенидзе писал великолепные картины, охотно даря их местному музею, сочинял стихи, некрупное региональное издательство даже выпустило два его сборника. При этом начальник санчасти обладал обыкновенным для творческого человека, но совершенно фантастическим для военного качеством — чрезвычайной рассеянностью. Как Гургенидзе умудрился дослужиться до капитана (его перевели откуда-то из Ставрополья) — являлось загадкой.

Командир части, менее занятый внеслужебными делами, чем полковник Самородов, давно бы поставил на должность Гургенидзе кого-нибудь другого, но полковник Самородов в период властвования капитана-поэта над санчастью как раз был увлечен очередным своим бизнес-проектом: строил придорожное кафе на въезде в Пантыков. Строил себе и строил, не имея ни времени, ни желания обратить внимание на то, что санчасть распустилась хуже некуда — до такой степени, что никто уже никого не лечил, а в одной из палат наиболее «шарящие» и наглые старослужащие устроили себе что-то вроде клуба джентльменов (как они сами тогда выражались, Клуб Авторитетных Чуваков), который небескорыстно покрывал заместитель Гургенидзе, вороватый и хитрый старлей-контрактник. Капитан Гургенидзе нечасто выныривал из мира тонких материй и вспоминал о своих прямых обязанностях, возвратившись на бренную землю…

Конец его карьеры оказался фееричен. По городу Пантыков и его окрестностям в тот год вдруг прокатилась волна заражений какими-то особо пакостными кишечными паразитами, настолько пакостными, что было зафиксировано даже несколько случаев летального исхода. В область зачастили проверочные комиссии, руководителей всех без исключения учреждений области обязали принудить подчиненных к сдаче анализов мочи и кала в поликлиниках. Воинская часть № 62229 исключением не стала. Но, прочитав приказ от Минобороны, командир санчасти капитан Гургенидзе не приступил к выполнению приказа немедленно, как и следовало, а отложил это дело на неопределенный срок (может, у него поэма не законченной оставалась или пейзаж надо было срочно дописать). А потом и вовсе напрочь о приказе забыл. И вспомнил только тогда, когда из Минобороны пришел сигнал комполка Самородову, а комполка (находящийся в тот момент, по обыкновению, на стройке своего кафе) кое-как отбоярился, спихнув вину на нерасторопных лаборантов местной больницы, долженствующих проводить исследование солдатских отходов жизнедеятельности, и немедленно позвонил в санчасть.

Оглушенный матерным грохотом из динамика телефонной трубки, Гургенидзе пробормотал, что материал для лаборантских исследований будет обеспечен в течение ближайшего часа. Самородов ответил, что через час прибудет в часть, и если анализы не будут готовы к отправке в лабораторию, туда вместо анализов отправится лично капитан Гургенидзе, потому что он и есть самое настоящее дерьмо и исключительно вредоносный паразит в одном лице. Перепуганный командир санчасти начал действовать оперативно. А именно — дал всему личному составу части индивидуальные баночки и ровно сорок минут, чтобы эти баночки наполнить. Понятное дело, что готовность солдат к произведению отходов во внимание капитаном Гургенидзе не принималась. И прикативший полковник Самородов узрел следующее: вокруг санчасти клубилась толпа срочников. Те счастливцы, чей организм благосклонно откликнулся на призыв капитана, гордо несли наполненные баночки в приемную санчасти. Остальные вились вокруг счастливцев и канючили: «Одолжи дерьмеца… Жалко, что ли? Я тебе завтра сколько захочешь отдам!» Самые предприимчивые тут же, на ходу, налаживали бойкую торговлю — продавали свежайшее содержимое собственных желудков за сигареты и наличные. Старослужащие кулаками и руганью напрягали новобранцев, чтобы те поднатужились и выдали каждый по нескольку порций… И среди всего этого бедлама бегали ошарашенные офицеры, пытаясь даже не навести порядок, а для начала понять, что, собственно, происходит… В общем, воинская часть № 62229 лишилась капитана Гургенидзе не просто в тот же день, а в тот же час…

Припомнив все это, майор усмехнулся. Сколько же на свете уникальных личностей!.. И в данный момент ему, Алексею Максимовичу Глазову, предстоит изучить одного из таких… уникумов.

Предположению, что скорее и глубже личность раскрывается в экстремальной ситуации, майор Глазов следовал неукоснительно. Две первые попытки создать для Василия-Олега подобную ситуацию… можно сказать, что провалились. Иванов-Трегрей быстро и, кажется, без особого труда обе эти ситуации разрешил.

Но понятнее он для Алексея Максимовича не стал. Ну не мог до сих пор разобраться майор, что за человек перед ним, и все тут. Да и осталось все-таки впечатление у майора, что эти ситуации, рассматриваемые им как экстремальные, для самого Василия-Олега таковыми не являлись.

«Что ж… — мысленно сам себе сказал Глазов. — Значит, будем заходить с другого бока… Значит, будем усложнять. До тех пор, пока ты, гражданин Иванов-Трегрей, не раскроешься…»

Он вернулся в свой кабинет и уселся за стол. Победа, легко одержанная им над рядовым Кавериным, вдохновила его.

Решение относительно дальнейших действий окончательно созрело в голове майора. Для осуществления плана следовало прямо сейчас сделать две вещи. Во-первых, еще раз вызвать к себе рядового Гусева: формально — для дополнительного уточнения деталей ночного инцидента, а фактически — чтобы дать своему секретному сотруднику кое-какие инструкции. А во-вторых, поставить в известность командование о том, что рядового Иванова необходимо временно изолировать от коллектива, направив его для этого в наряд на пару суток… куда-нибудь подальше… Скажем, на территорию офицерской бани. Причем сделать это немедленно.

Алексей Максимович взялся за телефон.

### Глава 5

Группка новобранцев возбужденно перетаптывалась в туалете. Центром группки был Женя Сомик, ближе всех к нему стояли Шапкин и Петухов.

— …никто не заметил, а я заметил! — договаривал Сомик. — Помните, когда нас с вокзала вели в часть, на трассе мочилово было? Так вот, тот бугай со стволом, как только Гуманоид на него глянул, сразу завис. А потом бежать ломанулся, будто за ним черти гнались. Вот и Мансур так же…

— Я заметил! Да-да, точно — это Гуманоид ему приказал… мысленно! — заявил Петухов. — Я сразу подумал: ох, непростой это парень! Гуманоид, в смысле… Колдун он.

Сомик недовольно глянул на него.

— Это ты, Петух, сейчас говоришь, что заметил, — сказал он. — А когда я в карантине разговор об этом завел, ты ржал, как конь!

— Я тогда сомневался, — не моргнул глазом Петухов, — а теперь не сомневаюсь. У нас в деревне тоже один такой был — Петька Рыжий. Кому он зла пожелает, с тем по-любому несчастье случится. Я раз у него девку отбил, а на следующий вечер иду мимо его дома — и тут мне по башке откуда-то кирпичом — на! Вот как…

— Чудеса! — саркастически высказался очкастый Шапкин.

— А я видел, у Гуманоида глаза в темноте светятся, — сообщил кто-то.

— Да ни хрена они не светятся, — засомневался Шапкин, но был тут же осажен Петуховым:

— Колдунов по глазам и узнают, между прочим. В темноте они светятся, да. А если днем в них заглянуть, смерть свою увидишь.

— Это как же ты ее увидишь?.. — поинтересовался Шапкин.

— Да чего тут, — сказал тот, кто завел тему о глазах. — Гуманоид — колдун. Сразу было понятно. Карельский колдун.

— Почему именно карельский?

— Потому что они самые сильные. Знать надо.

— Его Васей зовут, — сказал Шапкин, видно, взявший на себя роль скептика. — А фамилия Иванов. Что тут карельского?

— А отчество — Морисович. Самое, кстати, карельское отчество…

— А куда его, Гуманоида, после обеда дернули? Сказали, в наряд…

— А мне кажется, не в наряд, — глубокомысленно изрек Женя, мысли которого потекли по привычному «сериальному» руслу. — Мне кажется, им наши спецслужбы заинтересовались. Теперь его в особое подразделение переведут, где такие же… с уникальными способностями служат — в подразделение по борьбе с паранормальным противником.

— А есть такое подразделение? — раскрыл рот Петухов.

— А ты чё думаешь, нет? В каждой стране, при органах государственной безопасности обязательно должно быть… Паранормальные явления имеются? Факт. Значит, есть люди, которые могут, ну, заставить эти явления работать на пользу своего государства. И на вред — всем другим государствам. Ты чего?! Столько фильмов об этом снято. Вот хоть «Секретные материалы». Помните третий сезон, шестнадцатую серию? Вот!

— То фильмы… — снова влез Шапкин.

— А дыма без огня не бывает!

Рядовой Шапкин, вероятно, хотел опровергнуть и этот довод, но тут в туалет вошел Саня Гусь, следом за Гусем — Мазур. Если утром после ночной драки эти парни (равно как и остальные старослужащие) выглядели немного растерянно, будто в свете нового дня и последних событий сомневались, как именно повести себя дальше, то сейчас оба дедушки смотрелись вполне уверенно и бодро.

Увидев Гуся, Шапкин непроизвольно схватился за свои уши — вероятно, у него выработался такой условный рефлекс. Остальные новобранцы выжидающе притихли. А Женя Сомик, втянув голову в пухлые плечи, быстро-быстро забегал глазами вокруг, словно в поисках возможных путей отступления.

— Что у нас тут за толковище? — весело ухмыльнулся Гусь. — Базарите, пацаны, за то, как дедушек обломали, а?

— Не… — протянул Петухов, отступив и отдавив кому-то ноги. — Чего базарить-то? Разобрались же, все нормально, все по понятиям…

— Ни у кого никаких претензий, — быстро добавил Шапкин, боязливо следя за движениями рядового Гусева.

— Ну, у вас, может быть, и нет, — сказал Гусь, — а у нас остались. Разобрались-то не со всеми… Не со всеми, говорю, разборки закончились! О-о!.. — выцепив взглядом в группе новобранцев Женю Сомика, широко улыбнулся он, точно только сейчас его заметил. — Кого я вижу! Привет, сучонок… Братва! — обратился Саня снова ко всем. — Я вас что-то не понимаю. Вроде бы вы нормальными пацанами нам показались…

Он взял паузу, в течение которой послышались несколько голосов, спешащих подтвердить, что они пацаны действительно нормальные и никакие другие.

— А если нормальные, почему тогда с падлой общаетесь, а? — поставил вопрос ребром Гусев. — Неясно, что ли, что это за тухлый тип? Ты, стукачилло! — гавкнул он на Сомика, вокруг которого моментально образовалось пустое пространство. — Ты, сука, вообще поляны не сечешь? У тебя в башке отложилось, что ты натворил?!

— Я ничего не натворил! — взвизгнул Сомик и, сразу начав задыхаться от режущего грудь волнения, принялся объяснять: — Я пацанам уже все рассказал, как было! Я не стучал! Я не стучал! Я… когда все началось, выбежал из казармы… Потому что в туалет захотел.

— Дальняк у нас не на дворе, как в твоей сраной деревне, — пискляво заметил Мазур, отодвинувшись к двери — надо думать, чтобы пресечь возможные попытки Жени снова улизнуть. — А в помещении. Что, к цивилизации до сих пор не привык?

— Я… знаю, что в помещении. Просто… в туалете кто-то был… И я… Ну, не пошел туда.

— И кто там, интересно, был? — спросил Мазур.

— Мансур, — ответил за Сомика Саня Гусь. — Кроме него, больше некому. Если этот сучонок не врет, конечно…

— Я не вру! И я не это… не сучонок. Да, Мансур там был! И я… я…

— Забоялся он, — басом сказал Петухов, — понятно же… И прыснул на улицу.

— А ты бы не испугался? — тоненько огрызнулся Женя. — И кто бы из вас не испугался? Он вон какой!

— Хорош тянуть! — рявкнул опять рядовой Гусев. — Давай закругляй скорее свою историю!

— Выбежал я на улицу, — послушно затараторил Сомик. — А прямо мне навстречу старший лейтенант Бородин. Я спрятаться хотел, даже пригнулся, да он меня уже увидел. Как схватил за руку! «Ты чего тут ныкаешься?» — говорит. А я молчу! Вот честное слово — я молчал, ничего не говорил ему! — натолкнувшись на ключевой момент в своем повествовании, Женя даже, кажется, осмелел. По крайней мере, он расправил плечи, и щеки его, до того синевато-белые, как разбавленное молоко, зарозовели. — Вот клянусь, чем угодно… сердцем матери клянусь — я ему ничего не говорил! Он сам меня потащил в казарму. Тащил и говорил: «Сейчас разберемся…» Ну, а дальше вы знаете… Почему же я получаюсь стукач? Я ведь не доносил? Не доносил. Так… само собой получилось.

Мазур вопросительно глянул на Гуся. Тот неопределенно хмыкнул.

— Не, так-то выходит, Женек не стукач, — несмело высказался кто-то невидимый из-за спины такого же, как и он, новобранца.

— Может, не стукач, так ссыкло, — презрительно скривился Гусь. — Небольшая разница… Как же ты это, родной? — придвинулся он к Сомику поближе. — Твой братан-земляк… Александр Вениаминович Каверин — во как прыгает! Высоко, жаль не прицельно. А Двуха вообще боец-камикадзе, один попер против всех. А ты — лох сопливый и ссыкло… Как и дружок твой — Гуманоид!

Рядовой Гусев замолчал, утирая губы.

— Что бельма вытаращили? — усмехнулся он удивленным глазам новобранцев. — Скажете, не так, что ли? Гуманоид… Корчил из себя невесть кого… Чтоб его психом считали и не лезли к нему, а на деле оказалось… — Гусь презрительно скривился.

— Он же… — робко провякал кто-то, — самого Мансура угомонил…

— Ко-ого-о?! — растянул слово в показушном великом изумлении Саня. — Что-о сделал?! Да вы вообще, балбесы, не догоняете. Эх, вы, духовенство… Мансур просто вовремя просек, что палево. И связываться не стал на тот момент. Себе дороже — лишний раз шакалам подставляться. На другое время Мансур разговорчик отложил. А этот Гуманоид ваш ранним утречком, вместо умывания, побежал, крыса, особисту жалиться. Я сам видел! И не я один. Ведь не к командованию побежал, а к особисту! Сообразительный какой, сука… Поплакался там нашему контрразведчику, тот его, видать, и пообещал пока что упрятать в дальний наряд. Вы не в курсе разве, что Гуманоида в наряд отправили? А? То-то… Считаете, так вот просто ни с того ни с сего? Да вас, духариков, в такие наряды, если хотите знать, и не положено посылать — сопливые еще, не шарите. Для него, для Гуманоида крысиного, исключение сделали. Чтоб бедняжке рыло не начистили за его базары за гнилые. Ну, ничего… Вот вернется он, никуда не денется — тогда Мансур с ним квитанется.

Сокрушительное объяснение Гуся обескуражило новобранцев, только еще недавно упивавшихся фантастическими версиями по поводу исключительности рядового Василия Морисовича Иванова.

— А главное, пацаны, знаете, в чем? — не дав им опомниться, Саня снова соскользнул на доверительный тон: — Вы еще тут многого не понимаете… Короче, особисты — это такие падлы, они за просто так, «за спасибо», ничего никогда никому не делают. У них же работа такая: вынюхивать и пресекать… шпионскую деятельность, диверсионную… ну и прочее разное: бороться с коррупцией, оргпреступностью, незаконным оборотом оружия… и все такое. А как он будет пресекать и бороться в одиночку? У него же не по десятку глаз и ушей. Вот и получается, что особистам секретные осведомители просто необходимы. А как их вербовать? Добровольно хрен кто пойдет. Значит, надо подлавливать людей, когда им чего-нибудь сильно надо, и в обмен на услуги… на защиту, например, подсовывать им документик: «Я обязуюсь предоставлять сведения…» — и так далее. Поняли теперь?

— По… поняли… — за всех ответил обалдевший от такого поворота Шапкин.

— Так что — когда Гуманоид ваш вернется из своего наряда, поосторожнее с ним, — добил Гусь. — Мало ли… А если честно, с такими, как он, вообще общаться не надо. Во-первых, западло. А во-вторых, из соображений, так сказать, личной безопасности. Все понятно? Вопросы есть? Ну, если нет, значит: кру-угом! Сдриснули, короче, все отсюда по-быстрому!

Группка новобранцев пришла в движение и, приглушенно гудя, направилась к выходу, от которого своевременно посторонился Мазур. Посторонился-то он посторонился, но, высмотрев Сомика в веренице тянущихся мимо себя, схватил его за плечо:

— А вас я попрошу остаться…

— Зачем? — выдохнул Женя, беспомощно шаря взглядом по отворачиваемым от него лицам парней своего призыва. — Чего вам еще надо?

— Стоять, сказал…

Когда все новобранцы, кроме Сомика, покинули курилку, Мазур плотно закрыл дверь. И оттолкнул от себя Женю к Сане Гусю. Тот ловко поймал его на короткий удар снизу поддых. Сомик согнулся пополам, и тогда Гусь, держа его за шиворот, с оттяжкой влупил несколько ударов по почкам. И отпустил. Мелко перебирая ногами, ничего не соображая от резкой боли внизу спины, Сомик попытался убежать… сам не зная и не видя, куда. Мазур поставил ему подножку, и Женя упал.

Женю Сомика били первый раз в жизни. И самым страшным показалась ему не боль от ударов, а собственная тошнотворная беззащитность перед чужой злой волей. Корчась на полу, он не смел не то что подняться, даже открыть зажмуренные глаза, с ужасом ожидая продолжения избиения.

Гусь присел над ним на корточках.

— Ну что, вошь саратовская? Не хотел, как все, пахать за дедушек? Значит, будем в три раза больше тебя напрягать.

— А то землячество здесь свое устанавливать решили! — присовокупил Мазур.

— Я же… ничего… — пропыхтел Сомик, не разжмуриваясь. — Не надо больше!

— Накосячил, так отвечай! И эти свои сказки, про то как «я в туалет выбежал, он сам меня увидел…» — другим можешь рассказывать. Нам не надо. Мы умные.

Гусь распрямился и ударил Женю ногой в живот.

— Снова доносить побежишь? — спросил он.

— Нет! Нет!.. — истово зашептал Сомик.

Саня ухмыльнулся. Сознание собственной власти переполняло его сейчас как никогда. И тут кое-что еще пришло ему в голову. И он даже не колебался.

— Вставай! — приказал он, еще раз пихнув Сомика. — Поднимай его! — сказал, повернувшись к Мазуру. — Давай его вон туда… к окну.

Вдвоем они подняли и перетащили Женю к единственному окну курилки, замазанному белой краской, посадили на отопительную батарею. Сомик не сопротивлялся; щурясь, точно у него болели глаза, он затравленно смотрел на своих мучителей — и слезы текли из его глаз, текли сами собой — Женя вроде бы и не замечал, что плачет. Гусь воровато оглянулся на дверь. Потом достал свой телефон и отдал его Мазуру:

— Когда дам сигнал, будешь снимать, понял? Рожу его снимай, больше ничего в кадр не бери. И не говори ничего, когда съемка пойдет, понял? Чтоб голоса твоего не слышно было.

— А чего это? — прищурился детина. — Зачем?

— Затем. Хочешь, чтобы он опять накапал шакалам?

— Не.

— Ну так заткнись и делай, что говорят…

Одной рукой взяв Сомика за подбородок, другую запустил под бушлат и принялся расстегивать штаны.

— Братан, ты чего?! — угадал, наконец, Мазур идею товарища. — Попалимся — кабздец будет! Ты чего?! Такое дело…

«Правда, что-то меня малеха занесло. Глазов, если узнает… как бы до греха не дошло», — вдруг подумал рядовой Саня Гусев, а вслух сказал, успокаивая и себя и собеседника:

— Не бзди раньше времени. Как попалимся-то? Этот лошара, что ли, сдаст? Чтоб все на него, красивого, полюбоваться могли? Такие вещи не пропаливаются, братан…

Мазур заткнулся, поднял телефон. Сомик, до которого тоже дошло, что происходит что-то уж совсем жуткое, неназываемое, вдруг задергался, попытался встать… Мазур успокоил его чувствительным тычком колена под ребра.

— Не дрыгайся, хуже будет! — дополнительно пообещал он.

И Сомик застыл в тупой оторопи, замороженный иррациональным страхом перед этим «хуже».

Гусь расстегнул штаны, шепнул Мазуру:

— Снимай! — и сунул то, что достал из своих штанов, Жене в заплаканное лицо. Сомик стиснул зубы и замычал, отворачиваясь.

Гусь свободной рукой влепил ему затрещину, потом другую. Сомик мотал головой, мыча закрытым ртом. Попозировав еще немного, Саня подмигнул Мазуру. Тот выключил камеру на телефоне и неуверенно гоготнул:

— Завафлили пацана!

— Опустили, не зафавлили, — деловито поправил его рядовой Гусев, застегиваясь. — Не путай понятия… Дай сюда мобилу.

Положив телефон в карман, Саня толкнул ногой обмякшего на батарее Сомика:

— Как самочувствие? Теперь попробуй только вякни что — я сразу этот клипешник по рукам пущу. А там, глядишь, он и в Интернете появится. Ославишься на весь мир, сучонок…

Женя молчал, то ли не веря, что все кончилось, то ли не до конца осознав, что с ним произошло. Его мелко потряхивало.

— Пошли, братан, — хлопнул Гусь по плечу Мазура. — Все, один готов… А не хрена было залупаться…

* * *

Игорь Двуха в каптерку зашел сам, своими ногами. А как ему было не зайти, если преградивший ему в казарменном коридоре дорогу младший сержант Кинжагалиев проговорил, заранее уже презрительно щурясь:

— Разговор есть. Пошли побазарим. Если не боишься, конечно.

Двуха пожал плечами, пробормотал:

— Кого бояться-то, тебя, что ли?.. — и пошел следом за сержантом.

У дверей каптерки Кинжагалиев остановился, пропуская Двуху первым. В каптерке Игоря ждали двое: младший сержант Бурыба, развалившийся на крытом старыми бушлатами топчане, и еще один парень, стоявший рядом — из той троицы, что ассистировала Гусю и Мазуру прошлой ночью. Парня этого называли Кисой, должно быть, из-за того, что толстые губы его вечно были растянуты в полуулыбку-полуухмылку, в которой проглядывало что-то кошачье. Настоящее же его имя было Серега.

В каптерке плавала пропитанная пылью полутьма, топчан не был виден с порога — он располагался в укромной нише между двумя металлическими стеллажами, на полках которых плотными стопками лежали комплекты обмундирования. Двуха, войдя и не приметив никого, довольно смело прошел несколько шагов и остановился только тогда, когда за ним хлопнула, закрывшись, дверь. Младший сержант Кинжагалиев запер ее на два оборота ключа. После этого Бурыба и Серега явили себя новобранцу.

Нельзя сказать, чтобы Игорь очень испугался. По опыту своей прошлой, богатой драками и разборками жизни он знал: сразу бить не будут. Да и будут ли вообще бить — еще вопрос. Предъявить парням ему, по сути, нечего. На этот счет у Двухи были примерно следующие соображения:

«Ну, поставил себя сразу перед местными не лохом, а пацаном, который ни перед кем гнуться не собирается. Ночью за это спросили — ответил, заднюю не включил. А что ремень схватил, так их же больше было. И ремень-то не с себя снял, а у нападавшего отобрал. Что, спрашивается, им мне предъявлять? Нечего!»

— Привет, — лениво проговорил Бурыба.

— Здорово, парни, — откликнулся Двуха спокойно и даже несколько развязно, тем самым стремясь показать, что текущей ситуацией нисколько не напуган, потому что правила этой игры ему прекрасно известны. Правда, на всякий случай, он отступил чуть в сторону, прислонившись спиной к стеллажу, чтобы держать в поле зрения и Бурыбу с Кисой, и находящегося позади Кинжагалиева. — Зачем звали, о чем базар?

— А пацан-то нормальный, — с сочувствием в голосе проговорил Кинжагалиев, — реально, самый нормальный из этих четверых.

— Да я это сразу понял, — подтвердил и Бурыба. — Пацан нормальный, только скорешился не с теми, с кем надо.

— Ну, а куда ему деваться-то было? — подал голос и Киса. — Земляки, святое дело…

— Земляки тоже разные бывают, — качнул головой сержант Бурыба. — Их же не выбирают.

— Короче, — перешел от обмена мнениями к делу Кинжагалиев. — Игорян тебя зовут, да? Меня — Ермен.

— Приятно, — сказал Двуха, хотя приятно ему вовсе не было. Наоборот, он насторожился. Спрашивая его имя и называясь сам, младший сержант не протянул ему руку, следовательно, в мирном исходе дела уверен не был. Хотя, с другой стороны, Кинжагалиев дал понять, что беспредела тоже не предвидится. Здесь тоже чтут старинное правило: «пожавши руку — не бьют».

— Ты кто по жизни? — спросил Киса.

Двуха долго не думал:

— Босяк.

— Поясни.

— Чего пояснять? Живу по понятиям. На районе меня знают. Имею авторитет.

— Во, — сделал акцент на последней фразе Бурыба. — Авторитет, значит, имеешь. Авторитет — штука такая, сам собой не появляется, правильно? Его заработать надо. За слова свои отвечать, за поступки отвечать, косяков не допускать, правильно?

— Правильно, — согласился Игорь.

— Ты, Игорян, на пацанов наших, которые тебя ночью прессануть пытались, не обижайся, — произнес Кинжагалиев. — Ты пойми: мы тебя не знаем, ты нас не знаешь. Ты в новый коллектив попал, здесь твои былые заслуги ничего не стоят. Здесь авторитета у тебя нет. Понимаешь?

— Понимаю, — снова согласился Двуха, но уже с меньшей охотой.

— А если понимаешь, смотри дальше: мы служим уже седьмой месяц, друг промежду друга уже давно разобрались, кто есть кто. А ты что делаешь? Безо всякой оглядки на авторитет прешь напролом. Прикинь такую ситуацию: на район к вам заезжает паренек, чужой, незнакомый, заходит в… Где вы обычно зависаете?

— В «Бегемоте», — с легким вздохом припомнил Игорь. — Барчик такой нормальный. Там хозяином наш местный пацан, ну… взрослый, конечно…

— Вот и прикинь. Заходит паренек в «Бегемот» этот самый, пинком стулья с дороги опрокидывает, бармену плюху по морде за то, что пиво теплое… ноги на стол и сидит себе… в сторону столика, за которым ты с пацанами отдыхаешь, поплевывает. К нему подходят сначала… Кто там у вас основной?

— Кирюха Маленький, Саша Чпок… — пробормотал Двуха, кажется, уже понимая, к чему ведет свою речь младший сержант.

— Подходят Кирюха с Сашей и говорят: «Откуда это, мы интересуемся, ты такой взялся, родной»? А он в ответ: «С такого-то района…» А они: «И это тебе право дает здесь краковяк устраивать»? А паренек глаза по пять копеек делает и говорит: «А с чего шухер-то? У нас на районе так принято, все так себя ведут, такие у нас правила. А на ваши порядки мне глубоко похрену…» И что, ты думаешь, Кирюха с Сашей ему ответят на это? А?

— Да понял я тебя, — хмуро проговорил Двуха. — Понял, чего тут…

— Нет, ты скажи, что ответят?

— Ничего не ответят. Ноги выдернут и в жопу вставят другими концами. Только ты меня с этим чувачком придуманным не равняй. По-твоему получается, я такой же отмороженный, что ли? Я…

— Да погоди, — усмехнулся Кинжагалиев. — Я, конечно, малость преувеличил, но суть-то от этого не меняется. Здесь не гражданка, Игорян, здесь… посложнее жизнь. И, значит, правила поведения построже. Они, эти правила, годами складывались. Для чего? Чтобы тех, кто пока не шарит, от косяков уберечь. Чтобы этим парням потом служить полегче было. Мне, тебе, им вон… Всем. Сам знаешь, когда живешь по понятиям, всегда все проще и понятней. А когда на правила болт кладется, начинается беспредел и грызня. А ты со своими дружками именно болт положил. Явились сынки и начали свои порядки, сука, устанавливать! А если остальные духи то же самое начнут? Если каждый будет по-своему воротить? Вы же не сечете в армейке пока что ничего! Вам не гавкать и огрызаться надо, а учиться! У нас, у старых. Для вашей же пользы все это делается! Понял?

Игорь молчал, лихорадочно соображая, как выстроить линию защиты, чтобы опровергнуть совершенно справедливые — как он для себя понимал — доводы младшего сержанта.

— Дальняк драить им не пожелалось! — уже не доброжелательно, а с ощутимой злинкой высказался Киса. — А ты что хотел, год отслужить и ни разу швабру в руки не взять? Тебя же завтра-послезавтра по-любому на хозяйственные работы определят, а ты и понятия не имеешь, как здесь пахать принято. Это тебе не у мамки пыль с этажерок смахивать… Гусь для чего тебя с земляками напряг? Для своего удовольствия, что ли? Запомни: чем быстрее ты в армейскую жизнь втянешься, тем для тебя же и лучше. Да, поначалу хреново. Так и везде сперва тяжело, в любом деле… И я, и мы все — тоже по духанке пахали за троих и не считали, что это, мол, западло. А ты, выходит, выше всех нас себя ставишь?

— Ну, хватит! — прервал словоизлияния Сереги Кисы младший сержант Бурыба. — Чего, в натуре, прения развели, как в Думе? Игорян вроде не дурак, он уже въехал во все. Да, Игорян? Ты ж не дурак?

— Ну… да, — сказал Двуха. — Не дурак, в смысле…

— Вот и я о том же. Теперь суть: мы свой авторитет заслужили, а ты, тем, что его не признаешь, нас опустил. При всех опустил. Не в уровень себя повел. Что делали бы твои… Маленький и Чпок, если б их опустить при всех попытались? А?

Тут уже Игорю все стало окончательно ясно: оправдываться было бессмысленно. Тем не менее, он попытался:

— Да не… — забормотал Двуха. — Это все… справедливо… Только Гусь ваш… Он бы сразу все объяснил, мы бы тогда…

— Каждому лично объяснять — объяснялка сломается, — высказался Кинжагалиев.

— Считаешь, ты прав? — встрял и Киса.

— Не… Неправ я.

— Короче, братан, — вздохнул Бурыба, — не обессудь. Мы тебя поправить должны за твой косяк. Это уж… Мы, может, и сами не хотим, но надо. В другой части тебя за такое бы с дерьмом смешали, каждый день огребал бы и летал по расположению, как сраный веник, потом опять огребал и опять летал.

— А кое-где и опустили бы, — заметил Киса.

— А что? — пожал плечами младший сержант Кинжагалиев. — Легко. И не по беспределу, а заслуженно. Скажи спасибо, что у нас здесь порядки другие.

— На первый раз сильно метелить не будем, — деловито проговорил Киса. — И не при всех, а тут… в уголочке. Но, если ты и после этого не угомонишься… Смотри. Тогда пощады не будет.

— Да угомонится он, — заверил Бурыба. — Пацан вроде с соображением. Ну, чего, Игорян? Мы друг друга поняли? Возражений нет?

— Нет… — прошептал Двуха.

Возражения у него, конечно, были. Но как поспоришь со всем только что изложенным? Против «понятий» не пойдешь, только на «понятиях» и строится жизнь, как дом на фундаменте — это Игорь Двуха знал давно и твердо.

— На старт, внимание, марш! — усмехнулся Бурыба.

Он шагнул к Двухе. Тот инстинктивно отпрянул, качнув стеллаж, вскинул кулаки к лицу, чуть согнулся, защищая локтями живот…

— Руки опусти! — строго прикрикнул Кинжагалиев. — По швам! Смирно!

Игорь повиновался. Бурыба тотчас врезал ему поддых, а когда Двуха согнулся, добавил ребром ладони сверху по шее. Игорь упал на колени. Младший сержант Кинжагалиев тут же уложил его на пол могучим ударом кулака по затылку. Немедленно подскочил и Киса, заработал ногами… Несколько минут в тесной каптерке были слышны только сопение и тяжкие, глухие удары — будто отбивали деревянным молотком толстый кусок мяса. Наконец, особо сильный пинок вышиб из Двухи короткий надрывный стон.

— Хорош! — остановил экзекуцию Кинжагалиев. — Встать!

С некоторым трудом Двуха поднялся на ноги. Качнулся, побледнев, но Бурыба поддержал его.

— Свободен, — ухмыльнулся Киса.

Кинжагалиев отпер дверь. Пошатываясь, Игорь выбрался из каптерки. Трое, не закрывая дверь, наблюдали за ним. Пройдя пару шагов, Игорь остановился, привалился к стене, закашлялся. Его вырвало.

— Во! — обрадовался Киса. — Первое задание! Посмотрим, как усвоил урок. Рядовой Анохин! Слушай мою команду: рожаешь ведро, тряпку и убираешь все это дело. Как понял?

— Слушаюсь… — тихо хрипнул Двуха.

— Да не менжуйся ты! — хлопнул его по плечу Кинжагалиев. — Нормальный ты парень, я ж говорю. Как закончишь, покурим с тобой, за жизнь побазарим…

* * *

К Командору гость нагрянул только к вечеру. Старший лейтенант Бородин, войдя в палату, огляделся и присел к Командору на койку. Тот, некрепко спавший, от движения кровати проснулся.

— Как здоровье, боец? — осведомился Бородуля.

— Нормально, товарищ старший лейтенант, — ответил рядовой Каверин настороженно.

У лейтенанта Бородина постоянно было такое выражение лица, точно он вот-вот захихикает. В части он имел репутацию человека тихого, себе на уме, на которого полагаться не стоит, но с другой стороны и опасаться его не нужно; командование его замечало редко и, следовательно, по службе почти не напрягало. С большей частью личного состава у Бородули давно установились отношения нейтралитета. Лейтенант не создавал им проблемы, и солдаты старались отвечать ему тем же. Впрочем, некоторых, по его мнению достойных, Бородин выделял особо. И отношения с такими достойными у него были другие, товарно-денежные. А что? С одной стороны жизнь у солдатиков-срочников в части скучная, с другой — зарплата у лейтенантов маленькая… В части № 62229 отлично было известно, что старший лейтенант Бородулин в рядах вооруженных сил надолго не задержится: дослужит первый контракт после военного вуза (куда его по какой-то неведомой причине занесло), отдаст тем самым долг Отечеству, предоставившему ему возможность бесплатного обучения, — и до свидания. Служил Бородуля, что называется, для галочки. Зато на гражданке ушлый старлей уже отыскал себе неплохое местечко: устроился системным администратором в правительство города, на каковой должности и трудился; пока, правда, на половину ставки.

— Я слышал, Глазов к тебе уже забегал? — проговорил Бородуля. — И как? О чем говорили-то?

— Да так… — неохотно сказал Командор. — О том, о сем…

— Обещал во всем разобраться, наверное? — предположил лейтенант. — И уговаривал никуда не сообщать?

— Типа того, — помедлив, ответил рядовой Каверин. — А вам-то что?

— Ну, ты не хами, рядовой, не хами! — чуть сдвинул белесые брови Бородулин, изобразив строгость на худощавом бледном лице. — Тебе еще служить тут и служить, а мне проблемы во взводе не нужны. А у тебя, я вижу, проблемы создавать очень хорошо получается.

— Это я проблемы создаю? — приподнялся на койке Командор. — Это, может быть, я все начал? Если у вас дедовщина буйным цветом цветет, я виноват?!

— Не хами, говорю! — уже прикрикнул Бородуля. — Замолчи и послушай. Ко мне тут парни подходили… пояснили, в чем причина конфликта вашего. Они, конечно, жестковато с тобой обошлись, но и ты их пойми… Реальная армия — она не совсем такая, как ее по телевизору и в газетах хотят представить. Есть определенная система, на которой все держится. Будешь из системы этой выбиваться — дорого тебе это обойдется… — проговорив это, лейтенант как-то особенно остро взглянул на рядового. — А вольешься в систему, она тебе через неделю уже не дикой покажется, а вполне нормальной и естественной. Пойми, люди всегда стремятся сделать свою жизнь полегче и поудобнее — в этом, кстати, и заключается суть прогресса. Но служба-то все равно штука тяжелая, и, как ни крути, такой она и останется, хочешь ты этого или нет. Так и получается, что некоторые служащие большую часть тягот на другие плечи перекладывают, жизнь себе тем самым облегчая. Только штука в том, что те, кто полгода пашут за себя и за дедушек, в свое время тоже дедушками станут. И отдохнут. Разве не справедливо?

— Зачем вы мне все это рассказываете? — спросил Командор, подозрительно глядя на Бородулю.

— Затем, что ребята на тебя зло затаили, как я понял, — сообщил старший лейтенант. — Ну, сам понимаешь, почему… О том, кто твой отец, уже вся часть знает. И о том, что ты штабным на лапу дал, чтоб земляков своих при себе держать, тоже всем известно… А парни здесь из семей попроще. Из тех семей, где высокопоставленных чиновников, а в особенности, отпрысков их, у которых с рождения есть все, чего другим и не снилось… не очень любят. Ты думаешь, удержатся они от желания на тебе отыграться? Один раз у них уже получилось, теперь… — лейтенант покрутил узкой головкой, — теперь только держись. Раз подставился, есть большая опасность мальчиком для битья остаться…

— А вот майор говорил… — начал было Командор, но Бородин перебил его:

— Да знаю я, что Глазов тебе говорил, — отмахнулся лейтенант. — У него обязанность такая — преступность в рядах вооруженных сил предупреждать. Я тебе о другом толкую: парни могут не сдержаться. Просто не сдержаться, улавливаешь? Психология, понимаешь, классовая ненависть. Глазов за тобой хвостиком ходить не будет круглые сутки. И я тоже. У меня, знаешь ли, зарплата не такая, чтобы я свое личное время стал тратить…

— А-а-а… — догадался, наконец, Командор. — Понятно… Так с этого бы и начали, товарищ лейтенант.

— Молодец, рядовой, — похвалил его Бородулин. — Догадливый…

Дальше все было просто. Рядовой Александр Вениаминович Каверин к явлению типа «хорошая оплата гарантирует особое отношение» привык давно, так что диалог продолжился уже в чисто деловом направлении…

Покинув санчасть, Бородулин вернулся в казарму и вызвал к себе рядового Гусева.

— Третью часть получишь, — объявил лейтенант Гусю, — попозже. Когда мажорику бабки на карточку переведут. И чтоб больше, смотри у меня, Каверина никто пальцем не трогал.

— А если борзеть будет? — поинтересовался очень довольный новостью о предстоящей прибыли Саня. — Меня ж пацаны не поймут. А со всеми делиться — тоже не вариант.

— Не будет он борзеть, — сказал Бородуля. — Воспитательная работа проведена. Да и парень он неглупый. Взрослый. Все, свободен… Да! И еще… Вы его, конечно, и дальше крутить будете…

— Да не, товарищ лейтенант, вы что?!.

— Будете, а то я не знаю. Так вот — сами не борзейте. А то папашка у него все-таки поинтересуется: куда это в таких количествах бабло с карты уплывает.

— Понял, — серьезно ответил Гусев.

— Еще, кстати. Он телефон свой попросил вернуть, чтоб, значит, нескучно было служить…

— Ага.

— Так вот, телефон у него, я посмотрел, недешевенький. Это мягко говоря. На две зарплаты моих потянет, еще и с премией. Не вздумайте его… того самого. Понял?

— Понял, — повторил Гусь.

Возвращаясь в казарму, он остановился покурить на крыльце. С удовольствием затягиваясь, Саня усмехнулся: «Готово дело. Обломали хлопцев. Была банда — и нет банды…»

## Часть вторая

### Глава 1

Баня была окружена высоким забором с мощными металлическими воротами. Чтобы пройти или проехать на ее территорию, нужно было миновать самый настоящий контрольно-пропускной пункт, для которого у ворот была выстроена стандартная будка (называемая в просторечьи «конура»), с подведенной туда связью, кнопкой автоматического открывания ворот и всем прочим, что полагается КПП. Баня называлась офицерской, из названия явственно следовало, что личному составу сюда путь закрыт. Срочников водили в баню общественную, находившуюся на территории рабочего поселка на окраине города. Путь к общественной бане пролегал по обочине трассы и занимал около полутора часов.

— Прибыл, значит? — критически осмотрев Олега с ног до головы, с неудовольствием проговорил завбаней сержант-контрактник Роман Неумоев. — На двое суток, значит? Да на хрена ты мне нужен тут целых двое суток… Зачем на двое суток-то? Они что там, попутали, что ли? Ладно, разберемся… Дрова колоть умеешь?

— Так точно, — ответил Трегрей.

— Из деревни, что ли? — прищурился Неумоев.

— Никак нет.

— Городской. Я и смотрю — не похож на деревенского. Ну, пошли…

Они прошли через весь двор, мимо похожего на сказочную избушку бревенчатого строения самой бани, у стены которой притулилась крытая брезентом поленница высотой в половину человеческого роста, к сваленной в самом дальнем углу груде чурбаков.

— Где поленница, видал? — спросил Неумоев и, получив утвердительный ответ, сообщил:

— А вот тебе и чурбаки. Вон колун, у забора, — он кивнул в сторону. — Действуй. Двое суток — так двое суток. Как раз на два дня тебе хватит, если не расслабляться. Вопросы есть?

— Когда приступать? — осведомился Олег.

— Да прямо сейчас. Точно с колуном обращаться умеешь? Смотри только, ногу себе не отруби… Ты чего такой серьезный, а? — вдруг усмехнулся Роман. — Прямо робот-андроид…

Сказав это, сержант Неумоев удалился, не ожидая никакой реакции на свои слова. Хлопнул толстой дверью, изнутри обитой для дополнительной термоизоляции козьей шкурой, сел к ноутбуку, запустил очередную стрелялку и тут же напрочь забыл о существовании только что прибывшего в его распоряжение рядового Иванова.

* * *

Эта работа была — одно удовольствие. Тяжелая сталь колуна с сочным яблочным треском раскалывала чурбаки; сыроватый осенний воздух освежал лицо и шею Олега. И дышать этим воздухом было так же приятно, как пить в жару холодную чистую воду. Без труда уяснив нехитрый алгоритм действий, Трегрей дальше работал автоматически, не имея нужды задумываться над тем, что делает. Голова его была занята другим.

Итак, этап первый, исследование ситуации, завершен. Пока что Трегрей получил возможность оценить обстановку на двух нижайших ступенях воинской иерархии: среди личного рядового состава и младшего офицерского. Но увиденное давало повод предполагать, что на более высоких ступенях дело обстоит точно так же. В армии главенствовала та же система, что и везде: система беззакония, бесправности слабых и вседозволенности сильных, система показухи и культа личной выгоды, в теле этого государства исполнявшая роль скелета.

Второй этап, выявление единомышленников и особо опасных противников, начат. Олег открыто заявил о своей позиции. То, что реакцией на это стал прикрывающий недоумение хохот, причем, как со стороны тех, кто намеревался извлекать выгоду из традиционного положения дел, так и со стороны тех, кому была уготована участь жертвенных агнцев, Олега нисколько не удивило. Ничего другого он и не ждал. Слова здесь бессильны. Обещаниям здесь мало кто верит. Власть имущие давным-давно приучили обитателей этого мира к тому, что чем значительнее и громче обещания, тем они менее правдоподобны. Чтобы тебе поверили, ты должен на деле доказать готовность осуществить свои намерения. Ибо практика есть безоговорочная мера истины. То, что сложившаяся ситуация, кардинальное изменение которой и являлось целью Трегрея, никоим образом не устраивает большинство солдат и, возможно, некоторых офицеров, несомненно. Другое дело, что никто из недовольных и не подумает открыто разделять позицию Олега до тех пор, пока им не станет ясно, что систему возможно изменить. Следовательно, по возвращении в расположение, необходимо приступать к активным действиям. А именно: обезопасить потенциальных соратников от давления со стороны тех, кому существование традиционного порядка выгодно — старослужащих. И удар, сокрушительный и окончательный, нужно нанести по наиболее сильному и авторитетному из дедов.

Таковым являлся, безусловно, Мансур Разоев. И дело здесь было вовсе не в физической его силе и готовности эту силу при любом удобном случае применить. Мансур, как ясно осознавал Олег, попросту ощущал за собою право быть выше прочих. И ощущение это, судя по всему, проистекало из того, что Разоев не сомневался: попади он в беду, за него обязательно заступятся, не оставят разбираться в проблеме в одиночку. Великая вещь — понимание того, что ты нужен и важен своим. И какими, вероятно, ничтожными и слабыми должны казаться Разоеву окружающие его солдаты и офицеры, с материнским молоком впитавшие популярные местные формулировки, вроде «своя рубаха ближе к телу», или «тебя не трогают, не дергайся», или множества подобных!.. Они друг другу не свои, не свои собственной стране, и поэтому держать ответ даже сами за себя часто не в состоянии…

Олегу было ясно, что первое столкновение с рядовым Разоевым ничего не решило. Совершенно однозначно надобен физический контакт. Грубую силу должна сломить такая же грубая сила.

А когда система давления и контроля старослужащих над новобранцами рухнет, перед сержантами встанет трудноразрешимая задача управлять личным рядовым составом уставными методами. Вот тогда нужно будет переключиться на младших офицеров. Заставить их вспомнить о своих прямых обязанностях по воспитанию и обучению солдат.

Однако кое-что Трегрея настораживало. Мгновенная отправка на хозработы за пределы воинской части в то самое время, когда с остальными участниками ночного происшествия начато разбирательство — что это? Случайность, как следствие обыденной бестолковой неразберихи? Попытка избавиться от неудобного человека, чтобы быстренько уладить дело? Или… нечто иное? Ведь его, одного из основных участников инцидента, обязательно должны были вызвать в соответствующий кабинет, хотя бы для выяснения обстоятельств. Странно…

* * *

…Опомнился сержант Неумоев через несколько часов. Протер воспаленные, точно распухшие, ощущаемые горячими каштанами под веками глаза, с треском потянулся, поболтал в воздухе онемевшими пальцами — и вспомнил об оставленном во дворе рядовом.

— Екарный бабай… — пробормотал Рома, которому мгновенно пришло в голову, что этот… как его?.. Иванов ни разу за все время его не побеспокоил хотя бы требованием пожрать. — Чего он там, забился куда-нибудь и дрыхнет?

Подстегиваемый стремлением отчехвостить ленивого рядового, он выскочил наружу. И остановился, изумленно вытаращив красные глаза.

Куча чурбаков в углу двора убавилась более чем наполовину. Видно, зря Роман заподозрил рядового Иванова в лености.

Парень, нагрузив на себя добрую дюжину поленьев, шагал к бане. Сержант Неумоев посторонился, пропуская его. И разворачиваясь, увидел, что поленница у стены стала вдвое выше и втрое шире. Брезент, аккуратно свернутый, лежал на земле. Освободившись от ноши, рядовой двинулся в обратный путь. Приближаясь к сержанту, он выполнил воинское приветствие и проговорил:

— Разрешите обратиться?

— Э-э… — разрешил Неумоев.

— Надобен еще кусок брезента. Этот чересчур мал.

— Ну-у… — закивал сержант, давая понять, что принял это замечание к рассмотрению.

Вернувшись на место работы, рядовой тут же поднял очередной чурбак, водрузил его на плаху и, подхватив колун, ловко расколол чурбак надвое, причем так, что одна половина отлетела, а вторая осталась стоять на плахе. Еще один быстрый удар — и на плахе осталась четверть чурбака. Парень тюкнул колуном снова, на этот раз совсем не прилагая усилий, только направив лезвие колуна, влекомого вниз силой тяжести, — и с легким треском кувыркнулись по обе стороны от плахи два одинаковых полешка.

Сержант Неумоев свистнул.

— Завязывай! — крикнул он обернувшемуся рядовому. — Перекурим! Иди-ка сюда, стахановец…

Вонзив колун в плаху, парень подошел к Роме.

— Тебя как звать-то? — спросил сержант, уважительно протягивая рядовому сигарету.

— Гуманоид, — ответил тот.

— Чего?

Тот повторил.

— Ну, это понятно, — догадался Неумоев, — это погоняло. А настоящее-то имя какое? Которое по паспорту?

— Василий, — сказал рядовой. — Но предпочтительнее, чтобы именовали Гуманоидом.

Неумоев хмыкнул, во все натруженные глаза глядя на странного парня. На памяти Ромы было немало случаев, когда кто-нибудь охотнее откликался на прозвище, чем на имя. Но так и прозвища те были Кувалда, Сильвестр, Князь… или что-то в этом роде. А Гуманоид?.. Хотя служил с Неумоевым один паренек из далекой сибирской деревни, окрещенный родителями Феофилактием. Уж как над ним издевались, ломая себе языки и мозги, стараясь исковеркать диковинное имечко попричудливее… Тот Феофилактий до слез рад был, когда за ним закрепилось, наконец, прозвище Фифа… А этому чудику имя Василий, стало быть, по каким-то причинам не нравится. Ну и бес с ним. Гуманоид так Гуманоид… Да пусть хоть Параллелепипед. Зато как пашет-то, любо-дорого посмотреть!

— Бери курево-то, пока дают! — ткнул он под нос этому Гуманоиду сигарету.

— Благодарствую, — ответил тот. — Я не курю.

«Благодарствую»! Рома покрутил головой, попытавшись невольно повторить это громоздкое слово про себя — и не сумев. Действительно, Гуманоид…

За едой сержант Неумоев продолжал трепаться. Видно, давно уже у него не было собеседника.

— Раньше, еще до меня, — говорил он, шумно отхлебывая чай из чашки, — тут не только офицерская баня была. Тут Сам Самыч еще станцию техобслуживания организовал во дворе. Видал, там яма смотровая? Бабки он тогда с этой станции имел реальные. А что? Набрал из личного состава пацанов, которые более-менее соображают в автомобилях, они и ковырялись. Пацанам работа не пыльная, от занятий и строевой свободны, да еще и деньгу заколотить можно — все, что сверх оплаты клиенты давали, им в карман шло. А основной бабос Сам Самычу. И все довольны. Но в конце концов дело это похерилось. Пацаны-то, которые здесь работали, на дембель один за другим уходили, и на гражданке языками трепали, как им козырно жилось. Баек таких миллионы гуляют, но тут не свезло: какой-то журналюга решил на нашей СТО карьеру сделать. Приехал с понтом чиниться, а у самого скрытая камера… Правда, ничего у него не вышло, его в городе еще менты тормознули, смотрят — номера столичные, корочки он им сам сунул журналистские, когда они его крутить начали… Они и чухнули. И Сам Самычу отзвонились — у того все схвачено, весь Пантыков его знает. Ну, комполка по-быстрому и свернул лавочку. Журналюга приезжает — и огребает шиш с маслом. А потом в гостинице еще и кое-чего другого огреб. Чтоб нос свой не совал, куда не следует. Правда, потом он, обиженный, бумаги всякие строчить начал куда только можно, так что СТО Сам Самыч так и не разворачивал больше… А сейчас редко кто приезжает, из своих только. Я подкалымливаю немножко. Я ж автослесарь по образованию, технарь кончал…

Он допил чай и подмигнул собеседнику.

— Ладно, — сказал он. — Часок можешь покемарить наверху, а потом валяй опять на дрова. Раз уж ты такой сознательный. Твоими темпами ты к темноте управишься… А завтра… — он скользнул взглядом по маняще поблескивающему от света лампы монитору ноутбука, — еще тебе работку подыщем…

* * *

На следующий день Олегу выпало отскребать металлические части банной печи от копоти. Видно, сержант Роман Неумоев пришел к решению использовать трудолюбие своего подопечного на полную катушку.

— Чтоб блестело все, как у кота яйца! — обозначил он идеальный вариант результата предстоящей деятельности. — Песочком, водичкой, щеточкой, тряпочкой… Ничего «рожать» не надо, я тебе все дам. Начали!

Сам сержант сразу после этого краткого инструктажа резво ускакал к себе в каморку, откуда тотчас же загремели выстрелы, забабахали взрывы и понеслись истошные предсмертные вопли нещадно уничтожаемых виртуальных неприятелей.

Впрочем, игрушечной войнушкой Рома тешил себя недолго. Звонок на мобильный сорвал его с места и погнал к КПП. Вскоре Олег, старательно оттирающий печную заслонку, услышал скрежет открывающихся автоматических ворот и тарахтенье двигателя въезжающего на территорию бани автомобиля. А еще через несколько минут в зал заглянул сержант Неумоев.

— Гуманоид! — возбужденно окликнул Олега сержант. — Ну-ка, бросай щетку и ком цу мир! Дело есть! — проговорив это все, Рома скрылся так же быстро, как и появился.

Выйдя во двор, Олег увидел уже установленную над смотровой ямой «четырнадцатую», забрызганную грязью до такой степени, что определить цвет машины возможным не представлялось. А у «четырнадцатой» стояла, чуть ежась от сырого холода, девушка лет девятнадцати-двадцати, невысокая, в короткой серой курточке и простеньких джинсах; пепельно-русые волосы ее были заплетены в тугую косу, перекинутую на грудь. Неумоев, подняв крышку капота «четырнадцатой», глубокомысленно вглядывался в металлические внутренности автомобиля.

— Так, слушаем меня внимательно, боец! — обратился он к Олегу, как только тот подошел к смотровой яме. — Давай-ка, хватай ведро и тряпку и в темпе вальса отмывай мне машину! В темпе вальса, понял?

Все это Рома проговорил тоном нарочито развязным, явно рисуясь перед хозяйкой автомобиля.

— Сейчас твою ласточку искупают, — заговорил он с девушкой уже совсем другим голосом, в котором странным образом мешались нотки покровительственные и вкрадчиво-подобострастные, — искупают, а потом я ее… лечить начну. Думаю, завтра к обеду закончу. Как?

— Хорошо бы, — коротко и негромко ответила девушка и улыбнулась.

Олега вдруг невольно потянуло еще раз посмотреть на нее. И он посмотрел.

— Боец, не отвлекаемся! — моментально заметил его движение сержант Неумоев. — Задача ясна?

— Так точно, — сказал Трегрей.

— Вперед — за рабочим инструментом! Чего стоим? Я же тебе сказал: в темпе вальса! Раз-два, раз-два…

— Слушаюсь, — сказал Олег. — Разрешите обратиться?

— Разрешаю, — важно проговорил Рома. — Обращайся. Что конкретно тебе непонятно?

— Осмелюсь заметить, — сказал Олег, — что вальс характеризуется трехдольным размером. Посему верный ритм будет: раз-два-три, раз-два-три…

Неумоев крякнул. Девушка рассмеялась, опустив голову и прикрыв рот ладонью.

— Направо кру-угом! — рявкнул сержант. — Сильно умный, да? Выполнишь задачу — доложишь. Ясно, боец?

— Так точно! — отчеканил Олег и, круто развернувшись, направился обратно к бане.

У самой двери ему снова захотелось обернуться, посмотреть на девушку. Сержант Неумоев провожал ее до ворот. Олегу был слышен их разговор:

— Как же ты до города доберешься? Давай, я такси вызову?

— Здесь же автобусы ходят, я специально выясняла.

— Хо! Автобусы! До остановки идти полчаса!

— Минут десять, не больше…

— Да и ходят они, автобусы, раз в два часа. Давай, я все-таки вызову, а? Меня… то есть, баню эту знают, быстро приедут. Насчет оплаты даже не сомневайся, бесплатно довезут. У меня с ними свой расчет.

Девушка остановилась.

— Спасибо, — проговорила она. — Но я доеду на автобусе. Мне… немножко известно, какого пошиба девушек обычно привозят сюда и увозят отсюда…

Рома опять смешался.

— Ну… ладно, — проговорил он. — До свиданьица тогда. Родителю своему привет…

— До свидания, — сказала девушка.

Олег открыл дверь и вошел в баню. Когда он вернулся во двор, девушки там уже не было.

* * *

Помыв «четырнадцатую», Трегрей, как ему и было сказано, явился в каморку Неумоева доложить об исполнении задания. Рома сидел перед ноутбуком и конвульсивно дергался, судорожно клацая мышкой. Всполохи пламени и кровавые всплески метались на экране монитора.

— Разрешите обратиться? — осведомился Олег.

— Валяй… — промычал сержант и вдруг пригнулся, точно очередной выстрел компьютерного противника мог ему реально повредить. — Ах, черт… чтоб тебя!

— Задание выполнено, автомобиль чист.

— А? Ага… Сейчас пойду… гляну, чего он там… не заводится… Ух, сколько вас, гады, здесь! Набегают и набегают…

Олег уже собрался уходить, когда сержант Неумоев, сделав, видно, чудовищное усилие над собой, поставил игру на паузу.

— Слушай, Гуманоид! — не оборачиваясь, спросил он. — А ты в машинах рубишь хоть немного?

— Я имею допуск четвертого уровня к управлению и техническому обслуживанию боевых машин, — ответил Олег.

— Да? — без удивления переспросил Рома, выслушав ответ Трегрея явно невнимательно. Сержант нетерпеливо постукивал указательным пальцем по мышке, вероятно, прикидывая стратегию дальнейшего ведения баталии. — Короче, рубишь, да? Глянь тогда, что с тачкой, а то у меня тут… сложное положение. Глянешь?

— Это приказ? — осведомился Олег.

— А то что же? Приказ, конечно.

— Приказ исполню, — выдал Олег. — Но должен предупредить, что личный состав недопустимо задействовать на работах, проводящихся с целью достижения личной выгоды для командира.

Рома миролюбиво фыркнул, не поворачиваясь:

— Опять пургу несешь… Тебе трудно, что ли, помочь человеку? Даже не мне, а Свете? Трудно, да? Ну, считай, это не приказ, а просьба. Хороший поступок совершаешь ради симпатичной девушки.

Олег помедлил и улыбнулся.

— Тогда другое дело, — сказал он.

* * *

Причину неисправности Олег определил довольно быстро, устранил поломку еще быстрее. В очередной раз с неохотой оторвавшийся от ноутбука сержант Неумоев влез на водительское сиденье и несколько раз завел и заглушил двигатель.

— Молоток! — похвалил он. — Не ожидал… Золотой ты человек, Гуманоид, как выясняется. Ладно, беги ставь чайник, жрать будем. Давай, быстрее, а то тебе еще печку дочищать…

За обедом Рома вытащил мобильник и, подмигнув Олегу, набрал номер.

— Алло! — выговорил Неумоев извивающимся от игривости голосом. — Светочка? Ага, это я, Роман. Узнала? Ну, в общем, машинка твоя готова… Да, уже. Вот так вот быстро… — он снова подмигнул Олегу. — Можешь, приезжать прямо сейчас и забирать. Что?..

Сержант выслушал ответ и погрустнел.

— Не получается, да? Мама?.. А что с мамой, заболела? Простудилась? А, вон оно что… Ой, извини, я не знал. Ну, тогда до завтра…

— Сегодня не приедет? — неожиданно для себя спросил Олег.

— Не… А чего это ты интересуешься? Запал на Светку, что ли, а, Гуманоид? — сержант шутливо погрозил парню пальцем.

Олег отвел глаза и пожал плечами. Он и сам не понял, что это ему взбрело в голову осведомиться насчет того, когда на территории бани появится светловолосая девушка. Как-то само собой вырвалось. Странно, раньше он за собой такого не замечал…

— Дочка особиста нашего, Глазова, — пояснил Неумоев. — Нормальная такая дивчина. Строгих правил, говорят, но это и хорошо. Не то, что местные марамойки… Ну что, похавал? Валяй пахать. А завтра с утреца еще надо полы везде отдраить и на территории порядок навести…

На следующий день, перед отправкой Олега обратно в часть, сержант аж расчувствовался:

— Почаще бы таких, как ты, гуманоидов, присылали… А то дадут неандертальцев каких-нибудь криворуких, возись тут с ними. Ну, удачи, братан, — закончил Рома. — Она тебе в части понадобится…

— Не вполне понял, — сказал Олег.

— А чего тут не понять, — сочувственно усмехнулся Неумоев. — Тебя ж не просто так сюда сунули аж на двое суток. Поди, набарагозил чего в расположении, вот и убрали тебя на время, пока утрясется. Наверное, сам и напросился, а тебе, так сказать, навстречу пошли. С дедами, что ли, поцапался? Ну, не хочешь, не говори. Мне-то что… Только вот, что я тебе скажу, братан Гуманоид: от проблем не убежать. Их решать нужно. А еще лучше — не вляпываться в них… Ну, бывай, боец!

* * *

Если смотреть на Москву с большой высоты ярким летом, почему-то мгновенно возникает невольное чувство, что там, именно там, внизу, кипит настоящая, более реальная, чем где бы то ни было в стране, жизнь. По переплетенным веткам и узлам трасс скользят автомобили, будто пульсируют энергетические импульсы; колышется пестрая человеческая толпа, омывая подножья бесчисленных строений… Зимней ночью эта вечная городская оживленность внизу не то чтобы утихает — затушеванная подсвеченной синей темнотой, она становится потаенной и загадочной, какой-то сказочной, и потому притягивает еще сильнее. Совсем другое дело — взглянуть с высоты на Москву, погруженную на самое дно сумрачной и холодной ноябрьской осени. Оживленность затихает, теперь в ней с трудом различается, собственно, жизнь. Слякотные и промозглые улицы наполняются копошением, наводящим на тоскливые мысли о тяжелой сырой земле, гнилых досках и мелких мутно-белых червях, слепо проедающих ходы в зловонности своего бытия…

Нечто подобное ускользающей мыслью пронеслось в голове Антона, когда он на минуту остановился у окна своего кабинета на двадцать первом этаже.

Опустив жалюзи и включив в кабинете свет, Антон вернулся за стол. Не садясь, а только опершись руками о стол, он уставился в экран компьютера и, шевеля губами, еще раз прочитал отчет майора Глазова.

— Вот это да! — выпрямившись, негромко проговорил Антон. — Вот это да… — повторил он.

«Вот это да!» — относилось не к отчету. Вернее, не только лишь к одному отчету. До того, как взяться за текст Глазова, Антону пришлось подробнейшим образом изучить некоторое количество документов — плод труда многочисленных сотрудников его ведомства, по крупицам собиравших информацию о человеке, в этих документах обозначенном «детдомовцем».

По паспорту объект исследования имел фамилию Иванов, отчество — Морисович, имя — Василий.

Правда, скорее всего, это ФИО являлось вымышленным. По-настоящему объект прозывался Олег Гай Трегрей — впрочем, и в этом полной уверенности быть не могло.

Информации о «детдомовце» было не так уж много. Просто прочитать и вникнуть в написанное Антон успел менее чем за три часа. Все остальное время, два полных рабочих дня, у него ушло на то, чтобы осмыслить прочитанное и сложить эти мысли в более-менее стройную конструкцию. Это оказалось непросто. Но еще сложнее было убедить себя в том, что вся информация о «детдомовце» — истинная правда.

Последний документ, касающийся «детдомовца», отчет Глазова, был перенаправлен уже лично Антону, из чего последний вывел логическое заключение, что делом Иванова-Трегрея будет теперь заниматься он. Видимо, это решение уже было принято руководством Управления и лично его главой Германом Борисовичем Магнумом, которого все до единого подчиненные за глаза звали не по имени-отчеству, а по фамилии — Магнум. Уж очень эта фамилия подходила Герману Борисовичу: величественному старику громадного роста, с бронзовым лицом римского центуриона.

Антон дважды клацнул клавишей мышки и, пока принтер распечатывал отчет, успел снять со спинки стула, надеть и застегнуть пиджак. Четыре странички отчета Антон, не скрепляя, положил в непрозрачную папку. Затем нажал одну из кнопок на продолговатом корпусе настольного телефонного аппарата, какого-то особенного телефонного аппарата, снабженного сразу двумя съемными трубками и необычно широкой клавиатурой, кнопок на которой было едва ли не вдвое больше против обыкновения. Телефон немного помедлил и разрешающе пискнул в ответ. Очевидно, именно этот сигнал и рассчитывал услышать Антон. Он удовлетворенно кивнул и покинул кабинет.

Кабинет Магнума располагался на двадцать втором этаже. Проходя через приемную, Антон кивнул секретарю — стажеру, прибывшему в Управление три месяца назад — и, не задерживаемый никакими формальностями, толкнул тяжелую дверь и перешагнул через порог. Удобная все-таки штука: система «запрос-разрешение», установленная на стационарные устройства связи в каждом кабинете Управления.

Магнум разложил на столе все четыре листа отчета, друг за другом, и склонился над этими листами, словно не просто читал документ, а сразу и анализировал находящуюся там информацию, прощупывая взглядом абзац за абзацем, то и дело возвращаясь к уже прочитанному, чтобы что-то сопоставить, прощупывая дальше и снова возвращаясь.

Наконец, он откинулся на спинку стула и проговорил своим обычным суховатым и очень спокойным голосом:

— Любопытно. Крайне любопытно. Это некоторым образом подтверждает уже имеющуюся информацию об объекте. С которой ты, конечно, уже ознакомился.

И поднял на сидящего напротив Антона глаза. Это означало: «Я жду твоего мнения. Высказывайся».

— Ознакомился, — согласился Антон. — Только мне до сих пор не вполне ясно, что тогда на самом деле произошло в Саратове.

— Н-ну, не тебе одному.

Магнум снова опустил взгляд в бумаги. Теперь Антон не сказал бы ничего, пока Герман Борисович не заговорил бы с ним первым или не подал бы разрешающий знак.

Наблюдая, как подрагивают от напряженного внимания густые седые брови Магнума, Антон вдруг подумал: когда же установилась эта строгая и упорядоченная система общения нынешнего шефа Управления с подчиненными? Да, кажется, так было всегда, еще до того, как Магнум возглавил Управление, — к такому выводу пришел Антон. Дело тут только в самом шефе и ни в чем другом… не в каких-нибудь специальных практиках или инструкциях, например. Магнум, грузный, с виду малоподвижный старик, как будто распространяет вокруг себя ауру необоримой воли, которая словно преломляет пространство таким образом, что всякий попавший в ее пределы ощущает себя, так сказать… естественно подконтрольным его власти.

— Невероятно перспективный молодой человек, этот Олег Гай Трегрей, — проговорил Магнум. — А такие перспективные молодые люди нам либо очень опасны, либо очень нужны… Впрочем, до окончания разработки какие бы то ни было решения принимать рано… — Магнум пошевелил бровями и вдруг спросил:

— Скажи-ка, что тебя больше всего настораживает в поведении нашего детдомовца? Подчеркиваю, в поведении, оставим пока в стороне его физическую подготовку, боевые качества и… необычные способности… Итак, что тебя настораживает?

— Больше всего? — сделав уточняющий акцент на первое слово, переспросил Антон. — Мотивация его поступков — вот что. Невесть откуда взявшийся семнадцатилетний мальчишка (утверждающий, кстати, что ему всего четырнадцать) инициирует конфликт с локальным провинциальным князьком, выступая на стороне закона и морали. Потерпев сокрушительное поражение, как того и следовало ожидать, в битве на правовом поле, паренек переходит к активным, в прямом смысле выражения, боевым действиям. Он в одиночку штурмует отлично охраняемое поместье князька, выводит из строя бойцов охраны и телохранителей и, в конце концов, передает вышеозначенного князька в немного помятом и сильно дезавуированном состоянии в руки органов правопорядка. Причем, учтя былые промахи, предварительно позаботившись о том, чтобы на место прибыли сначала журналисты, а уж потом сотрудники силовых ведомств. То есть, что получается? Не ища для себя никакой выгоды, исключительно ради соображений высшей справедливости, он, рискуя жизнью, нисколько не колеблясь, идет до самого конца… Зачем ему это надо?

— Так, — кивнул Магнум. — Дальше.

— Значит, зачем ему все это? Юношеский максимализм? — продолжал Антон (шеф всегда требовал от подчиненных развернутых ответов). — Было бы несерьезно объяснять все это проявлениями юношеского максимализма. Люди с подобной мотивацией предпринимают действия скорее… истерического характера. Вроде организации стихийных митингов протеста, попыток развязать информационную травлю посредством сети Интернет. В крайних случаях дело доходит до экстремизма: закидывания оппонента яйцами и тортами. И уж совсем редко берут в руки не яйца, а настоящие бомбы. Наш же объект действовал четко и обдуманно: не раздувал проблему, вынося ее на суд общественности и тем самым уступая право разбираться тем, кто более в этом компетентен. Видимо, наиболее компетентным он считал именно себя. И предпочел кардинальным способом решить эту проблему. Самостоятельно. Поставив себя превыше законов и тех, кто обязан их исполнять. И… знаете еще что? Предоставленные Управлению доклады и отчеты об июньских событиях в городе Саратов и поселке Елисеевка очень напоминают сводки с мест ведения военных действий. По сути, это и была война. К которой Олег Гай Трегрей оказался великолепно подготовлен. Кем? И где? Так вот, если мы сумеем ответить на эти вопросы, я думаю, прояснится и вопрос с мотивацией…

Магнум вскинул на Антона глаза, и Антон немедленно замолчал.

— О том, какая проведена работа, чтобы выяснить личность объекта и место, где он мог бы обучиться всему, что умеет, тебя еще в известность не поставили, — сказал Магнум. — Хотя мог бы и сам догадаться… Результат этой работы нулевой. Продолжать в этом же направлении бессмысленно. Следовательно, необходимо подойти к решению вопроса «кто же такой на самом деле наш детдомовец?» с другой стороны. Ты согласен?

— Пожалуй, — чуть помедлив, ответил Антон.

— Характер действий Трегрея! — продолжал Магнум, со скрипом пошевелившись в большом кожаном кресле. — Ты верно подметил, что он избрал совсем не такой способ решения конфликта, какой избрал бы на его месте любой другой молодой человек, стремящийся восстановить попранную, по его мнению, справедливость. Но до конца, Антон, ты так и не разобрался. Смотри: Елисеев, удачливый предприниматель, известный в городе меценат, сын бывшего прокурора области, ушедшего на повышение в центральное управление следственного комитета, с точки зрения обывателя непременно должен состоять в крепкой спайке с власть имущими. И, конечно, состоит. То есть, по сути, является представителем власти. И вполне логичный ход в борьбе против него — обличение власти. То, о чем ты и говорил: Интернет, митинги и так далее… Трегрей даже и не думает начинать такого рода деятельность. Для него Елисеев — обыкновенный преступник без скидок на занимаемое положение в обществе. И Трегрей обращается за помощью именно к власти, как будто никогда не слышал о таких понятиях, как коррупция, круговая порука и кумовство. Или слышал, но у него в голове не отложилось, что все вышеперечисленное и есть система функционирования общества, принципы его, общества, жизнедеятельности… Понятно, что подобная тактика обречена на провал. Далее. По твоему мнению, Антон, то, что произошло в загородном особняке Елисеева, есть полномасштабные военные действия. Трегрей направляется туда с целью силового воздействия на противника. Посуди сам: зная, что особняк охраняется, зная, на что способен его враг, он идет один и без оружия. Хотя вполне мог взять с собой приобретенных друзей, да и оружие достать в наше время не проблема. Довольно странное решение, не так ли? Чем его можно объяснить?

Антон не смог ответить. Несмотря на то, что не так давно и сам задавался этим вопросом.

— Это объясняется тем, — веско проговорил Магнум, — что Трегрей шел к Елисееву не воевать. У него не было цели сокрушить и покарать.

Тут Магнум смолк и в упор посмотрел на подчиненного. Антон взял в горсть чисто выбритый подбородок.

— Не могу сообразить… — сказал он. — И… что же у него была за цель?

— Начиная конфликт, — снова заговорил Магнум, — Трегрей явно пребывал в неведении относительно специфики российских реалий, в частности, системы отношений власти и общества. Или так: представление об этой специфике у него было, но детдомовец на него предпочел не ориентироваться. С другой стороны, он совершенно точно имел… и имеет сейчас ясное представление о какой-то иной системе взаимодействия государства и населения. О системе, функционирование которой каким-то образом гарантирует безукоризненное исполнение законодательства. Первоначально у нас, естественно, возникла мысль, что Трегрей прибыл откуда-то из-за рубежа. Но очень скоро от этого варианта пришлось отказаться. Ведь по большому счету, что Россия, что Европа, что Штаты — не так уж сильно государства различаются. Там система государственного администрирования предельно… я бы сказал, запредельно бюрократическая, чем обусловлено множество определенных проблем в общественных сферах. У нас же большинство проблем проистекают как раз от того, что наша система — откровенно антибюрократическая…

Магнум внимательно посмотрел на Антона и счел нужным уточнить:

— То есть, решение того или иного вопроса почти всегда выходит за правовые рамки, что для бюрократизма недопустимо, и ведется именно в частном порядке, в режимах: «договориться», «проплатить» или «вам по поводу меня звонили»… Итак, вернемся к нашей теме. Пытаясь сподвигнуть власть разобраться с негодяем Елисеевым, Трегрей не только не получил желаемого эффекта, но и добился того, что на него и его друзей было оказано давление. Сила противодействия оказалась такой, что система, с которой Олег вошел в контакт, начала убивать. Такой исход поставил его в тупик. Происшедшее, как мне видится, попросту не воспринималось его сознанием. Поэтому истинная цель, с которой он отправился к Елисееву, была такова: разобраться с тем, что происходит, понять, где им допущены ошибки — и понять как можно быстрее. Что было возможно только, так сказать, в «full contact», лицом к лицу с противником. Ну, а что из этого вышло, нам известно. Жаль только… — Магнум изогнул правую бровь, — не так подробно, как хотелось бы… Понимаешь, Антон?

— Да. Да, теперь понимаю.

— Откуда мог прибыть в Саратов Трегрей, нам установить не удалось. Более того, мы даже более или менее упорядоченной версии на этот счет не имеем. Мы знаем только то, что есть некий Олег Гай Трегрей, называющий себя урожденным дворянином, человек без прошлого, способный изменять действительность в соответствии с собственными принципами справедливости, убежденный, что знает, как должно быть. И самое удивительное, что некоторые из наших соотечественников, с Трегреем соприкоснувшиеся, легко и быстро перенимают у него эту убежденность. И эта убежденность, эти принципы сплачивают их, делая своего рода… соратниками. — Старик помолчал немного, словно взвешивая это слово. И кивнул сам себя, найдя, видимо, такое определение наиболее точным. — Олег, как мы знаем, проходя срочную службу в армии, поддерживает связь с воспитателями своего детдома. Которые в свою очередь (есть у нас такие данные) не теряют контактов с некоторыми другими гражданами, имевшими прямое отношение к известным тебе недавним событиям в Саратове. Но и это еще не все… — Магнум взял паузу, значительно посмотрел на подчиненного и отчетливо и как-то со вкусом выговорил: — Столп Величия Духа!

— Столп Величия Духа! — Антон кивнул, улыбнулся и прищелкнул пальцами. — Оч-чень интересная часть информации, касающейся Трегрея! Насколько нам известно, это что-то вроде особого боевого искусства, основанного на медитативных практиках. И распространенного, условно говоря, исключительно в пределах четвертого саратовского детского дома. Следует полагать, что именно Олегом и распространенного…

— Мне кажется, это нечто большее, чем боевое искусство, — заметил Магнум. — Впрочем, прояснить этот вопрос надлежит тебе, Антон… Итак, что же у нас получается? Зачатки организации, во главе которой стоит человек, обладающий навыками и способностями, о которых мы, кстати говоря, еще слишком мало знаем; человек имеющий стремление и возможности изменить существующий порядок на какой-то другой, для нас пока не совсем понятный, а для него, безусловно, вполне конкретный. Такого человека, Антон, лично я не желал бы иметь в качестве противника. Понимаешь, о чем я?

— Конечно, — ответил Антон. — Понимаю.

— Вот и хорошо, что понимаешь. Потому что дело «детдомовца» отныне целиком и полностью на твоем отделе — о чем, впрочем, ты уже догадался. Как глава отдела, сам распределишь, кому и чем заниматься.

— Слушаюсь, Герман Борисович.

— На данный момент вот тебе основные направления: первое — дай указание Глазову, чтобы он предпринял попытку завязать с Трегреем отношения сотрудничества. Второе — установи наблюдение за детдомом. Все ясно?

— Да, Герман Борисович, — ответил Антон.

— Вот и хорошо. Сегодня же разберемся с формальностями: допусками, разрешениями… ну, сам понимаешь. И начинай работать.

* * *

На обед давали перловку с рыбными котлетами, щи из кислой капусты и компот из сухофруктов.

Олег прибыл в часть как раз перед обедом. И теперь, стоя почти в самом конце очереди, ощущал себя заключенным в некий пузырь, мутные стенки которого хоть и пропускают свет, но надежно отгораживают его от окружающих. Всякий, на кого Олег смотрел, отводил взгляд. Всякий, с кем он пытался поздороваться, отворачивался, не отвечая на приветствие. Ситуацию, несомненно, следовало прояснить, и Трегрей, не без основания предполагая, что сейчас сделать этого не удастся, решил подождать до того момента, когда он усядется за столом со своей «бандой».

Командор (голова его была укутана в бинтовую повязку) уже сидел на своем обычном месте — спиной к раздаточной. Рядом с Командором, на стуле, который, как правило, занимал Двуха, помещался почему-то Андрюха Поморов (чаще называемым Дроном) — молчаливый, вечно угрюмый парень, из призыва Олега, но выглядящий много старше своих девятнадцати. Напротив Дрона, высоко выпрямившись над миской, степенно и со вкусом хлебал борщ здоровяк Петухов. Четвертый стул стола «банды» был свободен.

Олег поискал глазами в гулкой, гомонящей и лязгающей столовой Женю и Игоря.

Двуха сидел у окна вместе с Гусевым, Мазуром и Кисой. Трое старослужащих уже закончили трапезу, но освобождать места явно не собирались. Двуха же успел съесть только первое. Миска с остывшей перловкой стояла перед ним нетронутой. И причина такой нерасторопности прожорливого вообще-то парня была очевидна: Игорь о чем-то рассказывал, рассказывал очень темпераментно, подпрыгивая на стуле и то и дело рисуя обеими руками в воздухе очертания то ли снеговика, то ли гитары… Судя по гоготанью дедов, повествовал Двуха о чем-то явно похабном.

Сомика в столовой не оказалось вообще.

Поставив на поднос миски и стакан компота, Олег двинулся к столу «банды». Дрон быстро оглянулся на него и что-то негромко проговорил. Петухов нахмурился, прокашлялся и, придвинув миску ближе, продолжил орудовать ложкой. Командор не пошевелился.

Трегрею оставалось пройти всего пару шагов, когда Дрон, изловчившись, зацепил ногой ножку свободного стула и со скрежетом задвинул его под стол — аж спинка стукнулась о кромку стола.

— Отзынь! — подняв лицо к Олегу, коротко и зло сказал Дрон.

Удерживая поднос на одной руке, второй Олег выдвинул стул обратно. Дрон произвел ногой еще один маневр — и опрокинутый стул грохнулся о пол.

Петухов, отставив опустошенную миску со звякнувшей в ней ложкой, придвинул к себе перловку с котлетами и с удвоенной энергией заработал вилкой, всем своим видом демонстрируя: он увлечен едой нас только, что ничего вокруг не замечает. Командор, улыбаясь вяло и отстранение, щипал пальцами кусок хлеба. Смотрел он при этом куда-то в сторону.

Зато все остальные обедающие впились взглядом в Олега. Двуха смолк на полуслове, точно поперхнувшись. Олег глянул на него, Игорь вздрогнул и тут же отвел глаза. В столовой стало заметно тише — точно кто-то вполовину убавил звук.

— Чего замолчал-то, Игорян? — прозвучал неожиданно громкий голос рядового Сани Гусева. — Ну, снимаешь ты с нее трусы… Дальше-то что?

— Не догоняешь, Гуманоид? — осведомился Дрон, в чьем взгляде поблескивала самая настоящая ненависть. — Мы тебе не рады. Вали отсюда, с-сука!

У Олега сам собой дернулся уголок рта. Впрочем, он вовремя сообразил, что «сука» не являлось ругательством, а было чем-то вроде статусного определения. Только это уберегло Дрона от немедленной и жестокой пощечины.

— Соблаговоли объясниться, — деревянным голосом произнес Олег.

Двуха за столом старослужащих опять сбился. Но на этот раз Гусь не потребовал продолжения истории. Как и все остальные в столовой (кроме, пожалуй, Командора и Петухова), он с жадным напряжением следил, что же будет дальше.

— И чего тебе еще объяснять, сучаре помойной? — совсем по-собачьи ощерился Дрон. — Понтов накидал, набаламутил всех, на махалово подначил. А сам к особисту побежал, и пацанов заложил. А потом, чтоб не навставляли по горячему, упросился в баньку. Что, не так, что ли? Скажешь еще, документик никакой не подписывал у чекиста — в обмен на защиту, а?

Когда Дрон закончил говорить, в столовой стало совсем тихо.

— Вот оно что… — сказал Олег. — Без сомнения, тебе незачем беспокоиться на мой счет. Все, что ты сейчас сказал, — оговор.

— Да ладно! — бухнул басом сержант Кинжагалиев, вместе с Бурыбой и еще двумя дедами занимавший стол рядом с Гусем. — Как еще мазаться будешь, Гуманоид?

— И оговорен я, — не обращая на него внимания, продолжил Олег, — теми, кому выгодно ваше подчинение установленным здесь гнусным правилам. Неужели это непонятно?

— Гнусным правилам!.. — хохотнул кто-то.

— Цыц! — гаркнул на весельчака через всю столовую Кинжагалиев.

— Меня, что ли имеешь в виду? — лениво и негромко осведомился Гусев. — И других нормальных пацанов? Мол, мы фуфло толкаем, обманываем? Киса, Мазур… братва! Гляньте, мальчик на дедушек тянет! Мало того, что стукачом заделался и не признается, так еще и на нас, падла, кивает!

— Лучшая защита — это нападение, — поддакнул Киса и пихнул в плечо Двуху: — Так, что ли, Игорян?

Двуха воровато скользнул глазами по сторонам, шмыгнул и буркнул себе под нос:

— Так…

— Александр, — обратился Олег к Командору. — Странно, что ты молчишь…

— Что ж мне прикажешь говорить? — вроде бы и спокойно и все с той же рассеянной полуулыбкой, но не глядя на Трегрея, сказал Командор. — Откуда мне знать, как дело было? Я в больничке валялся.

— По твоей, Гуманоид, вине, кстати, — пискляво добавил Мазур.

— И видится мне, зла на обидчиков своих уже никакого не держишь?

— Виновные наказаны, — ровно произнес Командор, — инцидент исчерпан… Чего еще? Зачем… нагнетать обстановку, амиго?

— А как же: «один за всех и все за одного»?

Командор промолчал.

— Кстати, изволь заметить: твои действия с меня ответственности за тебя… равно как и за всех остальных ребят, не снимают.

Командор снова ничего не ответил.

— Игорь? — позвал Олег.

— Чё Игорь-то? — откликнулся за Двуху Гусь. — Ты за чужими спинами не прячься, Гуманоид. За себя ответ держи.

— Изволь, — сказал Трегрей, повернувшись к Гусеву. — Даю слово чести дворянина, что все направленные против меня обвинения ложны.

— Слово чести дворянина! — со смехом повторил Гусев.

Засмеялся и Киса. Тут же захихикал Мазур, басовито загрохотал Кинжагалиев… через секунду смеялась почти вся столовая. Олег, стоя у стола с подносом в руке, медленно оглянулся. Кое-кто под его взглядом осекся и примолк, но большинство продолжали смеяться. Тут же Трегрей заметил и Сомика. Женя, какой-то съежившийся, осунувшийся и будто постаревший, осторожно пробирался от дверей к раздаточной: почему-то вдоль стен, хотя несомненно быстрее и удобнее было бы пройти между рядами столов, по центру столовой. Похоже было, что Женю совершенно не волновало то, что происходит сейчас в столовой; единственное, что его интересовало — не обратить случайно на себя чьего-нибудь внимания. Подбежав к окошку раздаточной, у которой не было уже очереди, Сомик приглушенно запищал туда что-то вольнонаемному работнику столовой…

— Слышь ты, дворянин! — проговорил Дрон. — Теперь вникай, что я тебе скажу…

— Эй! — с неудовольствием окликнул Дрона Кинжагалиев. — Молодой, ты чего? Не много на себя берешь: «я скажу…»?

Дрон замолчал, нахмурясь. Кинжагалиев кивнул Гусю.

— Ты, Гуманоид, теперь даже не дух, понял? — заговорил Саня Гусев на всю притихшую столовую. — Ты теперь вообще никто. Поэтому держи себя тише воды, ниже травы, понял? И к нормальным пацанам не лезь. Да они и сами уже в курсе, как с тобой себя вести надо… Никто с тобой здороваться не будет, никто разговаривать не будет, никто тебе ни руки не подаст, ни чего другого. И от тебя никто ничего не возьмет. Ты никто. Тебя нет. Понял?

— А будешь залупаться, — подождав, пока договорит дедушка, сказал Дрон, — мы тебя всем взводом отметелим… Эй, Водолаз! — позвал он сидящего за соседним столом Шапкина. — Иди сюда!

Подхватив свой поднос, Шапкин поспешно занял последний свободный стул стола «банды». И замер на этом стуле, втянув голову в плечи.

— А твое место, — заявил Дрон Олегу, — теперь во-он там.

И указал на стоящий в углу стол, заваленный грязной, предназначенной для мытья посудой. Притулившись за тем столом, торопливо поглощал свой обед Сомик.

Олег помедлил несколько секунд. Ему снова пришло на ум давешнее подозрение относительно того, что после ночной драки его убрали из части вовсе не случайно. Больше того, подозрение это теперь окрепло почти до степени уверенности…

— Чего встал столбом? — спросил Дрон. — Вали на свое место. Или помочь?

Олег медленно повернулся к нему. Встретившись с Олегом глазами, Дрон пару секунд сохранял на физиономии угрожающее выражение, но затем, чуть дернув головой, пригнулся, словно кто-то сзади навалился ему на плечи. Олег обвел взглядом притихшую столовую. Лица старослужащих были явно напряжены, будто они опасались, что этот ненормальный Гуманоид сейчас выкинет что-нибудь этакое… Сержант Бурыба — тот и вовсе побледнел. Новобранцы по большей части делали вид, что происходящее их лично никак не касается. Если кто и сочувствовал Олегу, то свое сочувствие демонстрировать окружающим не спешил. По вполне понятной причине — никому не хотелось разделить объявленный Трегрею статус. Они ведь, как им только что было сказано, «нормальные пацаны». А он, Гуманоид — совсем даже наоборот. И каждый понимал, что подвергать сейчас это утверждение сомнению не стоило. Выйдет дороже.

Олег молчал, стоя с подносом в руках и глядя поверх голов парней. Лицо его напряглось, резко обозначились скулы, а на виске несколько раз ударила быстрым пульсом жилка. Сержант Бурыба вдруг поперхнулся и гулко закашлялся. Но скоро смолк, натужно глотая, чтобы унять кашель. В столовой установилась необыкновенная тишина, всем, кто находился там в тот момент, вдруг стало необъяснимо неуютно и тревожно — как бывает, когда среди ясного дня неожиданно темнеет небо и смолкают птицы, прячась в кустах от грозового ливня, который вот-вот должен начаться…

— Ну почему вы с таким упорством не желаете уважать себя? — вдруг выговорил Олег, обращаясь, кажется, ко всем, кто находился в тот момент в столовой. — Почему вы позволяете всякому творить с вами то, что ему вздумается?..

Замолчал он неожиданно. Не закончив говорить, а точно оборвав речь в самом ее начале.

На кухне кто-то с оглушительным звоном уронил пустую кастрюлю. Лампы под потолком тихо-тихо, точно шепотом, затрещали, и свет, излучаемый ими, потускнел, мелко и неравномерно замигал. Стекло в окне, напротив которого стоял Олег, вдруг тонко звякнуло и поползло паутинкой трещины. Впрочем, этого никто не заметил.

Некоторые из тех, кто уткнувшись глазами в тарелки, увлеченно работали ложками, прекратили есть, подняли головы и заозирались, пытаясь понять, почему им стало так не по себе…

И внезапно все прекратилось, стало как всегда. Олег глубоко вдохнул и протяжно выдохнул. Поднос в его руках дрогнул.

— Не так, — тихо проговорил он непонятное. — Надо не так. А по-другому…

— Чего это было-то? — спросил Мазур, поглядев наверх. — Перепады в напряжении, что ли?

Саня Гусь подозрительно посмотрел на Олега, потом усмехнулся, мотнув головой, как бы отгоняя от себя нелепую мысль…

— Типа того, — сказал он.

— Уделали парнишку, — с удовлетворением констатировал Кинжагалиев. — Больше не будет выставляться… — он напрягся и добавил: — Виктор Гюго, роман «Отверженные».

— Ну как? — осведомился еще Гусев у подавленно молчавшего Двухи. — Братва-то твоя? Выставляли себя мушкетерами, а оказались… лошпеты лошпетами. Пузыри. Башкой надо думать, с кем корефаниться! Вот он ваш Гуманоид — ему в рот плюнули, а он проглотил и пошел себе спокойненько.

— Ну да, — сказал Бурыба. Он глянул на Олега внимательно, точно в последней попытке распознать в нем когда-то ясно прочувствованную угрозу, и облегченно выдохнул: — Верно говорят: какой бы ты здоровый ни был, но если все против — тебе конец.

Снова застучали ложки, забубнили разговоры.

Олег добрался с подносом в угол столовой. Женя испуганно подался в сторону от него, когда Трегрей уселся рядом.

— Здравствуй, — погружая ложку в остывшие щи, поздоровался он с Сомиком.

Тот натужно глотая, стрельнул исподлобья затравленными глазами по столовой — туда-сюда… И снова опустил взгляд в миску, ничего не посмев ответить Трегрею. Олег внимательно посмотрел на него.

— Что-то случилось с тобой? — спросил он.

Сомик старательно делал вид, что не замечает Трегрея.

— Если тебе потребна помощь, только скажи, — сказал Олег.

— Отстань… — прошипел Женя, низко опустив голову. — С тобой нельзя разговаривать!

— Ты ведь не веришь этим… глупым обвинениям, — полуутвердительно проговорил Олег. — Да и остальные вряд ли верят. Или не дают себе труда задуматься. А впрочем, большинству попросту неважно, правда перед ними или ложь. Ведь обвиняют не их, а кого-то другого. Ведь так?

— Отстань…

— Трусость многими здесь верховодит. Планомерно и целенаправленно взращиваемая трусость.

— Не говори со мной…

— Вдругорядь тебя спрашиваю: тебе потребна помощь?

— Ничего мне от тебя не надо!

— Непросто помочь тому, кто не принимает помощь, — сказал Олег, явно имея в виду не одного только Сомика. — Как знаешь. Поговорим позднее, если нынче ты не расположен к беседе… Только не забывай: каждый получает то, что заслуживает.

Он придвинул к себе миску.

Выждав, когда Олег поднесет ложку ко рту, сержант Кинжагалиев поднялся, оправил ремень.

— Взвод! — зычно раскатился голос сержанта. — Прием пищи закончить!

Сомик успел хватануть еще две ложки щей, давясь, закашлялся. Олег аккуратно отодвинул от себя миску.

— Взвод, подъем! — гаркнул Кинжагалиев. — Выходи строиться!

### Глава 2

— Бежим, бежим! — командовал младший сержант Бурыба, прохаживаясь вдоль брусьев, на которых курили, свесив ноги, Саня Гусев и Киса. — Не растягиваться! Сомик, чмо навозное, опять отстаешь? Так, бойцы, заходим на семнадцатый круг… Еще немного осталось!

Два десятка новобранцев трусили по периметру спортивной площадки; тяжко грохали «берцами», сопели, перхали, сморкались, отхаркивались, вытирая на бегу рукавами и ладонями красные вспотевшие физиономии. Старослужащие, кроме вышеозначенной троицы, на спортплощадке не присутствовали — разбрелись по своим делам.

На восемнадцатом кругу, споткнувшись, упал Шапкин.

— Водолаз! — тут же крикнул ему Гусь. — По подсрачнику соскучился?

Едва он успел это выговорить, свалился плетущийся в конце колонны бегущих Женя: не потому, что споткнулся, по-видимому, парня просто оставили силы.

Гусев тихонько свистнул, привлекая внимание Бурыбы, который в этот момент находился к Сомику спиной. Сержант быстро обернулся.

— А-а! — осклабился он. — Подыхаете? Только-только начали жратву в брюхах растрясывать, а уже готовы?

Сомик поднялся и, не отряхиваясь, побежал шатаясь дальше.

— Взвод, на месте стой! — приказал Бурыба. — Минуту вам отдышаться, а потом… — он развел руками, — еще двадцать кругов по периметру. Сначала начинаем, то есть…

Новобранцы глухо зароптали.

— Разговорчики! — прикрикнул Киса. — А вы чего хотели, обормоты? Если на ногах держаться не умеете, будем бегать, пока не научитесь.

— Вот пусть Сомик, сука, и бегает! — подал голос Дрон. — Это его ноги не держат. Вместе с Водолазом вон… А мы-то чего?

— Взаимовыручка, бойцы! — широко улыбаясь, объяснил Киса. — Как же без нее! В бою вы, может быть, тоже раненого товарища бросите?

— Капец тебе, гнида! — обернувшись к Сомику, прошипел Дрон. — Мы тебе в казарме устроим… варфоломеевскую ночь!

Кто-то из новобранцев, оказавшийся рядом с Женей, звучно хлопнул его по затылку открытой ладонью.

Все то короткое время, пока шло препирательство, Саня Гусев пристально следил за реакцией рядового Иванова. Рядовой Иванов был спокоен. По приказу бежал, по приказу останавливался. И заступаться за своего затюканного земляка Сомика вроде бы не собирался.

«Спекся, герой, — с удовольствием подумал Гусь. — Не рыпается… Однако марку держит — все равно на всех остальных, как на дерьмо, смотрит…»

— Взвод, бегом марш! — скомандовал Бурыба. — Первый круг — поехали!.. На втором же кругу этот говнюк свалится, — проговорил он негромко, обращаясь к Кисе и Гусю, — вот посмотрите…

Не, досасывая сигарету и щурясь от табачного дыма, проговорил Киса. — Он теперь быстрее всех побежит. Кому охота от своего же призыва в казарме огребать?

— Ну, на пятом кругу свалится, — сбавил сержант. — Больше десяти не протянет точно.

— Забьемся, что выдюжит? — предложил Киса. — Все двадцать?

— На что бьетесь? — заинтересовался Саня Гусев.

— Да хотя бы на пятихат, — сказал Бурыба. — Не, много, вдруг у него второе дыхание откроется. На две сотни.

— Идет, — пожал плечами Киса и протянул Бурыбе руку. — Гусь, разбивай!

Спор выиграл Киса. Женя Сомик, хоть и отстал от своих товарищей по несчастью на два круга, но пробежал всю дистанцию, ни разу не упав.

— Взвод, на месте стой! — скомандовал помрачневший сержант Бурыба. — Упор лежа принять!

Новобранцы повалились на мокрый асфальт.

— Отжимаемся! — объявил сержант. — Делай: раз! И два-а… И раз! И два-а… И раз! И два-а… Куда ты, Сомидзе, падаешь?! Команды «раз» еще не было! Делаем теперь все заново из-за этого урода! И раз…

Смилостивился Бурыба только минут через десять:

— Ладно, встали все… Бегом на турники — по двое на перекладину.

— Отдышаться бы, товарищ сержант… — прохрипел Шапкин, трясущейся грязной рукой поправляя очки.

— На бегу отдышишься. Вам же было сказано, духовенство: вы у нас умирать будете! Какие еще вопросы? Нет вопросов? Бегом, марш! Тяжело в учении, легко в бою…

Гусь проследил взглядом прямую спину бегущего одним из первых Трегрея — сплюнул и проговорил:

— Давайте, пацаны, покажите им… как закалялась сталь. Я сейчас, на пять сек.

— Куда это? — нахмурился Бурыба. — Разбредетесь все, мне одному здесь с этими недоделанными впахивать?

— Я ж сказал: на пять сек! Скоро приду. Отлить надо.

Когда Гусь ушел, на спортплощадке появился старшина Нефедов. Подал знак сержанту Бурыбе, и тот скомандовал новобранцам построиться. Старшина, заложив руки за спину, прошелся вдоль строя, с каким-то непонятным удовольствием осматривая тяжело дышащих, перхающих и утиравших пот с распаренных лиц бойцов.

— Подыхаете, салабоны? — остановившись, осведомился Нефедов.

— Никак нет, — пискнул Шапкин, напротив которого и остановился старшина.

— Хорошо, что «никак нет», — сказал старшина. — Слушай меня, салаги! Меня, значит, поговорить с вами уполномочили…

Старшина прокашлялся и поскреб лоб, собираясь с мыслями.

— Вы сейчас кто такие есть? — заговорил он громче. — Солдаты российской армии! А солдат должен — что? Стойко переносить тяготы и лишения, беспрекословно подчиняться командирам и четко выполнять поставленные перед ним боевые задачи! Кто вас этому научит? Ваши старшие товарищи! Понятно? Те, кто уже опыт имеют — и тяготы переносить, и подчиняться, и выполнять! Какое у них звание — сержанты они или ефрейторы, или такие же рядовые, как и вы, вас волновать не должно! Старшие товарищи — и точка! Но что происходит на самом деле? На самом деле каждый год после формирования учебного пункта в очередном новом призыве отыскивается парочка-троечка говнюков, которые считают себя самыми умными. Которые на гражданке чего-то там наслушались, начитались и сходу начинают тут трындеть про права человека. А чуть им на ногу наступишь — бегут в военную прокуратуру жаловаться. А некоторые еще… — старшина Нефедов остановился напротив Командора с перевязанной головой, — норовят и кулаками помахать. Ну, таким-то, как правило, быстрее других объясняют, что к чему… Вот, что я вам скажу, парни… — зашагав дальше, заговорил старшина голосом уже не громогласным, а доверительным: — Я с вами по-простому… Вот сами рассудите: как приучить переносить тяготы и лишения, если не можешь обеспечить эти самые тяготы и лишения? Ну как? Никак невозможно. Согласны?

— Со… согласны… — вразнобой откликнулись новобранцы.

— Не «согласны», а — так точно! — рявкнул Нефедов, проходящий в тот момент мимо Олега.

— Так точно! — с готовностью подтвердил Олег.

То, как он произнес эту фразу, Нефедову явно понравилось. Он остановился и заговорил, уже глядя на одного Трегрея, как поступает всякий оратор, заметив особенно благодарного слушателя:

— Как научить беспрекословно подчиняться того, кто привык отвечать на требования: «не хочу, не буду, отстаньте от меня»? А? Только жестко переломить эти его «не хочу» и «не буду»! Жестко! — повторил Нефедов, взмахнув пудовым кулаком. — Согласны?

— Так точно, — ответил Олег.

— Как научить выполнять любую задачу четко и в кратчайший срок последнего тормоза и криворучку? Долбить и долбить его, пока он с тормоза не снимется навечно и руки не выпрямит. Правильно я говорю?

— Так точно! — в третий раз прозвучало от Трегрея.

— Молоток боец, — похвалил Нефедов. — И что у нас получается, парни? То, как вас тут воспитывают — максимально эффективный метод. А потому — правильный. Армия — это армия. И если вы еще к нашим порядкам не привыкли, не значит, что тут все построено на жестокости и это самое… несправедливости. Рядовой Иванов? — уточнил старшина, прищурившись на Олега.

— Так точно.

— Погоди… — вспомнил вдруг Нефедов. — Ты же ведь тоже тогда ночью… фигурировал. Бычку давил на старших товарищей. Перевоспитался, что ли? Или мозги мне сейчас крутишь?

— Никак нет, — ответил Олег. — То, что вы сюминут изволили объяснить, есть бессомненно верный принцип армейского воспитания.

— Чего ж ты тогда в казарме речуги толкал? — удивился Нефедов. — Против чего возмущался?

— Гуманоид! — угрожающе предупредил Киса. — Смотри-и…

— Ну-ка, приткнись! — оглянулся на него старшина. — Давай, Иванов, излагай перед всеми. А мы тебе того… внимать будем.

— Слушаюсь, товарищ старшина. То, что вы говорили, не может подлежать критике, — сказал Олег. — Но в действительности это не соответствует. Я вижу, что офицеры, преподающие военную науку, не уделяют должного внимания воспитанию новобранцев, перекладывая это бремя на плечи сержантов и старослужащих. А те, наши старшие товарищи, используют власть над новобранцами не столько для осуществления воспитания, сколько для изыскания корысти — материальной либо психологической.

— Как это? — не понял старшина.

— Сержанты и старослужащие используют ситуацию себе во благо, — пояснил Олег. — Их цель не воспитать воинов, а упростить себе жизнь. Военная наука, навык беспрекословного подчинения и умение быстро исполнить задачу, конечно, важны для воина, но еще более важно — понимание, во имя чего ему надлежит сражаться.

— Так… — снова почесал лоб Нефедов. — Ты это… Попроще можно?

— Извольте, — согласился Олег. — Я вижу, что для солдат, проходящих срочную службу, понятие воинской чести есть понятие отвлеченное. Иначе, впрочем, и быть не может, потому что так же смутно осознают это понятие и сами офицеры.

— А еще проще? — потребовал старшина, уже недовольно хмурясь.

— Можно еще проще. Три десятка рулонов туалетной бумаги. Четыре пятилитровых канистры дизельного топлива. Четырнадцать комплектов постельных принадлежностей… — Олег, кажется, собирался перечислять имущество части, беззастенчиво вывезенное Нефедовым за последние несколько дней, еще долго, но старшина поспешил перебить его.

— Ты чего, совсем охренел?! — моментально побагровев, выкрикнул Нефедов. — Наговариваешь, собака… Да еще при всех!

В строю в ответ на это «наговариваешь» послышался смех. Прыснули даже сержанты. Да и сам Нефедов, поняв, какую отмочил откровенную глупость, усмехнулся.

— Ну, ты наха-ал, Гуманоид… — проговорил он. — Офицеры, значит, воруют, а дедушки изгаляются… А еще у нас дороги плохие, правительство бюджет пилит и продукты генномодифицированные… Ну, а чего ж языком треплешь только? Имеешь факты, беги в штаб, пиши там жалобы. Или к прокурору сразу. Пусть в части проверку проведут, — добавил старшина таким тоном, что сразу стало ясно: он уверен — никакая проверка ничего криминального не покажет. Потому что никому это не надо, чтобы отыскали в части криминал. — Эх, и дурак ты… Думаешь, напугал? А вот что с тобой будет, после того, как ты кашу заваришь… вот это действительно страшно. Ты еще к особисту сбегай, донеси…

— А он уже и так бегает, — негромко заметил Бурыба за спиной старшины.

— Да ну? — обернулся к нему Нефедов.

— Точно, — сказал сержант. — Кто хотите, подтвердит.

— Далеко пойдет, — проговорил Нефедов, снова обернувшись к Олегу. — Выскочка, фискал, да еще говорит вона как по-умному и все за справедливость, да еще способности отличные у него и подготовка… Ох, далеко пойдет…

Кое-кто из новобранцев в строю снова засмеялся. Старшина одобрительно подмигнул одному такому весельчаку.

— Разрешите продолжить? — не обращая внимание на смех, произнес Трегрей.

Смех стал громче и гуще. Нефедов и сам хохотнул.

— Ну давай, — позволил он. — Чего еще скажешь?

— То, что офицеры позволяют старослужащим воспитывать за них новобранцев, как им, старослужащим, удобно и выгодно, не только гнусно, но и опасно, — сказал Олег. — Ведь в таком случае никто, ни офицеры, ни старослужащие, ответственности за свои деяния не чувствуют. А для некоторых новобранцев нагружения, прежде всего, психологические, весьма велики. Подвергать воспитуемых унижениям…

— Это называется не подвергать унижениям, — перебил его Нефедов, — а закалять характер.

— Кто-то и вправду закалится. А кто-то сломается. Надобно видеть грань — а это под силу лишь профессионалам, коими юноши, отслужившие немногим более полугода, явно не являются. А не то недалеко и до беды…

Нефедов, сплюнув, отмахнулся:

— Покаркай мне еще! Эх, жаль по году теперь только служат, — сказал он. — Мало того, что времени едва-едва хватает, чтобы солдат специальность освоил, так из некоторых еще и дурь не успевает выйти. Ну, ничего… Если постараться, то дурь-то и за год можно выбить… Рядовой Иванов! Упор лежа принять!

Олег упал на руки.

— Полста отжиманий, — приказал старшина. — Сержант, считай! Полста сделает, пусть еще полста выдаст. А потом еще. Пока силы позволяют… Считать, я имею в виду…

Старшина еще раз хохотнул и от правился восвояси.

* * *

В туалет Гусь не пошел. Выбрав местечко поукромней, он вытащил мобильник и набрал номер Глазова:

— Ага, это я, Алексей Максимыч, я… Вернулся Гуманоид-то. Ага, сразу ему объяснили, что к чему. Не, не брыкался, по-смирному себя вел. Конечно, опять влегкую придурь свою показал: мол, слово чести дворянина, я не я и корова не моя, и все такое… Дворянином все себя называет, идиот! Я вам говорил, это у него фишка такая. Но даже спорить не стал. Лыбился. То есть, улыбался, будто ему все по фиг. Я так понимаю, сломался он. Ну, не то чтобы совсем сломался, а серьезно призадумался. Только вот новая у него придурь обнаружилась: со старшиной схлестнулся по поводу воровства — смешно было, ей-богу…

Майор Глазов «на другом конце провода» оптимизма рядового Гусева не разделил.

— То, что Иванов сразу не пошел на открытый конфликт, не значит, что он смирился с таким отношением к себе, имей это в виду, — заговорил майор. — Так… Получается, теперь он выведен из коллектива, и его статус ему разъяснен. Хорошо… Слушай меня внимательно, Гусев. За поведением рядового Иванова вести наблюдение. И не более того. Травлю рядового Иванова не провоцировать. Чтобы никакого рукоприкладства, никаких больше эксцессов. Хватит с меня Каверина… Кстати, за Каверина я с тебя еще не спросил. А могу спросить…

Алексей Максимович выдержал многозначительную паузу, во время которой Гусь только сопел в трубку.

— Ну, надеюсь, ты все уяснил для себя, Гусев, — закончил Алексей Максимович. — Если еще одно ЧП в части будет по твоей вине, развеселая твоя жизнь закончится. А вот дело по два-два-восемь, наоборот, начнется. Понял?

— Понял, — буркнул Гусев. — А если это… товарищ майор… не по моей вине ЧП? Я ж за весь взвод ответственности нести не могу! А вы на меня все вешаете… Вон Мансур, после того как с Гуманоидом схлестнулся, сам не свой ходит. До того слова не вытянешь, а сейчас вообще не разговаривает ни с кем, молчит. Глазами жгет, прямо как кипятком. Тут дело ясное: он Гуманоиду простить не может, что тот так его перед всеми опарафинил. Эти джигиты такие, пока не отомстят, спать спокойно не будут. Случись чего — мне, что ли, отвечать?

— Ты за Разоева не беспокойся. Ты за себя беспокойся. Понял? Или нет?

— Ну, понял…

— Тогда — отбой связи.

«Козел, — подумал по адресу майора Гусь, отключившись. — Для него же стараешься, а он…»

На спортплощадку Гусев вернулся нескоро и в дурном настроении. Новобранцы под командованием беспощадного сержанта Бурыбы и ассистировавшего ему Кисы как раз подтягивались на турниках. Изобретательный сержант загонял на одну перекладину сразу по двое, причем подбирал пары так, что один из парней был физически хорошо подготовлен, а второй, соответственно, силой и сноровкой не отличался. Всего спортплощадка имела пять штук турниковых стоек, и две группы новобранцев сменяли друг друга через один-два подхода — таким образом, времени на отдых парням отводилось не более пары минут.

— Делай: раз! — покрикивал Бурыба. — Делай: два! И раз! И… Стоп! Зафиксироваться в верхнем положении. Держимся… Держимся… Ждем, пока остальные не подтянутся. Та-а-ак. Держимся. Ждем. Еще один дохляк остался. Опять Сомик, мать твою! Ну-ка, напрягись! Что ж ты, сука такая, товарищей подводишь?

— Не могу я больше!.. — рухнув вниз, просипел Женя. — Пальцы не сжимаются!..

— Держимся, держимся в верхнем положении! — невозмутимо продолжал младший сержант. — Команды «два» не было. Ждем, пока рядовой Сомидзе вскарабкается опять на турник и подтянется. Ждем.

Рядовой Сомик, хоть и вскарабкался на турник, но подтянуться так и не смог. С перекладин один за другим, как перезревшие осенние груши, валились новобранцы. Киса откровенно ржал. Смеялся и сержант Бурыба. А младший призыв осыпал несчастного Женю угрозами и ругательствами. Гуманоид, конечно, не угрожал Сомику и не ругался. Но и не пытался вступиться. Наблюдал, хмурясь. Словно и сам был очень недоволен, что Женя настолько слабосилен… Но даже такая комедия не подняла настроение рядовому Гусеву.

Вскоре Сане рассказали и про очередное «выступление» настырного Гуманоида перед старшиной. А перед построением на вечернюю поверку Саня Гусев получил еще одну возможность убедиться, что майор Глазов оказался прав: Гуманоид не «сломался». Пара дедов-рядовых послали вместо себя пятерку новобранцев на уборку территории; присутствовавший при этом Гуманоид, как ни в чем не бывало (будто и не был объявлен ему бойкот), подошел к парням и опять завел свое: мол, равные по званию равны, и все такое… Правда, никто Гуманоида подчеркнуто не заметил, и новобранцы послушно отправились пахать. Гусь внимательно и с интересом отследил реакцию Гуманоида: у того опять дернулся уголок рта, и между бровями легла острая морщинка. Но свару затевать Гуманоид не стал. Только качнул головой, словно что-то отметил про себя, и отошел в сторонку.

«Упертый какой тип…» — с досадой подумал тогда Саня.

А уж перед отбоем настроение Гуся испортилось окончательно. Когда сержанты выстроили новобранцев на «взлетке» на предмет инспекции чистоты обмундирования, обнаружилось, что рядовой Сомик в казарме отсутствует. Не было Жени ни в курилке, ни в туалете. Старослужащие, особенно сержанты, не на шутку взволновались. Сам же Гусь, вспомнив угрозу майора Глазова, и вовсе покрылся холодным потом.

* * *

В давнюю-давнюю пору уютного домашнего существования мысли о смерти нет-нет, да и толкались осторожненько в сознание Жени Сомика. Случалось, понятное дело, это редко; не чаще, чем, наверное, и у всех остальных людей, не подобравшихся еще к рубежу своего двадцатилетия. И как всем остальным, смерть представлялась Сомику чем-то бесконечно далеким, малопонятным и лично к нему никак не относящимся. Как, к примеру, невидимая невооруженным глазом планета Каллисто или, скажем, какая-нибудь Титания из школьного курса астрономии. Вроде бы существование ее, планеты, неоспоримо, и где-то там, в глубине космического пространства, она, несомненно, есть, и все об этом знают, но кому какое до нее дело в суетливой повседневной реальности?

А когда, в перерывах между сериалами, Сомик попадал на сюжеты теленовостей, в которых репортеры профессионально трагическими голосами рассказывали об очередном случае подросткового самоубийства, он отстраненно и без напряжения прикидывал: это ж каким надо быть ненормальным истериком, чтобы избрать такой способ решения проблем? Ведь прекратить себя — это всяко хуже, чем какие-то там насмешки в классе или какая-нибудь там неразделенная любовь. Тем более что от любой неприятности всегда можно где-нибудь укрыться и переждать, пока все не разрешится само собой. Когда-то Женя был в этом уверен…

До тех пор, пока не угодил в эту чудовищную, нескончаемо и тошнотворно грохочущую действительность, называемую срочной армейской службой… Сначала здесь было просто пугающе ново. Потом — тяжело, конечно, но все равно сносно. А последние три дня… совершенно невыносимо. Сомик никогда и предположить не мог, что существует бездна такого ужаса и что он когда-нибудь в эту бездну безвозвратно провалится. Имя этой бездне было безнадежность. Что бы он ни делал, как бы себя ни вел, как бы ни старался хоть что-то изменить — все было бессмысленно, все влекло за собою только очередные страдания. Он изо всех сил барахтался в черном омуте бездны, но его накрывало все новыми и новыми волнами безысходного мрака — и толкало, и тянуло все ниже и ниже… И не виделось ни вблизи, ни где-то вдалеке ничего хорошего, ничего даже хоть сколько-нибудь нормального; наоборот — разум Жени стонал и выл от понимания того, что дальше будет только хуже. Что делать? Как спастись? Побежать к командирам? Но ему ясно дали понять: попробует пожаловаться офицерам — и сразу всем станет известно о том, что произошло тогда… в провонявшей табачным перегаром курилке.

И станет еще хуже. Совсем тогда Женю затерзают.

Позвонить домой, в военную прокуратуру, в комитет солдатских матерей… умолять вытащить его отсюда? Начнутся разбирательства, вопросы-расспросы, выяснения, кто да что… Может быть, накажут кого-нибудь, того же Гуся — и что? Не объяснишь же спрашивающим, что здесь мучают его, Женю Сомика, все.

Нет, не надо звонить никуда. Станет еще хуже.

Изловчиться бежать? Долго он не проплутает, нагонят, поймают, вернут. Может, переведут потом в другую часть. А там — все заново? Кто его знает, что там ждет… Скорее всего, станет еще хуже. Скорее всего, будет совсем-совсем плохо…

Но главное, для того, чтобы попытаться предпринять что-то из вышеперечисленного, для того, чтобы осмелиться даже приступить к осуществлению таких решительных действий, у Сомика уже не осталось ни сил, ни воли, ни желания. Обернувшаяся кошмаром жизнь крепко и душно стиснула парня со всех сторон, выдавила из него все чувства, кроме страха, намертво въевшегося в душу, как вонь курева в стены курилки.

И сегодняшним вечером после ужина, на который Сомик опять не успел, потому что сержант Кинжагалиев заставил его ползать под койками, незадолго до отбоя, после которого Сомику обещалась «варфоломеевская ночь», вдруг сама собой пришла Жене в голову идея, забрезжила лазейка к спасению от нескончаемого кошмара…

Странно, что он раньше до этого не додумался! Как просто — нырнуть в лазейку, ведущую из этой невыносимой жизни туда, где тишина, чистота и спокойствие равнодушного небытия. Раз — и все. И все кончится.

Единожды подумав об этом, Сомик нисколько не колебался. Разве тонущий в бездонной топи колеблется — рваться ему оттуда или нет?

Он заранее выбрал место. Проскользнуть мимо дневального (сказал, что старшие послали) и выбраться из казармы было проще простого.

Он шмыгнул в узкое и темное ущелье между боковой стеной казармы и задней стеной пищеблока, по всей длине которой на высоте человеческого роста тянулась тонкая труба… черт его знает, что за труба; может, газопровод, может, еще что-то… Торопясь, разделся до пояса, без всяких эмоций отметив, как заметно он похудел и как незнакомо остро воняет от него потом… Затем зубами разодрал майку от горла до низа, получившееся полотнище разорвал вдоль еще надвое. Два длинных лоскута связал между собой, как можно крепче стянув узел. И принялся скручивать это подобие веревки жгутом, чтобы стало прочнее. «Мыло надо было прихватить…» — мелькнула у него мысль.

Женя Сомик спешил. Аж подпрыгивал в нетерпении. Ему так и представлялось, как кто-то вдруг сунет голову в его убежище, увидит его и злорадно загогочет: «Все сюда, пацаны, глядите, что чуханок этот удумал!..» И его поволокут обратно в ненавистную до жути казарму.

И все станет еще хуже.

На одном конце своей «веревки» Женя смастерил скользящую петлю (кстати вспомнилось, как проделывал такое монах Тук из старого доброго британского сериала «Робин Гуд»), другой конец привязал к трубе. Поспешно сунул голову в петлю и, бледно улыбнувшись на прощанье, подогнул ноги.

Сразу же померкло зрение, а голова будто бы мгновенно отделилась от тела — дышать стало в прямом смысле слова нечем. Тело, ощущаемое чужим тяжелым грузом, задергалось само по себе. Неожиданная сладострастная и яркая судорога скрутила позвоночник. Ноги Жени затанцевали: то упираясь в землю, то соскальзывая, то ударяя вниз и в стороны; заскрежетали по кирпичам стен подошвы «берцев».

Потом окружающий мир съежился и потемнел, как в огне, и превратился в туманное давнее воспоминание.

А затем и вовсе исчез.

* * *

— Быстро возле меня собрались, духарики! — громко шипел, беспрестанно оглядываясь на дверь, младший сержант Кинжагалиев. — Быстро все сюда, ко мне!

— Эй, ты, как тебя?.. Водолаз, иди сюда! Дрон! Эй, вы там!.. Ты, ты и ты!.. Особое приглашение вам надо? — кричал вполголоса младший сержант Бурыба на другом конце казармы. — Мухой ко мне!

Пока новобранцы, не успевшие еще толком понять, чего от них хотят, скучивались вокруг бледного, яростно блестевшего глазами Кинжагалиева и вспотевшего, растрепанного Бурыбы, несколько старослужащих, коротко посовещавшись между собой, один за другим выбежали из казармы. Саня Гусев, которого еще не отпустила оторопь испуга, стоял у окна, лихорадочно облизывая губы. Он понимал, что надо что-то делать, причем, чем скорее, тем лучше, но не мог сдвинуться с места. Только вертел головой по сторонам. Происходящее фиксировалось в его сознании резко сменяющими друг друга картинками, будто он смотрел отснятый покадрово и дурно смонтированный ролик.

Вот сержант Кинжагалиев пытает новобранцев, которых собрал вокруг себя, стремясь выяснить, куда мог подеваться Сомик, не проговорился ли он кому-нибудь о своих намерениях, не замечали ли в его поведении признаков желания удариться в бега…

Вот сержант Бурыба отбирает из новобранцев самых, по его мнению, расторопных и надежных и инструктирует их:

— Прошерстите всю казарму, каждую щелочку проверьте! Где-то он недалеко заховался, гад… Из казармы носа не высовывать! Ну, Гуманоид, ну гад — накаркал-таки!

Вот лежит громадной колодой на своей койке безучастный ко всему Мансур. После той памятной ночи, когда была разборка с «бандой» земляков, он какой-то сам не свой. Молчит, угрюмо молчит, вообще ни с кем не разговаривает. О чем-то думает. Точно зреет в его косматой башке что-то… Сейчас Мансур вперил тяжелый взгляд в остановившегося посреди «взлетки» Гуманоида. Не отрывается, смотрит…

А Гуманоид, придурок, которого никто по понятным причинам не берет в расчет, вытянулся струной, голову задрал вверх. И глаза у него закрыты, согнутые в локтях руки чуть приподняты, а пальцы шевелятся, словно нащупывают что-то невидимое. И пульсирует на виске зигзагообразная синяя вена.

— Санек!

Гусь вздрогнул. Киса еще раз дернул его за рукав:

— Уснул, что ли? Короче, обыскиваем территорию, только осторожно, чтобы шакалье ничего не заподозрили. Духи казарму шмонают, а мы — все остальное. Главное, чтобы шакалы не узнали про этого дебила… Неужто, гад, и правда сквозанул за забор? Ох и шухер тогда будет!.. Устроят нам веселую жизнь — и под самый дембель. Как бы до дизеля не дошло дело! Или до чего еще похуже…

— Не то слово, — хрипло ответил Гусь, вложив в эту фразу особый, одному ему понятный смысл.

— Пошли! Найдем гниду — я из него лично душу вытрясу!

Киса потянул Саню за руку. Тот, тряхнув головой, окончательно пришел в себя. И побежал к выходу вслед за Кисой. Поравнявшись с Гуманоидом, Гусь вознамерился было двинуть тому посильнее локтем по спине: нечего, мол, стоять столбом на проходе! Но Гуманоид вдруг вздрогнул и качнулся в сторону, закрывая лицо ладонями, словно получил страшной силы удар по голове. На мгновение он застыл, скорченный на полу, а потом выпрямился, сорвался с места и ринулся прочь из казармы — будто его кто позвал, и он спешил, очень боясь опоздать, на этот зов.

— Э, куда? Сказано же: духовенству из расположения ни шагу! — крикнул на Гуманоида Кинжагалиев, но тот не обратил на него никакого внимания, вылетел из казармы. — Чего это с ним? — вопросил сержант Кису и Гуся, которые как раз пробегали мимо него.

— Да хрен его знает, — отмахнулся Киса. — Не до него сейчас…

— С ума все посходили, — скрипнул зубами Кинжагалиев. — Дурдом, м-мать его…

На крыльце парни разделились.

— Ты налево, я направо! — шепнул Киса.

Гусь не спорил. Тем более, что в том направлении, куда предлагалось двигаться ему, мелькнул, сворачивая за угол казармы, Гуманоид. Саня добежал до щели между казармой и пищеблоком… и остановился, раскрыв рот…

* * *

Очень трудно было «читать» постоянно и хаотично движущиеся, переплетающиеся между собой следы энергетических импульсов множества человеческих сознаний. Так же трудно, как среди сонма мечущихся в темноте светляков отыскать одного-единственного, нужного тебе.

А потом межпространство взорвалось отчаянными всполохами — и всполохи эти ярчайшими, но невидимыми глазу струями хлынули в реальность. Мощный поток психоэмоциональной энергии мгновенно пронзил оказавшиеся на его пути серый бетон, толщи кирпичной кладки, металлические конструкции, неживую плоть древесины… И ударил прямо в центр ищущего распахнутого сознания Трегрея. Удар был страшен. Как страшен безмолвный предсмертный вопль, когда кричат не горлом, а всем своим существом, — последний всплеск агонизирующего разума, уже опрокидывающегося за грань, откуда никогда и никому не было возврата.

Олег очнулся на полу все той же тревожно гудящей казармы. Еще не вполне придя в себя, он вскочил. Теперь он ясно видел местоположение того, кого искал через пульсирующую муть межпространства.

Он ринулся вперед, с первых же шагов перейдя на бег. Надо было спешить. Считанные мгновения оставались до того, как прощально вспыхнувшее сознание погаснет навсегда.

Мелькали улавливаемые боковым зрением чужие удивленные физиономии, двери, коридоры, ступеньки… Казарма выплюнула Олега в холодный и сырой выдох осеннего вечера.

Он успел вовремя, Олег Гай Трегрей.

Вынутый из петли Сомик, хрипящий и подергивающийся, был уложен лицом кверху прямо на землю. Олег наскоро ощупал ему горло и шею и, убедившись в том, что гортань не раздавлена и шейные позвонки в порядке, наложил руки Жене под челюсть и принялся аккуратно массировать… Очень скоро спасенный искривил губы, только-только поменявшие цвет с черно-синего на бледно-розовый, и закашлялся, приподнимаясь. Явно ничего не соображая, словно вернувшись из тяжкого болезненного сна, Сомик озирался, лупая глазами, один из которых был страшно налит кровью (наверняка, вследствие лопнувших капилляров), точно чудовищно разбухшая ягода.

— Дыши, — приказал Олег. — Дыши!

Сомик закашлялся еще сильнее. Олег отнял руки от его горла. Сообразив, наконец, кто перед ним, Женя вдруг испуганно задвигался, стараясь отползти от Олега подальше.

— Дыши! — строго прикрикнул на него Олег. — Сюминут не надобно много шевелиться.

— Нельзя… — мучительно прохрипел Сомик. — Нельзя… с тобой… разговаривать… Отойди! А то… хуже будет… и мне… и тебе…

— Хуже? — удивленно приподнял брови Трегрей.

— Ты ведь — сука… — подтвердил Сомик. — Уходи, а то нас вместе увидят!..

— Вот оно что, — проговорил Олег и сделал попытку подняться.

Женя неожиданно ухватил его за руку:

— Не уходи! — выкрикнул он и заплакал.

Видно, он опомнился окончательно, вспомнив, что, собственно, с ним произошло. Рыдания явно причиняли ему сильную боль, он непрерывно хрипяще перхал, хватался одной рукой за горло и грудь, а второй рукой все так же крепко держал Олега, не отпускал.

— Я и не намеревался уходить, — произнес Трегрей. Наклонился к Жене и спросил:

— Зачем ты это сделал?

— Зачем?! — сквозь слезы выпалил Сомик. — А то непонятно, что ли?.. Совсем дурак, что ли?.. Не надо было… — выталкивал Сомик натужные фразы через измятую гортань, — мне мешать… Спаситель, блин… Что теперь-то?! Я больше не могу!.. Не могу, понимаешь ты?! Они все… все надо мной измываются. И никто… никто не заступится… Офицерам по фигу! Всем по фигу… Лучше бы ты меня не трогал! Сейчас-то что мне делать? А?! Что?! Я больше не хочу… здесь! Я больше не могу… Здесь — ужас! Ужас!..

Олег смотрел на него внимательно и серьезно.

— Не вполне понимаю… — сказал он, — в чем ты увидел… как ты говоришь — ужас? Такой, что надобно было пытаться лишать себя жизни?

— Не понимаешь? Ты что, Гуманоид? Тебя самого… не гнобят разве? А мне… Мне еще в десять раз больше достается!.. Ты… еще и половины не знаешь… чего мне пришлось пережить!..

— Вперво, соблаговоли угомониться…

— Угомониться? — всхлипнул Сомик. — Это — не-вы-но-си-мо! Надо было бежать… куда угодно… прятаться… Лучше… в каком-нибудь погребе жить — хоть до тридцатника, только не попадать сюда! Я так и так скоро подохну! От этих маршей и кроссов, от турников и рукоходов… У меня внутри все… как будто разорвано… Все тело болит. А они… еще и работать заставляют… Ни на минуту нельзя присесть отдохнуть. Даже поесть нормально который день не могу…

— Физические нагружения для будущего воина — вещь бессомненно необходимая, — суховато произнес Олег, чуть отстраняясь от Сомика. — К ним просто надобно привыкнуть, чтобы в дальнейшем они не казались чрезмерными. К слову сказать, мне они никогда и не представлялись даже довольно серьезными, и я спервоначалу немало был удивлен тому, сколько среди новобранцев оказалось тех, кто не был к этим нагружениям готов. И если ты вдруг осознал себя слабейшим из слабых, разве это повод для свершения той мерзости, кою ты задумал?

— Ты издеваешься? — вздрогнул в очередном всхлипе Сомик и выпустил руку Олега. — Что же мне прикажешь еще делать? Если… если со всех сторон так обложили… что жизни никакой нет?

— Усерднее тренироваться, — ответил Трегрей таким тоном, будто говорил нечто само собой разумеющееся. — Что же еще?

— Тренироваться?.. Когда меня гнобят все, кому не лень!

— Потому что ты позволяешь им это.

— А как не позволить?! Они же… они же тогда…

— Что?

— Ну… а то ты не знаешь — что…

— Не знаю, — отрезал Олег. Чем дольше он вел разговор с Женей, тем суше и строже звучал его голос. — Что? Убьют тебя?

— Ну… А кто их знает?! Мало случаев таких? Убьют и… концы в воду!

— Но ты ведь сам сюминут намеревался убить себя. Значит, не страх смерти заставляет тебя терпеть унижения?

— Покалечат! Инвалидом оставят! Без рук, без ног! А это может и похуже смерти быть — в восемнадцать-то лет! Меня прямо сегодня после отбоя бить собрались! Всем взводом! Ты ведь знаешь! Ты ведь слышал!

— Я уже говорил сегодня в столовой: то, что вы с Александром и Игорем открестились от обещания защищать друг друга, не снимает с меня ответственности за вас троих и прочих солдат. Бессомненно, ты опасался зря. Я бы не допустил, чтобы тебя избили.

— Да-а… зря опасался… — Сомик зашваркал ладонями по лицу, — мало ли что ты говорил… Ты еще говорил, что воспитанием и обучением должны заниматься те, кто… это самое… призван к тому долгом. А не те, кому это выгодно… Тоже говорил, что, мол, это гнусно и ты этого не допустишь… И что? Одни понты только… Сержанты помыкают нами, как хотят, и все их слушаются. И ты в том числе! Бегаешь как миленький, отжимаешься… слушаешься их.

— Я, как и ты, клялся строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников. Следовательно: подчиняться сержантам — часть моего долга. И твоего. Другое дело, что прежде, чем избирать определенную методу воспитания, командирам вперво надобно было убедиться, имеются ли у воспитуемых ресурсы выдержать ее.

— Мой долг! И издевательства сносить — тоже долг? Когда они… специально натравливают на меня весь взвод! Как будто, чтобы я подтянулся к уровню других, а на самом деле — чтобы посмеяться… Я ж не виноват, что я такой — все могут, а я не могу… На меня теперь из-за них никто спокойно смотреть не может. Ржут, шпыняют, обзывают по-всякому…

Олег, до того стоявший у скрюченного на земле Сомика на коленях, поднялся во весь рост. Позади него послышались торопливые шаги. И сдавленные голоса:

— Вот он! И этот придурок здесь…

— Гусь, ты чего стоишь, наблюдаешь? Живо волоки обоих в казарму! Там Бородуля нарисовался, чухает пока, в чем дело… Живо, пока он кипешовать не начал!

— Помимо физических нагружений, воин должен выдерживать и психологические, — не оборачиваясь, проговорил Трегрей. — Суть не в том, что сержанты жестоки (а это, бессомненно, так). Суть в том, что ты слаб. И телом, и духом слаб: немощен и труслив. На срочной службе новобранец приготовляется к войне. А воин напросте не может быть слабым. Иначе он не имеет права называться воином…

В этот момент к ним подлетели сразу несколько старослужащих, в числе которых были Мазур, Киса и сержант Бурыба. Гусь укрывался за их спинами.

— Чего вы тут титьки мнете? — зашипел Бурыба на Сомика и Олега. — Чего прячетесь?.. Ох, е-мое… — выдохнул он, откачнувшись назад, когда заметил, в каком виде Женя. — Ох, придурок…

— Вешаться хотел, — пискляво констатировал очевидное Мазур.

— Все, — подытожил Киса. — Крандец тебе, Бурыба!

— А чего мне-то? Ты что на меня все сваливаешь. Я тут при чем?

— А кто его загонял?

— Чего, загонял-то? Гонял, как всех. Ты, между прочим, тоже пендель ему сунул раза два. Спрыгнуть думаешь? Если меня спросят, я молчать не буду. Вместе на дизель поедем!

— Может, это не из-за нас… то есть, вас? — предположил Гусь ломким каким-то голосом. — Может, его девушка бросила…

— Да какая у этого чмыря девушка!..

— Да тихо вы! Ничего никому не крандец, — встряхнувшись, деятельно засуетился Мазур. — Короче… Ты, Киса, скидавай верх. Скидавай, скидавай! Не спорь! А ты, придурок, наденешь его шмотки…

— Глянь, на шее у него следы синие, — отпустил еще один комментарий Гусев. — А глаз… Маму вашу, смотри на его глаз! Такое скроешь разве?

— Ой, крандец!.. — взявшись за голову, заскулил Киса.

— Закройтесь все! — рявкнул Бурыба и тут же, чуть присев, воровато оглянулся. — Заладили: «крандец», «крандец»… С Бородулей добазаримся. Главное: чтобы свои же пацаны языками не трепали.

— Свои пацаны — не будут, — скрипуче сказал Гусь.

Он, Бурыба и Мазур выжидающе уставились на Олега. А Женя Сомик, остолбенев при виде своих мучителей, сжался в комок, закрыв руками лицо.

— Слышь, Гуманоид! — угрожающе нахмурился Бурыба. — Это уже не шуточки. Всем плохо будет, если дело вскроется. Ты ж не дурак, должен понимать, что помалкивать надо, а?

— Тем более, ты сам тут тер этому лоху, что он слабак и вообще не прав, — вступил Гусь. — Из него реального воина делали, а он в петлю полез. Баба, а не мужик. По всем понятиям выходит, что на нас вины нет.

— Меня еще не так гоняли, — добавил Бурыба, — и что? Знаешь, как меня гоняли? Врагу не пожелаешь. Я руки на себя не пытался наложить. Скрепился и терпел. И мужиком стал… который способен родных, близких и страну защитить… Короче, забудем всю эту бодягу, лады? И Сомик сам тоже выступать не будет. Да ведь, Сомидзе?

— Не буду! — не открывая лица, простонал Женя. — Не буду! Не трогайте меня!

— Я тебе зуб даю, никто его больше пальцем не тронет! — пообещал Киса Олегу. — И остальные за мои слова подпишутся. Але, Сомик! Все, ты отдыхаешь до самого дембеля, понял? Тем более… — заметил он, подмигнув Олегу. — Кого рядом с ним обнаружили? Тебя, Гуманоид. И свидетели есть. Может, это ты его… того…

— А Сомик подтвердит, если что! — обрадовавшись такому повороту, воскликнул сержант Бурыба. — Да ведь, Сомидзе?

— Да… — пискнул Женя.

— Ну, вот и порешили, — облегченно вздохнул Гусь. — Что молчишь, Гуманоид?

— О чем здесь говорить? — пожал плечами Олег. — Женя именования «солдат» пока что не достоин, это бессомненно. И вина в том лежит на нем самом и на тех, кто его воспитывал до вступления на срочную армейскую службу…

— Точно! — возликовал Мазур. — Вот сейчас все четко сказал. Молоток, Гуманоид… Хоть, конечно, и сука…

— Да залепи ты! — толкнул его в бок локтем Бурыба. — Сука… это пересмотреть надо. Пацан дело говорит.

— Однако случай попытки самоубиения ни в коем случае таить нельзя, — продолжал Олег.

— Тьфу ты!.. — сплюнул обнадеженный было Бурыба. — Сам же признал: этот чмошник неправ! А за него все огребут!

— А вы правы? — прямо спросил его Олег, и в голосе его звякнула злость. — Если избрали такую методу воспитания, значит, должны нести ответственность и за плоды сей методы.

— Говорят тебе, — ощерился Мазур, — всех так дрючат! А он, что, особенный, чтобы ему послабления делать? Другие и не такое выдерживали.

— И про ответственность — это ты зря, — рассудил уже успокоившийся немного Гусев. — Ответственность на шакалах лежит. Вот они пусть и отвечают.

— Много они наотвечают, — буркнул Бурыба. — Если шум все-таки поднимется, на нас вину пихать будут.

— Не надо! — вдруг заголосил Женя. — Не надо, пожалуйста! Хуже ведь будет!..

Не тратя более слов, Олег вздернул Сомика под мышки, поставив на ноги. Тот качнулся, согнулся и, зажмуренный, вознамерился было снова свалиться. Но Трегрей не дал ему сделать этого. Обхватив Женю поперек туловища, он взвалил его себе на плечо. И двинулся к выходу из щели. Бурыба, Киса и Гусь поспешно отступили с его пути. Мазур попытался преградить Олегу дорогу, но получив крепкий тычок плечом в грудь, шатнулся к стене.

* * *

Старший лейтенант Бородин нервно вышагивал по казарменной «взлетке», провожаемый десятками взволнованных взглядов. Пожалуй, только один человек во всей казарме сохранял внешнее спокойствие — рядовой Мансур Разоев. Но если бы кто-нибудь вздумал повнимательнее к Разоеву присмотреться, то увидел бы, что сквозь маску этого спокойствия проступало нечто жутковатое. Уж очень мрачен и угрожающ был устремленный как будто внутрь себя взгляд Мансура.

Само собой, взводный уже был в курсе того, что же так перебаламутило казарму, знал он и том, что пропавшего Сомика уже разыскивают, и потому при появлении несшего бессильно обвисшего Женю Олега и четверых старослужащих он кинулся к ним с единственным вопросом:

— Живой?!!

— Живой, живой, товарищ старший лейтенант! — поспешил уверить Бородулю Гусь. — Не сомневайтесь!

— Все в порядке! — преувеличенно бодрым голосом сообщил и Бурыба.

Трегрей донес Сомика до его койки (на соседних койках молчали, не смотря друг на друга, Двуха и Командор) и уложил парня поверх туго натянутого одеяла.

Затем развернулся к Бородину:

— Разрешите обратиться?

— Обращайся, — разрешил, уже предчувствуя нехорошее Бородин.

— Метода воспитания новобранцев младшими сержантами Бурыбой и Кинжагалиевым, — начал Олег, — довела рядового Сомика до попытки самоубиения. Посему требую у вас, как у старшего по званию, принять меры к тому, чтобы виновные сержанты были примерно наказаны. Но смею надеяться…

— Иванов! — взвыл взводный. — Ты чего несешь вообще? Откуда ты такой свалился на мою голову?..

— Но смею надеяться, — договорил Трегрей, — вы хорошо понимаете: ответственность за случившееся возлежит не столько на сержантах, сколько на вас, их командирах и офицерах. Такое положение продолжаться не может, а не то это приведет к новым бедам. Если сержанты, назначенные вами командирами, не справились со своими обязанностями, следует офицерам заняться воспитанием личного состава.

На этот раз над очередным нелепым выступлением Гуманоида никто уже не смеялся. Кажется, всех присутствующих охватила одна и та же мысль — объем ненормальности, производимой этим парнем, превысил все разумные пределы. И с этим надо было что-то делать.

— Ну-ка, попридержи язык, рядовой! — сморщив лицо, рявкнул Бородин. — Указывает он мне!

— Да темную ему, чтоб не выступал больше! — крикнул кто-то из новобранцев.

— Я предупреждал! — обращаясь не к Гуманоиду, а ко всей казарме, пробасил Дрон. — Будешь выступать, изметелим всем взводом!

— Достал он уже! — взвизгнул Мазур.

— Да ну, пацаны, бросьте! — старательно демонстрируя презрение, высказался и Саня Гусь. — Мараться еще. Не тронь дерьмо, оно и вонять не будет…

Олег не поворачивал головы на эти выкрики. Он смотрел на старшего лейтенанта. И тот, видимо, не найдя, что сказать или сделать, как-то съежился и отступил.

Тогда Олег повернулся и отыскал глазами Мансура. Рядовой Разоев и до этого момента смотрел на Трегрея — не отрываясь.

— Кажется, все имеют, что сказать, — громко, чтобы слышал каждый в казарме, проговорил Олег. — Лишь рядовой Разоев помалкивает.

В казарме стало тише. Лицо Мансура застыло. Он чуть приоткрыл рот, явно не зная, что ответить.

— Почему бы и рядовому Разоеву не подать голоса? — насмешливо и отчетливо продолжал Олег. — Присоединиться к хору остальных? Кто тявкает и блеет, не смея ничего предпринять?

Теперь на Мансура смотрели все. И мешанина криков очень быстро растаяла окончательно.

То, что на него обратили внимание, почему-то совершенно неожиданно преобразило Разоева. Лицо Мансура вдруг страшно исказилось. Он вскочил на ноги. Нагнув голову, как бык, заревев что-то на родном языке, ринулся на Трегрея, на ходу расшвыривая по сторонам с одинаковой легкостью и людей, и койки. Бородин едва успел отпрыгнуть с дороги Мансура…

Когда до Олега оставался один длинный прыжок, Мансур вырвал дужку из подвернувшейся под руку койки с такой силой, что эта койка, подлетев, перевернулась в воздухе. И швырнул дужку в Олега, в следующее мгновение взвившись в последнем броске.

Трегрей, не меняя положения тела, поймал дужку, пустил ее по полу себе за спину. Мансур летел на него, выставив вперед набухшие мускулами ручищи. Голову он все так же держал по-бычьи склоненной — можно было подумать, что он действует вслепую.

Олег вильнул в сторону, но Разоев, видимо, предполагавший такой маневр, дотянулся-таки, ухватил его громадной лапой за плечо, сшиб с ног…

Клубок из двух тел, грохнувшись о пол, покатился, подпрыгивая, по «взлетке». И спустя секунду развалился надвое.

Трегрей встал первым. Мансур бросился на него из низкой стойки, не тратя времени, чтобы подняться на ноги. На этот раз схватить Олега ему не удалось. Трегрей ускользнул, пригнувшись. Мансур вскочил и, разворачиваясь, хлестнул его наотмашь с левой. Олег поднырнул под его руку и, тут же выпрямившись, коротко и сильно саданул кулаком Мансуру снизу в плечевой сустав.

Сустав с отвратительной отчетливостью хрустнул. Разоев остановился, с недоумением скосив глаза на собственную левую руку, повисшую безвольным куском мяса вдоль туловища. И тут же пропустил молниеносную серию ударов в корпус. Три или четыре раза Олег припечатал Мансура в солнечное сплетение — и одного такого удара любому хватило бы, чтобы свалиться наземь и еще долго не подниматься, отчаянно хватая ртом воздух…

Но Разоев только качнулся назад. А затем с утробным ревом снова бросился в драку. Левая его рука болталась, как пустой рукав, набитый чем-то тяжелым, но правой он молотил воздух, стремясь то ударить Олега, то схватить. Он пытался достать Трегрея ногами или провести подсечку, но Олег неуловимо вился вокруг него, уклоняясь от выпадов. Сам же Трегрей атаковал редко — не потому, что Мансур не предоставлял ему для того возможностей, а потому, что удары, достигая цели, явно не давали желаемого эффекта: от сокрушительной силы удара в челюсть Мансур лишь мотнул головой, от пинка под колени он даже не шатнулся. Горячее дыхание смешанным с брызгами слюны рычанием вырывалось из распяленного кривым четырехугольником рта Разоева, глаза его жутко потемнели, и даже капли рассудка в них углядеть было нельзя. Олег, несомненно, мог бы бить и сильнее. Но бить сильнее значило бы непоправимо искалечить противника.

Те, кто еще минуту назад яростно желали ненавистному Гуманоиду «темной», ввязаться в схватку, чтобы помочь Мансуру, тем самым осуществив свои стремления, не спешили. Как и те (возможно, в тот момент в казарме нашлись бы и такие), кто предпочел бы остановить драку. Подступать к дерущимся — главным образом, к обезумевшему Мансуру, все больше и больше стервенеющему от того, что у него никак не получалось зацепить противника — было все равно, что броситься под бешено вращающиеся лопасти промышленного вентилятора. Тяжкий стыд прилюдного унижения, медленно, на протяжении нескольких долгих дней, черной злостью закипавший в голове рядового Разоева, теперь буйным потоком хлестал наружу…

— Он же убьет его… — обалдело хлопая глазами, громко произнес, точно подумал вслух, Бородин. — Разоев, уймись! Разоев, кому сказано!..

Но Мансур его, конечно, не слышал. Как раз в тот момент, когда подал голос старлей, Трегрей высоко подпрыгнул и врезал локтем по правому плечевому суставу противника — уже сверху вниз. Снова громко хрустнуло. И Мансур, потерявший власть и над правой своей рукой, но не утративший волю к битве, успел по-звериному вцепиться Олегу в кисть. Трегрей выкрутил руку, вырываясь из зубов Разоева, и таки вырвал ее, прочертив в воздухе, как хвост кометы в небе, мгновенную полосу темной крови.

В следующую секунду Трегрей, изловчившись, скользнул Мансуру за спину, прыгнул на шею и сдавил ему в тисках локтевого сгиба горло. Мансур с маху опрокинулся навзничь, но Олег сумел, спружинив ногами, повалить его набок…

Менее чем через две минуты рядовой Разоев затих.

Олег, отвалившись от поверженного противника, поднялся и стряхнул полную горсть крови из рваной раны на кисти.

— Методу воспитания надобно менять, товарищ старший лейтенант, — возвращаясь к прерванному разговору, проговорил он. — И, позвольте заметить, как в отношении сержантов к личному составу, так и в отношении младших офицеров к сержантам… Понимаете меня?

— А? Что? О чем ты вообще?..

— Потому как если вы этого не понимаете — вам не место в армии, товарищ старший лейтенант.

— Ты что натворил? — не слушая и не слыша его, выговорил Бородин, кося глазами в сторону. — Ты… тебя ж изолировать надо от нормальных людей…

— Он придет в себя, — пояснил Трегрей. — Приблизко, две-три минуты…

— Бурыба, к дежурному по части! — заорал, надсаживаясь, старлей и сам почему-то поскакал к двери. — Быстро к дежурному! — кричал он на ходу. — Сообщить, что ЧП в расположении!..

— Бессомненно, нужно сообщить, — согласился Олег.

### Глава 3

— Нет ни малейшего повода для беспокойства, товарищ полковник, — еще раз проговорил в динамик мобильного телефона майор Глазов. — Все под моим контролем. Пусть Киврин с рядовыми Разоевым и Сомиком работает, а Иванова мне отдайте. Вот и славно, спасибо, товарищ полковник… Да… Да… Сегодня? Во сколько? Хорошо, подъеду. Всего доброго.

Утро выдалось на редкость промозглым. Асфальт, деревья, металлические конструкции спортплощадки, стены строений — все было, казалось, облепленным холодной влагой. Однотонное серое небо прятало солнце, воздух был темен и густ из-за растворенной в нем водяной пыли.

Алексей Максимович подошел к одноэтажной пристройке складского помещения, где годами копились никому не нужные, разобранные на части списанные койки, пришедшие в негодность стулья и тумбочки. Массивная дверь пристройки была закрыта, но не заперта. Кривоватый засов был опущен, а здоровенный амбарный замок — висел на дверной ручке. Топтавшийся у пристройки сержант Бурыба, осунувшийся вследствие бессонной ночи, заметив майора, встрепенулся и вытянулся. Оружия при сержанте не наблюдалось. Видимо, Бурыбу приставили не столько охранять томившегося в пристройке узника, сколько просто присматривать, чтобы тот узник ничего с собой не сделал. В тот момент, когда Бурыба уже начал подносить руку к виску, чтобы приветствовать Глазова, дверь с шумом распахнулась и из складской пристройки выскочил комроты Киврин — маленький, полный, но как всегда неожиданно подвижный для своего телосложения. Киврин поеживался, отплевывался и, брезгливо морщась, бормотал что-то, словно его только что окатили ведром ледяной воды.

— Здоров, здоров, Максимыч! — метнулся он к Глазову, протягивая руку для пожатия.

— Доброе утро, Анатолий Павлович, — ответил майор, отметив про себя и подобострастный тон, с которым обратился к нему комроты, и неожиданно фамильярное обращение (раньше Киврин никогда его запросто «Максимычем» не называл).

— Такие дела творятся в части, с ума сойти! — задержав ладонь Глазова в своей, заторопился Анатолий Павлович. — Просто голова кругом… То побоище в казарме, то вот… срочник Сомик едва не повесился. И Разоев в санчасти… Опять ведь, чего доброго, шум поднимется по поводу разборок на националистической почве!

— Вам Семен Семенович звонил уже? — осведомился Глазов.

— Звонил, как же, — закивал Анатолий Павлович. Он посмотрел на Бурыбу и проделал несколько шагов в сторону, увлекая за собою и особиста. Отойдя на расстояние, на котором, по его мнению, сержант их разговор слышать не мог, спросил, приглушив голос:

— Этот Иванов, который Василий Морисович, твой кадр, что ли, да? Я так понимаю, что да, — не дождавшись ответа, утвердительно произнес Киврин. — Сам Самыч вот не велит вмешиваться… Конечно, Максимыч, я на твою территорию не лезу, но ты и меня пойми. ЧП за ЧП в части — то изобьют кого, то… вешаются вот. И во всех делах этот Иванов замешан…

— Какие же у вас, Анатолий Павлович, претензии к нему? — осведомился Глазов. — В прошлый раз он дерущихся разнимал. Вчера Сомика из петли вытащил.

— А Разоев-то?!

— Что Разоев? Разоев на него сам налетел. Иванов защищался. Да и пострадал ваш Разоев не так уж и сильно — суставы выбитые ему вправили, а других серьезных повреждений у него нет.

Зам. комполка по воспитательной части помотал головой, точно стряхивал с волос воду:

— А спровоцировал-то он Разоева зачем? Как белый день ясно же, что он его спровоцировал! И ведь драться так где-то насобачился… Мансура ухайдакал аж до бесчувствия.

— Ну, на силу всегда сила найдется, — сказал Алексей Максимович, оглянувшись на дверь пристройки. — Я никак не соображу, Анатолий Павлович, у вас что ко мне?

— А то сам не понимаешь! — через заискивающий тон Киврина прорвались иголочки раздражения, впрочем, тут же и спрятавшиеся. — Максимыч, я тебе как на духу… С Сомиком вроде я утряс вопрос. С Разоевым тоже постараюсь разобраться. А этот твой… Морисович… Не зря его Гуманоидом прозвали!

Киврин покрутил в воздухе кистями рук и изобразил на лице крайнее недоумение.

— Я, значит, к нему — выяснять, как дело было, — продолжал он. — А он мне слова вставить не дает! Грузит по полной программе, несет какую-то чушь… То про туалетную бумагу какую-то, то про честь офицера… Шпарит, будто передовицу из «Красной звезды» пересказывает. И, главное, еще с гонором таким! Будто это я — рядовой-срочник, а он — майор, комроты, заместитель командира полка! Поучает! Он нормальный вообще? В смысле — мозгами? А?

— Вы считаете, медкомиссия в военкоматах настолько некомпетентна, что отправит служить душевнобольного? — сказал на это Глазов.

Анатолий Павлович осекся. Пристально, прищурясь, посмотрел на особиста… Затем вздохнул и заговорил снова, теперь голосом обычным, не с подобострастием и без скрытого раздражения:

— Не надо, майор, со мной так. Давай откровенно… О том, что у вас с Самородовым последнее время вполне деловые отношения, почти все офицеры уже в курсе — уж я точно знаю. Так что, мы в одной лодке с тобой, майор. А если так, на хрена нам ту лодку раскачивать? Случись чего, все вместе огребать будем. И я, и комполка, и ты тоже — поскольку ты с ним завязан… по, скажем так, внеслужебным делам. Поэтому ты своего Морисовича угомони. Что хочешь делай, но пусть он заткнется и не выступает больше. А еще лучше — устроить ему перевод в другую часть. Куда-нибудь в Сибирь поглубже, чтобы он там медведям свои пламенные речи толкал. С Сомиком и Разоевым я, как говорил, вопросы порешаю, но этот твой тип явно горит желанием погеройствовать — всех под злодеев подвести и разоблачить. Доступно излагаю, майор?

— Доступнее некуда, — ответил Алексей Максимович.

— Ведь того и гляди, в военную прокуратуру сообщит, — добавил еще Анатолий Павлович. — Чудо, что до сих пор не сообщил.

— Не будет он никуда сообщать, — проговорил Глазов. — Он сам разбираться будет.

— С чего это ты взял, что сообщать не будет?

Алексей Максимович и сам не знал, откуда в нем взялась эта уверенность. Поэтому и не ответил ничего.

Киврин еще раз воткнул под косматые черные брови Глазова остро пытливый взгляд, многозначительно кивнул особисту и, резко развернувшись, затрусил прочь. Поглядев Киврину вслед, на его подпрыгивающий круглый зад, Алексей Максимович испытал сильное желание выругаться, но сдержался. Он вернулся к двери пристройки, которую сержант Бурыба уже успел закрыть и привалить засовом.

— Открывайте, — коротко приказал Глазов сержанту, который уже успел запереть дверь за Кивриным.

Бурыба залязгал ключом, распахнул дверь и посторонился, предполагая, что майор намеревается войти внутрь. Но Глазов не двинулся с места.

— Выводите, — сказал он.

Бурыба на мгновение замешкался.

— Выводите, — повторил Алексей Максимович. — Чего ждете? Я действую по прямому указанию полковника Самородова.

Сержант пожал плечами и, сказав «слушаюсь», ступил в тусклую полутьму сырого помещения, где, казалось, было еще холоднее, чем снаружи.

— Эй, узник совести! — гаркнул он. — На выход с вещами!

Рядовой Василий Морисович Иванов по прозвищу Гуманоид перешагнул порог спустя секунду после того, как окрик Бурыбы провалился в погребную сырость кладовой. На Иванове не было ремня. Длинные язычки лишенных шнурков «берцев» шлепнули по асфальтовому покрытию, когда он со стуком приставил ногу к ноге и вытянулся по стойке «смирно».

— Майор Алексей Максимович Глазов, военная контрразведка, — представился Глазов.

Парень смотрел на него спокойно и с интересом.

— Рядовой Иванов, — приставив ладонь к виску, ответил он.

— Следуйте за мной, Иванов, — сказал майор.

В кабинет Глазова они поднялись, не сказав друг другу ни слова. Алексей Максимович шел впереди, рядовой отставал от него на пару шагов. Войдя в кабинет, майор уселся за свой стол и указал Иванову на табурет, стоящий в центре помещения, прямо в бледно-сером косом прямоугольнике мутного утреннего света, падавшего из окна:

— Присаживайтесь.

— Благодарствую.

Услышав такой ответ, майор приподнял брови. Затем провел ладонью по белой голове и усмехнулся.

Рядовой сел прямо, положив руки (кисть правой руки была толсто забинтована) на колени, и вопросительно уставился на Глазова. Держался этот Иванов-Гуманоид так, не мог не заметить про себя Алексей Максимович, будто никакой угрозы лично для себя не ощущал. Будто в этот кабинет его пригласили, чтобы помочь разобраться в проблеме, к нему самому отношения не имеющей. Это несколько расстроило мысли майора, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы начать разговор.

— Итак, — проговорил Глазов. — Приступим.

— Да, — с готовностью откликнулся Иванов. — Слушаю вас.

Если бы Алексей Максимович не получал от своего осведомителя Сани Гусева доклады по Иванову, не анализировал их и не составлял на их основе отчеты в контору, он бы сейчас точно уверился в ощущении, что Гуманоид над ним издевается. Но майору было известно, что подобное поведение, вызывающее у окружающих недоумение и раздражение, является для рядового Василия Иванова вполне обычным. Поэтому Глазов не подал виду, что слова Гуманоида его царапнули. Внутри него снова всколыхнулся рабочий азарт, и он приступил к игре:

— Ну что ж, Иванов, нехорошие дела у вас, следует признаться. Не хочу вас пугать, но, скорее всего, в недалеком будущем вас ждет следствие, суд и дисциплинарный батальон.

— Навряд ли, — не смутившись, ответил Гуманоид, — дело будет передано в суд. Состава преступления в моих деяниях нет. Согласно статье 114 Уголовного Кодекса Российской Федерации, карается лишением или ограничением свободы на срок до одного года умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, которое произошло в результате превышения пределов необходимой самообороны. Я принужден был обороняться, и пределов необходимой обороны не превышал. Рядовой Разоев уже назавтра будет здоров — тяжкого вреда его здоровью не нанесено. И вы сами не можете этого не знать. Посему, исходя из вышеизложенного, могу предположить, что вы меня напросте вводите в заблуждение, потому что вам что-то от меня надобно.

Проговорив это, Иванов замолчал с видом человека, выдавшего давно и тщательно обдуманный ответ на один вопрос и ожидающего вопроса следующего, ответ на который у него также готов. Это вышло у него так убедительно, что Глазов понял: дальше бить в этом направлении бессмысленно.

Майор открыто улыбнулся парню, сидевшему напротив, давая понять, что сказанное выше было чем-то вроде пробного шара. Чем-то вроде проверки, необходимой перед тем, как перейти к главному…

— Приятно встретить молодого человека, обладающего столь высокой юридической грамотностью, — сказал Алексей Максимович. — Хотя в наше время это не такая уж и редкость. Но ведь у вас, кажется, нет высшего образования?

— Диплома об окончании высшего учебного заведения у меня не имеется, — подтвердил рядовой Иванов.

— Занимались самостоятельно?

— Последнее время.

— О вас много слухов ходит среди срочников, — продолжал майор, — самый невинный из которых о том, что вы обладаете способностью лишь поглядев на разворот книги, тут же запомнить текст. Это правда?

— Не вполне. То, о чем вы говорите, отнюдь не способность. Это — результат изучения метода масштабного чтения.

— И где же вам посчастливилось изучить этот метод? — немедленно зацепился Глазов.

— Сожалею, — безо всякого, впрочем, сожаления, спокойно произнес парень. — Но я не буду отвечать на этот вопрос.

Алексей Максимович снова вскинул густые брови:

— Вот как? Почему?

— Не имею права.

Неожиданно споткнувшись на этом ответе Иванова, Глазов предпочел тему дальше не развивать. Он уже принял решение сменить тактику и тон беседы, и перестраиваться на ходу ему явно не стоило.

Майор открыл ноутбук, пощелкал мышкой и снова поднял глаза на рядового.

— Ну, что, Василий Морисович… Командиры отзываются о вас по большей части положительно, — доброжелательно сообщил он, будто только что прочитал об этом. — Ваша физическая подготовка намного лучше, чем у прочих новобранцев. На теоретических и практических занятиях вы также себя показали с наилучшей стороны. Вы еще не думали, чем собираетесь заняться после срочной службы?

— Какую сферу деятельности я желаю избрать? — чуть помедлив, уточнил Иванов. — Признаться, еще не определился.

Глазов с удовольствием констатировал про себя, что этот вопрос оказался для его собеседника неожиданным.

— И очень хорошо, что не определились, — улыбнулся Алексей Максимович. — Потому что у меня к вам есть предложение… Как вы относитесь к тому, чтобы связать свою жизнь с одним из подразделений Федеральной Службы Безопасности Российской Федерации? Погодите! — выставил он перед собой ладонь тыльной стороною вперед. — Пока не отвечайте. Просто послушайте.

И майор начал речь, которую произносил до этого момента по меньшей мере пару десятков раз. Речь, фразы в которой были отточены и подогнаны одна к другой, словно камни в стене. Он говорил о том, что служба в ФСБ раскрывает необозримые перспективы для всесторонне образованных и верных избранному пути молодых людей. Он говорил о призвании служить своему Отечеству, о высоком долге перед государством и его гражданами. Говорил о том, что стоящие на страже интересов Родины есть безусловная элита общества… Он говорил почти не думая, что позволяло ему зорко следить за реакцией рядового Василия Иванова. И, следует заметить, что реакция рядового Василия Иванова Алексею Максимовичу нравилась. Как правило, людей, которым майор делал подобные предложения, привлекала та часть его монолога, в которой упоминалось о перспективах и преимуществах сотрудничества с конторой. Отклик же в душе Гуманоида вызвали как раз высокопарные высказывания о служении и долге… Рядовой Иванов так и впился в майора глазами, в которых явственно затеплилась… какая-то смешанная с надеждой светлая тоска. Таким взглядом, вероятно, находящиеся в давней разлуке смотрят на фотографии, где запечатлены родные их сердцу лица домашних.

Когда Глазов взял паузу, Гуманоид слегка встряхнулся.

— Что ж, — глуховато проговорил он. — Структура, берегущая государство от врагов внешних и внутренних, достойна уважения, и служить в ней — большая честь. К тому ж, думается, сотрудники вашего ведомства в меньшей степени заражены гнусностью лености и корыстолюбия, чем сотрудники полиции или военные… — парень словно говорил сам с собой. — Потому как труд контрразведчиков должен быть столь же тяжел и ответственен, сколь и почетен. И жалованье им положено, как вы поминали, товарищ майор, немалое, и поэтому им нет нужды искать корысти в службе…

Слушая Гуманоида, Глазов, наряду с радостным возбуждением от того, как отреагировал тот на его речь, почувствовал и некое разочарование. Надо же, столько усилий потрачено на то, чтобы раскусить этого парня, а он оказался обычным романтиком-идеалистом. Ну, не таким уж и обычным, конечно… Не мечтателем и пустословом, как большинство подобных идеалистов, а человеком, обладающим волей и силой, чтобы свои понятия о вышней справедливости воплощать в жизнь. Впрочем, так или иначе, а на нехитрую приманку он клюнул. Осталось только — как тотчас же подумал майор — подсечь и дернуть.

— Насколько я могу судить, — перешел к финалу своей речи Алексей Максимович, — вы, Василий Морисович, отвечаете всем параметрам кандидата на службу в наше ведомство. Но это мое личное мнение, с которым кое-кто из моих коллег может и не согласиться. В этом случае, у нас с вами только один выход: постараться доказать им там… — он многозначительно указал наверх, — что вы, Василий Морисович, достойны пройти отбор. Дело это не такое уж сложное, как может показаться. Проще сказать — формальность. Мы с вами, Василий Морисович, первое время будем сотрудничать на конфиденциальной основе, а уж по результатам этой работы станет возможным рассмотреть и другие варианты. Ну что, рассказать подробнее?

— Будьте любезны, — согласился Гуманоид.

— Да, в общем-то, и рассказывать особо нечего, — Алексей Максимович откинулся на спинку стула, широко улыбнулся и вольготно развел руками, словно желая проиллюстрировать, насколько дальше все будет легко и просто. — Вы, Василий Морисович, наблюдаете за происходящим в части, выявляете нарушения, определяете круг лиц, каким-либо образом к этим нарушениям причастных. А затем… — тут майор Глазов качнулся вперед, уперся локтями в стол и посмотрел на парня поверх открытой крышки ноутбука взглядом из разряда «мне многое о тебе известно», — а затем не пытаетесь во всеуслышанье обвинять злодеев и уж тем более вершить самостоятельно правосудие. Вы ведь уже убедились, что эта тактика ни к чему хорошему не приводит? Вот-вот… Просто докладываете мне. И в этом-то как раз случае преступники, уж поверьте, понесут заслуженное наказание. Ну-с, — Алексей Максимович невысоко занес руки над клавиатурой ноутбука, как бы уже готовясь фиксировать первый доклад Гуманоида, — я полагаю, у вас накопилось достаточно интересующих наше ведомство сведений, и вам не терпится их высказать. Прошу!

Интерес в глазах рядового Иванова потух.

— Увольте, — проговорил он. — Доносить я ни на кого не собираюсь.

Майор, конечно, ожидал такого ответа.

— Не доносить, — терпеливо поправил он, — предоставлять сведения. Вы ведь умный молодой человек, и вдруг такие обывательские формулировки… Давайте начистоту, Василий Морисович. В части далеко не все ладно. И вы, и я об этом прекрасно осведомлены. Моя работа состоит в том, чтобы предупреждать и пресекать преступную деятельность. И без штата осведомителей я с этим делом никак не справлюсь. Неужели мне придется вам объяснять, что в деятельности секретного сотрудника ФСБ, — Алексей Максимович специально выделил эти слова, — нет ничего позорного? Между прочим, Министерство обороны открыто призывает солдат-срочников сообщать о противоправных действиях в расположении части. Сообщение мне — в принципе, то же самое. Только, говоря откровенно, лучше работает…

— Вперво, разница между доносом и обращением явна: обращение открыто, и в исполнении требований, заявленных в нем, возможно потребовать отчета. А донос сокрыт. Потому и нередко целью доноса является попытка не столько восстановить попранную справедливость, сколько тайно обвинить того, против кого донос направлен. Разве вам это не известно?

Глазов едва удержался от того, чтобы вздохнуть. «Что ж, — подумал он, — пришло время доставать из рукава козырного туза…»

— Известно, — кивнул он. — Мне много чего известно, надо признаться. Служба такая… Олег Гай Трегрей.

Гуманоид чуть вздрогнул. Между бровями его обозначилась морщинка.

— Напомните, — не останавливался Глазов, чтобы не упустить момент замешательства собеседника, — какая статья Уголовного Кодекса Российской Федерации предусматривает ответственность за подделку документов?

— Триста двадцать седьмая, — механически произнес Олег. — Подделка, изготовление или сбыт поддельных документов, государственных наград, штампов, печатей, бланков…

Вот и встало все на свои места. Значит действительно, то, что его убрали после той, первой драки в казарме, вовсе не случайность. Временный перевод на хозработы на территорию офицерской бани был предпринят именно ради того, чтобы восстановить в коллективе статус-кво и настроить против Олега вчерашних его союзников. Это был явно осмысленный ход.

Из подобного умозаключения следовал естественный вывод: Олегу противостоит теперь не бездушный механизм системы, слепо отторгающий его как чужеродный элемент. Олегу противостоят вполне конкретные живые люди. Давно наблюдающие за ним. Те, кому известно его настоящее имя и, вполне вероятно, череда событий, приведшая его, вынужденного сменить личность, сюда, в ряды вооруженных сил, на срочную службу. Ведомство, представителем которого является майор Алексей Максимович Глазов.

И это ведомство не имеет намерения его уничтожить — в противном случае оно, как минимум, предприняло бы попытку к этому. И… вполне возможно, даже не пытается ему противостоять — с чего он взял, что с ним ведется борьба? Напротив, Олегу предложили сотрудничество.

Предварительно, видимо, устроив ему небольшое экспериментальное тестирование.

— Вам бы, товарищ майор, следовало спервоначалу сообщить, что ваше ведомство имеет особый интерес к моей персоне, — наставительно проговорил Олег. — Сотрудничество?.. Пожалуй. Но заданий, учтите, я никаких выполнять не буду, поскольку у меня иной долг.

У Алексея Максимовича непроизвольно дернулось веко. Это уже было слишком. Такого он никак не ожидал услышать. Минуту он соображал, что же ответить на столь наглое заявление, и, в конце концов, решил избрать, как ему показалось в тот момент, наиболее разумную тактику поведения.

— Вот что, любезный, — сухо заговорил он. — Откуда вы взяли, что мы имеем особый интерес к вашей персоне? И что мы намерены предложить вам особые условия? Потрудитесь еще раз напрячь вашу феноменальную память и скажите мне, какое наказание предусматривает статья триста двадцать седьмая УК РФ? Особое внимание прошу обратить на пункт второй.

— Подделка удостоверения или иного официального документа, совершенная с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение, наказывается лишением свободы на срок до четырех лет.

— Абсолютно верно. Видите ли, Олег Гай Трегрей… Если мы сочли необходимым использовать вас в качестве тайного осведомителя, лучшее, что вы можете предпринять в этой ситуации — целиком и полностью принять наши условия, — к майору Глазову постепенно возвращались самообладание и уверенность. — Рано или поздно, так или иначе, добровольно или вынужденно вам все равно придется сделать это. Потому что решение относительно вас… — он резко ткнул пальцем в сторону Олега, — уже принято. И, если уж совсем откровенно, согласия вашего нам не требуется. Ну разве что… — майор чуть смягчил голос, — разве что формального. Так что, выбора у вас нет.

— Выбор есть всегда, — произнес Олег, к неудовольствию Алексея Максимовича нисколько не выглядевший испуганным или хотя бы встревоженным.

— Если иметь в виду разумный выбор, — уточнил Глазов. — Что для вас было бы предпочтительнее? Спокойно пройти срочную службу и, демобилизовавшись, получить возможность раскрыть себя на перспективной должности? Или вот прямо сегодня же в наручниках уехать из части в ближайшее отделение полиции? Учтите еще и то, что при расследовании совершенного вами преступления, предусмотренного статьей триста двадцать седьмой УК РФ, наверняка еще что-нибудь вскроется. Не просто же так вам понадобился поддельный паспорт…

Алексей Максимович рывком выхватил из кармана сотовый телефон и, держа его в руке, вопросительно уставился на Трегрея.

— Отвечайте! — громыхнул майор. — Ну?

Олег скрестил руки на груди, чуть склонив голову. А в сознании Алексея Максимовича вдруг трепыхнулась невесть откуда взявшаяся мысль о том, что если этот Гуманоид пожелает вдруг воспротивиться, то он, майор Глазов, не успеет не то что набрать нужный ему номер, но и даже снять телефон с блокировки. Алексей Максимович тут же эту мысль отогнал.

— На подделку документов, — заговорил Олег, — мне пришлось пойти ради исполнения своего долга. А не ради уклонения от оного. И уж, бессомненно, не ради какой корысти. Признаю, это преступление. И я готов ответить за него в той мере, которую определит суд. Заодно… — он как-то странно улыбнулся, — будет возможность изнутри изучить судебную и исправительную системы.

И снова этот парень умудрился сказать такое, чего особист никак не мог ожидать. Как это майор в самом начале разговора мог подумать, что раскусил этого Трегрея? Определил, к какому психотипу он принадлежит, понял мотивацию его действий? Глазов, держа в напряженной руке телефон, словно какое-то оружие, опять замешкался. Что теперь предпринять? Безусловно, можно было осуществить угрозу. Если уж парень так нужен конторе, его вытащат хоть из СИЗО. Тем более, там он точно станет куда как сговорчивее… Правда, за подобную инициативу его по головке вряд ли погладят, ну так что же…

— Я ведь не шучу, — негромко и серьезно проговорил майор. — Если вы думаете, что я блефую, вы ошибаетесь.

— Уверен, вы знаете, что делаете, — сказал Олег. — О своем решении я вас уже уведомил. Поступайте, как вам будет угодно.

Несколько секунд Алексей Максимович еще колебался. Потом положил телефон на стол. В тот момент он вряд ли полностью мог бы отдать себе отчет в том, что же заставило его так поступить. Не боязнь возможных служебных неприятностей — это точно. Скорее ощущение того, что, избавившись сейчас от Олега, он навсегда лишится чего-то… чего-то очень важного для него самого, что только-только стало ему приоткрываться и впервые за долгие годы снова начало наполнять его безрадостную жизнь каким-никаким смыслом…

— Успеется позвонить, — произнес Алексей Максимович, опасаясь увидеть в глазах парня торжествующую насмешку. То, что ничего подобного он не увидел, несколько приободрило его.

«А он ведь понимал, что я не блефую, — вдруг подумал Глазов. — И, тем не менее, действительно не боялся реальной возможности в самое ближайшее время сменить армейское обмундирование на арестантскую робу…»

Несколько минут прошло в молчании. Олег терпеливо ждал.

— Коли уж наш разговор продолжается, — начал заново Алексей Максимович, — я хотел бы прояснить кое-что. Вы, Олег… Давайте уж я буду называть вас вашим настоящим именем? Вы не против?

— Отнюдь.

— Вот и славно. Вы, Олег, упомянули о каком-то «своем долге». Не объясните, в чем он заключается?

— С удовольствием объясню, — проговорил Трегрей. — Сделать государство, где мне выпало жить, великой державой, граждане которой будут иметь полное право гордиться ею. Но почему же это только «мой долг»? Разве у вас какой-то другой?

— У меня?.. — Глазов чуть усмехнулся, невольно замаскировав усмешкой замешательство от заставшего его врасплох вопроса. — Пожалуй, что такой же…

— В таком случае, позвольте осведомиться, отчего же вы ему не следуете? — вдруг задал еще один вопрос Олег.

— Я? — снова опешил Алексей Максимович. — Что значит — «не следую»? Следую… как и все…

— Ваша обязанность состоит в том, чтобы предупреждать и пресекать преступную деятельность в контролируемой вами воинской части, разве не так? — продолжал Олег, глядя майору прямо в глаза. — Разве вы не осведомлены о том, что сержанты и заканчивающие срок службы рядовые присваивают себе жалованье новобранцев? Разве не осведомлены, что офицеры, зная об этом…

После первой уже фразы этой обвинительной речи Алексей Максимович собирался оборвать обнаглевшего срочника, стукнуть кулаком по столу, но вдруг понял, что не владеет своим телом. Ощущение было чрезвычайно странным: не то чтобы мышцы майора вдруг онемели, ослабли, потеряв силу, или наоборот, окаменели до полной неподвижности… Глазов не переставал чувствовать свое тело, он был уверен, что оно полностью ему подчиняется… Но все равно не мог заставить себя шевельнуть рукой или ногой. В нем не осталось воли к движению, вот что. Он не был способен даже закрыть глаза или хотя бы отвести взгляд от Олега. А тот все говорил и говорил, озвучивая вполне простые и понятные вещи о вечных, неизбывных проблемах русской армии в частности и государства в целом: о бардаке и показухе, о корыстолюбии и неуправности власть имущих — обо всем, что давным-давно набило оскомину и потому по-настоящему серьезно никем не воспринималось. Но почему-то сейчас эти до тошноты надоевшие обвинения непонятно кого вдруг обрели для Алексея Максимовича совершенно иной смысл и обратились против него самого.

По речам Олега выходило, что все дурное и неправильное, происходящее в в/ч № 62229 — это вина именно его, майор Глазова, и ничья больше. Эта невесть каким образом возникшая у Алексея Максимовича мысль постепенно, но довольно быстро захватила власть над его сознанием, и теперь уже он изумлялся сам себе: как же он раньше этого не понимал, когда творил все это… чудовищное, непоправимое?.. И как ему дальше жить, когда он наконец это понял? Острое чувство вины и необратимости произошедшего придавило его. Зрение Алексея Максимовича замутилось жгучими слезами. Он попытался выдавить из гортани давно распухавший там вопрос, и у него это получилось.

— Что же делать? — переспросил Олег, прервав плавное течение речи. — Восстановить правильную структуру, только и всего. Младший офицерский состав контролирует сержантский и рядовой составы, ведя действительно серьезную воспитательную работу, цель которой — наладить должные отношения между солдатами, когда опытные поучают неопытных, а сильные поддерживают слабых. В свою очередь старшие офицеры обязаны искоренить в себе самих и младших офицерах гнусную привычку манкировать своими обязанностями и заниматься мздоимством и воровством. Находящийся на иерархической лестнице ступенью выше, должен нести и, главное, понимать ответственность за того, кто стоит ступенью ниже. Не должно быть даже малой разницы между положениями армейского Устава и действительной ситуацией. Но для этого надобно сделать еще кое-что…

Глазов с жадностью слушал ответ Трегрея, стараясь не пропустить ни слова. Но что-то отвлекало его, сбивало внимание — что-то настойчиво зудевшее откуда-то снизу и сбоку.

— Вся беда в том, — увлеченно говорил Олег, — что здесь ни у кого не ощущается понимания главного. Того основного, для чего они в армии. Не для того, чтобы получать зарплату, довольствие и жилплощадь. И не ради удовлетворения амбиций. А чтобы защищать честь своего Отечества. Но как могут защищать честь Отечества те, кто позабыли о собственной чести? Если бы я не увидел своими глазами, я бы никогда не поверил, что офицер способен на виду у солдат присвоить рулоны туалетной бумаги, этим же солдатам выданные. И подобное ни у кого не вызывает удивления, все эти скотства привычно оправдываются подлой формулировкой: «все мы люди, все мы человеки, всем жить надо». Разве для воина честь не должна быть важнее жизни? Важнее жизни, бессомненно. Тем более недопустимо продавать ее, честь, за такую нестоящую даже упоминания мелочь, как туалетная бумага…

Надоедливое непонятное зуденье, ставшее громче и звонче, несколько отрезвило Алексея Максимовича. Удушающее и давящее чувство вины и безысходности отступило, и в какой-то момент Глазов словно увидел себя со стороны: сидит майор военной контрразведки напротив срочника, с жаром излагающего прописные истины, и, прерывисто дыша, истекает слезами. Когда понимание того, что происходит, полностью овладело им, вытеснив любые другие мысли, Глазов рванулся всем телом, точно в стремлении сбросить сковывающие его невидимые путы.

Он едва не упал со стула. Приподнялся, опираясь о стол одной рукой, а другой утирая мокрое лицо.

Трегрей тут же замолчал. Впрочем, он, кажется, уже договорил — но чем он завершил свои разглагольствования, майор уже не запомнил.

— Ты! — испуганно и зло выкрикнул Алексей Максимович. — Ты!.. Какое имеешь право?!.

— Какое я имею право утверждать то, что утверждаю? — спокойно проговорил Олег, видимо, поняв этот вопрос по-своему. — Вперво, потому что это очевидно. Засим, потому что я точно знаю, как должно быть. И потому что так, как есть сейчас, — до омерзения неправильно. И губительно для Отечества. И страшнее всего, что каждый здесь это понимает, но ничего не может и не желает противопоставить устоявшемуся порядку, поскольку полагает, что за все происходящее ответственность несет не он лично, а кто-то другой…

— Ты!.. — крикнул еще раз Глазов.

И в очередной раз вонзилось в сознание смолкшее было зудение, заставив аж подпрыгнуть.

— Кажется, вам снова звонят, — констатировал Олег.

Алексей Максимович посмотрел на служебный мобильник на столе, потом хлопнул себя по брючному карману и достал мобильник личный, который несколько часов назад поставил на режим вибрации. Отойдя к окну, майор ответил на вызов:

— Алло? Да… просто занят был… Что с голосом? Ничего… работа. Что-то срочное? Как мама? Так… Так… — он ненадолго замолчал, глядя в окно. Потом проговорил: — Хорошо, я перезвоню через пару минут, — и повернулся к Трегрею.

Тот смотрел на него каким-то новым… чуть более отстраненным взглядом.

— Вам звонила ваша дочь? — поинтересовался Олег.

— Что? Откуда ты?.. Ах, да…

— Простите, я невольно подслушал. И узнал ее голос. Голос у Светланы такой… — Трегрей шевельнул бровью, подыскивая нужное слово, — такой… улыбчивый. Будто она говорит сквозь улыбку, — уточнил он.

Но Алексей Максимович меньше всего сейчас был склонен обсуждать голос своей дочери. Он уселся за стол, сцепил пальцы в замок и спросил Трегрея, избегая смотреть ему в глаза:

— Это что было? Гипноз?

— Гипноз? Вовсе нет.

— Тогда что же? Почему я сейчас?.. — майор не договорил, внутри у него все на миг сжалось от приступа стыда — надо же, расплакался, как мальчишка.

— Я лишь помог вам почувствовать то, что желал выразить, — объяснил Олег так, будто не видел в недавнем происшествии ничего необыкновенного. — Потому что я понял — в отличие от многих прочих, вам то, о чем я говорил, небезразлично. Иначе мои слова не вызвали бы в вас столь горячего отклика.

Майор открыл рот, чтобы немедленно и резко возразить, но внезапно понял… нет, не понял — почувствовал: этот чертов Гуманоид прав. Алексей Максимович вытащил сигареты, закурил.

— Сейчас возвращайтесь в расположение… рядовой Иванов, — сказал он. — Еще успеете к разводу. Позже я вас вызову.

— Позвольте еще кое-что, — не вставая, произнес Олег.

Глазов уставился на него… но сразу спохватился и отвел взгляд.

— Я имел возможность побеседовать с майором Кивриным, — сказал Трегрей. — И пришел к выводу, что инцидент с рядовым Сомиком он намерен оставить совершенно без последствий. Так быть не должно. Надобно, чтобы виновные сержанты понесли наказание, ибо иначе они не уяснят, что ответственны за воспитуемых. И это нужно сделать немедленно, не дожидаясь реакции прокуратуры и командования округа. Также подвергнуть вразумлению необходимо старшего лейтенанта Бородина, ибо он несет ответственность за деяния сержантов.

— И так далее, по восходящей, — в тон ему продолжил Алексей Максимович. — Вплоть до министра обороны… Да вы что себе позволяете? — повысил голос майор. — Да вы отдаете себе отчет в том, что говорите?!! — хотел было еще крикнуть он, но осекся.

Парень, безусловно, отдавал себе отчет в своих словах. И действиях. С него станется, если придется — он затеет собственное «вразумление». И что в итоге получится, даже предполагать не хочется. А виноватым останется он, майор Глазов, поручившийся за Трегрея… то есть, за рядового Иванова — перед Самородовым. Да и из конторы, проблемы обеспечены — не справился с заданием.

В этот момент Алексей Максимович на секунду пожалел, что не вызвал наряд полиции. Майор глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь успокоиться. Провел ладонью по седой голове. Он вдруг почувствовал сильную усталость. И вследствие этой притупившей волю усталости снова поднялось в нем то губительно острое чувство собственной вины за произошедшее и происходящее. В носу Алексея Максимовича защипало, а горло перехватило. Испугавшись нового приступа, он вскочил, уронил сигарету, вытащил новую…

Олег Гай Трегрей наблюдал за ним.

— Не стоит беспокоиться, — проговорил он. — Это вскорях пройдет. Прошу прощения за то, что взял на себя смелость… нарушить ваше душевное равновесие. Мне подумалось, что вы в этом нуждаетесь. Именно вы. Здесь… так мало людей, которые искренне полагают, что общество, действительно основанное на понятиях Чести, Долга и Совести, — вовсе не миф.

Глазов помолчал немного, не зная, что ответить на это. Потом проговорил:

— А разве… не так?

— Вестимо, нет, — уверенно произнес Олег.

— Ну… В твоем возрасте я и сам в это верил, — проговорил Алексей Максимович, незаметно для себя переходя на «ты». — Когда мне казалось, что я плечом к плечу с остальными согражданами строю мир всеобщей справедливости. Странно, что еще остались люди, которые верят в возможность существования такого мира…

— Я не верю, — сказал Олег. — Я — знаю.

— Вот даже как… — Алексей Максимович бледно усмехнулся.

Он внимательно посмотрел на рядового с потешным прозвищем Гуманоид. И тогда ему первый раз пришла в голову мысль… Нелепая до ужаса, но в то же самое время очень точно все объясняющая.

— Такое чувство, что ты на самом деле, — снова усмехнувшись, сказал он, — что ты… не из нашего бренного мира. А откуда-нибудь оттуда… Где все так, как и должно быть.

Олег без труда выдержал озадаченно внимательный взгляд майора, не стремясь ни подтвердить, ни опровергнуть высказанную только что фантастическую версию собственного происхождения.

«Зачем я все это говорю? — подумал вдруг Глазов. — Черт знает, что происходит…» Но не заметить, что характер общения изменился, стал каким-то гораздо более доверительным, он не мог. Заставив майора прочувствовать то, что чувствовал сам, Олег будто приблизил собеседника к себе, подсадил его на свою ступень мироосознания.

— Ладно, — сказал Глазов, потирая ладонями щеки. — Что же у нас получается… Есть некий человек, утверждающий, что призван возродить Россию. Зовущийся, тем не менее, Олег Гай Трегрей. Появившийся невесть откуда… — он коротко взглянул на Олега, но уточнений от того опять не последовало, — человек с туманным, мягко говоря, прошлым, называющий себя дворянином, обладающий обостренным чувством справедливости, выдающимися физическими и интеллектуальными данными и исключительными, надо признать, даже сверхъестественными навыками воздействия на человеческую психику.

Последнюю фразу Алексей Максимович проговорил с вопросительной интонацией.

— В моих навыках нет ничего сверхъестественного, — спокойно произнес Олег. — При должном прилежании таковым навыкам может научиться каждый.

— О том, где и кем ты был обучен вышеозначенным навыкам, ты говорить, конечно, тоже не будешь?

— Не имею права, товарищ майор.

— Так… Кстати вспомнилась одна из историй, что о тебе рассказывают… Когда ты еще по дороге в часть через город заступился за пострадавшего в аварии автомобилиста и взглядом, на расстоянии, вывихнул мозги полудюжине каких-то жлобов, которые этого автомобилиста собирались избить. Заставил их опуститься на четвереньки и грызться, как псы.

Олег рассмеялся.

— Версия сильно приукрашена. Но приблизительно так и было.

— И… зачем ты это сделал? — спросил Глазов. Судя по всему, ответ на этот вопрос был нужен ему, чтобы нанести еще один мазок на рисуемый в сознании портрет Гуманоида. — Насколько я понял, полиция подъехала тут же. Она бы и разобралась, что к чему. А если эти жлобы…

— Только один, товарищ майор.

— И если этот один жлоб совершал что-то противозаконное, он бы ответил за свои действия в установленном порядке.

— Так должно быть, — сказал Трегрей. — Но так бывает далеко не всегда. Вы это знаете. И я это знаю. И потом… разве можно было мне поступить как-то по-другому? Не вмешаться? В том-то и беда, что здесь люди сами позволяют творить с собой все, что угодно тем, кто имеет к тому намерение.

«Здесь, — машинально отметил Глазов. — А впрочем, он прав, конечно. Ни к чему придраться нельзя. Вот только…»

— Люди… — негромко выговорил Алексей Максимович. — Люди они… люди. Человеки. Всегда такими были и вовек такими останутся. Что тут поделаешь. Ничего не поделаешь…

Он замолчал, ожидая реакции собеседника.

— Практика — есть мерило истины, — все так же спокойно проговорил Олег. — Сначала надобно попытаться что-то изменить, а уж потом утверждать, возможно это или нет.

— И ты пытаешься?

— Да. Мне по-другому нельзя.

«Мне», — снова отметил майор.

— Дворянская честь не позволяет? — спросил он. И тут же спохватился, сообразив, что этот вопрос Олег может воспринять как издевку. Очень не хотелось Глазову терять крепко установившийся уже между ними доверительный тон. — Вы… Ты и вправду… так сказать, голубых кровей?

— Я — урожденный дворянин, — подтвердил Олег. Произнеся это, он непроизвольно выпрямился на стуле, выше поднял подбородок.

Алексей Максимович покрутил головой. Он вдруг испытал неловкость за Трегрея — слишком, по его мнению, высокопарно вышло у парня это признание.

— И… что же ты намерен делать дальше… Олег Гай Трегрей? — спросил майор.

— То же, что и ранее.

— То есть?

— Я ведь уже говорил вам, в чем заключается мой Долг, — напомнил Олег.

— Ах, да… Сделать государство, где тебе выпало жить, великой державой, граждане которой… и так далее…

— Сделать государство, где мне выпало жить, великой державой, граждане которой будут иметь полное право гордиться ею, — полностью повторил уже произнесенное раньше Трегрей.

Алексей Максимович посмотрел в лицо Олегу. В тот момент он не сомневался, что парень говорит совершенно серьезно. Но… как и любому нормальному человеку, ему все-таки было трудно осознавать, что кто-то может говорить эти заезженные в своем громоподобном пафосе слова действительно серьезно и действительно искренне.

— Звучит… многообещающе, — деликатно сформулировал майор Глазов. — И насчет долга я понял. Но я имел в виду другое: что ты собираешься предпринимать здесь и сейчас? Ты… действуешь по заранее обдуманному плану, явно согласованному с программой твоего долга. Ты ведь не зря спровоцировал Разоева на драку и отвоевал у него статус главного авторитета?

— Должен признать, да. Не зря.

— И чего ты этим добился?

— Чтобы меня воспринимали на серьезе, конечно.

— Серьезно, то бишь. Да… всякие паранормальные штуки на авторитет не сработали, слишком непонятно. А так, отвалтузить здоровенного бугая банальными кулаками — это вложило должный трепет в сердца. Допустим. И что теперь? Ты намереваешься… воспитать единомышленников? Среди рядовых и сержантов? А, может быть, и среди офицеров?

— Вперво надобно сделать то, чего почему-то не сделали родители и школа, — ответил Олег, — воспитать в ребятах уважение к себе. Чувство собственного достоинства. Честь. Тем самым приучить их требовать уважительного отношения к себе со стороны имеющих над ними власть. А потом…

Трегрей вдруг замолчал. Алексей Максимович закурил еще одну сигарету. «Свете обещал перезвонить», — мелькнула у него мысль. Он встал и подошел к окну. У КПП только что подъехавший старшина Нефедов выбирался из своего автомобиля. Глазов видел, как старшина открыл багажник, оглянулся по сторонам, вытащил пару пластиковых канистр — судя по той легкости, с которой он поместил канистры себе под мышки, тара была пустой — и заторопился в сторону ангара. «Опять топливо сливать», — подумал Глазов. Навстречу Нефедову, уткнувшись носом в какие-то бумажки, бодро трусил круглозадый майор Киврин. Алексей Максимович вдруг припомнил, как на последней офицерской пьянке, куда его почти силком затащил Самородов, изрядно подпивший замкомполка по воспитательной работе колотил пухлым кулачком по каменному плечу того же Нефедова и, подмигивая обоими глазами по очереди, говорил: «Смотри, старшина!.. Ох, смотри!.. Я про тебя мно-ого чего знаю, мно-ого чего! И Алексей Максимыч вот в курсе твоей расхи… расхитите… тити… расхити-тительской деятельности! Если вдруг что — смотри, старшина! Не зарывайся!» На что Нефедов, скребя себе вялой ладонью грудь, нехотя, без энтузиазма, отстаивал свою позицию: «У меня ж четверо детей, товарищ майор… Люблю я их, спиногрызов. Только из-за них… это самое, понимаешь, товарищ майор?» Через час Киврин, впрочем, напрочь забыл о своих претензиях к старшине и начал требовать, чтобы тот называл его не «товарищ майор», а — «как-нибудь душевно, ласково… Например, „коньячок“. Или „текилка“»…

Еще вспомнилось Алексею Максимовичу, как этим летом рядового Саню Гусева поймали на том, что он при молчаливой поддержке своих боевых товарищей «купил» у молчаливого, не пользующегося авторитетом паренька своего же призыва дорогой мобильный телефон за пачку сигарет. Тот паренек пожаловался родителям, а он, майор Глазов, вынужден был утрясать этот инцидент, потому что и агента терять не стоит, и «сор из избы» выносить не полагается. Всплыло еще и воспоминание о том, как на Пасху приезжал в часть проводить службу священник из Пантыкова… Алексея Максимовича поразили тогда лица солдат и офицеров, выстроившихся на плацу перед невысоким полным человеком в рясе, с клочковатой бородкой и в ярко поблескивающих на весеннем нежарком солнце очках. С этих лиц будто стесали все наслоившееся за год напряжение жизни. Каждый из этих людей в обезличивающем военном обмундировании неуловимо обрел индивидуальность, но в то же время от всех веяло одинаковым настроением надежды на что-то лучшее, на что-то очень хорошее, лежащее вне плоскости серой и вязкой окружающей действительности. Вечером, правда, как случалось почти на каждый праздник, в части было зафиксировано несколько пьянок и несколько драк…

— Ты считаешь, это возможно? — обернувшись, спросил Глазов. — Чтобы люди вот так… вдруг переломились и стали… людьми? Навсегда, до конца жизни?

— Вестимо, — сказал Олег. — Однако, вовсе не вдруг и далеко не все. Но, бессомненно, возможно.

— А… как? Что ты с ними делать-то собираешься? Бить? Как Разоева? Или… гипнотизировать, как меня?

— Вестимо, нет, — поморщился Олег. — Надобно сделать так, чтобы они сами поняли. Это чрезвычайно долго, но… по-другому нельзя.

— А дальше? Кое-кто, вероятно, и станет твоим… — Глазов несколько раз щелкнул пальцами, подбирая нужное слово.

— Соратником, — подсказал Трегрей.

— Да, соратником. Но что это изменит… — он рукой с зажатой в ней сигаретой очертил в воздухе дымный круг, — в общем? А? На всю систему целиком это же никак не повлияет?

— Повлияет, — заверил его Олег и улыбнулся. — Главное — положить начало. Воспитать тех, кто имеет волю и отчаянное желание изменять реальность согласно вечным правилам справедливости. И дать им силу делать это.

### Глава 4

Этот Гуманоид, рядовой Василий Морисович Иванов… то бишь, Олег Гай Трегрей, напомнил майору Глазову его самого, лет этак тридцать назад. Он ведь тогда точно так же понимал мир. То неправильное и несправедливое, что он видел вокруг, будучи восемнадцати-двадцатилетним, ему казалось без особого труда устранимым. Тем более что и тогдашние наставники убеждали Лешу Глазова в этом. Да что там, не только наставники; телевизор, газеты и радио демонстрировали окружающий мир таким, каким он в представлении большинства и должен быть. Это бравурное и многоцветное полотно, воспринимаемое вкупе с разительно отличающейся от него реальностью, оставляло в сознании Леши Глазова вполне конкретную установку: перекроить действительность в соответствии с тем единственно верным, но пока еще виртуальным вариантом. Все это тогда для Глазова было столь очевидным, что он искренне изумлялся тем, кто азартно ратовал за то, чтобы искусственно созданный мир как можно более точно отражал реальность со всей ее мерзостью — дескать, нечего скрывать недостатки, пора начать их освещать и вообще бороться за правду! Как будто без дополнительного освещения эти недостатки разглядеть было невозможно…

Впрочем, очень скоро желание борцов за правду исполнилось. Экраны телевизоров, радиоэфир и страницы газет, журналов и книг отображали жизнь зеркально, но и жизнь к тому времени переменилась так, что эту зеркальность стали называть «чернухой». И старший лейтенант КГБ Алексей Глазов тогда с удивительной ясностью понял, что, как ни старайся и не рвись, этот мир ни к лучшему, ни к худшему не изменишь. Мир таков, какой есть, и плевать он хотел на отдельных реформаторов и их идеалы; и законы существования этого мира, должно быть, так же непонятны теперь, как и тысячу лет назад. И все, что может человек, — просто пытаться выжить, подстраиваясь к действительности и подыгрывая ей. Но вот подстраиваться и подыгрывать Глазов не очень-то умел. Потому и оставалось ему только мотаться по воинским частям, выполнять одну и ту же скучную работу, результата которой он не видел, и в результат этот, собственно, совсем уже не верил…

Алексей Максимович, выехав на загородную трассу, увеличил скорость.

«Что все-таки поражает в этом Трегрее, — подумал он, привычно проведя ладонью по белой голове, — так это непоколебимая его уверенность в том, что он говорит и делает. Не вера, а именно уверенность. Вроде как у опытного инженера, которого прислали на сложный объект. Местные работяги считают работу невыполнимой, смеются над инженером и злятся, а он точно знает, каким будет конечный результат, поэтому мало обращает внимание на их реакцию. Он уже видел его, этот результат. Вот и Трегрей… такое впечатление, что ему прекрасно известно, каково это, жить в мире, где все на самом деле правильно и справедливо…»

Глазов свернул к притулившемуся у обочины невзрачному одноэтажному серому зданию, ни одно окно которого не выходило на трассу. По наезженной колее майор обогнул здание и припарковал автомобиль у невысокой плетеной изгороди, где уже стояли несколько иномарок, среди которых Алексей Максимович заметил внедорожник Самородова. Майор двинулся вдоль изгороди к открытой калитке. Над калиткой изгибалась арка, сплетенная, как и изгородь, из ивовых прутьев и виноградной лозы. Под аркой на звонких цепочках висела деревянная круглая вывеска. «Кафе „Ивушка“», — сообщалось на вывеске.

Кафе это было, что называется, для своих. Случайный автомобилист, проезжающий по трассе, если и обращал внимание на серое строение, естественно сливающееся со здешним тоску навевающим придорожным пейзажем, то и помыслить не мог, что в этом строении расположено именно кафе, причем, по качеству подаваемых блюд и уровню обслуживания, едва ли не лучшее в области.

Войдя во двор, Алексей Максимович остановился, нерешительно оглядываясь. Двор был уставлен плетеными ивовыми беседками, словно гигантскими корзинками. Из-под живописно увитого искусственной виноградной лозой навеса, рядом с которым исходил уютным дымком большой мангал, показался немолодой кавказец в белой блузе, белых брюках и белом же поварском колпаке, удачно довершавшем его потешный, будто карнавальный, костюм. Длинные и завитые усы кавказца сияли небывалой навощенной чернотой, а в обеих руках он держал по шампуру еще потрескивающего раскаленным мясным соком шашлыка.

Глазов вдруг ощутил себя попавшим на сцену провинциального театра, где полным ходом идет постановка. Представилось ему, что вот сейчас кавказец кинется к нему с душевным распевом: «Вай, какой гость пожаловал!..» Но черноусый, сдержанно поздоровавшись, кратко осведомился:

— К Семену Семеновичу? Вот сюда, пожалуйста, — и указал шампуром на одну из беседок.

В прохладном полумраке беседки за круглым столиком, на котором помещались объемистый графин с водкой и несколько мисок с мясом и бутафорски ярко поблескивающими овощами, помимо полковника Самородова сидел еще один мужчина, очень крупный, темноволосый, со шрамом, похожим на отпечаток птичьей лапки под правым глазом.

Семен Семенович шумно обрадовался Глазову. Представил его своему товарищу:

— А это тот самый Алексей Максимыч, наш, Михаил Сигизмундович, партнер!

Мужчина со шрамом протянул майору тяжелую и твердую, как полено, руку.

— Михаил Сигизмундович, — густо произнес он.

— Со знакомством для начала! — объявил Самородов, разливая водку.

— За рулем, — накрыл свою стопку ладонью Глазов. — Извините, не поддержу. Чаю бы лучше…

Михаил Сигизмундович коротко хмыкнул.

— Да брось ты, Алексей Максимыч! — закружил наклоненным горлышком графина над стопкой Глазова Самородов. — Когда это кому мешало?

— Рановато для этого дела, — не убрал руку майор. — Да и не любитель я…

— Михаил Сигизмундович? — переключился Семен Семенович.

— Нет, — секунду подумав, сказал и тот. — Головушку берегу, сам знаешь… И так уже после того случая репутация закачалась, как та рябина.

— Значит, и я не буду, — мгновенно решил Самородов и, закрыв графин, поставил его обратно.

Усевшись, он потянул за какой-то шнурок, свисавший над столом, пониже выключенного потолочного светильника, и где-то за стенами беседки раздался мелодичный звоночек.

— Товарищ полковник, — нарушив молчание, попросил Глазов, — вы извините, но мне сейчас в больницу ехать, к жене, поэтому…

— Никаких «полковников»! — бодро встопорщил усы Семен Семенович. — Мы не на службе ведь, так? За пределами расположения части — забудь про звания. — Он достал из-под столика толстый кожаный портфель и водрузил его себе на колени. — И вообще, — продолжал Самородов, сдвигая в сторону миски и на освободившееся место выкладывая из портфеля бумаги, — пора, верно, мне в отставку подавать. На службу совершенно времени не хватает. Дел выше крыши, не вырваться, а в части черт знает что творится… Что там опять у нас случилось, Алексей Максимыч?

Глазов завороженно смотрел на растущую на столе бумажную стопку. Услышав вопрос комполка, он вздрогнул:

— А? Да ничего особенного, призывы друг к другу притираются.

— Притираются… — проворчал Самородов. — Я же предупреждал вас всех: Разоева не трогайте. У меня половина партнеров — его соотечественники, сами знаете, как они друг за друга… А я с ними ссориться не хочу. Хорошо еще — Киврин звонил — Разоев на этот раз вроде волну поднимать не собирается. Ты, Алексей Максимыч, этого своего срочника стебанутого — как его там? — угомони. Я не пойму, на хрена он тебе нужен-то, а?

— Рядовой Иванов находится в разработке, — пояснил майор. — Подробности я разглашать не имею права.

— Военно-чекистская тайна! — насмешливо гукнул Михаил Сигизмундович и, не вставая, протянул руку, чтобы включить светильник.

Самородов посмеялся этой шутке, а затем, незаметно для Михаила Сигизмундовича, подмигнул Глазову. Мол, не обращай внимания, юмор такой. Вообще, Семен Семенович по отношению к Михаилу Сигизмундовичу держался подчеркнуто уважительно. По отношению к Глазову — снисходительно-панибратски, но в то же время несколько заискивающе, тем не менее, не забывая мимикой демонстрировать, что это заискивание — тоже своего рода игра. И все же в глазах Самородова, когда он смотрел на Алексея Максимовича, пару раз мелькнула настороженность. Сегодняшнее поведение Глазова чем-то тревожило его. Но вот чем, он понять не мог.

Несколько бумаг Самородов протянул через стол Михаилу Сигизмундовичу, и тот, кивнув, погрузился в их изучение. Оставшиеся два листа Семен Семенович положил перед особистом:

— Подмахни, Алексей Максимыч. Вот тут и тут… Ручка есть? Держи мою…

Глазов взял в руки обе бумаги. Это были не те, окончательные документы, после которых операцию, задуманную Самородовым, можно было бы считать формально завершенной. А лишь предварительные. Но как только он подпишет их, Алексей Максимович понимал это, дороги назад не будет. Придется идти до конца.

Хотя… путь к отступлению он себе отрезал раньше.

«Не надо было эти чертовы деньги у полковника брать… — проклюнулась в сознании майора нечаянная мысль. — Отдать бы… да где теперь взять?»

— Чего высматриваешь-то? — забеспокоился Самородов, скрывая, впрочем, свое беспокойство за игривым тоном. — Все там правильно, нечего высматривать. Мне ж тебя, Алексей Максимыч, обманывать невыгодно. Не говоря уж о том, что врать вообще нехорошо. Ну, читай, читай, если не доверяешь…

Проговорив это, Семен Семенович с показной обидой нахмурился. В беседку просунулась почтительная усатая физиономия.

— Чай нам сделай, — распорядился Самородов.

Физиономия ответила: «Через минутку», — и исчезла.

Алексей Максимович облизнул губы, погладил себя по голове рукой, в которой была зажата ручка. Поднял глаза на Самородова и наткнулся на его напряженно-выжидающий взгляд.

— Ты на попятный, что ли, решил пойти? — изобразив голосом веселость, развел руками Семен Семенович. — Ты смотри-и!.. — шутливо погрозил он пальцем майору. — Михаил Сигизмундович у нас знаешь, кто? Ого! Мафия! Не завидую тому человеку, который ему сделку сорвет!

— Хватит болтать-то — «мафия», — недовольно сказал награжденный лестной характеристикой сотрапезник. На Алексея Максимовича он смотрел не как Самородов, а безо всякой тени шутливости во взгляде. Серьезно и недоброжелательно смотрел. — Я, между прочим, в депутаты баллотироваться собрался. Так что, если что-то такое в прошлом и было — это теперь не считается.

— Да я смехом, — оправдался Семен Семенович.

Глазов подписал бумаги. «Раньше надо было думать, — со злостью сказал он себе. — Теперь куда денешься? Кредит брать, чтобы Сам Самычу долг отдать? А кредит чем выплачивать? И так едва Наде на лекарства хватает. И операция еще…»

— Вот и славно, — сказал Самородов и с едва заметной поспешностью убрал подписанные бумаги обратно в портфель.

У Михаила Сигизмундовича зазвонил телефон.

— Внимательно! — сказал он, зажав трубку между ухом и плечом. — Да, еще здесь, чего ты, Ефимка? Нашел? Тащи его прямо сюда! Прямо сейчас! — хищно приказал он таким голосом, каким очень голодный человек заказывает себе любимое блюдо. — Подъезжаешь? Отлично… Нашли! — сообщил Михаил Сигизмундович Самородову.

— Кого? — не понял Семен Семенович.

— Ну, того ублюдка, с которым мы тогда на дороге схлестнулись! Насчет которого я тебя еще просил в твоей части маленько порасследовать, забыл, что ли? Вот, черт, опять забыл тебя спросить: чего узнал?

— Я-то?.. Нет, ничего. Глухо, — развел руками Самородов. По глазам его было видно, что просьбу Михаила Сигизмундовича он и не думал исполнять. И вспомнил о ней только сейчас. Впрочем, возбужденный Михаил Сигизмундович ничего такого не заметил.

Алексея Максимовича кольнуло предчувствие.

— А что произошло? — спросил он.

— Да так, — покосился на него мужчина со шрамом. — Ерунда.

— Все нормально, — подтвердил и Самородов и подмигнул отдельно майору — мол, потом все расскажу.

Во дворе «Ивушки» зазвучали возбужденные голоса.

— Ефимка приехал! — расплылся в улыбке Михаил Сигизмундович и поднялся, сдвинув столик.

Глазов поднялся было за ним, но Самородов успел схватить его за рукав:

— Сиди-и. Сиди, Алексей Максимыч. Нам там делать нечего.

— А о чем вы говорили с этим… Сигизмундовичем? Что случилось?

— Да ничего такого… Столкнулся с кем-то на перекрестке, стал разбираться. И чего-то ему в мозгах повредили. Вроде тот, с кем он столкнулся. Или кто-то еще. Неважно. Это его личные заморочки, на наше дело они никак не повлияют.

Майор помолчал несколько секунд, соображая. Потом до него дошло. «Это что же, они Олега сюда привезли? Разбираться с ним?»

Он поднялся.

— Сиди, Алексей Максимыч! Зачем лезть не в свое дело?

— Да мне ведь ехать надо, товарищ пол… Семен Семенович.

— Потерпи полчаса. Сейчас Ваха чай принесет. Меньше видишь, крепче спишь.

Алексей Максимович сел. И тут же снова поднялся.

— Мне ехать надо, — повторил он.

— Повторяю, не лезь не в свое дело, Алексей Максимыч! — полетело ему в спину.

Во дворе «Ивушки» толпилось несколько человек. Двое крепких парней держали под руки… никакого не Олега, а длинноволосого юношу в растерзанной одежде, с окровавленным лицом. Молодой человек в ярко-красной ветровке, подпрыгивая от возбуждения на месте, кричал стоящему напротив него Михаилу Сигизмундовичу:

— Ну, как не он-то? Пап! Как не он? Посмотри, он же! Я его сразу узнал! Да он и сам во всем признался! Хочешь, я ментов тех сюда привезу, они тоже подтвердят?!

Черноусый Ваха с чайником в руках стоял рядом с навесом и, приложив ладонь козырьком ко лбу, старательно взглядывался в пустое серое небо. Видимо, утверждение полковника Самородова о том, что «меньше видишь, крепче спишь», он разделял целиком и полностью.

— Не он, — насупленно прогудел Михаил Сигизмундович. — Я другое совсем лицо помню. Этого вообще не помню. Ну-ка…

Он двумя пальцами приподнял за подбородок голову длинноволосому, несколько секунд всматривался в разбитое его лицо.

— Не он, — убежденно повторил мужчина. — Точно.

— Да как не он?! — завизжал опять молодой человек в красной ветровке, но Михаил Сигизмундович полемику продолжать был явно не расположен:

— Все, прекрати истерить. Я сказал: «не он», значит — не он. Или ты думаешь, что твой старик совсем с головой не дружит? Волоки его туда, откуда взял, понял?..

Здоровяки, держащие длинноволосого, синхронно повернулись к Алексею Максимовичу, когда тот подошел поближе, и, зацепив его взглядом, уже не отпускали до тех пор, пока он не прошел мимо, как делают хорошо выдрессированные псы, прекрасно знающие, на какое именно расстояние можно подпускать чужака к хозяину.

— Я его найду-у! — гудел Михаил Сигизмундович, оставшийся за спиной Глазова. — Я его, паскуду, все равно из-под земли достану. А эту падаль уберите отсюда немедленно! Подсовываете мне черт знает кого! Короче, вот что, пацаны, слушайте… Я вознаграждение объявляю за того утырка, который мне тогда на перекрестке устроил… психическую атаку. Серьезно! Найдете, не поскуплюсь. Отвечаю — не поскуплюсь!

Алексей Максимович остановился. Но оборачиваться не стал. Не хотелось натыкаться на сурово-предупреждающие взгляды охранников. Облегчение, которое он испытал, когда не увидел во дворе Трегрея, вновь сменилось тревогой. Вознаграждение — это уже серьезней. Насколько он знал Самородова, тот, прослышав о возможности легкого заработка, конечно, активизируется. И тогда…

Усевшись в свою машину, майор Глазов закурил, отметив, что пальцы его немного дрожат. «А с какой стати мне волноваться-то? — мысленно спросил он сам себя. — Кто он мне, Олег Гай Трегрей? Да и потом — что ему может сделать этот Михаил Сигизмундович? Не пойдет же он на… крайние меры, чтобы только отомстить? И к тому же, Сам Самыч не полный дурак, чтобы за какую-то… допустим, сотню тысяч, вешать на себя проблему вроде исчезновения из его части солдата-срочника. Слухи же все равно пойдут, от слухов никуда не денешься. Ничего страшного не случится. Побуйствует этот будущий депутат родом из девяностых и успокоится, в конце концов. Все обойдется. И вообще, что это за кинематографический бред — вознаграждение за голову обидчика?..»

«А чего тогда руки-то задрожали?..» — мелькнула у Алексея Максимовича непрошеная мысль в тот момент, когда он заводил двигатель автомобиля.

* * *

На него накатило минут через десять, уже на подъезде к городу.

Сначала просто защемило сердце. Алексей Максимович поморщился, поглубже вдохнул, задержал дыхание. Это помогло: тревожная игольчатая боль утихла. Но еще через минуту внутреннее «я» майора Глазова словно перевернулось. Последние годы жизни вдруг стали далеким прошлым, а то, что волновало и жгло его когда-то в юности, давно забытое и воспринимавшееся уже как ненастоящее, вновь ожило.

Алексей Максимович резко затормозил. Автомобиль занесло, едва не стащив в кювет.

Механически майор достал сигареты, но не открыл пачку, а удивленно уставился на нее. Потом с тем же удивлением осмотрел свои руки, салон автомобиля, медленным взглядом провел, как ладонью, по топорщившейся коробками городских зданий линии горизонта. Будто видел все это впервые.

«Да что такое со мной? — со страхом подумал Алексей Максимович… нет, не Алексей Максимович, а скорее Леша Глазов, чьи пальцы еще помнили ощущение шариковой ручки за сорок пять копеек с шестигранным корпусом, выводившей в ученической тетради, озаглавленной „Дневник“, фразу: „Жизнь нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…“. — Что такое со мной случилось, если я сейчас прошел мимо беззащитного человека, которого среди бела дня, не таясь, а напротив, с ощущением полного морального права избивали несколько крепких парней? И не посмел вмешаться даже словом?»

Он снова тронулся с места, развернул автомобиль и погнал обратно, нетерпеливо увеличивая скорость, страстно желая успеть и попытаться исправить даже не столько происходящее, сколько что-то в себе самом.

«Нужно как можно быстрее вызвать полицию, — летели в его голове мысли, — чтобы они успели добраться сюда до того, как все закончится, — прямо вот сейчас, по дороге, и вызвать… И все им рассказать. Таким образом и решить проблемы, которые, возможно, ждут Олега. Хотя… вроде бы этот, в красной ветровке, сам заявлял о подобном желании. Ефим его зовут. Кто он? Ах, да… Сын Михаила Сигизмундовича. А этот Михаил Сигизмундович… Мафия, как смешно и старомодно охарактеризовал его комполка. В депутаты баллотироваться собрался. Значит, легализовался. То есть, другими словами, обеспечил себя поддержкой власть имущих и правоохранительных органов. А такие, если захотят, могут многое…»

Внутреннее «я» майора Глазова медленно и натужно, будто скрипучее мельничное колесо, стало поворачиваться обратно.

— Нет, — вслух проговорил он. — Не надо так. Так не надо. Нужно не горячку пороть, а трезво поразмыслить. Дела этого оставлять без внимания, конечно, не следует, но и очертя голову бросаться в пекло глупо…

Алексей Максимович сбросил скорость, а затем и совсем остановился, съехав к обочине. Подняв с колен сигаретную пачку, он закурил. Тело его потряхивало внутренней мелкой дрожью, как после сильного напряжения. Внезапный порыв, едва не швырнувший его обратно до «Ивушки», вдруг показался майору пугающе нелепым — но и это ощущение растаяло быстро. Осталось только легкое чувство потери. Какое бывает, когда, например, просыпаешься, понимая, что тебе снилось что-то очень хорошее, светлое и неземное, но что именно, уже никак не вспомнить.

Однако, случившееся странным образом не обескуражило Алексея Максимовича. Удивительно, но сейчас, сидя в машине с сигаретой, наполнявшей аквариум салона дымными струями, он был почти спокоен. Он прекрасно осознавал, что этот его порыв есть следствие того, что — черт его знает, как — сумел с ним сделать Олег Гай Трегрей около двух часов тому назад. Но также он явственно ощущал и то, что это вмешательство не принесло ему ничего дурного и вредного. Олег ничего не взял у майора, и ничего ему не дал. Олег просто отыскал и вернул Глазову нечто его же, давно потерянное и даже уже позабытое. Диковинное чувство посетило Алексея Глазова, чувство одновременной радостной легкости и бремени обязательства. Как будто он снова держал на руках своего новорожденного ребенка. И, как и тогда, понимал, что с этого дня жизнь уже никогда не станет прежней.

Вдруг неожиданно всплыло воспоминание о подписанных только что бумагах. И сознание Глазова немедленно накрыло тошнотворной пеленой черной тоски.

— Разберемся, — проговорил Алексей Максимович, пытаясь задавить в себе эту тоску, — разберемся, разберемся…

Алексей Максимович увидел впереди бредущую вдоль трассы фигурку, пошатывающуюся из стороны в сторону, словно под ударами ветра. Он дождался, пока человек поравняется с ним, и позвал, опустив стекло:

— Садись, довезу.

Длинноволосый шарахнулся от машины.

— Да не бойся ты. Не трону. Раз уж так все вышло… хоть до города подброшу. Заодно расскажешь мне подробно, что произошло.

* * *

— Немедленно отойти от ворот! Немедленно отойти от ворот! — на одной ноте, точно выдавая закольцованный отрезок записи, надрывался мегафон, застывший в неподвижной руке. Сходство с записью увеличивало то, что лицо человека, раз за разом произносящего это, полностью скрывала сплошная черная маска с прорезями лишь для рта и глаз, и шевелящиеся губы не были видны за раззявленной, мертво металлической мегафонной пастью.

За широкой, обтянутой темным камуфляжем спиной человека с мегафоном стоял, косо перегородив проезжую часть, автобус «ПАЗ». Вплотную к автобусу громоздился самосвал, в кузове которого на каких-то тюках и связках металлических трубок отчужденно курили рабочие в одинаковых голубых комбинезонах. Чуть поодаль от автобуса и самосвала помещалась дорогая иномарка, на фоне которой серенькая «Ока» с надписью по борту «Государственная Теле-Радио Компания Саратов» смотрелась совсем игрушечной. Между иномаркой и служебным автомобилем телевизионщиков расположилась группа солидного вида господ, среди которых выделялась крупнотелая дама с высокой причудливой прической и в благородно поблескивающей на тусклом солнце меховой долгополой шубе. Дама эта, морщась от усиленных громкоговорителем воплей, время от времени давала снисходительные комментарии крутившемуся тут же тонконогому пареньку, нагруженному громоздкой профессиональной видеокамерой:

— Сейчас мы имеем возможность наблюдать проявление возмутительного самоуправства, полнейшего неуважения к власти…

— Немедленно отойдите от ворот! Немедленно отойдите от ворот! — лязгающий монотонный речитатив вдруг прервался. Камуфляжный мужик в маске, не опуская мегафона, оглушительно прокашлялся и сменил пластинку: — Освободите проезд для техники! В противном случае мы будем вынуждены применить силу!..

Сила, впрочем, и так уже применялась. Четверо в глухих масках, в темном камуфляже с нашивками на спинах «ОМОН», кряхтя, наваливались на прутья металлических ворот, напротив которых и располагались вышеупомянутые автомобили и приехавшие на них люди. Под ногами ОМОНовцев позвякивал, когда на него наступали, срезанный автогеном замок с обрывком цепи. И странно было, что четверо здоровенных мужиков никак не могли распахнуть ворота, хотя их с противоположной стороны удерживал, ухватившись обеими руками за крайние прутья створок, один только человек: невысокий, но крепенький парень с азиатским лицом, в спортивном костюме. Вероятно, в том, что он даже особых усилий не прилагал, не давая створкам разъехаться, открыв проход, а просто держался за прутья, не багровея лицом и не задыхаясь, намеревавшиеся прорваться за ограду предполагали какой-то фокус, вроде скрытого в воротах механизма. Потому и не особо удивлялись тому факту, что четверо не могут сладить с одним. А, может быть, удивлялись, но не подавали вида.

За спиной парня в спортивном костюме, сдерживающего натиск ОМОНовцев, нервно прохаживался из стороны в сторону высокий худой мужчина, явно не по погоде одетый лишь в белую рубашку и брюки. На ногах мужчины красовались летние сандалии, в которые имеют обыкновение переобуваться, приходя на работу, немолодые сотрудники бюджетных учреждений, где до сих пор мало распространена зараза дресс-кода. Мужчина комкал в руках стопку отпечатанных на ксероксе бумаг, то и дело зло и затравленно взглядывал сквозь прутья ограды на крупную женщину в меховой шубе.

Кроме худого мужчины и парня-азиата, во дворе осажденного Саратовского детского дома номер четыре, никого не было. Пустой двор безмолвно скалился металлическими конструкциями спортивной площадки, сумрачно хмурился безлистными кустами, растущими вдоль стен здания, из окон всех трех этажей которого молча наблюдали за разворачивающимися у ворот событиями воспитанники старших и средних групп. Малышей от греха подальше спрятали по спальням.

— Немедленно отойдите от ворот! — вел свое заунывное заклинание мегафон. — Освободите проезд для техники!

— Пересолин! — вдруг выкрикнула крупная женщина голосом таким пронзительно властным, что мегафон тут же покорно смолк. — Евгений Петрович, скажите своему подчиненному!.. Прекратите безобразие! Решение о переселении воспитанников уже принято! Чего вы добиваетесь?

Высокий остановился.

— Пересолин! — моментально вклинился начальственным баском один из солидных мужчин. — Напоминаю, что сопротивление органам охраны порядка преследуется по закону! Прекратите творить беспредел!

— Беспредел?! — выкрикнул Евгений Петрович и взмахнул руками так, что несколько листков вылетели из его пальцев. — Это я творю беспредел?! Это ваши действия незаконны! Разбирательство еще не закончено, опти-лапги! Мы до генеральной прокуратуры дойдем!..

— Послушайте, Евгений Петрович… — начала было снова женщина, но солидный мягко положил ей руку на плечо. И продолжил сам. На этот раз в его голосе без труда прочитывалась угроза:

— На тебя уже два дела заведено, мало? Какая к черту прокуратура? О себе подумай…

Пересолин топнул ногой и оскалился. Губы его молниеносно шевельнулись, выдавив бесшумное матерное ругательство. ОМОНовцы с новой силой навалились на ворота.

* * *

— Вот сволочи пиджаки… — шептал Валька, — сволочи, сволочи…

Очки его давно сползли на нос, но он не замечал этого, не поправлял их.

— Почему Евгеша с Нуржаном запретили нашим парням вмешиваться, а? — в который уже раз непонятно у кого спросил Виталик. — Да они бы этих гадов в одну минуту узелками завязали. И тачки их поганые в лепешки расплющили… Почему, а?

— Сволочи… — не слушая и не слыша его, повторил Валька так глухо, точно у него было пережато горло.

— Сволочи, — поддакнул Виталик. И в который раз ответил сам себе: — Почему? А чтобы не говорили потом, что, мол, воспитанниками прикрываются…

Оба пацаненка, Валька и Виталик, из спален, конечно, ускользнули. Как не ускользнуть, когда такое происходит! Они нашли себе удобный наблюдательный пункт на тесном подоконнике чердачного окошка.

— У меня самострел был… когда я еще дома жил, — возбужденно шептал дальше Виталик. — Такой… не на прищепке с резинкой, а с пружиной от матраса. Камнями пулялся. Знаешь, как бил? Если с земли стрелять, на четвертом этаже стекла вышибал, честно. Сейчас бы я этих пиджаков из того самострела… Забегали бы у меня.

— Сволочи…

— Ты чего как заведенный? Вальк?

Виталик толкнул было в плечо товарища, но тут же ойкнул и отдернул руку:

— Больно! Током бьешься, блин!

— Смотри! — хрипловато прошептал Валька и поправил-таки очки. — Мария показалась!

— Ага, — подтвердил Виталик, увидев, но не придав факту появления во дворе нового действующего лица большого значения. — Эх, какой у меня самострел был! Тяжелый, зато бахал, как пушка!

Пожилая полноватая женщина спустилась с крыльца главного входа в детдом и неожиданно быстрой походкой направилась к воротам, которые все так же невозмутимо удерживал закрытыми Нуржан. Навстречу к женщине кинулся от ворот Евгений Петрович:

— Мария Семеновна, я же говорил, не стоит вам здесь… Вернитесь в здание! — он предпринял неуклюжую попытку остановить ее, но она решительно от Евгения Петровича отмахнулась.

— Я хочу сделать заявление для прессы! — еще на ходу громко сказала она и, добравшись до ограды, поманила рукой, просунутой между прутьями, тонконогого телекорреспондента. — Молодой человек! Вы, с камерой… Можно вас на минуту?

— Мария Семеновна! — подбежал к ней Пересолин. — Не нужно! Какие тут заявления для прессы, они танки сейчас подгонят, с них станется…

— Немедленно отойдите от ворот! — с новой силой взвыл мегафон. — Освободите проезд для техники. Немедленно отойдите от ворот. В противном случае будет применена сила!

— Молодой человек! — повысила голос, не обернувшись к Евгению Петровичу, Мария Семеновна. — Молодой человек с телевидения!

Тонконогий в тот момент был занят интервьюированием крупной дамы в шубе. Она что-то внушительно объясняла в камеру, часто демонстрируя в кадр официального вида бумаги, густо запятнанные понизу черными и синими печатями. Услышав оклик, корреспондент дернулся было, чтобы повернуть камеру на голос Марии Семеновны, но дама по-хозяйски ухватила начавший круговое движение объектив и вернула его в исходное положение. Один солидный господин, с нескрываемым интересом разглядывавший Марию Семеновну, наклонился к стоящему рядом и о чем-то спросил. Было слышно, как тот, кому предназначался вопрос, ответил:

— Бывшая директор этой богадельни…

ОМОНовец с мегафоном, видимо, каждую секунду ожидавший, что сопротивление Нуржана вот-вот будет сломлено, устал ждать. Опустив свой душераздирающий прибор, он скомандовал:

— Второй, третий! Давай через верх!

От четверки камуфляжных, безуспешно пытавшихся распахнуть створки ворот, отделились двое. Отбежав чуть в сторону, они по очереди быстро перемахнули через ограду и бросились к Нуржану. В ту же секунду наперерез им устремилась Мария Семеновна:

— А ну, прочь отсюда!

Евгений Петрович успел перехватить Марию Семеновну, одновременно предупреждающе крикнув:

— Нуржан, сзади!

Но воспитатель Алимханов и без него заметил опасность. Не убирая рук с прутьев ворот, он встретил одного из нападавших прямым толчком ноги в корпус.

Для несильного, в общем-то толчка, эффект получился в прямом смысле выражения сногсшибательным. ОМОНовец отлетел на несколько шагов назад, рухнул спиной на землю и еще проехался на спине пару метров. Второй камуфляжный сразу передумал бросаться на Нуржана, на секунду остановился, вытащил короткую дубинку… и затоптался на безопасном расстоянии, ссутулившись, как борец перед броском.

— Прекратить сопротивление! — снова загрохотал мегафон. — Иначе будут применены спецсредства!

Солидные господа заволновались.

— Ты посмотри, что делают! — ахнула дама. — ОМОН бьют! Ну, куда ты вертишь камерой, снимай, снимай… Это ж видеодоказательство! Это ж… уголовка в чистом виде!

— Не сметь! — пронзительно закричала Мария Семеновна, вырываясь из цепких рук Пересолина. — Не сметь! Не сметь! Не сметь! Не…

Лицо ее вдруг побелело, мгновенно, целиком. И Мария Семеновна обмякла, уронив голову.

* * *

— Смотри, смотри! — ошалело затараторил Виталик, схватил в горячке Вальку за руку. — Что делают, гады!

Что-то сухо и негромко треснуло. По руке Виталика метнулась вверх, к плечу голубая искорка, такая молниеносная, что ее почти невозможно было разглядеть. Виталика отбросило в сторону, он едва не сверзился с подоконника.

— Ты что делаешь?! — завопил он, тряся пострадавшей рукой, будто она была обожжена. — Совсем, что ли? Больно как!

— Это не я… — чуть слышно ответил Валька. Лицо его было бледно, на висках и на лбу проступила синяя паутина вен, которых раньше совсем не было видно. Он не отрываясь смотрел на происходившее во дворе.

— Не я! А кто? Бабушка моя? А?

— Электростатический разряд. Про статическое электричество не слышал, что ли?

* * *

— «Скорую»! — крикнул Евгений Петрович. — «Скорую», быстрее!

Он держал под мышки бесчувственную, грузную, сползающую вниз Марию Семеновну.

— «Скорую»! — снова крикнул он и как-то беспомощно оглянулся.

— Симулирует! — громко предположила дама в шубе.

Нуржан все-таки обернулся на голос Пересолина. Этим тут же воспользовались ОМОНовцы. Тот второй, перемахнувший ограду, пригнувшись, подскочил к Нуржану, замахиваясь дубинкой. От первого удара, летевшего в голову, парень увернулся, и удар пришелся по плечу. Второй удар пришелся в лоб. Лицо Нуржана сразу залило кровью из рассеченной брови. Он шатнулся, чуть присел… Но все еще держал ворота.

— Что ж вы делаете?! — завопил Евгений Петрович.

Мария Семеновна открыла глаза.

— Все… в порядке… — плывущим голосом произнесла она. — Там валидол… в сумочке… в кабинете…

И глаза ее снова закрылись.

Третий удар ОМОНовцу нанести не удалось. Воспитатель Алимханов, изловчившись, сшиб его на землю подсечкой. Но второй камуфляжный, успевший подняться и добежать до Нуржана, пустил ему в окровавленное лицо струю газа из баллончика. В ту же секунду заработали дубинками перешедшие к активному наступлению ОМОНовцы по ту сторону ограды — били воспитателя по голове, по рукам, по плечам…

Нуржан повис на одной створке. Вторая широко распахнулась, впуская во двор захватчиков.

— Ребята вынуждены были действовать жестко! — держа обеими руками объектив камеры, так, чтобы, кроме ее лица, в кадр не попало ничего, кричала дама в шубе. — Преступники начали их избивать!

Никто в ту минуту, пожалуй, не заметил подлетевшую к перегородившему улицу автобусу желтую «Волгу» с шашечками такси на борту. Из «Волги», торопясь, выбрались двое: молодой человек в форме лейтенанта полиции и мужчина постарше, большой, пузатый, с пышной сивой шевелюрой, облаченный в пугающий глаз провинциального обывателя алый костюм. Оба приехавших рванули к воротам.

Корреспондент все-таки высвободил камеру из рук крупной дамы и развернул ее в сторону здания детского дома. И увидел через объектив такое, что, нечленораздельно замычав, попятился назад, отдавив даме сразу обе ноги.

Из окон третьего этажа почти одновременно выпрыгнули двое парней лет шестнадцати-семнадцати — воспитанники старшей группы. Вместо того чтобы грянуться об асфальтовую дорожку и расшибиться, они приземлились мягко и, перекатившись через голову, вскочили на ноги. Из окон второго этажа спрыгнули вниз еще трое. Все пятеро кинулись к воротам. На пути у одного из парней оказался рукоход. Чтобы пробежать под ним, парню достаточно было чуть пригнуться. Но он не стал этого делать. Ухватившись рукой за верхнюю перекладину, он мощно качнулся, кидая свое тело вверх, — и, перелетев рукоход в небывалом прыжке, намного опередил своих товарищей.

* * *

— Вот они им сейчас дадут! — восторженно закричал Виталик. — Сейчас эти уроды узнают, что такое первая ступень Столпа Величия Духа. — Валек! Гляди, что сейчас будет! Валек?

Смертельно бледный Валька молчал и не двигался, будто мраморная статуя, зачем-то обряженная в детскую одежду.

— Ты чего, Вальк? — открыл рот Виталик и протянул руку, чтобы дотронуться до товарища.

Валька с видимым трудом разлепил губы:

— Не… трогай меня…

— А? Да что с тобой? — крикнул Виталик, отдернув руку.

— Не знаю… Мне… плохо…

— «Скорую»? — пролепетал Виталик.

— «Скорую»! — словно в ответ на его вопрос взвился со двора отчаянный крик Евгения Петровича Пересолина. — Вызовите же кто-нибудь «скорую»!

* * *

— Назад! — изо всех сил завопил от земли сбитый с ног Нуржан. — Ребята, назад! Не вмешивайтесь! Нельзя, запрещаю!

ОМОНовец, упершийся ему коленом в спину, прижал ладонью голову воспитателя к земле. Второй камуфляжный, до предела выкрутив Нуржану руки, защелкнул на них наручники.

— Пакуйте, — буркнул он сквозь прорезь маски.

Но паковать было некому. Двое других бойцов медленно отступали с территории двора, не сводя глаз с пятерых парней, надвигавшихся на них. Окрик Нуржана не остановил воспитанников. Они лишь перешли со стремительного бега на угрожающе мерный шаг.

— Назад! — задавленно прохрипел Алимханов. — Не вмешивайтесь!

Парни остановились.

В то мгновение, когда Никита Ломов и Виктор Гогин добежали до ворот детдомовского двора, неимоверно яркая вспышка погрузила весь мир в ослепительное небытие. Это случилось так неожиданно и закончилось так скоро, что никто не успел даже зажмуриться.

Свет сгустился в темно-желтый косматый шар, примерно, полметра в диаметре, который, гудя и потрескивая в абсолютной тишине, медленно опускался с неба. И ОМОНовцы, и сотрудники детского дома номер четыре, и воспитанники, и чиновники, и строители в грузовике, и успевшие собраться к месту происшествия зеваки — все молча смотрели, как шар коснулся голой кроны высоченного тополя, выросшего выше крыши здания детдома, как дерево вспыхнуло, словно гигантская свеча…

Шар, продолжая опускаться, поплыл в сторону ворот. Кроны деревьев, над которыми он плыл, вспыхивали, сразу, целиком, точно облитые бензином, осыпали горящие ветки…

— Шаровая… — вымолвил тонконогий корреспондент и выронил камеру, — молния…

Шар миновал пустую запертую будку охранника рядом с воротами. Звонко затренькали лопающиеся от жара стекла.

К этому времени пространство вокруг открытых ворот детдома было пусто. Люди отходили, молча, пятясь, не сводя глаз с жуткого шара. Словно боялись привлечь его внимание к себе громким словом или резким движением. Словно боялись, что потревоженный шар, воспринимаемый в те страшные секунды многими как одушевленное грозное существо, начнет целенаправленно убивать.

Ломов и Гогин, как и ОМОНовцы, и господа из муниципалитета, и рабочие в голубых комбинезонах, и корреспондент, смешались с толпой зевак, отхлынувшей на добрую полусотню метров от ворот.

Гудящий шар выплыл на опустевшую улицу.

Приблизился к ОМОНовскому «пазику», из окон которого тут же посыпались стекла, а на бортах зашипела, трескаясь, краска. И ровно вошел в ощеренный осколками проем окна.

На несколько секунд все наблюдавшие затаили дыхание. Кое-кто из зевак даже залег на грязный асфальт, закрыв голову руками в ожидании мощного взрыва.

Но взрыва не последовало. Внутри «пазика» глухо треснуло что-то, и автобус пошатнулся, будто в нем взбрыкнул огромный зверь.

И все закончилось. Клубы дымного смрада от горящих деревьев растворялись в холодном воздухе. Пламя, пожравшее ветви, перекинувшись на древесные стволы, почему-то быстро затухало.

* * *

Пятеро воспитанников помогли Евгению Петровичу перенести Марию Семеновну ближе к крыльцу здания. Нуржан поднялся и добрался до крыльца самостоятельно. На запястьях его поблескивали наручники, позвякивали короткие обрывки цепочки.

Виталик с раскрытым ртом смотрел на лежащую у крыльца на чьей-то куртке Марию Семеновну. Лицо бывшего директора детдома было спокойным и ледяным, ярко и неестественно выделялись на этом лице потеки косметики. Как-то сразу и безоговорочно понималось: той Марии Семеновны, которая еще недавно двигалась, говорила, мыслила, уже нет. Осталась лишь изношенная, безжизненная, неодушевленная и точно обезличенная оболочка, только начавшим уже ускользать внешним сходством напоминавшая Марию Семеновну.

Вокруг тела быстро собирались воспитанники и воспитатели.

К распахнутым воротам медленно, словно еще опасаясь чего-то, приближались плотной группой ОМОНовцы. Следом за ними, с каждым шагом все больше отставая, шли господа из муниципалитета. Последней следовала дама в шубе.

— Ситуация нормализована! — выкрикивала она, крутя головой, утяжеленной высокой прической. — Это была обыкновенная шаровая молния! Ничего страшного, все уже в порядке. Нужно несмотря ни на что довести дело до конца!

От круга, сомкнувшегося над Марией Семеновной, отделились давешние пятеро парней. Не переглядываясь и не сговариваясь, они двинулись навстречу захватчикам. Спустя секунду их догнал прихрамывающий Нуржан. Спустя еще секунду к этим шестерым стали один за другим присоединяться, покидая безмолвный скорбный круг, другие детдомовцы.

ОМОНовец с мегафоном, идущий впереди своей группы, вдруг остановился. Остановился еще до того, как услышал задыхающийся предупреждающий крик Евгения Петровича Пересолина:

— Убирайтесь отсюда! Быстро! Иначе я ни за что не ручаюсь!..

* * *

Виталик не стал смотреть, как побежали, теряя дубинки и баллончики, ОМОНовцы. Он вдруг ощутил, что Вальки рядом нет. Виталик развернулся от окна в пыльную полутьму чердачного нутра. Когда глаза его привыкли к отсутствию света, он обнаружил товарища.

Валька сидел, скорчившись, обхватив колени, в углу. Он не плакал. Он, казалось, даже не дышал. Лицо его уже утратило мраморную белизну, но все равно оставалось бледным. Виталик шагнул к нему и остановился, наткнувшись на взгляд товарища — незнакомый, измученный…

— Это… из-за меня… — едва слышно произнес Валька.

— А? — хрипло переспросил Виталик. — Из-за тебя, ага… Шар-то этот огненный — это ведь ты сделал, да…

— Я не хотел… — прошелестел Валька. — Само как-то получилось… Внутри сжалось, а потом… выплеснулось… Это из-за меня…

— Я понял, Вальк…

— Ты не понял. Из-за этого шара… из-за меня, значит… Мама… Мама умерла…

Он впервые назвал Марию Семеновну мамой вслух. Как именовали ее лишь малыши и девочки.

— Мама умерла, — повторил Валька. — Из-за меня… Не говори никому, слышишь?! Никому про то, что я сегодня сделал, не говори!

Он внезапно прервался и все-таки заплакал, уткнувшись лбом в колени.

## Часть третья

### Глава 1

— Лопаты и ломы разобрали быстро, — хмуро скомандовал сержант Кинжагалиев. — Задача — территорию от спортивных снарядов освободить, снаряды сложить… вон, в углу. Потом отнесете, куда скажут. Задача ясна?

Новобранцы помалкивали, на сержанта не смотрели… как, впрочем, и сержант на них.

— Так точно, — откликнулся Двуха.

— Всем ясна? — не удовлетворился единственным ответом сержант.

Новобранцы молчали.

— Ясна, я спрашиваю? — рявкнул Кинжагалиев.

— Ясна-ясна, — ответил за всех Андюха Поморов по кличке Дрон и, заложив руки в карманы, цвиркнул длинным плевком далеко в сторону.

Кинжагалиев изменился в лице. Всем своим массивным телом он дернулся было к рядовому, но тут же остановился. Шагнул назад.

— Руки из карманов! — приказал он. — Отвечать по Уставу! Вконец обнаглели, твари?

— Не ори, — негромко, но очень веско проговорил Дрон. — Один доорался уже. Тоже хочешь?

Кто-то за его спиной, кажется, Петухов, захихикал. Кинжагалиев заморгал, не веря своим ушам.

— Я тебе еще раз говорю: мы тут забодаемся, понял? — продолжал Дрон. — Давай нам еще пару человек в подмогу. А лучше пять.

Сержант закусил губу. По лицу его побежали подкожные волны нервной дрожи. Минуту он стоял, явно терзаемый отчаянным желанием немедленно покарать рядового за неслыханное хамство…

— Вы… чего вообще? — едва сдерживаясь, просипел он. — Не подчиняетесь приказу?

— Чего это не подчиняемся? — пожал плечами Дрон. — Подчиняемся. Только почему это так — мы пахать должны, площадку демонтировать, другие пацаны нашего призыва плац метут, еще кто-то дальняк моет, а вон тот же Гусь, например, с компанией прохлаждаются, я сам видел. А?

— Почему?! — и без того узкие глаза Кинжагалиева превратились в две черных щелки. — Почему?!.. Совсем дурак, да?.. Ты знаешь, что за отказ от исполнения приказа бывает? Под суд пойдете!

— Все сразу? — хмыкнул Дрон. — А ты иди старшине накати. Или Бородуле. Сами-то не можете ничего… А мы им в обратку: как вы новобранцев гнобите. Одного даже до самоубийства довели. Давай, давай…

Сержант передернулся всем телом и просипел сквозь зубы:

— Сейчас узнаете, гады… — и, круто развернувшись, быстро пошел прочь.

Дрон тут же уселся на низкую перекладину, предназначенную для упражнений на пресс. Вытащил сигарету и закурил. По обе стороны от него оседлали перекладины несколько парней. Двуха покрутился на одном месте, подошел к лопатам и ломам, кучей сваленным на земле у старой спортплощадки, на которой давным-давно не проводились уже занятия и которую подразделению новобранцев приказано было очистить от спортивных снарядов, и принялся выбирать себе инструмент. Никто его не поддержал. Напротив, рядовой Бухарин, откликающийся на прозвище Бухарь или Бухарик, хмыкнул ему в спину:

— Дедушкина шестерка…

Двуха вздрогнул, как от удара, но оборачиваться не стал. Шапкин растерянно посмотрел сначала на Бухарина, потом на беспечно закурившего Дрона, потом на Двуху. И шепотом проговорил, ни к кому специально не обращаясь:

— Что теперь будет-то? А если правда шакалам стуканут?

Дрон развернулся к нему, перекинув ноги через перекладину:

— Да не стуканут никому. Не понимаешь, что ли, что это западло? Если через командование вопрос решать будут — кирдык тогда ихнему авторитету. Окончательный кирдык.

Он выдохнул густую струю дыма и с хрустом потянулся.

— Все! — громко произнес он. — Как раньше больше не будет. Равноправие, маму вашу! Дедовщина отменяется. Водолаз, отставить! — прикрикнул он на Шапкина, бочком продвигавшегося к инструментам.

Шапкин замер на месте. И, ссутулившись, отошел.

Командор, держащийся несколько в сторонке, задумчиво поглядел на то, как насупленный Двуха, волоча за собой лом, побрел к покосившемуся турнику, и проговорил:

— На рожон прешь, Дроныч. Так резко тоже не надо. При чем тут дедовщина? Есть приказ старшего по званию. Который не обсуждается и выполняется безоговорочно. Не понимаешь, что ли, какие последствия могут быть? Шапка, между прочим, верно заметил…

— Обхезался уже? — сощурился на него Дрон. — Как раз надо резко — чтоб поняли, сволочи. Чтоб потом уже не рыпались. Чего бояться? По шее больше никто не получит, это точно. Сегодня-то ночью дежурный по части с помдежем до утра почти у нас в расположении тусовались… с фонариками шныряли по взлетке. Забыл, что ли? А еще я слышал, комроты Бородулю и Нефедова вызывал: наказывал им, чтобы они дедов поуняли в роте. Чтобы ЧП больше не случилось… Вот, пока шухер не уляжется, у нас время и есть объяснить дедушкам, что к чему. Они буреть не будут, верняк. И в драку не полезут. Проглотят, а впредь умнее будут. Вот как власть-то надо менять, парни!

— А ты, давай, паши! — хохотнув, присовокупил еще Дрон по адресу Двухи. — Ты теперь не с нами, понял? К дедам присосался, от своих отстал — сам виноват! Вот и работай за тех и за других!

Двуха медленно повернулся к парням. И не встретил ни одного сочувственного взгляда.

Неожиданная штука приключилась с Игорем. Скорый на шутку и неуемно трепливый, он сразу и легко приобрел популярность среди своего призыва. Но та же его веселая словоохотливость привлекла внимание и старослужащих после того, как Двуха свел близкое с ними знакомство посредством сеанса «бодрения» в каптерке, последовавшего после той ночной драки. Дедушки быстро втащили его в свой круг, торжественно вручив статус «универсального увеселителя». Казалось бы, таковое должно было только повысить авторитет Двухи у новобранцев — но в теперешней мгновенно сгустившейся ситуации противостояния молодых и старшаков Игорь вдруг остался за бортом обоих лагерей. Для новобранцев он стал «дедушкиной шестеркой», а для старослужащих — представителем враждебной группы.

— Ни к кому я не присасывался, — пробурчал Двуха. — Вы чего?..

— Давай, паши! — крикнул ему Дрон.

Двуха отвернулся к турнику. Он толкнул пару раз рукой шаткую стойку, отступил на шаг, примерился — и вонзил лом в землю у ее основания. Командор поглядел на него, поглядел на Дрона… Потом подчеркнуто независимо пожал плечами и отошел в сторонку. Достал из кармана телефон и вдел в уши пуговки наушников.

— Оп-па! Возвращение живых мертвецов… — вдруг сдавленно выкрикнул Бухарин.

— Нефедыч, пацаны! — подхватил Петух. — Подъем!

— Ничего не было, — быстро сказал Дрон. — Если наезжать начнет, скажем, деды все гонят на нас! Ну, гнобить продолжают, то есть. Мы работаем!..

Из-за угла располагавшейся неподалеку столовой показался старшина Нефедов, направлявшийся к старой спортплощадке. Рядом со старшиной шел Олег.

Дрон поднялся, не спеша, с достоинством. Кивнул тем, кто встал вместе с ним с перекладины, и парни потянулись к инструментам. Быстрее всех схватил лопату Шапкин. Впрочем, старшина остановился за добрых три десятка шагов до места работы новобранцев, проговорил несколько слов Олегу и отбыл восвояси — видно, и вправду не доложил ему Кинжагалиев о вопиющем факте неподчинения новобранцев приказу. Парни под одобрительным взглядом Дрона побросали лопаты и ломы там же, где стояли. Только Шапкин крутил в руках лопату. Да Двуха, старательно не обращая ни на кого внимания, с сопением налегал на лом, пытаясь выворотить из земли стойку турника. Командор искоса посмотрел на приближающегося Олега и снова уставил взгляд на экран телефона.

Первым к подошедшему Олегу шагнул Дрон.

— Здорово, братан! — сказал он, протягивая руку для пожатия.

Трегрей пожал ему руку, впрочем, какую-то долю секунды помедлив перед этим.

— Обошлось? — с преувеличенным участием осведомился Дрон. — Ну, мы так и думали, что обойдется. Шакалы ведь не враги сами себе, чтобы шумиху поднимать. Хотя с другой стороны посмотреть, вероятность дизеля была, прямо скажем, высокая.

Новобранцы понемногу сгрудились вокруг Олега. Только Двуха продолжал сосредоточенно кряхтеть, орудуя ломом. И Командор в сторонке копался в своем телефоне.

— Нормально ты чечена уломал! — высказался Петух. — Я вообще такого никогда не видел! Этакий здоровый чебурек, а ты его — раз-два! — и раскатал! Вот махач был!

— И лошка этого, Сомика, из петли вытащил, — добавил рядовой Бухарин. — Если б не ты, он бы сейчас на том свете со своей бабушкой покойной блины пек.

— Ты как вообще? — с грубоватой утрированной теплотой поинтересовался Дрон. — Гляжу, тебе тоже досталось влегкую, а?

— Благодарствую, — спокойно ответил Олег. — Все благополучно. Помнится, не далее, как вчера, вы объявили мне бойкот…

Дрон не дал ему закончить, искусственно рассмеявшись:

— Забудь об этом! Вообще не вспоминай! Сам ведь понимаешь, кто тут постарался…

— Деды, суки! — с чувством проговорил Бухарин. — Ты ж, Гуманоид, им поперек горла стоял, вот они и расстарались. Ничего, что я Гуманоидом тебя назвал, не обижаешься?

— Нет.

— Не, мы тоже, конечно, виноваты, — продолжал улыбаться Дрон. — Повелись, как котята. Но ты не думай, никто тебя по-настоящему стукачом не считал. Просто против старших выступать не с руки было.

— Ну, теперь они, сволочи, умоются, — возбужденно добавил Петух. — Как ты чечена загасил, они моментом смирные стали. Сегодня утром Гусь мне пенделя хотел отвесить, одевался я, по его мнению, медленно, а Андрюха ему руку на плечо положил и сурово так говорит: «ну-ка, отвали, козел, от пацана!» Гусь сначала повыпендривался, хотел подтянуть своих, а никто его поддерживать не стал. Все! Кончилась их власть! Теперь жизнь кайфовая пойдет: пахать столько, сколько положено, зарплату никому не отдавать, и на зарядке не загибаться. Кстати, зарплата сегодня, пацаны! — припомнил Петух и радостно оглядел сослуживцев. — И вся нам пойдет, да!

— Короче, братан, — подытожил Бухарин. — Ты на нас обиду не держи. Да, виноваты, признаем. Но с кем не бывает? Ну, как? Мир?

— Как ты, Гуманоид, говорил, так все и должно быть, — добавил Петух. — Если мы пашем, то пусть и дедушки с нами вместе пашут. А не пинают балду… Мы Кинжагалиеву такое условие и поставили.

Олег, легко отодвинув с дороги Дрона, подошел к валявшейся на земле лопате, поднял ее, прикинул в руках.

— Не-не-не, Гуманоид! — поспешно проговорил Петух. — Ты чего? Ты ж сам нас разжег, а теперь…

Олег посмотрел на него.

— Я не имел целью облегчить вам жизнь, — сказал он.

— Как это? — не понял Дрон. — А что тогда?.. Слышь, Гуманоид, мы тут с пацанами перетерли, и вот к чему пришли: сейчас мы старшаков на место поставили, так? Дергаться они не будут. А следующим этапом вот что сделаем — пусть они, гады, за нас впахивают, а? То есть, перевернем все! Вот это прикол, братва! Будет, что на гражданке рассказывать!

Новобранцы это объявление встретили взрывом хохота, рассыпавшегося репликами:

— А что они нам сделают? Мансура с ними больше нет!

— А у нас — Гуманоид!..

— Пусть только рыпнутся — враз под плац закатаем!..

— Все припомню!..

— Киса, тварь, у меня поотжимается! Он у меня худой будет!

— А Мазура надо на дальняк поставить — пусть до дембеля драит!..

— Ну, хватит! — проговорил Олег, и гомон тотчас смолк. — Извольте взять инструменты и начинайте работу.

С лопатой в руках он двинулся к Двухе, растерянно замершему у турника. Парни не спешили последовать примеру Трегрея. Они обернулись к Дрону, ожидая указаний к действию от него.

— Чего это он, а? — негромко вопросил Петухов. — Андрюх, чего он?

Дрон сделал ему знак: мол, погоди… И устремился за Олегом:

— Ты чего, еще обижаешься, что ли? Сказано тебе, все непонятки в прошлом. Брось лопату, хватит кобениться. Ты за всех за нас ответ держал, а мы не поняли вначале. Думали, понты колотишь. Гуманоид, братан, хорош тебе!..

— Прости-и нас, Леопольд, — дурашливо протянул Шапкин, не дослушав. Его сразу же поддержали в несколько голосов:

— Прости, Леопольдушка!

— Ух, ты! — вдруг воскликнул Командор.

Все обернулись к нему. Но оказалось, что восклицание рядового Каверина относилось вовсе не к происходящему. А к тому, что он увидел на экране своего телефона.

— Ничего себе!.. — протянул Командор и, покачав головой, причмокнул. Кое-кто подошел к Командору, выяснить, что же он там такое смотрит.

Каверин выдернул наушники, прибавил звук.

— Реально крутое видео! — оценил один из новобранцев, окруживших Командора.

— А что там, что? — заинтересовались и остальные.

Олег с лопатой в руках подошел к Двухе. Дрон остановился в нескольких шагах от них. Он явно не знал, что ему делать дальше.

— Подкопать надобно вперво, — сказал Трегрей Игорю. — Тогда пойдет…

Двуха молчал в великом изумлении. Судя по его виду, он, придавленный своим положением, не могущий ни от кого ждать поддержки, все никак не мог поверить в происходящее.

— Ты… мне говоришь? — тихо переспросил он.

— Ты меня слушаешь ли? — в тон ему сказал Трегрей. — Я говорю, надобно подкопать…

Лопоухая физиономия Игоря залоснилась улыбкой.

— Ща подкопаем! — оживился он. — Ща мы быстро…

— Гуманоид! — позвал Дрон. — Да что с тобой? Оставь ты этого шестерку! Давай-ка, отойдем, перетрем…

— Изволь взять инструмент и начинай работать, — не оборачиваясь, сказал ему Трегрей.

— Сам шестерка, понял? — оскалился на Поморова Двуха.

Рядовой Поморов, кажется, окончательно растерялся. Контроль над ситуацией выскользнул из его рук. Олег больше не обращал на него внимания, а большинство парней обступили теперь Командора.

— Во, зацени, прямо настоящий штурм! — гомонили они, толкаясь лбами, чтобы получше рассмотреть видеоролик на экране телефона.

— Глянь, четверо ОМОНовцев с ним справиться не могут, с одним!

— О, махач! Махач!

— Как он ему вломил… кровища…

— Сейчас самое интересное будет, — предупредил Командор, который, вероятно, уже посмотрел раз видео до конца. — Сейчас, сейчас… Шаровая молния, смотрите!

— Ого-го!

— А бабулька-то гикнулась, кажись, не выдержала…

— Эй, Гуманоид! — позвал Олег Бухарь, тоже не удержавшийся от искушения присоединиться к группе любопытствующих. — Иди-ка, глянь! Ты ведь из Саратова, верно?

Олег поднял голову.

— В четвертом детдоме воспитывался, да?

— Так и есть, — быстро и тревожно ответил Трегрей, словно что-то почуяв.

Как и был, с лопатой в руках, он подошел к сгрудившимся кружком новобранцам. Они расступились, пропуская его в центр, к Командору.

— Ставь сначала, — потребовал Бухарин. — Глянь, Гуманоид, что там, в твоем детдоме творится…

Дрона дернули сзади за рукав. Он обернулся — вдоль задней, не имеющей окон стены столовой плотной колонной надвигались старослужащие. Было их раза в полтора больше, чем отряженных на демонтаж старой спортплощадки новобранцев. Впереди следовали сержанты: Бурыба и Кинжагалиев. За ними: Гусь, Мазур и Киса и еще несколько парней.

— А ты говорил, они не будут дергаться… — вымолвил побелевший Петухов. — Что теперь делать?

Дрон моментально оценил обстановку.

— Инструмент в руки взяли! — шипяще скомандовал он. — Не сунутся, уроды. Пугают просто! А сунутся, так ломом по хребтам огребут…

Парни отхлынули от Командора к Дрону. Рядом с Кавериным остался один Трегрей. Склонившись над телефоном, он словно оцепенел.

Деды, заметив среди новобранцев Олега, замедлили ход. Впрочем, ненадолго. На потемневших от решимости лицах сержантов Кинжагалиева и Бурыбы было написано то же, что понимал и рядовой Андрюха Поморов: если кто-нибудь из них спасует в этот раз, авторитет восстановить вряд ли удастся. В глазах старослужащих явственно светилась отчаянная готовность к драке, как будто для них наступил самый важный момент в жизни. А вот большинство новобранцев, заметив настрой дедушек, как-то сразу утратило боевой пыл…

Командор опасливо подобрался. Драться он явно не собирался. Двуха забыл про лом в своих руках. Приоткрыв рот, он ждал, что же будет дальше. А Олег смотрел видео, не шевелясь и не говоря ни слова.

Тем, кто шел к спортплощадке под предводительством сержантов, до изготовившихся новобранцев осталось менее двух десятков метров.

— Пацаны, мочим их наглухо, если махач понесется, — вполголоса сказал Дрон. — В случае чего — они первые начали… Зовите сюда Гуманоида, чего он там завис? Без него нам…

— Молитесь, духи! — донеслось от группы наступавших.

— Гуманоид! — сдавленно выкрикнул Дрон.

Олег не обернулся.

Тогда рядовой Андрей Поморов, понимая, что ни секунды терять больше нельзя, сам выступил навстречу группе старослужащих.

— Что, до сих пор ничего не поняли?! — проговорил он, зловеще понизив голос. — Как раньше, больше не будет! Если пахать, так всем вместе — и духам, и дедушкам! Потому что нет больше никаких духов и никаких дедушек! Все равные по званию — равны! А фордыбачить будете… Забыли, как с Мансуром вашим получилось?

Группа старослужащих остановилась.

— Последний раз, уроды, предупреждаем, — бросив молниеносный взгляд в сторону Трегрея, окаменевшего над телефоном в руках Командора, сказал Кинжагалиев. — Не начнете пахать — пеняйте на себя, сволочи…

— А чего ты сделаешь-то? — через силу усмехнулся Дрон.

— Увидишь, что сделаю, — негромко проговорил сержант, встряхнув намотанным на кулак ремнем. — Никогда такого не было, чтобы деды под салаг легли. И никогда не будет…

— Бу-удет, — уверил его Дрон и в качестве аргумента глазами указал на Трегрея. — Будет, гниды…

— Бей их! — вдруг выкрикнул Шапкин и моментально — испугавшись своего порыва — съежился.

— Закройся, лох! — зарычал на него Бурыба. — Будешь делать, что говорят. И точка! И вы все будете…

— Ой, сейчас начнется… — жалобно выдохнул кто-то из новобранцев.

Олег оторвался от каверинского телефона. Он медленно развернулся и двинулся через площадку по направлению к старослужащим. Кинжагалиев тут же замолчал и попятился, и вся его группа колыхнулась назад. Трегрей остановился.

Лицо его было бледно. На виске бешено пульсировала голубая жилка, а глаза бездумно и омертвело смотрели куда-то сквозь парней. Все присутствующие затаили дыхание, все не двигаясь с места ждали, что же сейчас произойдет.

Тяжело проскрипела при общем молчании минута.

— Гуманоид… — осторожно позвал Дрон. — Ты чего? Случилось чего?

Олег не посмотрел на него.

— Очень хорошего человека убили, — ровно выговорил он, не шевелясь. — Маму убили.

Кто-то охнул.

— А что стряслось-то? — глупо спросил Петухов. — Кто… убил?

— Кто?.. — Олег по-прежнему ни на кого не смотрел. — Вы убили. Такие… как вы…

Он снова замолчал. Непонимающе молчали и все остальные. Прошла еще минута.

И вдруг Олег вздрогнул. Лопата выпала из его рук. Он повернулся и направился к Двухе, в обнимку с ломом стоявшему у турника.

Двуха, бросив лом, отбежал на несколько шагов.

— А можно и не подкапывать, — абсолютно бесцветным голосом проговорил Олег.

Он чуть присел, взялся обеими руками за стойку турника, стиснул зубы. И рывком выпрямился, одновременно откинувшись назад. Стойка вылетела вверх, обнажив из земли бетонную тумбу, в которую была понизу «обута». Хрустнув, отломилась от второй стойки приваренная перекладина турника. Трегрей отбросил в сторону похожую на букву «Г» металлическую конструкцию. Перешел ко второй стойке и точно так же выдернул и ее. Потом выдохнул и снова окаменел.

— Охренеть… — выдохнул Шапкин. — Вот это да…

Сержант Кинжагалиев издал горлом какой-то неопределенный шелестящий звук. Сержант Бурыба протер глаза.

— Гуманоид, братуха, ты как?.. — осторожно спросил Дрон.

Олег не посмотрел на него. Взгляд бывшего детдомовца по-прежнему был пуст и уставлен в никуда.

— Вы… — надорванно выговорил Трегрей и замолчал еще на минуту, на протяжении которой все смотрели на него, ничего не говоря и даже не переглядываясь друг с другом.

— Вы… — повторил Олег, и взгляд его понемногу стал оттаивать, по капелькам наполняться жизнью. — Вы подобны воронам… Только и можете галдеть и вырывать друг у друга куски. Вы привыкли жить для себя, единственно для себя… — речь Трегрея, вначале скрипуче монотонная, начала набирать силу. — И если сбиваетесь в стаи, то только ради того, чтобы обезопасить себя от тех, кто сильнее. Ради того, чтобы плотнее набить свою утробу и скрыть свои оплошности. И внутри стаи вы так же галдите и рвете куски, топчете слабых… В вас совершенно нет понимания общего. Понимания важности жертвы личным благом ради чего-то важного для всех… Напросте потому, что ни в ком из вас здесь нет ничего важного для всех. Ничего! Даже приблизко! А ведь без этого невозможно существование нормального общества. Не в вашем, конечно, понимании нормального… Всю жизнь вы равнодушно потакаете мерзостям и сами совершаете мерзости, привычно успокаивая себя тем, что «так надо, без этого никак»… Вы называете себя гражданами великой страны, которой обязательно надобно гордиться, ни разу за всю свою жизнь не подумав совершить деяния, достойного гражданской гордости… Даже и не гражданской… Ни одного поступка, исполненного истинным человеческим достоинством. Вас именуют воинами, защитниками Отечества, а на деле приучают сражаться друг с другом за привилегию помене трудиться и поболе за это иметь… Ибо в этой стране везде так! За таковую привилегию, почитающуюся высшей ценностью существования, каждый день ведется нескончаемая война. И на этой войне гибнут люди. Чаще всего — хорошие люди… Настоящие люди. Не такие, как вы. А те, кто долгом своим полагает не жалеть собственной жизни ради того, чтобы хоть малой трещиной повредить мерзкую систему. Чтобы хоть ненамного стало не так, как есть…

Трегрей прервался неожиданно. На этот раз его слова не встретили дружным хохотом. Это была не обычная «проповедь от Гуманоида», это было нечто другое. А спустя мгновение парням стало и вовсе не до смеха…

Сразу же после того, как он закончил говорить, не потрудившись даже подождать реакции на свои слова, Олег в два быстрых шага достиг низкой перекладины для упражнений на пресс. Наклонился, схватил короткую стойку, качнул ее в одну сторону, другую… Стойка захрустела, взрыхлила землю — и Олег рванул ее на себя и вверх и вытащил целиком, вместе с бетонным «башмаком»; причем, сама толстенная металлическая перекладина погнулась посередине. Олег выпрямился, выдохнул. Бледность его стала прямо-таки мертвецкой, с просинью. Под глазами обозначились темные круги, а жилка на виске вздулась невероятно — будто вовсе не жилка это была, а пытавшийся выбраться из-под кожи, куда невесть как забрался, крупный червяк. Олег Гай Трегрей стал страшен.

Он метнулся ко второй стойке и выдернул ее, покривившуюся, уже не расшатывая. И тут же взялся за вторую перекладину, нижнюю… А потом перешел к следующему снаряду…

Спустя четверть часа старая спортплощадка напоминала территорию, подвергшуюся ковровой бомбардировке — повсюду, на изрытой земле валялся искореженный и измятый металлический хлам, обломки бетонных «башмаков».

Олег, покончив с последней конструкцией, сделал шаг в сторону и беззвучно осел наземь, словно тело его истратило все силы, без остатка.

А две группы парней, захваченные невероятным зрелищем за секунду до того, как сшибиться в свирепой свалке, еще несколько минут стояли, увязнув в напружиненной тишине. Будто опасались: шелохнется кто-нибудь из них — и тот, кого они называли Гуманоидом, снова поднимется, чтобы закружиться в своем чудовищном танце. И кто знает — не обрушится ли он на них, не найдя больше ничего, что можно крушить?..

Боевой азарт у тех, кто еще недавно жаждал крови, испарился полностью.

Олег не поднимался. Но подойти к нему долго никто не осмеливался.

* * *

Съемка велась в помещении самого обыкновенного школьного класса. Камера, установленная на первой парте среднего ряда, держала в центре кадра пустующий стул, за стулом на стене располагалась чисто вымытая доска, на полочке под которой можно было увидеть поролоновую губку и несколько разнокалиберных кусков белого мела.

— Ужас какой… — прозвучал молодой взволнованный женский голос, обладательница которого находилась, судя по всему, позади работающей видеокамеры. — Вы слышали, что они говорят? А я еще вам не верила…

— Да, воспитанники этого детдома — детишки необычные, мягко говоря. Я, между прочим, с самого начала подозревала нечто подобное, — этот голос, нисколько не взволнованный, а напротив, уверенный и властный, принадлежал другой женщине, постарше. — А уж когда своими глазами увидела, как эти самые детишки выпрыгивали из окон… чтобы броситься на ОМОНовцев… На взрослых здоровых парней! На представителей власти! Ты, Люда, человек опытный; ты мне скажи — это что же тут с ними сделали, а? В кого превратили? Это же… тоталитарная секта какая-то!

— Ужас, ужас!.. — продолжала сокрушаться Люда. — Бедные искалеченные дети. Вы ведь слышали, какие у них суждения, какая оценка реальности. Ужас!

— Так, — прервала ее Елизавета Сергеевна, — сокрушаться потом будем. Сейчас надо работать. Давайте следующего!

Через секунду раздался дверной скрип, и в кадре появился приземистый крепкий подросток, огненно-рыжий, конопатый и курносый, удивительно похожий на подросшего мультяшного Антошку, того самого, которого более сознательные товарищи безуспешно зазывали на уборку урожая картофеля. Паренек остановился у стула, хмуро и недоумевающе посмотрел в объектив камеры.

— Садись, садись, мальчик, — профессионально ласково пригласили его. — Как тебя зовут?

Рыжий уселся, чуть ссутулясь, положил руки на колени.

— Сергей Жмыхарев, — ответил он, смотря настороженно, исподлобья. — Старшая группа, одиннадцатый класс.

— Сережа, меня зовут Людмила, я психолог. Я здесь, чтобы побеседовать с вами, воспитанниками, понять, что происходит в вашем детском доме, и, если нужно, помочь. Ничего не бойся, все, что ты скажешь, останется между нами. Никто из воспитателей ничего не узнает.

— Узнают, — с некоторым даже вызовом возразил паренек.

— Что? Почему это?

— Потому что я сам расскажу.

— Сережа, никто не имеет права заставлять тебя рассказывать, о чем мы здесь с тобой говорили.

— Никому и не надо меня заставлять. Я же сказал: я сам.

Психолог Людмила помедлила немного, прежде чем заговорить снова.

— Сережа, — проникновенно выговорила она, — а ты тоже состоишь в… группе ребят, которых воспитатель Алимханов заставляет заниматься… по особой программе?

— О которой министерство образования ни малейшего понятия, кстати, говоря, не имеет, — раздался голос Елизаветы Сергеевны.

— Да, — ответил паренек. — Занимаемся. Только это никакая не группа. И никто никого не заставляет. Нуржан… Нуржан Мухаметович, то есть, взошел на первую ступень Столпа и помогает достичь того же всем, кто этого хочет. То есть, по-настоящему хочет. Сперва-то многие к нему набежали, а потом больше половины отсеялось… Потому что трудно. Я тоже сначала… отсеялся. Но через недельку вернулся.

— А почему вернулся, Сережа? Как Алимханову удалось тебя уговорить?

— Да не уговаривал он! — воспитанник Жмыхарев даже поморщился досадливо. — Совсем все не так… Постигать даже и первую ступень Столпа Величия Духа тяжело, очень тяжело. А, когда ты делаешь что-то… ну, совсем трудное, всегда тянет бросить. Постоянно спрашиваешь себя: «Зачем мне это нужно?» Ну и… бросаешь. А вот если осознаешь, зачем тебе это нужно, уже все становится по-другому. Тогда у тебя появляются силы, достаточные, чтобы продолжать.

— А зачем же тебе, Сережа, было нужно постигать эти самые ступени?

— Затем, что я вижу, как много вокруг неправильного и несправедливого, и не хочу молчать, а хочу действовать. Должен действовать. А чтобы хоть что-то попытаться изменить, надо многое уметь.

— Да где ж ты столько несправедливостей-то умудрился разглядеть? Не всему, Сережа, что тебе воспитатели говорят, можно верить. Ох, не хотела я это вслух произносить, но пришлось вот. Потому что такие у вас, как выяснилось, воспитатели…

— А вы знаете, как в детдом попадают? — прищурился паренек. — Кто-то с рождения здесь, никогда родителей не видел, а кто-то и помнит, по какой причине тут оказался. И не у всех таких родители алкашами и нарками были… Кого-то с мамой-папой разлучили, потому что органы опеки посчитали, что, коли ремонта в квартире давно не делали, значит, ребенок в такой квартире жить не должен. У кого-то родителей на производстве или в горячих точках покалечило, а на пенсию по инвалидности и на ветеранские не то, что детей, себя прокормить и одеть нельзя… Продолжать?

— А ты-то сам, Сережа?..

— Я-то? Мне пять лет было, когда по дороге на дачу наша машина в лобовое попала. Отец с матерью насмерть, а мне ноги переломало. Может, знаете Кузовника Алексея Матвеевича?

— Конечно. Начальник областного ГИБДД, кто же его не знает…

— Он тогда старшим следователем был — когда в нашу машину спьяну влепился. И ничего, карьера Алексея Матвеевича не пострадала. Просто потому, что некому было доказывать его виновность — у меня только бабушка осталась. Да и она всего два года прожила после всего этого. А если бы тогда рядом с нами был Нуржан или Евгеша… Или сам Олег…

— А Олег это кто?

— Это… Неважно. Да что вам говорить… Ничего вы не понимаете.

— Так объясни нам, глупым! — снова вступил в разговор властный голос Елизаветы Сергеевны. — Эх, и запудрили же вам мозги! В жизни всякое бывает, что ж теперь, всех и каждого винить за те несчастья, которые с тобой когда-то произошли?..

— Елизавета Сергеевна, пожалуйста… Сережа, ты зря говоришь, что я не понимаю. Я, милый мой, всю жизнь сталкивалась с подобными явлениями. Видишь ли, подростки зачастую выбирают примером для подражания кого-то, кто очень-очень не похож на других. Кого-то, кто бросает вызов общепринятой системе ценностей. Тебе сейчас, наверное, очень хочется походить на… Нуржана Мухаметовича. Ну как же! Ведь он такой сильный! Такой ловкий. Кого угодно может побить одной левой! И к тому же, так красиво говорит о справедливости!.. Да, Сережа?

— Все верно, — ответил воспитанник Жмыхарев и неожиданно улыбнулся.

— Никто тебя не понимает так хорошо, как Нуржан Мухаметович, да? Все остальные взрослые скучные, глупые, слабые, неинтересные, а он совсем другой. Он самый лучший, и может объяснить все на свете, о чем ни спросишь… Да только, Сережа, всегда получается так, что подобные мухаметовичи используют таких вот, как ты, для достижения собственных целей, о которых вы не имеете ни малейшего понятия.

— Почему же не имеем? — опять улыбнулся Сергей. — Очень даже имеем.

— Интересно послушать об этих ваших целях, — в очередной раз не удержалась Елизавета Сергеевна. — Как вам тут объясняют: зачем из вас делают… боевые машины, а?

— Какие еще боевые машины? Я же говорил… чтобы постигать Столп Величия Духа, надо точно знать, зачем тебе это надо. Надо цель иметь, очень важную, и не для себя одного, а для всех. Тогда у тебя получаться будет. А те, кто только и хотят, что, как вы сказали, боевыми машинами стать, силу, то есть, получить и выносливость и ловкость, у того ничего не выйдет. Потому что «стать боевой машиной» — это не то, к чему стремятся, постигая Столп. Это… почти как побочный эффект. Короче, вы не поймете…

— А ты попробуй, Сережа, — вкрадчиво попросила психолог Людмила. — Мы тут уже послушали твоих товарищей, мы имеем некоторое представление о тех вещах, которые вам внушают Алимханов и Пересолин.

— Да ничего они не внушают! — мотнул головой паренек. Кажется, он разозлился. Впрочем, судя по всему, этого и добивалась психолог Людмила — чтобы воспитанник Жмыхарев наговорил на камеру побольше, и чтобы высказывания его звучали резче.

— Ну, как же не внушают? Насколько мы поняли, вас здесь уверяют, что все, кто не входят в вашу группировку, не разделяют ваши убеждения — попросту враги. Так?

Сергей фыркнул:

— Совсем не так. Это вы делаете из нас врагов.

— Кто это — мы? — возмутился по ту сторону камеры голос Елизаветы Сергеевны.

— Вы… Те, кто имеет власть поступать с другими так, как ему выгодно. Учитывая лишь собственные интересы и совершенно не обращая внимания на интересы других. Кто безнаказанно преступает законы или же этими законами прикрывается…

— Заметь, Люда, какими словами он заговорил! Разве в его возрасте так говорят? Явно с чужого голоса поет!

— Все вокруг давно уже привыкли к несправедливости, — продолжал Сергей. — Даже не обращают на нее внимание. Как будто так и надо — кто-то имеет право на все, а кто-то им постоянно чего-то должен. Так не должно быть. Надо чтобы по справедливости. Или хотя бы по закону.

— О, Боже ж ты мой… — вздохнула и, надо думать, закатила глаза под лоб Елизавета Сергеевна. — Р-революционеры. Справедливость, видишь ли. Кому-то все, а кому-то ничего… И это одиннадцатый класс! Живете на всем готовом, и строите из себя обездоленных. Послушай, мальчик мой, чтобы чего-то в этой жизни достичь, нужно оторвать свой зад от дивана и начать крутиться. А не разговоры разговаривать и пускать слюни на чужое.

Воспитанник Жмыхарев с явным пренебрежением к этим словам пожал плечами.

— Елизавета Сергеевна!.. — опять предупреждающе зашептала психолог Людмила. — Давайте, я лучше сама… Сережа, а ведь Елизавета Сергеевна права. Каждый человек сам кузнец своего счастья. Ты видишь, в каком благополучии живут некоторые люди, желаешь сам того же — это нормально! Но вот эта вот зависть и злоба на тех, чье положение лучше твоего, это нехорошо. Это… низко, понимаешь? Нужно много учиться, много работать, стремиться устраивать свою жизнь — только в этом случае ты достигнешь достойного положения в нашем обществе. Ты говоришь о справедливости… Но разве это справедливо: когда один трудится в поте лица и добивается многого, а другой, ничего из себя не представляя, жаждет иметь столько же, не удосужившись приложить ни малейших усилий? Хочешь жить достойно? Конечно, хочешь, все этого хотят. Тогда не оглядывайся на других, не завидуй, не трать времени и сил на решение мировых проблем и глупые рассуждения о какой-то справедливости, этим ты ничего не добьешься, это и без тебя решат. Займись собой. Получи хорошее образование, устройся на престижную работу и иди вверх по карьерной лестнице. Все просто.

— О себе надо думать, — наставительно произнесла Елизавета Сергеевна. — О своем будущем. А на других не стоит оглядываться — кто, да что, да как… И, Люд, вовсе не «все просто», это ты зря. Чтобы действительно чего-то добиться, надо из кожи вон вылезти… Людей на свете много, счастья на всех не хватит. Достойную жизнь заслужить — это постараться придется, очень постараться. Это я тебе, мальчик мой, авторитетно заявляю. Поверь моему опыту.

— А я верю, — не стал спорить Сергей. — Те, кто из кожи вон лезут вверх по карьерной лестнице… из них как раз и получаются такие, как вы. А я… А мы хотим по-другому.

— Ох ты, батюшки! И как же это — по-другому?

— По-другому — это жить так, чтобы знать: то, что ты делаешь, важно не только для тебя одного, для сынка или дочки, а для всех людей, знакомых и незнакомых, хороших или плохих. Я вам об этом и твержу. Сто раз, что ли, повторять?

— Ну-ка, не груби! Разговорился!

— И еще чтобы стыдно не было за то, что делаем, — продолжал паренек. — Чтобы по-настоящему стыдно не было, безо всяких оправданий: мол, «все так поступают», «мне, что ли, больше всех надо?»… И так далее.

— Традиционные проблемы детдомовского воспитания, — вздохнула психолог Людмила. — Нет перед глазами модели семьи. Нет, значит, и понимания о том, что все блага именно зарабатываются, а не выдаются просто так, даром. Бороться с этим сложно, ох, сложно…

Рыжий Жмыхарев чуть улыбнулся и взглянул поверх объектива камеры (кажется, в глаза одной из своих собеседниц) с некоторым сожалением.

— У детей-сирот дом отбирать, конечно, проще, — сказал он.

Что-то звучно шлепнуло — похоже, оскорбленная до глубины души Елизавета Сергеевна стукнула ладонью по ученической парте, за которой сидела. Одновременно со шлепком прозвучал ее голос:

— Это же самая настоящая дискредитация органов власти — вот они что тут детям в голову пихают!

— Сережа, ну с чего вам всем взбрело, что ваш детский дом хотят отобрать? — с мукой в голосе проговорила психолог Людмила. — Откуда вы это взяли? Ему просто-напросто хотят отреставрировать фасад. Только и всего. Почему вы считаете, что вы знаете то, чего не знаем мы?

— Мы знаем, — коротко ответил Сергей. — И вы, кстати, знаете.

— Этот Алимханов у меня сядет! — все не могла успокоиться Елизавета Сергеевна. — Точно сядет! Вместе с Пересолиным!

— За что? — подался вперед одиннадцатиклассник Жмыхарев. — За то, что они учат нас жить по закону?

— За то, что вдалбливают в вас вредную и опасную чушь! Вся страна, видите ли, живет не по закону и не по совести, а они — вона что — живут! За то, что натравливают вас на представителей власти! За то, что растят из вас… боевиков!

— Нас учат уметь постоять за себя. И за других — тех, кто в этом нуждается.

— И надо еще серьезно разобраться, что это за Столп такой! Что это за методика физического воспитания, после которой люди с третьего этажа прыгают и через турники двухметровые перескакивают! Люд, а может такое быть, что они здесь психотропные препараты какие-нибудь используют?

— Вполне может быть, — скорбно сказала психолог Людмила. — Необходимо провести соответствующую проверку.

— Проводите, — зло улыбнулся Сергей.

— И проведем! А здание ваше — это… с ним потом разберемся. Тут гораздо серьезнее ситуация обозначилась. Расформируют ваш детдом, я тебе гарантирую. Устроили, понимаешь, террористическое подполье… Детдом расформируют, а директора и кое-кого из воспитателей посадят. А то устроили здесь… Можно подумать, к войне готовятся!

— Да так оно и есть… — подумав секунду, подтвердил Сергей. — Только вот воина уже идет. А как еще? Ведь уже и убитые есть.

— Какие еще убитые, Сережа?

— Мария Семеновна, — сказал воспитанник Жмыхарев. — Она ведь из-за вас… Получается, это вы ее убили…

* * *

Кадр видеозаписи на секунду замер. Потом окно проигрывателя на мониторе потемнело.

— У меня еще много такого материала, — проговорил Антон. — Члены комиссии опрашивали почти всех старших воспитанников и кое-кого из младших. И, что интересно, подобные суждения высказывали не только ребята, постигающие… м-м… Столп Величия Духа. Но и некоторые из тех, кто к этому Столпу отношения не имеет. Неплохо, да?

— Ну что ж, суховато сказал Магнум, — я так и предполагал. Это уже не зачатки организации, это и есть организация. Правда, пока еще только развивающаяся… Но уже демонстрирующая огромный потенциал. Эта история со штурмом детдома ОМОНом очень впечатляет. А тут еще и шаровая молния… Гм, молния… — старик нахмурился, выбил пальцами дробь по поверхности стола. Встряхнул головой и прокашлялся. — Ладно, об этом потом… Только представь себе, Антон, не десяток, а несколько сотен социально ущербных молодых людей, обладающих исключительными, нечеловеческими бойцовскими качествами и яростно жаждущих «восстанавливать справедливость»…

И ведь сила соратников Олега не только в бойцовских качествах. Эти качества, как выразился юноша из видео, что-то вроде побочного эффекта…

— Да, Герман Борисович, — кивнул Антон, — именно на это я и хотел сейчас обратить ваше внимание. Вы позволите?

Антон повернул к себе ноутбук и щелчком мышки запустил еще один видеофайл.

— А вот это видео в открытом доступе. Уже несколько часов в Интернете. И стремительно набирает количество просмотров и комментариев.

— Полюбопытствуем, — проговорил Магнум, когда Антон снова вернул ноутбук в исходное положение. — Это, надо полагать, тоже из Саратова?

— Да, Герман Борисович.

…На этот раз съемка велась в движении. Оператор с камерой следовал за высоким полным человеком, крупно и решительно шагавшим через городскую площадь. Полы незастегнутого белого плаща взлетали при каждом шаге этого человека, открывая белые же брюки. Черные с сединой волосы, развеваясь, скользили по плечам. Судя по промозгло-стальному небу и по тому, как редко попадали в кадр удивленно оборачивающиеся прохожие, было раннее утро.

Сбоку громоздко ввалился в кадр неизменный для центральной площади каждого провинциального города памятник Ленину. Человек в белом плаще остановился. Обернулся к оператору. Стало видно, что пиджак под плащом у этого длинноволосого тоже белый. И сорочка под пиджаком белая. И лицо героя видео неожиданно оказалось таким же белым, как и его одежда. И потому таким зловещим выглядел кроваво-красный галстук, разделявший грудь мужчины пополам… Пухлые, будто мукой осыпанные, щеки длинноволосого заметно подрагивали, глаза были широко распахнуты, ноздри большого шишковатого носа нервно раздувались.

— Чего отстаешь-то? — хрипло спросил он в кадр и с натугой сглотнул. — Не тормози. Вперед!

Оператор, который, в общем-то, прекрасно поспевал за длинноволосым, ничего отвечать не стал. Человек в белом плаще резко (кажется, излишне резко) развернулся и зашагал дальше, оставляя с одной стороны памятник, с другой — свежевыкрашенный ядовито-зеленой краской стенд с большими фотографиями, над которыми можно было разглядеть начало надписи: «Лучшие лю…». Что, очевидно, означало: «Лучшие люди нашего города».

Позади исполинского Владимира Ильича, указующего полусогнутым перстом в никуда, пролегал отгороженный от площади бордюром тротуар, на котором длинноволосый, не успев приостановить свое стремительное движение, натолкнулся на скрюченного коричневолицего азиата в ярко-оранжевой жилетке, волочившего за собой на веревке картонный ящик с мусором. Длинноволосый гаркнул:

— Извините! — так истерически громко, что азиат отпрыгнул, выпустив из рук веревку.

Перейдя тротуар, человек в плаще ступил на неширокую проезжую часть, за которой темнела причудливыми чугунными вензелями высокая ограда, предваряемая еще одной пешеходной дорожкой. За оградой располагался аккуратный двор, а во дворе — укрупненное пристройками многоэтажное здание, имеющее над парадным крыльцом огромную надпись: «Правительство Саратовской области».

На крыльце, опустив голову и сцепив за спиной руки, меланхолично прогуливался охранник в черной униформе.

Человек в белом плаще беспрепятственно пересек проезжую часть (за то время, пока он ее переходил, мимо него со шмелиным гудением промчался только один автомобиль) — и приблизился к чугунной ограде.

Тут невидимый оператор в первый раз подал голос.

— Может, к проходной лучше? — тревожно осведомился он. — Проходная за углом. У них, к тому же, огнетушители должны быть… И все остальное…

Длинноволосый, дергая шеей, оглянулся по сторонам.

— И тут пойдет, — хрипло проговорил он. — Вот еще — вокруг бегать…

Где-то в недрах его белого плаща запиликал мобильник. Длинноволосый достал телефон, глянул на дисплей и оскалился в кривой улыбке. Сбросил вызов, но телефон тут же запиликал снова. Длинноволосый несколько раз с шумом вдохнул и выдохнул, помедлил, явно колеблясь… Но все-таки поднес мобильник к уху.

— Поздно меня уже отговаривать, — заговорил он, видимо, перебивая звонившего. — Я все решил. Да, это мой выбор. Самостоятельный! Да, такой вот у меня метод борьбы… Не успеешь, Никита, я уже на месте… Сам ты псих. Иначе они ни черта не поймут. Все, отбой! Отбой, говорю!

Он бросил мобильник в карман плаща. Аппарат опять испустил тонкую трель, человек в плаще, чертыхнувшись, вытащил его и судорожным тычком пальца отключил вовсе. Потом длинноволосый полез за пазуху и извлек литровую пластиковую бутылку, наполненную прозрачной жидкостью. Открутил крышку и, держа бутылку перед собой, глубоко вздохнул, точно готовясь произнести тост…

…Картинка на мониторе ноутбука несколько раз дернулась. Снова послышался голос оператора — на этот раз в голосе явственно читался испуг:

— Гога, слушай, может, не надо, а? — попросил оператор.

Мужчина в кадре тяжело дышал. Лицо его мгновенно и обильно вспотело.

— Гога, хорош… — сказал оператор. — Пошли отсюда, хватит. Эх, дурак я, связался с тобой, грех на душу взял…

— Согласился, так не ной теперь, — тихо и придушенно просипел длинноволосый Гога. — Думал, я несерьезно все это?..

— Давай хотя бы к проходной подойдем!

— Все, отстань. Делай свое дело — снимай. Сейчас панораму дашь.

Проговорив это, Гога повернулся к прогуливавшемуся охраннику, пнул ногой вензеля чугунной ограды и заорал срывающимся голосом:

— Руки прочь от четвертого детского дома!

Охранник насторожился, обернулся к нему.

— Р-руки прочь от четвертого детского дома! — крикнул Гога снова, уже увереннее и громче.

Охранник заспешил по ступенькам крыльца к ограде. На ходу он говорил что-то в рацию, которую снял с поясного крепления.

— Руки прочь от четвертого детского дома! — в третий раз выкрикнул Гога. — Панораму давай! — прошипел он оператору.

Кадр дернулся. Камера поплыла вкруговую, показывая проходную по ту сторону ограды, в дальнем углу двора, из которой показались два парня в черной униформе… пара прохожих на пешеходной дорожке, двигавшихся прочь от странного крикуна в белом плаще, обернулись и принялись заинтересованно приглядываться… автомобиль, проезжавший мимо, сбросил скорость, и водитель высунулся из окошка… полицейский в накинутом на плечи бушлате вышел на крик из бело-синей каморки опорного пункта, располагавшегося на той стороне проезжей части на краю площади…

— На голову не лей! На голову-то не лей, на волосы не… — забормотал оператор, снова нацеливаясь объективом на Гогу.

Тот, сопя, поливал себя жидкостью из бутылки. Белый плащ его сверху потемнел, смоченные волосы слиплись. Охранник, подбежавший уже к ограде, подозрительно втянул носом воздух и звучно выматерился.

— Ты чего, эй?! — загомонил он, схватив обеими руками завитушки ограды. — Мужик, ты чего? Больной, что ли?

— Руки прочь от четвертого детского дома! — яростно проорал ему в лицо Гога.

— Точно больной… Ты что задумал, придурок?

В кадре появился еще один охранник, постарше, усатый, дородный, сильно запыхавшийся оттого, что бежал через весь двор. Он тоже принюхался и вмиг оценил ситуацию:

— Против чего протестуем? — довольно спокойно поинтересовался он.

— Да насчет детдома, — ответил ему охранник, спустившийся с крыльца, — ну того, где молния шаровая. Леонидыч, что делать-то?

— Ментов вызывать, — посоветовал усатый. — Я, то есть, уже вызвал. Вон они… засуетились через дорогу. Да не переживай ты, Колян, он ведь не на нашей территории. Вот если бы за ограду перелез, тогда другое дело.

Гога отшвырнул в сторону пустую бутылку. Достал дорогую бензиновую зажигалку.

— Мужик, угомонись! — разинул рот охранник с крыльца. — Подумай башкой, что творишь-то!..

— Сколько ж ему заплатили? — вслух начал прикидывать усатый охранник. — Я бы лично и за миллион не согласился.

Камера сделала резкий разворот. От опорного пункта, оглядываясь по сторонам, скорым шагом пересекали дорогу двое полицейских. Камера снова повернулась к Гоге. Тот, плаксиво сморщив лицо, чиркнул зажигалкой.

— Руки прочь от четвертого детдома… — прошептал он.

— Гога, все! — крикнул оператор. — Я выключаю камеру! Хватит!

Картинка скакнула вверх, к стальному небу.

— Я т-тебе выключу! — прорычал откуда-то снизу Гога.

Явственно скрежетнула зажигалка. Гога снова очутился в кадре — он стоял неподвижно, раскинув руки, зажмурившись. Какую-то ничтожную долю секунды не происходило ничего, только бесцветное зыбкое марево окутывало его. И вдруг это марево взорвалось огненным шаром. С утробным воем живой факел метнулся в сторону, вылетел из кадра, и тотчас картинка зарябила бестолковым мельтешением, из которого ничего нельзя было понять. Сразу несколько голосов смешались в косматый звуковой ком.

Потом что-то звучно треснуло, и экран монитора ноутбука стал черным.

* * *

— Гм, — промычал Магнум. — Радикальное решение проблемы. Надо думать, после такого перформанса городские власти несколько поостынут в своих намерениях относительно здания детского дома. Шум поднимется… Гога… Насколько я помню, это один из соратников Трегрея. Сыграл одну из важных ролей в той истории с Елисеевым. Но к Столпу Величия Духа он не имеет никакого отношения.

— Виктор Николаевич Гогин, — подсказал Антон. — Писатель и сценарист. Действительно, к Столпу отношения не имеет.

— Творческая личность, — задумчиво проговорил Герман Борисович. — Экзальтированная… Подобные поступки для такого рода личностей вполне характерны. Пиар опять же…

— Гогин сейчас на пике своей карьеры, — сказал Антон. — В данный момент ведется работа над фильмом по книге, которую он написал по мотивам той самой истории с Елисеевым. Пиар ему вряд ли так уж необходим… По крайней мере, не такой ценой. Кстати, он выжил. Пострадал, конечно, серьезно, но угрозы жизни нет — успели вовремя сбить пламя, потушить… В больнице находится, в искусственной коме… По моим данным, больница, куда его поместили, прямо-таки осаждается журналистами. Власти города комментарии давать пока отказываются.

— Следовательно, детский дом все-таки отстояли, — покивал массивной седой головой Магнум. — Гм… Ладно, еще вернемся к этому делу. Ну, а что там Трегрей?

— Трегрей от сотрудничества в той форме, в которой ему предлагалось, отказался, — сказал Антон. — Продемонстрировав, впрочем, свое уважение к нашему ведомству, как к структуре, берегущей государство.

— Вот как? И чем же он аргументировал отказ?

— В своем отчете майор Глазов поясняет: объект «детдомовец» сообщил, что именно доносительство ему глубоко противно. Также он охотно поделился с майором своими ближайшими планами…

— Изменить обстановку в воинской части, где проходит службу, в соответствии с собственными принципами, — договорил за Антона Магнум. — Я и не сомневался в этом.

— А я, Герман Борисович, в свою очередь не сомневаюсь в том, что у Трегрея это получится, — произнес Антон. — Нет, серьезно… В любом деле исключительно важна мотивация. А Трегрей и его соратники не один раз на деле доказывали готовность пожертвовать всем, чем угодно, даже жизнью, лишь бы воплотить в реальность свои убеждения… Удивительно, Герман Борисович! — заговорил Антон громче и быстрее. — Ведь что делает Трегрей? Своими действиями он опровергает утверждение, что система непобедима. Он практически доказывает обратное — только и всего. Чем и привлекает к себе людей, в устоявшейся системе хоть и уживающихся, но ощущающих… м-м… неправильность происходящего.

— Существование идеального общества невозможно, — откинувшись на спинку кресла, проговорил Магнум. — Это, по-моему, и школьнику ясно.

— А если возможно? — вдруг возразил Антон. — Ну, не идеального в полном смысле, а максимально приближенного к идеалу? Где, к примеру (чтобы не говорить о менее значимом), коррупция и вседозволенность с одной стороны и бесправие или же правовой нигилизм с другой — вовсе не норма, а явления нещадно и планомерно уничтожаемые? Разве такое общество не имеет права быть?

— Ну, что за детские размышления, — поморщился Магнум. — Не заставляй меня разочаровываться в тебе, Антон. Тебе прекрасно известно: система функционирующая есть система исправная. То, что мы имеем сейчас, безусловно, далеко от идеала, но альтернативы нет. Переломить любую систему, конечно, непросто. Но возможно. А вот что и каким образом построится на обломках? Нечему пока строиться. И еще, прошу тебя вспомнить, что наша работа как раз и заключается в том, чтобы имеющуюся в данный момент систему жизнедеятельности государства оберегать.

Антон, опустив голову, потянул себя за подбородок.

— Да понимаю я это, — негромко проговорил он. — Но все-таки…

— Не уходи от главного, — посоветовал Магнум. — Нас прежде всего интересуют способности Трегрея. Этот его Столп Величия Духа… Естественно, сама личность «детдомовца» тоже важна, но в первую очередь Столп. Итак, что у тебя еще по отчету Глазова?

— Есть еще кое-что. Вот, послушайте…

Антон открыл папку, которую принес с собой. Перевернул пару листов, быстро отыскал глазами нужное место и принялся зачитывать.

— Неплохо, — усмехнулся Магнум, когда он закончил. — Значит, за голову нашего «детдомовца» объявлено вознаграждение? Эх, кажется, только в глубокой провинции жизнь кипит по-настоящему; надо же — такой… голливудский поворот.

— Мне представляется целесообразным вмешаться и обеспечить безопасность объекту.

Магнум пристально посмотрел в глаза Антону и вдруг рассмеялся.

— Ну, о чем ты говоришь? — сказал он. — Нам выпала замечательная возможность провести наблюдение за действиями объекта в ситуации, подобной той, что разыгралась этим летом в Саратове, а ты — «обеспечить безопасность». Вот это уже будет действительно серьезное тестирование.

— И все-таки, Герман Борисович. Нельзя исключать опасность уничтожения объекта. Как бы он ни был основательно подготовлен, но фактор случайности… Сами же знаете: иногда бывает и так, что опытнейшие бойцы, участвовавшие в секретных операциях повышенной сложности, нелепо гибнут в стычках с уличной шпаной…

— Все может быть, — не стал спорить Магнум.

— А если Трегрея все-таки уничтожат, тайна Столпа Величия Духа никогда не будет разгадана. В саратовском детдоме постигают только первую ступень Столпа. А всего этих ступеней, как известно, три. И никто, кроме самого Трегрея, две последние ступени нам не разъяснит. Да и вообще, Герман Борисович…

— Вмешиваться в ход событий запрещаю, — официальным тоном проговорил Магнум. — И донесите это мое распоряжение до майора Глазова. Ясно, Антон?

— Так точно, — ответил Антон и поднялся. По голосу шефа он понял, что аудиенция закончена…

Эта мысль пришла ему на ум неожиданно. Покинув кабинет главы Управления, Антон не торопясь шел по коридору, на ходу постукивая папкой по колену — и вдруг остановился.

«А, может, старик вовсе и не стремится к тому, чтобы секрет всех трех ступеней Столпа был раскрыт? — подумал Антон. — Интерес к „детдомовцу“ инспирирован сверху, и на то, чтобы прямо нарушить определенные указания, старик, конечно, не пойдет. Другое дело, вот так… по воле случая… Сдается мне, если Трегрей все же погибнет, Магнум особой скорби не испытает. Но… почему?»

«Переломить систему возможно, — вспомнил Антон слова Магнума. — А наша работа как раз и заключается в том, чтобы эту систему оберегать…»

Причин сомневаться в принципиальности следования служебному долгу и компетентности Магнума никогда не пришло бы в голову никому в Управлении. Старик руководствовался лишь интересами государства.

«Неужели, — качнувшись вперед, чтобы продолжать движение, подумал Антон, — старик разглядел в Трегрее и в этом его Столпе реальную опасность для страны?.. Пожалуй, не то чтобы разглядел — иначе заявил бы об этом в открытую — а, скорее, почувствовал…»

### Глава 2

Подействовал ли таким образом введенный капитаном Арбатовым препарат, повлиял ли длительный сон, тем самым препаратом вызванный, но рядовой Женя Сомик пришел в себя на узкой койке санчасти легко и сразу. Былой ужас, стискивавший его душу, истаял бесследно. Рядовой Женя Сомик чувствовал себя совершенно спокойным. Ломило под ушами, остро болело горло, точно на парне был тесный ошейник, но это Сомика почти не беспокоило.

Женя открыл глаза, приподнял голову и огляделся вокруг.

Странное чувство вдруг коснулось его сердца и постепенно, но неуклонно стало наполнять все его существо — чувство обновленности… Эта обновленность ощущалась столь явственно и сильно, что можно было подумать: тот самый Сомик, обожавший поспать после обеда, телевизионные сериалы, мамины разогретые в сладких сливках блинчики и любое проявление действительности воспринимавший как враждебное вторжение в собственный обособленный мирок, тот бывший Сомик и в самом деле умер. Задохнулся в тесной петле скрученной из воняющей потом майки. И вынырнул из беззвучного, душного небытия совершенно другой человек, выглядевший так же, как бывший Сомик, и так же звавшийся. Кроме внешнего облика и имени у бывшего Жени и Жени настоящего не было ничего общего.

Этот новый человек обвел взглядом пропитанную больничной маслянистой вонью палату, и сердце его не сжалось тоскливо, как, конечно, сжалось бы у того, бывшего Жени Сомика. Новый человек повернулся к окну, за которым старшина Нефедов, грохоча матюгами, распекал за что-то сержантский состав роты, — и у него, у нового Жени, не захолонуло тревожно в груди, как захолонуло бы у бывшего Жени. Новый человек отвернулся от окна, приподнявшись, скрипнув панцирной коечной сеткой, сел и уперся взглядом в соседнюю койку, на которой неподвижно лежал, раскинув руки, рядовой Мансур Разоев. И новый, настоящий, Женя Сомик не вскочил, не закричал от ужаса, как, наверное, сделал бы бывший Женя.

Сомик некоторое время разглядывал спящего Мансура, не торопясь, с интересом, словно видел его впервые. А потом вдруг усмехнулся. Какими ничтожными вдруг показались ему былые страхи по сравнению с той черной бездной, в которую он совсем недавно едва не грянул безвозвратно… Да и эта бездна теперь, впрочем, не ощущалась таким уж непроглядным ужасом. Все-таки, что-то там есть, за порогом жизни, какое-то продолжение… Ибо не было бы этого продолжения, не было бы надежды на него — не было бы и смысла в самой жизни. Разве сам Женя, готовясь затянуть петлю на своей шее, ожидал слиться с абсолютной пустотой? Исчезнуть совсем, окончательно? Нет, он лишь предвкушал покой и отдохновение. Страшит людей (Сомик теперь точно это знал) лишь миг перехода в смерть. Сам Женя этот миг уже попробовал на вкус. Поэтому даже его он не боялся.

В палату, громыхнув дверью, влетел комроты Киврин.

— Очухался уже, суицидник? — неприязненно осведомился майор. — А то я заходил раньше, с соседом твоим побеседовать, а ты дрых… Давно пришел в себя?

— Здравия желаю, товарищ майор, — начал было приподниматься Сомик.

— Лежи! — махнул на него рукой Киврин. — Глазов тебя допрашивал?

— Никак нет.

— Ну, да его и в части нет… Оно, кстати, и к лучшему…

Замкомполка придвинул себе стул, сел у койки Жени, смерил рядового взглядом недоброжелательным и суровым и проговорил:

— Приступим…

Женя выразил свою готовность начать разговор спокойным кивком, мельком подумав, впрочем, что раньше бы вряд ли смог выдавить хоть слово, если б к нему вдруг обратился настолько старший по званию. Киврин напористо и обстоятельно принялся выяснять причины, сподвигшие рядового Сомика на самоубийство. Женя отвечал почти не думая, размеренно и честно — ему легко и приятно было озвучивать мысли, проходящие сквозь призму новоприобретенного понимания мира. И с каждым Жениным ответом блеклая физиономия Киврина приобретала все более озадаченное выражение.

— Избивали? — равнодушно говорил Женя. — Да нет, не избивали… Если не считать тычков и пинков, чтобы я шустрее двигался. Кто именно? Да все, кому не лень. Увидели, что слабак, и рады стараться… Смеялись, да. Почему решил повеситься? Дурак был, товарищ майор, вот почему. Помутнение нашло на меня…

Когда майор задал вопрос, не имеет ли Сомик намерения повторить попытку суицида, Женя посмотрел на Киврина, как на сумасшедшего.

— Конечно, нет, — ответил он, пожав плечами. — Из-за чего бы?..

Завершая допрос, майор несколько раз переспросил:

— Я не понял, боец, что, все нормально, что ли, с тобой? — и каждый раз получая утвердительный ответ, пытливо всматривался в спокойное Женино лицо. — Может, тебя запугали, а? — выдвинул еще предположение Киврин, покосившись на недвижимого Мансура на соседней койке. — Говори откровенно: кого боишься?

— Никого, — искренне признался Женя.

Предложение по поводу перевода в другую воинскую часть Сомик отверг без колебаний. На что Киврин, нахмурясь, заявил:

— Ну, это не тебе решать. Нам здесь такие… с помутнениями не нужны.

Сомик пожал плечами. В данный момент ему было все равно.

Покинув палату, майор Киврин трижды неожиданно возвращался, резко распахивая дверь, словно пытался застать рядового Сомика врасплох совсем не в том состоянии, в каком тот пребывал во время допроса. И, неизменно натыкаясь на вежливо вопросительный взгляд Жени, медленно втягивался обратно в коридор, осторожно прикрывая за собою дверь.

После ухода комроты Сомику захотелось пить. Он спустил босые ноги с койки, наклонился, чтобы поискать тапочки… или что там полагается определенным в санчасть?.. И в шею ему ударила тугая боль. Горло перехватило, в груди зажгло… Сомик надсадно закашлялся и долго не мог продохнуть от кашля. Когда же приступ успокоился, Женя поднялся (под койкой, кстати, никакой обуви не обнаружилось) и босиком зашаркал к раковине. Напившись из-под крана, он обернулся, чтобы вернуться обратно на свою койку. И неожиданно обнаружил, что сосед его по палате уже проснулся.

Мансур, повернувшись набок, положив косматую голову на руку, исподлобья смотрел на Женю. Черные глаза поблескивали из-под неровных черных прядей, как отверстия двух ружейных дул. Многое было в этом тяжелом взгляде: привычный угрюмый вызов, агрессивно непреклонное требование к оппоненту опустить глаза, втянуть голову в плечи и как можно скорее отступить с «линии прицела»… Еще безусловная готовность вот прямо сейчас, немедленно сорваться с места и перейти от психологической атаки к самой что ни на есть физической. Да еще… неясно угадывалась на неглубоком дне черных глаз Мансура какая-то потаенная, мучающая его своей неразрешимостью проблема.

Впрочем, Женя Сомик взгляд Разоева выдержал безо всякого усилия. Испытав в те секунды только мимолетное удивление по поводу того, что же все-таки в этом Мансуре такого страшного? Ну, ударить может, ну, избить. Самое большее убьет. Куда деваться, все когда-нибудь умрем. Он, Женя Сомик, уже пробовал умирать; оказалось, не так уж это чудовищно кошмарно, как принято считать.

И странная мысль вдруг посетила Женю. А вообще: разве есть на этом свете что-то, чего стоит бояться?

Получается — нет.

Но почему же тогда каждый чего-нибудь да боится? Раньше боялись ведьм и чертей, сейчас — взрывов в метро и неизлечимых, искусственно выведенных вирусов… Как будто это надо кому-то, чтобы у людей непременно были под рукой свежие, незамыленные еще объекты страха. Ведь потеющий в липкой трясучке человек не способен разглядеть ничего важнее своего страха.

Сами собой припомнились Жене слова Гуманоида, произнесенные тогда, в столовой: «Трусость верховодит многими здесь…» Удивительно верно. А что там еще Гуманоид говорил?..

«Как же все просто, оказывается… — полетели в освеженной голове Сомика легкие мысли. — Уважать себя — это всего-навсего ничего не бояться. А ничего не бояться — это очень несложно. Ведь на самом-то деле бояться нечего…»

Сомик улыбнулся буравящему его взглядом Мансуру и отвернулся к раковине, еще попить из-под крана. Когда он выпрямился, утирая капли воды с подбородка, рядовой Разоев с сухим скрежетом шаркнул ладонью по покрытой жесткой щетиной щеке и проговорил:

— Что лыбишься? Сначала дедушка напиться должен, потом только самому можно, правильно, нет? Налей мне! — и кивком указал на тумбочку, где стояла пустая чайная чашка. — Мухой, салага!

— Встань и напейся, — предложил Женя Мансуру, и сам удивился тому, какой у него, оказывается, стал сиплый голос. — Ножки-то есть? Вот и встань.

Сказав это, Сомик с интересом стал ждать реакции Мансура. Ему и правда было очень интересно — как же поведет себя грозный Разоев в ответ на такое.

— Страх потерял, да? — угрожающе захрипел Мансур.

— Пожалуй, да, — признался Женя.

— Значит, искать надо, правильно, нет? — вопросил Разоев и стал медленно подниматься. — Будем сейчас с тобой, салажонок, страх твой искать…

Сомик вдруг представил, как они вдвоем с громадным Мансуром топочут по палате, заглядывая под койки и тумбочки, «ищут страх»… И не удержался, фыркнул смехом.

Разоев, как крупный хищный зверь, рывком вскочил с койки. Сомик не отшатнулся, только чуть вздрогнул от неожиданности. Но остался стоять на том месте, где и стоял. Спокойно ждал.

И Мансур не кинулся на него. Верхняя губа чеченца вздернулась кверху, обнажив крепкие белые зубы.

— Ты что?.. — зловеще выдохнул он. — Думаешь… раз меня при всех… то меня и бояться не надо?

— Не надо, — убежденно и сразу ответил Сомик. — И тебе тоже бояться не надо… того, что тебя больше не боятся.

Мансур застыл. Лицо его медленно пропитывалось недоумением.

— Как это? — спросил он наконец.

— Ну… — стал пытаться объяснить Женя, — страх, он у всех есть. У кого-то страх перед сильным. А у сильных — страх показать себя слабее, чем ты есть. И он, страх этот, мешает и тем, и другим как бы… осознать себя настоящим человеком. Таким… таким… — сравнение пришло в голову Сомика внезапно. — Таким вот, как Гуманоид.

Мансуру словно иглу вогнали в позвоночник. Он передернулся, лицо его мгновенно и страшно исказилось, будто кто-то невидимый сжал на секунду это лицо в огромном кулаке. Разоев медленно-медленно двинулся на Сомика, шаря по нему обжигающим взглядом, точно в поиске какого-то особенно слабого места, куда удобнее всего нанести удар. Но хотя Женя стоял, даже не поднимая рук для защиты, лишь удивленно моргая, взгляд Мансура скоро потух, так ничего и не отыскав, а сам Мансур, подойдя к Жене вплотную, нависнув над ним, остановился.

— Тебя как зовут? — хрипнул Разоев.

— Со… Женя. Евгений, то есть, — ответил Сомик, свободно отодвигаясь — Мансур сверху горячо и шумно дышал на него, будто большое животное.

— Думаешь, я его боюсь, Женя? — спросил Разоев, вдруг выбросив ручищу вперед и схватив Сомика за плечо. — Совсем не боюсь, честно. Мамой клянусь. И никого не боюсь вообще. Никого! И не боюсь… как ты сказал, что меня бояться не будут. Я, Женя, себя боюсь больше всего, понял, нет? Сам себя боюсь. Понял?

— Нет, — ответил Сомик, поведя плечом, чтобы освободиться, и не освободился. — Как это — самого себя бояться? Не понимаю. Пусти, больно…

— Не понимаешь, — сказал Разоев. — И не поймешь. Никто здесь не поймет…

Он отпустил Женю, развернулся, дошел до своей койки и повалился на нее, жалобно скрипнувшую, ничком. Женя проводил взглядом Разоева и, чуть поморщившись, скосил глаза себе на плечо, туда, где отпечатались красным мощные пальцы Мансура.

— Эй! — позвал он чеченца.

Но Разоев не отзывался. Тогда Женя тоже прилег на свою койку.

Тут снова стукнула дверь. В палату явился капитан Арбатов. Капитан был слегка нетрезв. Как и все алкоголики, имеющие силы более-менее держать себя в руках, Арбатов имел привычку на протяжении всего рабочего дня употреблять умеренно и аккуратно, разовую дозу приема зелья увеличивая постепенно и вдумчиво, с тем расчетом, чтобы покинуть расположение части еще будучи вменяемым, а уж потом, дома, вольготно нагрузиться по полной. Сейчас капитан Арбатов был хмур и немногословен — пока еще мучили его тело и разум не рассосавшиеся остатки тяжкого похмелья.

Он бегло осведомился у рядовых насчет проведенных с ними процедур, приказал Разоеву поднять и опустить руки, удовлетворенно помычал себе под нос, когда тот, с трудом, правда, исполнил приказание.

— С тобой все понятно, — буркнул капитан и перешел к койке Сомика:

— Как себя чувствуешь? Выглядишь вроде ничего…

— Нормально чувствую, — ответил Сомик. — То есть, даже хорошо… Побаливает немного в груди и кашлять все время тянет…

— Да я не об этом, — досадливо прервал его капитан. — Физические твои повреждения, боец, незначительны. Когда нам ждать очередной твоей попытки?.. — Арбатов присвистнул, круговым движением обозначив в воздухе петлю.

— Я уже говорил с товарищем майором на этот счет, — ровно ответил Сомик и улыбнулся. — Мне… стыдно за то, что я пытался сделать вчера. И, конечно, ничего подобного никогда больше не повторится. А сейчас со мной все хорошо.

Арбатов поднял брови, отступил на шаг, внимательно глядя на Женю, затем длинно качнулся обратно, взял Сомика за подбородок и, оттянув ему пальцами нижние веки, заглянул в глаза.

— Прямо-таки хорошо? — уточнил он. — Странно, боец…

— Чего же странного, товарищ капитан? — спросил Сомик.

— Для человека, только еще вчера собиравшегося свести счеты с жизнью, странно, — объяснил капитан Арбатов, потирая себе виски. — А я думал, Киврин приукрашивает. И вроде шокового состояния у тебя не наблюдается… Разоев! Признайся, запугал парня, а?

— Оно мне надо? — хмуро протянул Мансур. При появлении капитана он поднялся и встал рядом с койкой, буравя взглядом пол.

— А кто вас разберет, надо или нет, — сказал капитан. Он собирался добавить что-то еще, но тут в коридоре послышался шум.

Недовольно морщась, капитан покинул палату. За дверью тут же глухо застучал его голос.

Мансур, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, пересек палату и выглянул в коридор. И повернулся к Жене. Лицо Разоева стало… будто перевернутым. Словно он увидел нечто совершенно из ряда вон выходящее.

— Уработали, да? — со свойственной ему полувопросительной интонацией проговорил он.

— Кого? — не понял Сомик.

— Гуманоида. Уработали все-таки. Ты смотри…

В голосе Мансура явно читалось сожаление о том, что уработал рядового Василия Иванова кто-то другой, а не он — так понял Сомик.

Женя рывком поднялся на ноги.

А в палату из коридора запрыгали осколки высказываний:

— Да ничего такого особенного! Там же все ржавое, гнилое было!..

— Как же, ржавое. Бешеный слон не смог бы наворотить того, что он натворил.

— Кажется, нервное истощение… Ну и, конечно, физическое. Но видимых травм не имеется.

— А откуда, товарищ капитан, койку брать? Может быть, лавку из приемной, а?..

— Давай его пока что сюда, боец, на каталку. Осторожнее перекладывай, голову ему держи, голову!

— Смотри-ка, кажется, глаза открывает… А нет, снова вырубился… О, снова открыл. Эй, Иванов! Говорить можешь?

— В палату, товарищ капитан?

— Нет. Тащите в процедурку на второй этаж.

— Может, машину — да в госпиталь его?

— Какой госпиталь?! Что я в сопроводилке напишу? В процедурку, сказал, в процедурку!..

* * *

В тесной каптерке было душно. Киса закурил еще одну сигарету и, запрокинув голову, выпустил дымную струю вверх. Под потолком мерно колыхались густые синеватые табачные волны, сквозь которые свет электрической лампочки казался слабым и мутным, будто размазанным. Мазур разлил по стаканам остатки водки, пустую бутылку поставил на пол и катнул ногой по направлению к закрытой двери.

— Давайте, парни, — предложил он.

— Киса, гаси папироску, — хмуро скомандовал сержант Кинжагалиев, беря в ручищу стакан. — И так дышать нечем.

— Да ладно, чего… — попытался было воспротивиться Киса, но сержант глянул на него так, что он, вчастую затянувшись несколько раз, потушил-таки окурок о подошву «берца».

— Ну, за получку! — провозгласил Мазур.

Четверо — Мазур, Кинжагалиев, Бурыба и Киса — сдвинули стаканы над табуреткой, где помещалась миска с куриными котлетами (теми, что давали на ужин) и открытая банка с консервированными помидорами.

Выпили. Закусили. Кинжагалиев посмотрел на просвет пустой стакан, мрачно вздохнул, поставил стакан на табуретку и закинул руки за голову. Бурыба прогудел:

— Н-да… — и принялся меланхолически щелкать зажигалкой, которую давно уже вертел в руках. — Гуманоид-то, а?

— Дела-а… — в тон ему подтянул Киса. — Вы видали такое когда-нибудь? Прямо не человек, а экскаватор какой-то…

Помолчали. Киса скучным голосом завел было какой-то анекдот, протянул его до середины и, поняв, что никто его не слушает, замолчал. Кинжагалиев спросил Бурыбу о чем-то незначительном, тот, вроде бы даже и не вдумываясь в суть вопроса, невнимательно откликнулся. Разговор явно не клеился. Должно быть, у каждого перед глазами стояла картина сегодняшнего чудовищного происшествия: как старая спортплощадка стремительно превращается в кладбище покореженного металла, как мечется по ней, будто обезумев, невысокий паренек, совсем в тот момент не похожий на себя самого… Лицо этого паренька, раньше даже во время драки спокойного и собранного, теперь яростно оскалено; воюще скрипят уродуемые спортивные снаряды, взрывается земля, выплевывая куски бетона и ржавые обломанные железяки… На фоне этого все остальные темы казались бледными, незначительными, совсем не стоящими внимания.

— Спать, что ли, пойти? — предположил Бурыба. Он казался тише и задумчивее своих товарищей. — Чего-то и водяра не кроет даже…

Сразу после этого высказывания в дверь каптерки бодро пробарабанили условным стуком. Киса открыл. В помещение ввалился Гусь. Едва закрыв и заперев за собой дверь, он возбужденно объявил:

— Гуляем, братва! — и вытащил из-за пазухи сразу две бутылки водки «Соловушка», недорогой, а потому очень популярной в городе Пантыков и его окрестностях.

Перспективу продолжения банкета четверка встретила без особого ликования. Гусь, радостно напевая, неряшливо разлил алкоголь по стаканам.

— Ну? — вопросил он, подбоченившись. — Погнали?

— Куда ты мне столько набузырил? — проворчал Кинжагалиев.

— Давай, парни, давай! Повод же — получка! Вы что такие тухлые?

— Ты что-то больно веселый…

— И еще повод: Гуманоид, наконец, скопытился. Сам себя загасил.

— Тьфу ты, — покрутил головой Киса. — Аж дрожь пробирает, как вспомню…

Только выпив, Гусь снова схватился за бутылку. В отличие от четверых своих приятелей, заметно придавленных произошедшим, выглядел он так, словно сегодня одержал какую-то очень важную для себя победу, да еще словно ожидала его какая-то дополнительная радость, — он сверкал глазами, нетерпеливо притоптывал, широко ухмылялся…

— Короче, парни, — заговорил Гусь, опрокинув в себя еще стакан, — дежурный сегодня у нас кто? Капитан Арбатов. Помдеж — Нефедыч. Арбатов в кабинете у себя заперся, накачался по горло, как обычно, его ядерным взрывом до утра не разбудишь; а с Нефедычем у нас все схвачено: мы тихо, и он нас не трогает. И получка сегодня была. Сопоставим факты, парни… Сопоставили? И что у нас получается?

Никто не ответил ему, что же получается.

— А? Что? — настаивал Гусь, весь подергиваясь от возбуждения, пританцовывая.

— То и значит, — сказал Мазур. — Что никто нас не тронет, если тихо будем.

Рядовой Гусев перешел на заговорщицкий шепот:

— Гуманоид-то отвоевался, поняли? Все, кирдык ему, парни! Сколько он всех баламутил, баламутил — а теперь кончено. Надорвался, гадина. Духовенство больше не рыпнется, это точно. Понятно же, не сами по себе они такие смелые стали… Без него, без Гуманоида, они никто. Поняли, о чем я? Система восстанавливается! Зарплату им сегодня выдали… — Гусь многозначительно потер большим пальцем указательный. — Бабки, бабочки, бабули…

— Э! Э! — предостерегающе нахмурился Кинжагалиев. — Угомонись! Деятель…

— Опять, что ли, бучу поднимать? — даже вздрогнул Киса. — Забыл, что Нефедыч говорил? Головы нам оторвет, если что. Потому что ему Киврин голову оторвет, если что. Мне лично моя башня дорога.

— Даже и не в этом дело, — звучно проговорил вдруг Бурыба.

— А в чем? — спросил Гусь.

— А то ты не понимаешь, — Бурыба отвел глаза.

— Не понимаю, братан, объясни.

На Бурыбу уставились все присутствующие. Но он ничего объяснять не стал. Только негромко проговорил:

— Ладно, проехали…

— Ну и хорошо, что проехали! — ухмыльнулся Гусь, возвращаясь к оседланной им теме. — Какая такая буча? Мы по-тихому. И без следов. Кто там у них особо борзый остался? Командор не в счет, он поумнел. Гуманоид, сука, слился. Дрон. Петух. И еще очкарик — Шапкин. Вот этих троих выцепить и… потолковать с ними. А остальные… остальные — стадо. Заводил опустить главное. И все, парни! И никакого шухера. Мазур? Киса?

— Не, — мотнул головой Киса. — Не сегодня. Пусть живут пока…

— Не, — сказал тоже Мазур.

— У вас что, душа не горит им наложить? — чуть не подпрыгнул Гусь. — Если аккуратно сделать, все получится!

— Я тебе сказал — угомонись, — очень веско произнес Кинжагалиев. — Никто никуда сегодня не пойдет. Чего ради? После такого шухера Гуманоида точно переведут от нас. Или в госпиталь отправят, а потом комиссуют по этому делу… — он покрутил пальцем у виска, — нормальные же люди такого не творят. Считай, что Гуманоида уже нет в части.

— Так и я о том же! — поднял палец рядовой Гусев.

— Все равно, подождать надо, Санек, — сказал Киса. — Зачем горячку пороть? Тебе ханка, что ли, в голову шибанула?

— Успокойся, — прогудел Кинжагалиев и вытянул ноги. — Раздрыгался… Я с самого начала знал, что все так и получится. Как говорится, собака лает, а караван идет. Побесится Гуманоид, попрыгает, побьется башкой об стену — и либо поумнеет, либо лоб разобьет. Ну, нельзя порядок, который годами складывался, вот так просто взять и сломать. Потому что… как бы… — он покрутил в воздухе растопыренными пальцами, собираясь с мыслями, — время, оно все ненужное и неважное отсеивает, а оставляет только настоящее. То, что реально работает в определенных условиях с определенными людьми. Я не только армейку имею в виду, а вообще… в масштабах, так сказать, всей страны. Если проще, парни, то с нами так, как хочется Гуманоиду, нельзя. Чтобы люди по струнке ходили, чтобы все по закону, шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте…

— Саморасстрел, — поправил Кинжагалиева внимательно слушавший его Бурыба.

— Как это?

— Ну… Когда люди поступают так, а не иначе, не потому, что боятся наказания от государства, а потому, что… боятся наказания от самих себя. От… совести своей, что ли…

— Я к этому и веду, — кивнул Ермен. — Ты много таких совестливых на своем веку встречал?

— Может, одного… двоих.

— Во, то-то и оно. Как про них говорят, чудаки, не от мира сего…

— Еще похлеще говорят, — хмыкнул Гусь.

— Не от мира сего, — повторил сержант Кинжагалиев. — То есть, чужие всем нам. Вот и Гуманоид чужой, не от мира сего, а от того — другого какого-нибудь, со своими правилами, которые только там и могут соблюдаться. А у нас правила свои. В них все вот эти… соображения совести большой роли не играют. Соображения совести, парни, это не руководство к действию. Это просто чтобы не забывалось окончательно, что мы все-таки люди…

— Жизнь такая, что очень просто и забыть, — поддакнул со вздохом Киса, дождавшись-таки в сложном для себя диалоге сержантов места, которое он более-менее понимал.

— Получается, что все эти чудаки не от мира сего, Гуманоиды, все-таки нужны? — проговорил Бурыба, потирая лоб. — Получается, без них — хуже всем было бы? Если б они не это… не напоминали?..

— Ни хрена себе, договорились! — искренне изумился Гусь. — Ну, давайте пойдем сейчас все вместе в санчасть, Гуманоида обнимать! Прости нас, грешных, убогих и неправильных! Когда б не ты, мы бы и не поняли никогда, что мы грешны, убоги и неправильны!..

— Завали хайло, ты!.. — вдруг прикрикнул на него Бурыба.

Ухмылка испарилась с раскрасневшегося лица Гуся. По очереди он посмотрел на приятелей. Потом осторожно перевел взгляд на сержанта Бурыбу. Но тот глянул на рядового Гусева с такой неожиданной и непонятной злостью, что последний даже оторопел. Кинжагалиев, чуть нахмурясь, потрепал Бурыбу плечу: мол, что это с тобой?..

— А как он завелся сегодня, Гуманоид-то… — перекинулся на другую тему Киса. — Это ж надо, как завелся!

— Тут любой заведется, — откликнулся Мазур. — Ты ролик видел? Эта тетка из детдома, которая гикнулась… вроде мать его, насколько я понял. Ну, может, не настоящая, а приемная или как там у них правильно называется… На защиту своего детдома встала — и вон как… Насмерть уходили, мусора-гады.

— А жалко его все-таки, Гуманоида, — неожиданно проговорил Бурыба. — Нет, на самом деле… Сам по себе-то он парень хороший.

— Только с придурью, — проворчал под нос Гусь.

— Было б дело на гражданке, я б лично с ним поближе пообщался.

— И я, наверно, — сказал Кинжагалиев, который, кажется, и сам думал о том же.

— Да чего вы заладили: хороший, хороший… — не выдержал снова Гусь. — Да хоть бриллиантовый, это к делу не относится! Вы о главном-то не забывайте! Он духовенство взбаламутил! По авторитету нашему бил! С баблом в этом месяце пролетели опять же! Теперь весь месяц на топоре сидеть… Он против порядка нашего попер, вот что! А меня этот порядок очень даже устраивал! И вас тоже! Значит, Гуманоид — враг! — убежденно заявил Гусев. — Да?

— Никто с этим не спорит, — сказал Кинжагалиев. — Только достойного врага уважать никому не запрещается.

Несколько минут никто ничего не говорил.

— Наливай давай, — пихнул Мазура Кинжагалиев.

— Я не буду, — поднялся на ноги Бурыба.

— Чего это?

— Не хочу…

Проговорив это, Бурыба двинулся к двери.

— Ты куда, братан? — кинул ему в спину Кинжагалиев.

— Спать пойду, — не оборачиваясь, ответил тот.

Уже у двери он все-таки обернулся.

— А полгода назад вы бы насчет Гуманоида другое мнение имели, — сказал он. — А, парни? Отношение к людям у нас ведь от ситуации зависит.

Когда он вышел, Киса, Кинжагалиев, Мазур и Гусь выпили. Приободрившийся после ухода Бурыбы Гусь хлопнул Мазура по плечу:

— А давайте Двуху позовем! Он вас точняк развеселит. Помните, какие истории травил, а?

Мазур нахмурился, выпятил нижнюю челюсть:

— Да ну его. Неохота.

— Давай, давай! Сгоняй за ним!

— А чего я-то? Сам и сгоняй!

— Я бухло мутил, я вам еще и скомороха доставай?

Мазур вздохнул и поднялся. Никто не стал его ни отговаривать, ни дополнительно подначивать. Он еще раз вздохнул и вышел из каптерки. Вернулся он скоро и один.

— Ну? — вопросил Гусь.

— Не хочет он, — отведя глаза, сказал Мазур.

— Как это?

— Да вот так. Не хочет.

Киса покрутил головой. А Кинжагалиев почему-то усмехнулся.

— Это что ж такое, пацаны? — Гусь поднялся и развел руками, демонстрируя крайнюю степень недоуменного возмущения. — Да за кого они нас держат? Это же… Во распустились! А завтра они нас пинками по части гонять будут, да? Киса, что молчишь?

Киса пожал плечами.

— Ермен?

— Да отвали ты! — зло бухнул сержант Кинжагалиев. — Надоел, честное слово. Утрясется маленько — все само собой на свои места встанет. Что нам, в самом деле, воевать, что ли, с ними? Враги они нам, что ли? Помнишь, Кис, как Гуманоид про войну-то говорил? Ведь, если вдуматься, так оно все и есть… Грызем друг друга, как… — Кинжагалиев замолчал, крякнул и потянулся к бутылке.

Гусь некоторое время изумленно смотрел на Кинжагалиева. Потом опустил голову, посидел немного, жуя пустыми губами, глядя в пол. Механически выпил протянутый стакан. И поднялся.

— Братан, пойдем-ка покурим, — негромко обратился он к Мазуру. — Дело есть.

— Ну, пойдем… — без особой охоты согласился тот.

— Эй, Гусяра! — предостерегающе пробасил Кинжагалиев. — Я тебе сказал: давай, заканчивай свои дела. А ты сиди! — приказал он Мазуру. — Плесни еще всем лучше.

— Мне — полную, — уже не весело, а с угрюмым вызовом потребовал Саня Гусев.

С натугой, в несколько приемов, проглотив стакан водки, Гусь отдышался.

— Ну и сидите, нудите, — сказал он. — А я пойду. Дела не ждут.

— Я тебя предупредил, — угрожающе произнес сержант Ермен Кинжагалиев. — Замутишь опять подлянку, перед всеми отвечать будешь.

— Ладно, ладно… — Гусь улыбнулся со злинкой. — Не боись. Все нормально будет.

* * *

Это воспоминание, полдня маячившее туманной картинкой где-то на периферии сознания сержанта Бурыбы, к вечеру засветилось явственней.

…Дотлевал, потрескивая петардами и хлопушками, первый январский день. Синий и чистый морозный вечер встретил семнадцатилетнего Кольку Бурыбу, вывалившегося из подъезда «хрущевки», с первого по последний этаж пропитанной запахами жареного, «оливье» и спиртного. Кольку Бурыбу пошатывало. Ему смертельно хотелось принять душ и завалиться спать. Впрочем, добредя до автобусной остановки, Колька несколько приободрился, можно сказать, пришел в себя. Потому решился вложить весь наличествовавший у него капитал в бутылочку пива, рассудив, что расстояние в три остановки, отделявшее его от дома, он вполне способен преодолеть и на своих двоих. К тому же, идти, потягивая на ходу пивко, безусловно, веселее, чем проторчать четверть часа на остановке, да потом еще и трястись в тошнотворно душном «пазике» среди похмельных сограждан…

Примерно на середине дороги навстречу Кольке свернул с проезжей части, тяжко бултыхнувшись на бордюре, «бобик» с буквами ППС на борту. С заднего сиденья «бобика» выскочил полицейский. Умудренный опытом общения с правоохранительными органами Бурыба мысленно чертыхнулся, залпом опрокинул в себя остатки пива, а пустую бутылку швырнул в ближайший сугроб. Заготовленную заранее фразу: «Все, командир, уже никто ничего не распивает!» — он проговорить не успел. Полицейский крепко схватил Кольку за шиворот и развернул к машине.

— Этот? — спросил полицейский.

Дверца заднего сиденья все еще была открыта. Из полутемного салона глянула на обомлевшего Бурыбу какая-то растрепанная тетка с красным мокрым лицом.

— Этот… — плаксиво подтвердила она. — А, может, и не этот… Кто их разберет, все друг на дружку похожи, все одеваются одинаково, сволочи…

— Внимательней посмотрите! — потребовал полицейский.

— Ну… не знаю я…

— Разберемся, — пообещал полицейский и вдруг умелой подсечкой сбил Кольку с ног…

Дар речи вернулся к Бурыбе, когда его, закованного уже в наручники, «бобик» повез куда-то в пугающую неизвестность.

— Что происходит-то?! — закричал он, рванувшись вправо-влево. — Что я сделал?! Я ни в чем не виноват!

Сидящие по обе стороны от него полицейские (тетку пересадили вперед) промолчали. Бурыба снова протестующе завопил, но добился только того, что ему чувствительно саданули локтем в бок и настоятельно рекомендовали не трепыхаться.

— В отдел приедем, там и поговоришь, — сказал ему полицейский справа. — Раз не виноват, то почему паникуешь?

— Разберемся, — снова пообещал полицейский слева.

«Разбирательство» началось минут через десять. Капитан, высокий, безразлично-вежливый мужчина с густыми усами и в очках, очень похожий на учителя истории из Колькиной школы, задавал пристегнутому наручниками к батарее Бурыбе короткие вопросы: «Имя?.. Фамилия?.. Адрес?..» — и умело щелкал по клавиатуре. В самом начале разговора он послал наряд в квартиру, где Колька с компанией друзей отмечал Новый год. Наряд вернулся быстро.

— Бухие все валяются, дверь нараспашку, — с явным удовольствием рассказал тот самый полицейский, который «принял» Бурыбу на улице. — Никто толком ничего сказать не может: в котором часу задержанный покинул квартиру… и вообще, находился ли он всю ночь там или не находился, только на часок заходил…

— Я всю ночь!.. — начал было снова кричать Колька, но тут на столе зазвонил телефон, и под строгим взглядом опера Бурыба замолчал.

— Да, — заговорил в трубку капитан, — да, по горячим следам… Алиби нет, потерпевшая опознала… Похищенное, правда, не обнаружено — успел скинуть. Пока в отказ идет… Оформляем уже…

Этот деловой доклад по телефону, этот бесстрастный голос, которым говорил капитан, подействовал на Бурыбу как неожиданный и сильный удар по голове. Он уставился на опера, разинув рот.

— Чего остолбенел? — осведомился у Кольки сотрудник ППС, не торопившийся покинуть кабинет. — Сейчас протокол подпишешь, пойдем в подвал. Ночевать. Спать, небось, хочешь?

Полицейский смотрел на Бурыбу спокойно, без злости, даже наоборот — как-то по-приятельски, что ли…

— Кирнул с дружками, — продолжал он, — не хватило. Бывает. Вот и бомбанул дамочку, сумку подрезал у нее. Так было же? Куда бабки-то остальные дел, а, босота? Она показала, что у нее около двух штук было. А телефон ее где? Неужто уже толканул? Ну, ты и метеор…

— Я никого не бомбил… — сухим горлом вышептал Бурыба.

— Николай Александрович, — позвал его опер. — Советую во всем чистосердечно признаться. И нам легче будет, и вам прямая выгода.

— Да в чем признаваться-то?.. — воскликнул Колька.

И снова осекся. Опер, не слушая его более, быстро трещал кнопками клавиатуры. А пэпээсник удобно расположился на подоконнике, закурил сигарету и повел неспешную беседу:

— Гляди, босота, — дружелюбно говорил он, — тетка тебя опознала? Опознала. Алиби у тебя есть? Нет. Что получается? Получается очень нехорошая для тебя ситуация. Ну, бывает такое в жизни: случается с тобой беда. Со всяким бывает. Вот и с тобой сейчас… А я тебе по-простому говорю: если уж попал, то не вертухайся бестолково, а стремись с наименьшими потерями из беды выбраться. Тебе предлагают чистуху написать — ты напиши. На суде по-любому снисхождение выйдет. И к тому же… ты ведь раньше не привлекался по уголовке? Ну, вот. Сто процентов, условное получишь. А что тебе эта условна? Погасят рано или поздно… Куришь? Хочешь сигаретку?..

Капитан закончил печатать. Тихонько зажужжал принтер, выпуская исчерненный частыми строчками листок. Шевеля уставшими пальцами, капитан негромко замурлыкал себе что-то под нос.

И тогда в Кольку Бурыбу полился ледяной ужас. Он прямо физически чувствовал, как холодеет в груди, как тяжелый этот холод медленно, но неотвратимо распространяется по телу, как начинают покалывать, будто от мороза, щеки и кончики пальцев рук и ног. Он как-то вдруг сразу осознал: эти серьезные, взрослые и неглупые люди прекрасно понимают, что он, Колька Бурыба, ни в чем не виноват. Но целенаправленно ведут дело так, чтобы его, невиновного, оформить. За что они так с ним? Что он им сделал? И ведь не похожи они ни капельки на подлецов и негодяев. Особенно, очкастый капитан — такой солидный, спокойный… тускло поблескивает обручальное кольцо на худом пальце с аккуратно подстриженным ногтем… Как и все, он приходит домой, привычно целует жену, гладит детей по головкам, потом, сидя перед телевизором, авторитетно излагает свое мнение по поводу текущей внутренней и внешней политики государства… А пэпээсник, вообще, кажется, парень вполне добродушный. Молодой, лет на пять, может быть, постарше Кольки. Наверное, сам не дурак пива выпить и покуролесить на улице. Глядит сейчас весело, даже подмигивает: мол, ничего страшного, все перемелется… Вот самое главное, что понял Бурыба: никакой личной неприязни к нему эти люди не испытывают, потому что он, перепуганный пацаненок, сейчас для них даже не человек. Так, расходный материал, галочка в отчете. Безусловно, столкнувшись с ним в любой другой, неслужебной обстановке, они бы и отнеслись к нему по-другому. Но сейчас они выполняют свои обязанности. Подобно всем профессионалам, по давно отлаженной системе, нацеленной на наибольшую эффективность, стремясь к заданному результату — представить отчет об успешно раскрытом деле…

Капитан положил перед Колькой листок бумаги из принтера.

— Подписывайте, — сказал он таким голосом, будто нисколько не сомневался, что Колька сейчас же возьмет и подпишет.

Бурыба молча замотал головой.

Следующие трое суток он провел в подвальной камере отдела. В конце концов его отпустили, так и не вытащив из него признания и ничего не сумев доказать. Дома уже он узнал главную причину счастливого своего избавления: отец поспешил взять под это дело крупный кредит (чтобы погасить который семье понадобилось продать гараж). Дома Кольку встретили исхудавшего, осунувшегося, потерянного. Но отец, сам оттрубивший в юности семерик по хулиганке, довольно быстро Бурыбу привел в чувство. Нет, покричал сначала для порядка — мол, нечего шляться по улицам под мухой… А потом, размякнув вечером от законной (сына из ментовки вытащил!) поллитры, начал разговор: «Ты, Колян, не переживай, жизнь есть жизнь. Просто оказался не в том месте не в то время, с кем не бывает. Главное, все хорошо закончилось…» Оказалось, что мнение Бурыбы-старшего по поводу произошедшего полностью совпадает с точкой зрения крутивших Кольку полицейских. Ни тот, ни другие в случившемся не видели ничьей вины. «Каждый зарабатывает, как может, — говорил Бурыбе отец. — Если есть возможность бабла срубить, кто ж откажется? Ты бы вот отказался? То-то… Не, понятно, что и реальных злодеев ловить надо, так ведь гоп-стоп только по горячим следам и раскрывается. А не получилось по горячим — все. Из-за несчастных двух кусков и звонилки никакой тебе мент весь район шерстить не станет. А тут ты, красивый, нарисовался, хрен сотрешь. Так что, на полицию, сынок, зла не держи. Бабок жалко, да. Но отбашлять надо было. Именно отбашлять, а не поднимать шум — журналистов там подтягивать, с прокураторой и ОСБ бодаться. Во-первых, бесполезно. А во-вторых… В этом большой смысл есть! — Бурыба-старший назидательно покачал перед носом сына указательным пальцем. — Ведь, что главное — если вдруг и вправду где-нибудь накосячишь, всегда есть возможность отмазаться. По этой самой схеме, отработанной годами. По этой схеме вся страна живет. Понял?»

Колька ответил, что понял. Тогда он и на самом деле сердцем внял несложной отцовской истине: какова бы ни была существующая система, ни в коем случае нельзя пытаться вырваться из нее. Это всегда станет дороже. Необходимо следовать правилам этой системы, чтобы обрести право на нормальную, как у всех, жизнь…

* * *

Казарма негромко гудела — почти никто не спал, рядовой состав, кто во что горазд, обсуждал сегодняшнее происшествие. Младший сержант Бурыба в очередной раз перевернулся с одного бока на другой. Никак не шел к нему сон. Под закрытыми веками крутились, мешаясь друг с другом, царапая сознание, обломки воспоминаний: и старых, и совсем недавних. Вот его, зеленого новобранца, «старшие товарищи» учат жизни, сажают, не за какую-то провинность, а в профилактических целях на «невидимую табуретку» — заставляют с прямой спиной присесть как можно ниже и держаться в этом положении; он держится, изнывая от чугунной кровяной боли в коленях, уговаривая себя: «Здесь так принято, надо перетерпеть, ничего, будет и на моей улице праздник, как придет время…» Вот ему снова семнадцать лет, он в подвальной камере тихо умирает от ужаса безысходности… Вот он, мимо проходя, отвешивает рядовому Евгению Сомику чувствительный пендель, просто так, без злобы и без удовольствия, потому что «так надо», чтоб не забывал, салага, куда попал… Вот прохаживается вдоль строя только что прибывших в часть новобранцев, в числе которых находится и Коля Бурыба, старшина Нефедов, важно вещающий: «Всем к завтрашнему дню сдать деньги на новый линолеум. Кто сколько может! Дело добровольное, но не жидитесь, вам ведь тут жить, а у части денег нет… А тех, кто больше других сдал, я, парни, не забуду. И тех, кто не сдал, отмечу особо…» И Коле Бурыбе, как и остальным новобранцам, конечно, все понятно про этот линолеум; они перемигиваются, ухмыляются, да и сам старшина в конце своего выступления не удерживается от хитрой улыбки…

И режущим рефреном врывается в эти обрывки звонкий от презрения и ярости голос Гуманоида: «Вы подобны воронам… Только и можете галдеть и вырывать друг у друга куски…»

И отчаянно скрипит сокрушаемый металл, и вспучивается и разлетается комьями потревоженная земля…

Бурыба в очередной раз поежился, когда перед ним снова вспыхнуло невероятное сегодняшнее происшествие. И опять застучала в его голове речь Гуманоида, для которой акт уничтожения старой спортплощадки послужил этаким гигантским пылающим восклицательным знаком. И опять появилось это странное чувство, которое (что нетрудно было заметить) коснулось и Кинжагалиева, и Кисы, и Мазура… и еще многих парней-сослуживцев сержанта Бурыбы. Чувство, что все происходящее вокруг, такое обыденно-привычное и понятное, на самом-то деле ненормально и неправильно… Что окружающая действительность может быть и даже… должна быть совсем другой… И уж это личное дело каждого, как поступать дальше. Дать волю этому чувству прочнее обнять душу. Или постараться его забыть.

«Да к черчу это! — разозлился на самого себя Бурыба. — Нормально-ненормально… Какая разница? Живем же, и ладно! На каждый пенек не вспрыгнешь, каждую дырку не заткнешь…»

Однако уснуть у него все равно не получилось.

* * *

По пути от каптерки к казарме рядовой Саня Гусев принялся насвистывать. Разговор с товарищами по призыву победоносного его настроения не испортил. «Не свисти — денег не будет», — вспомнил он старинную присказку и усмехнулся сам себе.

«Это если клювом щелкать, денег не будет, — мысленно обратился он к недавним своим собеседникам. — А свист тут совершенно ни при чем. Прижухли, авторитетные чувачки? Ну ладно, нравится вам без бабла сидеть, сидите. А Саня Гусев — парень фартовый, он все равно свое возьмет. С Командором уговор был? Был. Вот пусть и башляет, если подписался. Бородуля, правда, перекрылся невовремя, забздел от всего происходящего, Арбатову коньячка отнес, типа заболел… Но мы и без Бородули обойдемся. Главное — уговор-то в силе, его никто не отменял…»

В голове Гуся плясала водка, расцвечивая унылые казенные стены в самые радужные цвета. Предприятие, которое он собирался осуществить, представлялось ему совсем плевым делом.

У двери в казарму он остановился, подумав, что напоминать об уговоре салаге лично — ниже его достоинства.

— Слышь! — сказал Саня дневальному. — Вызови Каверина мне. Скажи ему: «Гусь за должком пришел», он поймет. Ясно? Кру-угом — и выполнять боевую задачу!

Только когда посланец скрылся в казарме, Гусь сообразил, что про «должок» он сморозил зря. Поаккуратнее надо было: духи-то, накрученные сегодняшним выступлением Гуманоида, еще опять бузить возьмутся…

«Ладно, — успокоил себя рядовой Гусев. — Командор не дурак. Понимает, что к чему. Куда ситуация переломилась, и с кем теперь дружить выгоднее…»

Как раз в этом Гусь не ошибался.

### Глава 3

Казарма все никак не могла угомониться. Шепотки, приглушенный бубнеж волнами гуляли по койкам, покачивали на тех койках торчащие стриженые головы… время от времени всплескивали прорывавшимися восклицаниями и даже смехом. Рядовой Александр Вениаминович Каверин в общем обсуждении сегодняшнего происшествия не участвовал. К нему никто не обращался, и он желания заговорить с кем-нибудь не испытывал, хотя и находился почти в самом центре многоголосого шума. Почти — потому что тон нескончаемым разговорам задавал Игорь Двуха, чья койка располагалась рядом с койкой Командора.

«Растрепался опять, смотри-ка, — уставившись в темень потолка бессонными глазами, ворчал про себя Командор. — И остальные прямо в рот ему заглядывают… Конечно: Гуманоид Игорька вниманием своим облагодетельствовал. А Гуманоид-то у нас теперь…»

— Мировой чувак, Гуманоид! — восторженным шепотом вещал кто-то из темноты, — с такой-то силой и с такими мозгами мог бы враз весь свой призыв нагнуть, нас, то есть… И к старшакам прибиться с первого же дня. Они б с ним считались, а он бы покудова присматривался, как и их самих нагибать начать. Там, глядишь, через пару месяцев и шакалами командовал бы. А что? Мог бы, да! А он вона — по другому пути пошел. Вообще против всех. Зато по совести и за справедливость…

«Все нормально, — думал Командор, слушая. — Все как и должно быть. Слыл Гуманоид, который не такой как все, выскочкой и дурачком, а теперь настоящий народный герой. Обожаемый. А все почему? Да потому что от ответственности их освободил. Не только их, и старшаков тоже, всех. На себя одного всю тяжесть решения и исполнения взвалил. Грянула бы сегодня на той спортплощадке большая драка, в которой эти говоруны огребли бы по полной. Дважды. Сперва во время драки, а потом от шакалов… Наверное, и деды сейчас сидят так же, затылки скребут: „мировой чувак, что ж мы раньше-то не замечали…“ Это ж прямо воплощение вековечной мечты народной получается: ба-бах и явился… бог из машины. И все сам разрулил. И ни крови, ни пота проливать не надо… Стадо. Одно слово — стадо…»

Сам Командор, помимо возвышающего его над прочими горького торжества (мол, он-то понимает и видит то, чего не понимают и не видят остальные), испытывал еще и тоску неуютного одиночества. Никто не обращал на него никакого внимания, точно его и не было здесь. Впрочем, не сам ли он к этому стремился? С тех пор как развалилась «банда», Командор ни с кем из своего призыва сходиться не стал. Да и с кем сходиться-то? Быдло, колхозники… Предпринял, правда, попытку завязать отношения с Дроном, как с наиболее авторитетным из новобранцев, но… вовремя догадался, что такое положение сулит больше проблем, чем преимуществ. Лучше уж быть одному, спокойнее. И вот теперь, когда произошедшее на старой спортплощадке вдруг сплотило разрозненные компашки в одну группу единомышленников (пусть, скорее всего, и временно), он ощутил, что эта его сознательная обособленность малость того… тяготит. Да еще появилось неясное зудящее чувство, будто он свою «банду»… не то чтобы предал… а слишком легко от нее отступился. Чувство потери чего-то важного крепло в Командоре.

«А вообще, не ту стратегию я выбрал, — размышлял рядовой Александр Вениаминович Каверин, пытаясь приглушить незваное это чувство. — Переоценил свои силы. Не землячество надо было устраивать, а со старшими пытаться законтачиться. Ну, ничего, все еще не поздно исправить. Эти придурки легковоспламеняемые пошумят и заглохнут. Гуманоида, конечно, уберут из части. И скоро все вернется на круги своя… А мы пока… С Бородулей ведь договорился: отстегивать в оплату за „особое отношение“? Договорился. Правда, старший лейтенант Бородин, как только запахло жареным, быстренько заболел, но это дела не меняет. Наличка через кого будет идти? Через старшаков, это особо обсуждалось. А они откат будут брать? Естественно. Не идиоты же, выгоду упускать. Вот размер откатов можно и увеличить. Тем самым раз и навсегда приобретя расположение старших. Вот тогда и появится у Командора новая „банда“, куда могущественней неудавшейся первой…»

Привычные с детства слова «наличка» и «откат» успокоили Командора. «Надо найти способ к дедам подъехать, — прикидывал он. — Так, чтобы понятно было — не подмазываюсь я, а просто договор соблюдаю… А то вдруг они сами поопасятся напоминать. Бородуля слился, а в расположении вон что творится — обычную-то дань старшакам стремно собирать…»

В этот-то момент на «взлетке» рядом с койкой Командора и появился дневальный.

— Каверин! — услышал Командор. — Давай, на выход, в коридор. С тобой Гусь насчет должка побеседовать хочет…

* * *

Рядовой Мансур Разоев поднялся с койки, и панцирная сетка ее в этот раз почему-то не скрипнула. Лампочка под потолком палаты не горела, но с плаца через окна втыкался в серую полутьму резкий желтый фонарный свет. Мансур посмотрел на Сомика — Женя спал спокойно и ровно. И улыбался во сне.

Мансур, не спуская с Сомика глаз, быстро и бесшумно добрался до двери. Открыл ее, чуть приподнимая за ручку. Дверные петли, как и коечная сетка, послушно поддались ловким движениям Разоева, не скрипнули.

Мансур остановился на пороге, вытянув шею, оглядел коридор. Тихо было в помещении санчасти, только со второго этажа булькали какие-то непонятные звуки. Разоев направился на второй этаж. Двигался он как-то особенно, порывисто, но быстро и тихо. Словно большой хищный зверь, пробирающийся к добыче.

Дверь в кабинет капитана Арбатова оказалась приоткрытой. Через узкую щель текло в коридор мучительно-заунывное пение: «Я теперь скупее стал в желанья-а-ах…» Перед этой дверью Мансур опустился на корточки и очень осторожно заглянул в щель. Вероятно, то, что он увидел в кабинете, его полностью удовлетворило. Он приподнял верхнюю губу, обнажив зубы, и, чуть отстранившись, плотнее прикрыл дверь. Пение стало тише.

Миновав кабинет Арбатова, рядовой Разоев остановился у двери с табличкой: «Процедурная». Медленно, но сильно надавил на дверную ручку. Дверь не открылась. Оскал погас на лице Мансура. Тронув замочную скважину на ручке ногтем мизинца, он на мгновение задумался. Потом, навалившись на дверь всей тяжестью огромного своего тела, напрягся, выпятив нижнюю челюсть. Дверь упруго затрещала, но выдержала. Разоев отступил на шаг, сжимая кулаки, зарыскал глазами по полутемному пустому коридору. Взгляд его остановился на висевшем на стене цветочном горшке в проволочной оплетке. Мансур скользнул к горшку.

Спустя минуту он вернулся к двери процедурки, на ходу выпрямляя пальцами недлинный кусок проволоки… С нехитрым замком Мансур провозился недолго. Буквально через несколько секунд дверь с табличкой «Процедурная» открылась.

Здесь так же, как и в единственной палате санчасти, было довольно светло, несмотря на выключенное электричество — свет фонарей с плаца доставал и сюда. На жестком топчане, укрытый до горла простыней, лежал с закрытыми глазами Олег Гай Трегрей.

Разоев простоял неподвижно не менее двух минут, глядя на Олега, слушая его дыхание. Тронувшись, наконец, с места, Мансур подошел к стеллажу у стены, что-то прикидывая, провел пальцами по стеклянным створкам. Створки сдерживал маленький навесной замок. С ним Мансур не стал церемониться — сжал его одной рукой (замок полностью утонул в исполинском его кулаке) и чуть крутанул. Глухо треснуло, и створки начали было расходиться, но Мансур удержал их. Замок со сломанной дужкой он положил на верх стеллажа. Осторожно, чтоб не скрипели, развел стеклянные створки, и некоторое время, тихо позвякивая пузырьками, копался на полках стеллажа.

Когда он отошел от стеллажа, в руках его тускло и неприятно поблескивал хирургический скальпель.

* * *

— Каверин! — позвал дневальный. — Давай, на выход, в коридор. С тобой Гусь насчет должка побеседовать хочет…

Казарма тут же притихла, как будто кто-то несильно повернул тумблер общей громкости. Командор поднялся и, сдерживая радостно заколотившееся сердце, с показным равнодушием потянулся.

— Передай, сейчас подойду, — сказал он, спуская ноги с койки, и вдруг заметил, что Двуха молча и пристально смотрит на него.

— Ты куда это собрался? — осведомился Игорь, как только они встретились глазами.

— Тебе какое дело? — хмыкнул, сразу после этого отвернувшись, Командор.

— Значит, есть дело, раз спрашиваю, — Двуха говорил настойчиво и даже с некоторой угрозой. — Бабки Гусю понесешь, да?

Командор быстро нашелся с ответом:

— Тебя товарищи сержанты следить поставили, что в казарме делается?

Двуха опешил. Несколько человек вокруг них захихикали: без одобрения или злорадства, просто отдавая должное находчивости одного из собеседников. Воспользовавшись паузой, Командор встал, но вскочил и Двуха. И схватил Командора за руку.

— Сядь!

— Охренел, амиго? — с достоинством поинтересовался Командор. — Пусти руку! Давно в дыню не получал?

— Сядь, — очень серьезно проговорил Двуха. — Никуда ты не пойдешь. А дергаться будешь — сам получишь.

Командор никак не мог ожидать такой реакции на собственные действия, до которых, как он полагал, никому никакого дела не должно быть. Он сел на койку, почему-то не глядя на рассвирепевшего вдруг Двуху. С этого дурака станется — и в самом деле в драку полезет. И вряд ли кто-то будет их разнимать или заступаться за Командора. Скорее, наоборот… Сочувственно на рядового Каверина не смотрел никто. Командор ощущал на себе взгляды внимательно-заинтересованные, испытывающие, неодобрительные… но никак не сочувственные. Сам Александр Вениаминович драться не собирался. Только сегодня с него сняли бинты, осталась лишь нашлепка пластыря на слегка побаливающем еще ухе… Впрочем, Командор быстро взял себя в руки. Через силу усмехнувшись, он положил ногу на ногу. И проговорил, вроде и миролюбиво, но все равно, не как равному, несколько снисходительно:

— Тебе не кажется, амиго, что ты многовато на себя берешь? С чего это я вдруг самим собой распоряжаться не могу?

— Самим собой — пожалуйста, — сказал Игорь. — А за всех решать не надо.

— Не понял?

— Мы старшим не отстегиваем, — твердо и убежденно ответил Двуха. — Так, парни?

Его тут же поддержали одобрительными восклицаниями. А Шапкин, поблескивая очками из-за спин товарищей, с вдохновенной важностью произнес:

— Себя уважать надо!

— Молодцы, — усмехнувшись, похвалил Командор. — Не отстегивайте и уважайте, раз приспичило вам. А я здесь при чем? Моя зарплата при мне и останется. У меня, амигос, с господами старослужащими свои дела. Которые, кстати, никого не касаются.

— Касаются, — упрямо возразил Двуха.

Рядовой Андрюха Поморов, до этого момента, кстати, молчавший (то ли вправду спал, то ли просто изображал спящего), поднял голову.

— В натуре, много на себя берешь, Двуха, — значительно проговорил он. — Раскомандовался, блин. Это получается, ты за всех решаешь, а не он… А, парни?

На голос Дрона откликнулись стоящие тут же, у койки Двухи, ближайшие его дружки-ординарцы Бухарь и Петух. Но откликнулись не сразу и неуверенно:

— Ну… так-то… да, — сказал Бухарь.

— Про получку базар был, а про что другое, личные там дела какие-то — не было, — подтвердил Петухов.

— Бабки — есть бабки, — уперся Двуха. — Непонятно, что ли, зачем он их понесет? Откупается, чтоб не трогали. Всем нам, то есть, подлянку делает. Сегодня он один отнесет, а завтра еще с кого-то трясти начнут. И все заново закрутится. Понимаете?

Командор рывком развернулся к Дрону. Неожиданное заступничество очень приободрило его, хотя он прекрасно понимал причины выступления Поморова: Дрон, завоевавший уже прочный авторитет среди новобранцев, свои позиции «того, за кем последнее слово», никому отдавать не собирается.

— Что, амигос, Двуху не знаете? — быстро заговорил Командор. — Он такой чувачок — и нашим, и вашим. В поезде-то наш Игорек как выступал? Мочить призывал дедушек, если докопаются, кулаками размахивал, слюной брызгал… А словил пару раз по башке, про кулаки забыл. Дружить с дедушками начал, сторону их держать стал. А как старшие силу подрастеряли, обратно норовит переметнуться. Вон что снова заговорил: мы старшим не отстегиваем…

— Точняк! — серьезно покивал Командору Дрон. — Все верно — и нашим, и вашим. То с дедами трется, то против них агитирует.

Каверин увидел, как к развалившемуся на койке Поморову наклонился Петухов, шепнул ему на ухо что-то, поворотом головы указав в сторону койки, где ворочался Бурыба.

— Да пусть послушает товарищ сержант, чего такого-то? — сказал на этот шепоток Петуха Дрон. — Хватит, отмолчались…

— Тем более, он бухой, вертолеты ловит: вон, как его крутит, — поддержал Бухарик.

— А я и не говорю, что против старшаков, — со странным спокойствием произнес Двуха, подчеркнуто обращаясь к Дрону, а не к Каверину. — Я… даже наоборот. Я вот с ними пообщался ближе, чем вы… Нормальные ведь парни. Ничем от нас не отличаются. Если всех нас сейчас за пределы части выпереть и в гражданку переодеть — вообще разницы никакой не будет. Но если бабки в нос суют, кто ж откажется? Никто не откажется, и даже еще больше захочет… Поэтому не надо их это самое… на легкую деньгу снова настраивать. Легкие деньги всегда кусаются.

— Нормальные парни… Забыл, как эти нормальные парни тебя в каптерке бодрили? — спросил Дрон.

— Почему забыл? — Игорь пожал плечами. — Помню. А ты бы на их месте по-другому, что ли, поступил? А что им еще делать, если в нашей части так: шакалам все по барабану, а молодых воспитывать надо.

— А удар в печень заменяет три часа лекции, — добавил кто-то.

— И пахать на последних месяцах службы неохота, — высказался еще кто-то.

— Я терпилой быть не хочу, — вдруг выпалил Двуха, видно, давно наболевшее. — Никогда не был и тут не буду. То одни мудохают, с ними наладилось — вы стали крыситься… Хватит! Мы что, нормально жить не можем? Правильно Гуманоид говорил: вместо того чтобы дело делать, грыземся между собой, кому удобнее устроиться. Что, Дроныч, не так, что ли? Не за тем в авторитеты лезешь?

— Не понял? — тут же набычился Дрон.

Но на это «правильно Гуманоид говорил» новобранцы с готовностью одобрительно и согласно загудели. И Дрон вдруг передумал оскорбляться.

— Для вас, дураков, стараюсь, — пробурчал он. — А ты не ссы, Командор, — он, дотянувшись, хлопнул растерявшегося рядового Каверина по спине, — ничего тебе деды не сделают. Заступимся все вместе. На гражданке баблом трясти будешь. Хотя… если желание есть, можешь призыву проставиться, мы не обидимся… Я не в том смысле говорил, что Двуха неправильные вещи высказывает. А в том, что он шибко уж много берет на себя, командует…

— Кто командует, я? — почувствовав перелом в разговоре, Игорь мгновенно соскользнул на примирительный тон. — Ничего я не командую. Выражаю общее мнение, вот что.

— Ага! — снова вылез Шапкин. — Верно, да…

— Я считаю, — сказал Двуха, снова обращаясь непосредственно к Дрону, — со старшими надо непонятки растереть, пока момент подходящий. Ну, то есть, переговоры провести. Я это берусь устроить. Они пацаны нормальные, я отвечаю… Подход мирный к ним у меня есть… Хотя, — потише добавил он, глянув в сторону двери казармы, — кое-кому из них вломить не помешало бы… в профилактических целях.

По «взлетке», засунув руки в карманы, разболтанной походкой шествовал Гусь, видно уставший ждать Командора в коридоре. При виде Гуся новобранцы настороженно примолкли.

— Каверин, ты чего, родной? — с нарочитой ласковостью в голосе сказал он, остановившись в нескольких шагах от сгрудившихся у коек Командора и Двухи парней. — Я тебя жду, а ты тут лясы точишь…

Командор растерянно поморгал.

— Да вот тут… — пробормотал он, — как-то так вот…

Двуха тоже встал. И почему-то вместе с ним поднялись на ноги те, кто сидел или лежал на койках, или устроился на корточках в проходах… Только Дрон не изменил положения.

— Прижмись, — сказал Двуха Командору, сказал таким голосом, что тот мгновенно, с постыдной поспешностью плюхнулся на койку. — А ты, гад, — обратился Игорь уже к Гусю, — отпрыгни отсюда.

— А то руки с ногами местами переставим, и скажем, так и было, — звонко высказался Шапкин, нервно поправляя очки.

— В натуре, — подтвердил Петухов, мельком, впрочем, оглянувшись на Дрона.

— Та-ак, ребятки… — Гусь вынул руки из карманов, подался назад… улыбаясь, тем не менее, хищно и угрожающе. — Великими себя почувствовали? А защитничка-то вашего тут нет. Сейчас кое-кому уши-то надерут… Эй, Бурыба, братан, спишь? Поднимай парней! Говорил я вам, гасить надо было самых громких, пока не поздно! А? Как говорил, так все и вышло!

И тут случилось необыкновенное. Над коечной дужкой поднялась мордатая физиономия Бурыбы.

— Слышь, Гусьман, — густо прогудел Бурыба, — тебя ведь по-хорошему предупреждали — бучу не поднимать. Шел бы ты… — он выдержал паузу и уточнил направление, в котором Гусю предлагалось двигаться.

* * *

Спустя час, когда казарма более-менее угомонилась, Двуха, свесившись со своей койки, толкнул Командора в плечо:

— Спишь?

Рядовой Александр Вениаминович Каверин только чуть пошевелился. Ничего не ответил и не открыл глаз.

— Не спишь, я же чую, — миролюбиво проговорил Игорь. — Да хорош тебе притворяться!.. Ты не обижайся, Командор, что я на тебя наехал при всех. Ты вот мне тоже много чего наговорил, а я не обижаюсь. Не в этом дело… Я, понимаешь, когда это… между двух огней попал, все думал, думал… Вот почему у нас, например, с бандой-то с нашей ничего не получилось? А потому, что каждый сам себя обезопасить хотел; вроде как мы друг за друга стояли, но все равно прежде всего о собственной шкуре беспокоились. Так нас и перещелкали по одному. Я Гуманоида сейчас не имею в виду… Он как раз по-правильному дело повернул: если каждый, наоборот, не о себе заботиться будет, а корешей своих прикрывать, тогда ему и о себе переживать незачем. Потому что его кореша точно так же его и прикроют. А вот если все всех прикрывать станут? А? Какой коленкор получится козырный! Я вот так Гуманоидову думку понял… Эй, слышишь меня?.. Сашок!

Командор молчал, размеренно посапывая. Видно, и на самом деле спал.

— Ну, ничего, — пробормотал Двуха, укладываясь. — Потом добазарим. А ты, Командор, не бзди, — добавил он, скосив глаза на койку Каверина, — никто тебя не тронет теперь, хоть ты и бабло отстегивать не будешь. Никто больше никого не тронет — вот такой теперь расклад… Эх, хоть бы Гуманоид поскорее оклемался! А то без него… быстро все обратно скурвятся…

* * *

Мансур подходил к распростертому на топчане телу крадучись, неслышно и мелко переступая босыми ногами. Скальпель он нес на отлете, поигрывал им, гоняя его между пальцев. Когда он подошел вплотную, Олег вдруг открыл глаза, одновременно резко привстав, изготовившись то ли нападать, то ли защищаться. Мансур тут же отпрыгнул, убрав скальпель за спину.

— Не шевелись! — яростно зашипел Разоев, глядя куда-то в сторону, не в глаза Олегу. — Молчи, да?! Не шевелись! Слушай!

— Изволь, — проговорил Олег. — Я выслушаю тебя.

Голос его звучал хрипло, глуховато, но спокойно.

— Не шевелись! — повторил Мансур.

Олег тем не менее пошевелился, изменив положение тела — он полулег вольготнее. Кажется, он усмотрел в облике чеченца что-то такое, что сказало ему — Мансур явился сюда вовсе не за тем, чтобы мстить. Но что тогда привело Разоева среди ночи в процедурную, он еще не понимал.

Мансур заговорил снова. Он уже не походил на подкрадывающегося к добыче зверя. Оказавшись лицом к лицу с Олегом, он сразу покинул этот «режим». Теперь он имел вид человека, очень долго что-то в себе скрывавшего, но наконец-то решившего вынести скрываемое на поверхность. Он был очень взволнован, рядовой Мансур Разоев.

— Под Калининградом нас было двадцать три человека на всю часть, да? — выпалил он. — Восемнадцать чеченцев и пять дагов — всего двадцать три кавказца. Другие — русские, татары, казахи… Два-три кавказца — это уже сила. Двадцать три кавказца — большая сила, да? Шакалы на нас посмотреть боялись, за честь считали подойти и за руку поздороваться. О личном составе что и говорить… Понимаешь, как мы жили, нет? Потом в городе, в клубе подрезал я того дерзкого… Шум вышел. И всех нас разбросали по частям. Здесь я один, понимаешь, нет? Вначале думал, нагибать меня здесь начнут, приготовился драться насмерть, зубами грызть первого, кто попробует… Нет, никто даже не пытался. Своих нагибают, меня не трогают… Спроси меня — почему?

— Любопытно знать, — серьезно проговорил Олег.

— Потому что мы, кавказцы, рождаемся волками и живем волками. И умираем волками, понимаешь, нет? А здесь везде… — Мансур широко взмахнул левой рукой (правую все так же держа за спиной), — только овцы и псы. Здесь так устроено, что можно быть только овцой или псом. Овцы нагуливают мясо, а псы стерегут их и пугают волками, чтобы овцы оставались овцами. Понимаешь, нет? Овцы не нападают на волков. И псы не нападают на волков, лишь защищаются от них, если надо. А ты… ты не такой, Гуманоид. Я вижу, какой ты. Ты сильный. Не как я или еще кто-то… А по-другому сильный. И я хочу, чтобы ты помог мне. Потому что… на самом деле я боюсь, — неожиданно закончил он.

— Боишься? — удивленно поднял брови Олег. — Чего?

Разоев оглянулся по сторонам, словно боялся, что его могут подслушать. Продолжал он уже шепотом:

— Не хочу в тюрьму, понимаешь, нет? Я там не выдержу. Нельзя мне туда… — он наморщился, безуспешно стараясь найти слова, чтобы объяснить лучше, что чувствовал. — Я… их всех резать буду скоро, понимаешь, нет? И псов, и овец — всех. Я знаю, что буду резать, рано или поздно… Мне по-другому нельзя… У меня по-другому не получится здесь. Всех! — выговорил он медленно и очень тихо, и глаза его, расширившись, стали страшны. — Я все смотрю на них и думаю, думаю… Разве можно так жить? Их стригут догола — они молчат. Их забивают на мясо — они молчат. Им ноги и горла грызут — они молчат. Они себя защитить не могут, они свою семью защитить не могут. Они могут только блеять, когда псы не запрещают им блеять… если не очень громко. А я волк! Я овец пасти не умею. А вот резать их меня с детства приучили. Понимаешь, нет?

Олег неглубоко и задумчиво кивнул. Всегдашняя мрачная нелюдимость чеченца теперь обернулась для него иной стороной. Эта нелюдимость была не чертой характера, как он предполагал вначале. Она была вынужденной мерой. Сознательной защитой от того, чтобы не сорваться, не выплеснуть наружу…

— Я их всех ненавижу! — прошипел Мансур.

…сжигающую изнутри ненависть.

— Мне Аллах тебя послал, — продолжал, трудно дыша, Разоев. — Ты… не такой, как все. Не овца, не пес… но и не волк. У тебя много силы, и ты умеешь всем остальным показывать, что у них тоже сила есть. Ты мне будешь говорить, что делать, а я слушать буду. Понимаешь, нет? Я хочу, чтобы мы кунаками были… Как это по-русски?.. Побратимами, вот. Ты согласен? — спросил Мансур, жадно глядя в лицо Олегу, уже забыв о своей боязни встретиться с ним взглядом. — Согласен? Иначе мне конец скоро…

— Согласен, — серьезно сказал Трегрей.

Мансур выпростал руку со скальпелем из-за спины. Торопясь, полоснул острейшим клинком по указательному пальцу левой руки. Закапала кровь. Догадавшись, что требуется от него, Олег протянул Разоеву руку ладонью вверх. Порезав палец и Трегрею, Мансур крепко сжал ему окровавленную руку.

— Все… — с облегчением выдохнул он.

Олег слизнул кровь с руки, зажал порез на указательном пальце подушечкой большого.

— Я не ожидал от тебя такого… — задумчиво проговорил он.

Мансур улыбнулся в своей особой манере, оскалив верхние зубы.

— Если бы ты отказался, — произнес он. — Я бы тебя первого зарезал. Ты ведь меня побил… Я — волк. А волку нельзя иначе. Понимаешь, нет?

— Кажется, понимаю, — сказал Олег. — Но мне даже приблизко нипочем не понять: почему всем здесь так сложно вспомнить и принять, что они люди? Всем: и овцам, и псам, и волкам…

* * *

— Как только все это произошло, я вам сразу позвонил, товарищ майор! — закончил свой рассказ Гусь, ерзая на стуле. — А у вас телефон не отвечал! Может, у вас случилось что, товарищ майор?

Алексей Максимович имел вид человека, проведшего бессонную ночь где-то вне дома. Он был небрит, и то и дело щурил воспаленные глаза. Рубашка под пиджаком была измята. Слишком резкий аромат одеколона не перебивал запах пота, а лишь подчеркивал попытку его маскировать.

— Не лез бы ты не в свои дела, Гусев, — хмуро посоветовал майор Глазов.

Гусь поджал было губы, но тут же встряхнулся и аккуратно улыбнулся, искательно заглянув майору в лицо.

— Извините, Алексей Максимыч.

— Товарищ майор, — сухо поправил его Глазов.

— Извините, товарищ майор, — с готовностью поправился Гусь.

Несмотря на обиду, которую Саня чувствовал по отношению к майору, он очень хотел вернуть расположение последнего. После того, что случилось ночью в казарме, Гусь отчетливо понял: теперь, когда авторитет его среди сослуживцев пошатнулся, без поддержки Глазова не обойтись. Эх, как он раскаивался, что в свое время имел нахальство «превышать» предоставленные ему Алексеем Максимовичем «полномочия», чем, конечно, и подорвал доверие майора к себе. Но главное, он никак не мог понять, что за отношения появились и развиваются между особистом и проклятым Гуманоидом… Кажется, из объекта разработки Гуманоид превратился для Глазова в нечто иное…

— Все, товарищ майор, — осторожно заговорил снова Гусь. — Кончилась история этого… Василия Иванова. Поедет он теперь в госпиталь, а оттуда — в психушку… Вместе с дружком своим, Сомиком. Это ж нервный срыв у него был, понятное дело! И хорошо еще, что железяки только покрутил. А если б на людей набросился? Из части гробы грузовиками вывозили бы!

— Не срыв… — прямо посмотрев на Гуся, вполголоса проговорил Глазов.

— Что, товарищ майор?

— Не срыв, — громче проговорил Алексей Максимович. — Он не сорвался. Он сделал то, что сделал, сознательно. Хотя, безусловно, на его решение в какой-то степени повлияли те чувства, которые он в тот момент испытывал. И, судя по тому, что ты мне рассказал, Гуманоид не просчитался в результатах. Его услышали. Более того, некоторые ему поверили. А это вовсе не так мало, — казалось, договаривал Глазов уже обращаясь не к Сане, а к самому себе.

— Да какие там результаты, товарищ майор! — махнул рукой Гусь. — Чего там поверили-то! Посудачат, пошумят и забудут…

— Нет, не забудут, — сказал Алексей Максимович. — Когда случается что-то из ряда вон выходящее, что-то, способное вызвать потрясение, люди запоминают произошедшее до мельчайших деталей.

— А-а… — уважительно протянул Гусь. — Психология! Понимаю.

— Ты вот, — договорил Глазов, — очень подробно пересказал мне все, включая речь Гуманоида.

— Слово в слово запомнил! — похвастал Саня. — Так у меня память хорошая, и… стараюсь я, товарищ майор. Я ж понимаю, вы мне доверие оказали, вот я и стараюсь. Тренирую наблюдательность, память… и все такое. А как же, я ведь сотрудник нашего ведомства. Хоть и на конфиденциальной основе, но все же…

Глазов молчал. И это молчание очень не понравилось Гусю.

— Какие дальнейшие указания будут, товарищ майор? — подобравшись, официальным тоном осведомился он.

— Указания? — Алексей Максимович взялся за телефон. — Пока никаких конкретных указаний не будет.

Гусь даже похолодел. Он нутром почувствовал, что это «пока» очень легко может превратиться в «больше никогда».

«Гуманоид, сука! — в отчаянье подумал Саня. — Он и особисту мозги вывихнул тоже… Вот гадина!»

— Разрешите идти? — упавшим голосом спросил Гусь.

— Иди, — сказал Алексей Максимович, набирая номер на служебном телефоне.

* * *

На служебный телефон капитан Арбатов не отвечал. Майор Глазов набрал номер мобильного начальника санчасти. Арбатов взял трубку сразу. Алексей Максимович поинтересовался, отправлен ли в госпиталь рядовой Иванов.

— Не, не отправлен, — голос Арбатова показался майору странно заторможенным. И Алексея Максимовича ледяной ладонью коснулось нехорошее предчувствие. — Нет необходимости, — пояснил Арбатов.

— Почему не отправлен? Как это: «нет необходимости»? Каково его состояние?

— Состояние?.. — Арбатов замялся.

«Неужели… — внутренне уже начиная паниковать, подумал Алексей Максимович, — умер?»

— Состояние, — договорил капитан, — нормальное. Что удивительно. Он, понимаете ли, за ночь практически полностью оправился.

Глазов испытал огромное облегчение.

— Значит, навестить его можно?

— Да необязательно навещать, — сказал Арбатов, неопределенно хмыкнув. Алексей Максимович вдруг ясно представил, как «на том конце провода» капитан крутит головой и пожимает плечами, как делают люди, столкнувшиеся с тем, во что трудно поверить. — Необязательно навещать. Я сейчас его самого к вам пришлю.

— Он ходит?

— Бегает! — сказал Арбатов и нервно усмехнулся.

* * *

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Глазов, ответив на приветствие вошедшего в кабинет Олега. — Присаживайся…

— Благодарствую, у меня все благополучно, — проговорил Трегрей.

Он был немного бледен. И дышал неровно, будто расстояние от санчасти до кабинета особиста, которое он только что преодолел, было раз в десять больше, чем в действительности.

— Я знаю о том, что произошло вчера, — сказал Алексей Максимович.

Олег кивнул. И неожиданно сам задал вопрос:

— Что с вами, товарищ майор? Вы скверно выглядите…

— Давай без «майоров», — разрешил Глазов, — просто по имени-отчеству.

— У вас что-то стряслось, Алексей Максимович?

Глазов вздохнул.

— Ничего страшного, — уклонился он.

Ему не хотелось говорить о том, почему и куда он вчера сорвался в середине рабочего дня, где провел ночь…

— Послушай, как тебе это удалось? — перевел тему Алексей Максимович. — Я имею в виду старую спортплощадку… Рассказывают что-то уж совсем небывалое. Неужели прямо… все, подчистую? В одиночку? Меньше, чем за пятнадцать минут? Если бы не было такого количества свидетелей, я бы ни за что не поверил…

«А ведь я поверил, — тут же мелькнуло в голове Глазова, — действительно поверил… Как только услышал, так сразу и поверил. Я ведь даже не удосужился лично сходить туда и все осмотреть…»

— Я, конечно, знаю о твоей незаурядной физической подготовке, но такое… — продолжал он. — Это что-то вроде истерического выплеска энергии? Когда-то читал об этом…

— Приблизко, так, — согласился Трегрей.

— Но у меня создалось впечатление, что ты контролировал ситуацию?

— Бессомненно.

— Но в таком случае… твое состояние после того, что ты сделал…

— Я не притворствовал, — спокойно сказал Олег. — Я и вправду отдал все силы. Иначе было нельзя, Алексей Максимович. Это было необходимо. Я мог бы остановиться, но тогда все получилось бы… не по-настоящему, понимаете? И мне бы не поверили.

Глазов потер рукой лоб.

— Это — понимаю, — выговорил он. — Но все-таки, как тебе удалось? Как вообще человек способен на такое?

— Я часто задумывался над тем, почему здесь люди еще не научились использовать свои скрытые резервы, — сказал в ответ Трегрей.

Алексея Максимовича снова кольнуло это «здесь», которое Олег на этот раз явно подчеркнул интонацией.

— Должно быть, потому что в этом просто не ощущается необходимость, — продолжал Олег. — Нет здесь у людей такой цели, которую допустимо достичь, лишь вышагнув за пределы своих обыкновенных возможностей. Здесь большинству достаточно в жизни всего лишь быть сытыми.

— Не всем, — возразил Глазов.

— Не всем, — согласился Олег. — Но большинству.

— По твоим словам получается, есть место, где все не так, как у нас? — осторожно спросил майор.

— Бессомненно, — улыбнулся Трегрей. — Иначе откуда бы взяться такому, как я?

Глазов открыл было рот, чтобы задать следующий вопрос, но не успел.

— И все-таки, Алексей Максимович, — внезапно проговорил Трегрей. — Сдается мне, у вас случилось что-то очень скверное.

Глазов хотел было возразить и сразу же вернуться обратно к волнующей его теме, но… прямой взгляд Трегрея требовал прямого же ответа. И еще почувствовал майор, что это было не праздное любопытство. Олег действительно был обеспокоен его, майора, делами. И еще эта сегодняшняя неожиданная откровенность… Майора-контрразведчика Алексея Максимовича Глазова вдруг обожгла совершенно мальчишеская радость от того, что этот странный паренек наконец признал в нем… нет, пока не соратника и товарища, а хотя бы единомышленника. И еще вдруг понял Алексей Максимович, что действительно очень хочет стать тем, кого Олег Гай Трегрей мог бы назвать своим соратником. Стать тем, у кого есть впереди великая цель, достижение которой почитается святым долгом. Тем, кто безговорочно уверен в своих силах и в своей правоте. Тем, кто не ощущает каждую минуту своего существования сосущую сердце вину за то, что живет неправильно, не так как должно жить…

Олег смотрел на него выжидательно.

— Случилось, — признался Алексей Максимович. — Уж сквернее некуда.

Сказал он это, и словно опять окунулся в холодную лохань безнадеги. Опять заколыхались перед ним, сменяя друг друга, тяжелые, намокшие тоской, кадры минувших суток. Внеурочный звонок из дома: «упала по дороге в ванную»… Квартирка, пропитанная резкой вонью лекарств… «Скорая»… Укол в руку, безжизненной тряпочкой свисающую с кровати… Еще укол, в плечо — витамины… Насупленные взгляды врачей: отговаривают везти в больницу — дурной знак… Привычная, но от этого не менее отчаянная тоска ожидания в гулком больничном коридоре… Разговор с лечащим врачом…

— В общем, — закончил Глазов, — Надежде только несколько месяцев дают. Не больше полугода. Операцию уже бессмысленно делать. И раньше-то было опасно, а теперь еще и бессмысленно. Наверное, стоило попытаться, когда только диагноз узнали. Но тогда денег совсем не было. А теперь никакие деньги не помогут.

Алексей Максимович открыл ноутбук — видимо, чтобы занять чем-нибудь начавшие дрожать руки.

— А у вас там… — обронил он, уставясь набрякшими глазами на экран монитора, — не так?

— Вестимо, нет, — очень серьезно ответил Олег. — Подданный, платящий налоги, вправе рассчитывать на бесплатную медицинскую помощь любого уровня сложности. То, что здесь иначе, есть дикость. Предательство государства по отношения к его гражданам.

Взгляд майора вдруг заострился. Он увидел на экране нечто такое, что поразило его. И поразило неприятно. Он стрельнул поверх ноутбука глазами на Олега и снова спрятал взгляд в экран.

— Дурное известие? — догадался Олег.

Глазов не ответил. Трегрей помедлил еще немного. И спросил:

— Разрешите идти?

Алексей Максимович снова глянул на него и промолчал. Какая-то внутренная борьба кипела на дне его глаз.

— Разрешите идти? — повторил Олег.

— Иди, — глухо сказал майор. И прошептал почти беззвучно, одними губами: — Сволочи…

Олег поднялся.

— Постой! — вдруг воскликнул — почти крикнул Алексей Максимович. — Ты вот что… Ты… я не имею права тебе об этом говорить, но… за пределами части будь очень осторожен. Понял? Все, больше ни о чем не спрашивай.

Трегрей замер, на пару секунд погрузившись в себя, анализируя что-то мысленно.

— Странно, как бывает, — вынырнув из своих размышлений, проговорил он. — Иногда довольно напросте пройти по городской улице, чтобы заиметь недоброжелателей…

Майор едва заметно кивнул, давая понять, что Олег не ошибся в выводах. Прежде чем выйти, Трегрей произнес еще кое-что.

— Поверьте, Алексей Максимович, — сказал он. — Нет никаких причин для беспокойства. Подобные недоброжелатели — сущий пустяк по сравнению с истинным врагом.

* * *

Эта идея засияла в голове Сани Гуся внезапно и мгновенно. Как полуденное солнце в разрыве темных дождевых туч. Как же он раньше об этом не подумал-то?! Надо же, полночи крутился на скрипучей койке, изо всех сил напрягал мозг, пытаясь придумать, как же избавиться, наконец, от треклятущего Гуманоида, а тут… Всего-то и стоило припомнить, каким образом он сам когда-то сменил место службы!

«Притыриваешь дурь в каком-нибудь неприметном предметике, — улыбаясь в темноте во весь рот, радостно прикидывал Саня, — и подсовываешь предметик этому гаду Гуманоиду. Ну, в той же зажигалке можно запрятать… как тогда. Хотя Гуманоид не курит, вообще-то… Да велика беда! В авторучку можно засунуть. Или… Или в мыло закатать. В тюбик зубной пасты, наконец! А как подсунешь — так дать сигнал кому надо. Не Глазову, нет. Нефедычу! Уж он-то церемониться с Гуманоидом не станет. И главное, подсказать старшине, чтобы он обязательно прилюдно этого наркомана проклятого разоблачил! При всех, чтобы не отвертелся! Впрочем, Нефедыч об этом и сам догадается. Уж у него зуб на Гуманоида такой… клычище целый! И готово дело. Глазов, возможно, Гуманоида от следствия и отмажет — с него станется. Но от перевода в другую часть рядовой Василий Иванов не уйдет. А это важнее всего. Чтобы Гуманоид треклятущий уехал отсюда к чертовой бабушке. Или еще куда подальше…»

Дурь у Гуся была. Не так давно прикупил и заначил — на Новый год раскумариться, чтобы праздник получился настоящий, как у всех нормальных людей. И не какая-нибудь синтетическая дрянь, от которой, говорят, мозги сохнут. А самая настоящая чуйская муравушка… ну, по крайней мере, в том Гуся продавец уверял — что настоящая, чуйская. Жалко, конечно, но… Да ни хрена не жалко для такого дела!

Вот только как к Гуманоиду подобраться? Это сложновато будет…

Улыбка Сани потухла… Но только на мгновение. Хохотнув, он прищелкнул пальцами и рывком перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Чтобы неудержимо рвущимся из нутра хохотком не привлечь ничьего желания.

Да Сомик же! Как он о Сомике умудрился забыть?

Эх, и славно тогда придумалось все-таки: записать на телефон ту сортирную потеху! Никуда теперь Сомик не денется, сделает то, что ему скажут, — и посмей он только рыпнуться!

Саня Гусь еще долго лежал без сна, прыская в подушку и подергивая от восторга ногами.

* * *

Ефиму неделю назад стукнуло уже двадцать два, но он все еще жил в родительском доме, где ему были отведены две большие комнаты на третьем этаже. Отец был против, чтобы Ефим переезжал куда бы то ни было, хотя бы и с целью получения высшего образования. Отец говорил: «Хрена ли нам в этих Сорбоннах и Кембриджах? Полезешь туда — от реальной жизни оторвешься, родину понимать перестанешь. А в Москву тем более не пущу. Станешь там бабло мое профукивать, на кабриолетах рассекать и дрянь всякую нюхать — к тридцати годам от мозгов клюквенный сироп останется. Поживешь при мне, я тебя сам уму-разуму научу. Я, сына, такие университеты прошел… вспоминать страшно. А вышка от тебя не уйдет. Я сам вышку в тридцать семь закончил, а через год после того и кандидатскую степень приобрел. А ведь в свое время после седьмого класса из школы вышибли. Сказал бы кто мне тогда, что кандидатом буду, со смеху бы помер… А теперь — посмотри-ка на меня, а?»

Лет с восемнадцати был Ефим при отце, Михаиле Сигизмундовиче, кем-то вроде ординарца. В двадцать Ефим уже улаживал кое-какие отцом начатые операции. В двадцать один начал крутиться больше самостоятельно, но под отеческим присмотром, конечно, — вел дела двух принадлежащих лично ему магазинов, одного кафе и полудюжины станций ТО.

Сегодня утром Михаил Сигизмундович, отхлебнув из высокого бокала глоток темно-оранжевого апельсинового сока, прокашлялся и густо проговорил, пристально глядя на Ефима, сидевшего на противоположной стороне стола:

— Готов к труду и обороне?

Эти слова традиционно означали, что есть у отца для Ефима какое-то дело. Правда, на этот раз условная фраза произнесена была как-то уж очень значительно.

— Ага! — сказал Ефим. — А что надо?

Михаил Сигизмундович бросил на стол отсканированную и увеличенную фотографию, явно взятую из какого-то личного дела. Ефим глянул на фото: обычный паренек, лет восемнадцати-девятнадцати, коротко стрижен, черноволос…

— Узнаешь?

— Не… — покачал головой Ефим.

Михаил Сигизмундович хохотнул:

— А я узнаю! Усекаешь? Узнал все-таки! Узнал, наконец-то! Тот самый ублюдок, из-за которого я тогда на дороге… Точно тот самый! Помнишь, когда тебе еще нос сломали?

Ефим покрутил так и сяк фото. Паренька этого он совершенно точно раньше не видел.

— Солдатик-срочник, у нас служит, — счел нужным пояснить отец. — Помнишь, когда ударились мы на перекрестке, новобранцев в часть вели? Вот он там был. Это он, гадина… — Михаил Сигизмундович помрачнел, — мне в мозги залез… А вовсе не тот волосатик. Нашел я его. Через Сам Самыча нашел. Короче, товарищ полковник информацию мне предоставил и ничего больше предпринимать не пожелал. Говорит, опасается: этим солдатиком федералы очень интересуются. Оно и понятно — люди с такими способностями им нужны. Только… — Михаил Сигизмундович издал носоглоткой короткий и глухой рык, повернул голову и метко харкнул через всю кухню в раковину, — только не получат его федералы. Понимаешь? Выйдет солдатик за пределы части и сгинет. Ищи-свищи его. В самоволку подался — и дело с концом. Понимаешь?

— Ага! — сказал Ефим. — Значит, мне надо…

— Тебе надо его только ко мне доставить. Ну, поймать вначале еще, конечно. Я тебе троих парней дам, надежных, как «калаши»… Кстати, и реальные «калаши» они захватят. Не боись, парни проверенные, из моей старой гвардии, из тех, с кем я начинал. Им никакие гипнотизеры не страшны!

— А чего я боюсь! — вскинулся Ефим. — Ничего я не боюсь!

— Вот и ништяк… То есть, вот и ладно, — поправил сам себя Михаил Сигизмундович. Близилось то время, когда он планировал баллотироваться в депутаты местной Думы, поэтому будущий член парламента старательно работал над своей речью, заменяя выражения въевшегося в кровь уголовного жаргона выражениями «культурными». — Значит, вот тебе телефончик — это одного чувачка, он в нашем городском правительстве сисадмином работает на полставки и еще в той части, где солдатик служит, срок свой доматывает. Свяжись с ним, установи с его помощью, как солдатика вне пределов части выцепить. Ну, а дальше по обстановке работай. Понял?

— Ага.

— Это поручение тебе, сына, экзаменом будет. Готов ты к серьезным делам или еще нет. Да! На рожон не лезь, твоя задача — операцию организовать и парнями руководить. Сегодня и начнешь. Вот… — он кинул на стол нетолстую стопку ксерокопий. — Это личное дело солдатика, Сам Самыч для меня подсуетился. Действуй, сына! Я бы сам этого ушлепка спеленал, но сейчас времени совсем нет… Да и подуспокоился я малость. Ух, попался бы он мне раньше!..

Через полчаса Ефим, стоя перед большим зеркалом в одной из своих комнат, облачался, собираясь «на дело». Поколебавшись между черной и белой сорочками, выбрал черную. Надел черный же костюм. Повесил под пиджак нагрудную кобуру с травматическим пистолетом. Завершив ансамбль длинным черным кожаным плащом, Ефим покрутился перед зеркалом. Пару раз распахнул полу плаща, выхватывая пистолет из кобуры… Очень ему нравилось собственное отражение. Очень нравилось и то, что под его начало поставили «старую гвардию», чего раньше, кстати сказать, никогда не было. Да и на такие щекотливые дела отец его раньше не посылал…

Он прищелкнул языком в предвкушении предстоящего приключения.

* * *

Гусев подкараулил Сомика в санчасти, в узком и полутемном вестибюле.

— Здравствуй, что ли, болезный! — делано улыбаясь, негромко выговорил Саня, изготовившись прыгнуть и схватить Женю, как только тот попытается метнуться обратно в коридор.

Сомик переступил с ноги на ногу, пожал плечами и ответил коротко и странно:

— Ну?

Бежать он явно не собирался. Хотя чувствовалось, что внезапное появление недавнего мучителя заставило его напрячься.

«Не очень-то и испугался, — удивился про себя Гусь. — Ну, ничего, гадина, сейчас ты по-настоящему занервничаешь…»

— Не «нукай», не запряг! — тут же посуровел Саня. — Дельце есть. Вот, глянь-ка…

И выставил экраном от себя заранее приготовленный мобильник, на котором ловким щелчком запустил запись. Ту самую запись. Он ожидал, что Сомик тотчас дернется к нему, чтобы отнять телефон… Или начнет канючить: «Отдай, сотри…» Но Женя остался стоять, где и стоял, и не произнес ни слова. Только отвел глаза от экрана, на котором замаячило его собственное, опухшее от слез и побоев лицо. И чуть заметно дернул щекой.

— Помнишь, да? — уточнил Гусь.

— Ну? — тем же тоном, что и в первый раз, проговорил Сомик.

— Чего «ну»?! — разозлился Саня. — Храбрый, да? Посмотрим, куда твоя храбрость денется, когда я этот клипец в инет выложу… Выложить, а? Выложить?!

Женя не ответил. Он снова переступил с ноги на ногу. Потом длинно выдохнул… и вдруг напружиненная его скованность куда-то исчезла. Женя встал свободнее, заложил руки за спину и взглянул прямо в глаза Гусеву.

— Я не боюсь, — сказал он. И Сане почему-то показалось, что это высказывание предназначалось не ему. Сомик словно бы сам себе это сказал.

— Забоишься, — не сбился, впрочем, с обдуманного сценария Гусь. — Прикинь, весь мир узнает, какой ты чмырдяй и фуфел! А? Все твои друзья, знакомые с гражданки, родаки… все пацаны в части узнают. Ну и командиры, конечно… Ты ж не мужик уже будешь. Навечно запомоишься, стоит мне только пару кнопочек нажать. А? Чего молчишь?

Говоря все это, Гусь чутко следил за взглядом Сомика. И к радости своей заметил, как неотчетливой растерянностью замутились глаза Жени.

— Чего молчишь?! — повысил голос Саня. — Чего молчишь, помоешник?! Выложить клипец?

— Выложи, — неожиданно сказал Сомик, и в голосе его что-то треснуло. — Выложи, — кашлянув, повторил он. — Только учти — я не боюсь. Нечего мне бояться. А вот тебе — очень даже есть чего.

— Мне? — оторопел Гусь. — В смысле?..

— Да в каком хочешь смысле, — тут Женя даже улыбнулся. — Например, того бояться, что, если ты это видео обнародуешь, непременно начнется разбирательство по поводу издевательств старослужащих над новобранцами.

Саня Гусев фыркнул на эту очевидную глупость:

— Да как ты докажешь, что это я? На моем дураке подписи с печатью нет. Кто там разберется, чей именно хрен тебе по роже прошелся?!

— Разберутся, — сказал Сомик. — Разве это так сложно? Есть свидетель. Есть те, кто подтвердят мою версию. Есть, наконец, экспертиза…

— Какие свидетели-то? Кто там что подтверждать будет?.. От тебя же все отвернутся, от чушка! Твои дружки первые и отвернутся… Кому охота запомоиться с тобой заодно? Ну, ладно!.. Допустим, что кипеш подымется… Допустим даже, что меня вычислят. Так ты, тварь, в сто раз больше моего потеряешь! Тебя ж затопчут совсем! И Гуманоид тебе твой не поможет! Звезда рунета, блин!.. Тебе житья после этого ролика совсем не будет! Ни здесь, ни на гражданке!

«А ведь и вправду, чего доброго, неприятность мне может выйти, — стукнула вдруг Саню по темечку змеей выметнувшаяся откуда-то мысль. — И даже очень большая. Такое „сам себе режиссерство“ явно дизелем пахнет…»

Он спохватился — поняв, что по изменившемуся выражению его лица Женя Сомик без труда прочитал замешательство.

— Я ведь говорил, — сказал Сомик. — Ты боишься. А я нет. Как бы там ни вышло, я переживу. Выдержу. Потому что мне обязательно помогут. А кто станет помогать тебе?

Гусь снова фыркнул, но это вышло у него уже откровенно искусственно. А Женя вдруг подался к нему и сказал с совершенно неожиданной проникновенностью:

— Я не боюсь. На свете нет ничего, чего стоит бояться, понимаешь?

В голове у Сани все смешалось. Ситуация вдруг обернулась какой-то невероятной, недоступной его пониманию нелепицей. И это непонятность отчего-то напугала Саню Гуся. Бормотнув что-то невнятно угрожающее, он сунул телефон в карман, повернулся и выскочил за дверь. И, не оглядываясь, пошел прочь.

Более-менее опомнился он уже в казарме. Отвернувшись ото всех к стене, он быстро удалил проклятый ролик, как теперь ему явственно казалось, представляющий опасность в большей степени для него самого.

«Ладно, — успокаивая себя, мысленно проговорил он. — Все равно я тебя, Гуманоид, прижучу рано или поздно. Найдется способ…»

### Глава 4

Этой ночью выпал первый снег, неузнаваемо преобразив землю, омолодив ее, вдохнув в нее совершенно новую жизнь. Через бело светящийся плац, чуть пригнувшись, прижимая к груди большую пластиковую канистру, спешил старшина Нефедов. Он постоянно оглядывался на ходу, досадуя на то, что оставляет за собой четкие черные следы.

— Белый, белый, белый снег… — бормотал он слова навязшей в ушах песенки, — по весне растаял…

Достигнув столовой, он остановился, чутко прислушиваясь. Невдалеке постукивали с ясно различаемым скрипучим отзвуком шаги караульного наряда. Старшина проворно нырнул за угол столовой и прижался спиной к стене.

— И мелодию капель мне играет вслед… — бездумно дошептал он. Затем зажмурился и покрутил головой.

Нефедову было очень стыдно. Докатился, товарищ старшина! По своей собственной, до каждого кирпичика знакомой части крадется, будто диверсант. От личного состава хоронится! Боится, что какой-нибудь сопливый рядовой его заметит здесь с канистрой… «Кстати, а кто сегодня в карауле»? — спросил себя старшина Нефедов… И замер с разинутым ртом, поняв вдруг, что совершенно этого не помнит. Перехватив канистру одной рукой, он стукнул себя кулаком по лбу, но и это не помогло требуемым сведениям всплыть на поверхность памяти. «Ну, дела-а… — подумал старшина, — совсем я плохой стал. Хотя чего удивительного? Такое в части творится, не то что это, самого себя забудешь как зовут…»

Надо же, до чего дошло — днем, при свете уже нельзя даже булочку в карман положить! Сразу командованию сигнал идет. Главное, одни и те же стучат, Гуманоидова шайка: Сомик, Двуха… страшно подумать — Мансур Разоев! И еще несколько солдатиков. Активисты, сука… В штабе сначала смеялись, потому что не только на одного Нефедова доносили, а вообще на всех, кто хоть как-то засветится. Но потом им там не до смеха стало, штабным. Они ведь и сами не святые, а тут еще выяснилось, что не только им, а в военную прокуратуру тоже звоночки идут. А это уже серьезно. Хоть хищения и грошовые (даже и хищениями это назвать нельзя!), но случаев много. Это прокурорской проверкой пахнет. А проверка уж точно никому не нужна. Комиссию-то надо в баню свозить по древней и нерушимой традиции, шашлычок там, коньячок, все дела… Да и мало ли, может статься, отбашлять придется. Прокурорские — они твари жадные. За ту же булочку несчастную с тебя три шкуры сдерут. Короче, проверка — это ого-го какие расходы для всей части в общем и для командира ее в частности. Вот Сам Самыч и взбеленился. Собрал всех и строго-настрого… мол, на кого еще донос пойдет, того он, Сам Самыч, самолично под суд отдаст! И дружок Самыча, особист тоже озверел. К себе вызывает, грозится дело завести. Да не то что грозится, а прямо говорит: материалы есть, работа ведется…

Черт знает что творится, уму непостижимо! Откуда он свалился только, этот Гуманоид?! И почему его из части до сих пор не уберут? С дружками его вместе? По всем понятиям — давно они уже должны были испариться отсюда, сначала в госпиталь, а потом в дурку. Гуманоид же явный псих! А Сомик вообще суицидник. Да и у Разоева, кажется, в башке что-то тоже сикось-накось встало — после того, как Гуманоид ему по той башке настучал. А вот нет. Никто их никуда отправлять не собирается. Особист их прикрывает, это ж очевидно. А если они у особиста под крылом, то сам комполка сделать ничего не сможет. Но зачем эти полудурки Глазову понадобились? Вот этого старшина никак понять не мог. Да и никто из мужиков в части не понимал. Даже догадок более-менее правдоподобных не было. Хотя, один из штабных, капитан Леонтьев, когда с Нефедовым как-то раз курил после развода, выдвинул предположение: мол, верховное командование хитрый эксперимент замутило на предмет искоренения воровства в рядах вооруженных сил. Но это уж… маловероятно, из области фантастики. Даже смешно: у себя бы там, наверху, сначала искоренили… там-то масштабы другие, несоизмеримо более крупные…

И, что интересно, эффективно бороться с Гуманоидом и его шайкой, терроризирующими в/ч № 62229, ну никак не получалось. Сначала их нарядами мытарили — так, чтобы, сволочи, вообще забыли, что такое спать, чтоб жрачка в горло не лезла. Не помогло. Сомик, правда, чуть не загремел опять в санчасть, но прыти своей стукаческой не утратил. Вот это старшину и поражало. Ради чего они готовы на полном серьезе здоровьем своим рисковать? Ради каких-то дурацких принципов? Ладно… Начали гонять всю роту, истязали кроссами, маршами и прочей физподготовкой, отчетливо давая понять: за что, за кого и почему им такое; дело доходило до рвоты, до носового кровотечения, до массовых обмороков, но… все впустую. Гуманоид тянул, Мансур, конечно, тянул, Двуха тянул. Даже сопляк Сомик — из последних сил, но тянул. И никто из них сдаваться не собирался. А все прочие… С Гуманоидом и его прихвостнями срочники связываться боялись. Бухтели на них солдатики, конечно, но осторожненько и с оглядкой. Тогда Нефедов придумал такую штуку: Гуманоида и компанию усадил посреди плаца на специально вынесенные стульчики, стол им поставил, на столе — компотик, конфетки горками… Хотел старшина еще к получившемуся натюрморту самовар добавить, либо пивка с десяток бутылок, но самовара не нашел, а с пивом заморачиваться поопасился. И вокруг этих гадов всю остальную роту гонял по плацу часа четыре, не меньше: то бегом, то в полуприсяди, то по-пластунски… Отжиматься заставлял, приседать… в общем, поизмывался на славу, аж сам устал и горло сорвал. Думал, после такого представления Гуманоида в казарме точно придушат. Да где там! Ночь прошла спокойненько. И тогда-то Нефедов, а вместе с ним другие офицеры, окончательно сообразили: Гуманоид со товарищи настолько тверды в своей позиции, что все прочие солдатики не просто запуганы ими, они испытывают какой-то благоговейный священный ужас перед их железобетонной убежденностью в собственной правоте и необходимости стоять на своем — если придется, даже ценой жизни. Это вроде можно было понять, но как понять, почему ради какой-то не имеющей к ним прямого отношения малости Гуманоид и его соратники готовы этой своей жизнью пожертвовать? А тут еще, что Нефедова в очередной раз до крайности изумило, к шайке Гуманоида пристали еще несколько солдат, среди которых вдруг оказались младшие сержанты Бурыба и Кинжагалиев. А вчера старшина видел, как Гуманоид в свободное время со всей немалой уже компанией начал заниматься своей йогой-шмогой… или как там она называется…

— Белый, белый, белый свет… — пробурчал себе под нос старшина, украдкой выглядывая из-за угла, — камера пустая… Тьфу ты, привязалась окаянная мелодия…

По плацу брели, положа руки в рукавицах на висящие на груди автоматы, Киса и Дрон. Курили, меланхолично беседовали о чем-то между собой. Старшина Нефедов облегченно выдохнул. Ну, этих-то можно не опасаться. Эти свои парни, нормальные ребята, не сдадут. Но все-таки высовываться из-за угла почему-то не стал, решил перестраховаться — подождал, пока солдаты пройдут мимо…

И стоя под стеной, тиская в руках канистру, воровато дыша в сторону, чтобы не выдать себя паром изо рта, старшина вдруг будто увидел себя со стороны. И внезапно испытал чувство странной и мгновенной брезгливости, подобное тому, какое испытывает человек, случайно наступив босой ногой на большого отвратительного жука.

Нефедов поморщился, неслышно сплюнул на снег и снова помотал головой, прогоняя неприятное ощущение.

Через пару минут он продолжил прерванный появлением караульных путь.

* * *

— Приехал, — констатировал Ефим, увидев, как из старенькой иномарки осторожно и неуверенно выходит невысокий молодой человек в тесном сером полупальто, под воротником которого пунцовел аккуратно повязанный длинный шарф. — Сидите в машине! — строго приказал он. — Помните, как уговаривались? Выходить только тогда, когда я подам условный знак — вот такой… — и Ефим закинул руку к затылку, вроде бы для того, чтобы почесаться — но вместо этого побарабанил пальцами по голове.

Он выбрался из автомобиля и, не потрудившись закрыть за собой дверцу, пошел к иномарке — прямой, с высоко поднятой головой, держа руки в карманах расстегнутого плаща. На ходу он энергично дергал плечами, словно помогая длинным полам плаща развеваться еще эффектнее. Трое мужчин, оставшихся в автомобиле, немолодых, крутолобых, коротко стриженных, очень похожих друг на друга, переглянулись.

— Во фраер! — проговорил тот, кто сидел за рулем. — Ну и фраер!

— Молодой, — равнодушно отозвался один из тех, кто помещался на заднем сиденье, — понты распирают. Пройдет.

Третий с легким лязганьем поправил лежащий на коленях автомат Калашникова и хмыкнул:

— Не, Мишаня в его годы другим был. На дешевые понты не разменивался. Верно говорят, природа на детях отдыхает…

— Не гони, Зяма, на мальчугана, — сказал ему водитель. — Тогда время другое было. И люди другие. А теперь и такие, как Ефимка, подойдут, чтоб делами ворочать…

Место встречи Ефим назначил на повороте загородной трассы, неподалеку от железнодорожного моста через глубокий овраг. «Все открыто, как на ладони, — внушительно вещал он своим подопечным еще несколько часов назад, — если наш друг не один подъедет, сразу заметно будет…» В ответ на замечание Зямы о том, что «наш друг» вряд ли представляет такую опасность, что нужно страховаться на случай какой-либо неожиданности, Ефим смерил его суровым «начальственным» взглядом и велел не рассуждать.

Сейчас Ефим еще раз убедился в том, что место он выбрал верно — умозаключение это базировалось теперь на следующем: стелющийся понизу ветер непринужденно, но весьма картинно распахивал его плащ, открывая на обозрение молодому человеку кобуру пистолета, укрепленную под мышкой Ефима.

— Старший лейтенант Бородин? — осведомился Ефим.

— Ага, — несколько растерянно кивнул молодой человек. — Это я.

Ефим недоверчиво прищурился.

— Точно ты? — спросил он. — Чего-то ты это… не похож на офицера.

Его визави бледно улыбнулся, пожимая плечами.

— Могу это… паспорт показать, — предложил он.

— На полставки в правительстве сисадмином сидишь, так?

— Так… точно. То есть — да.

— Знаешь, кто я?

— Знаю, да. Вы ж по телефону представились, когда со мной о встрече договаривались. Вы сын Михаила Сигизмундовича…

Ефим прицелился в него указательным пальцем, и старлей Бородуля послушно заткнулся.

— Обойдемся без фамилий, — веско проговорил Ефим. — Так вот, мне позарез нужен срочник один, рядовой, который у вас в части служит, и ты поможешь мне его заполучить. По-тихому, понимаешь? Потолковать с ним надо…

— Да я… — замялся Бородуля, — некоторым образом… сейчас на больничном. Я на службе-то давно уж не появлялся и не знаю, когда появлюсь. А… что за солдат вас интересует?

— Василий Морисович Иванов, — старательно выговорил Ефим.

Бородуля вздрогнул. В круглых глазах его отразилось отчетливое: «Я так и знал!»

* * *

Переговоры продолжались недолго. Вернувшись к своему автомобилю, Ефим облокотился о капот, достал из нагрудного кармана чудовищных размеров сигару, с третьей попытки откусил кончик, потом принялся неумело прикуривать… В тот момент, когда ему это наконец удалось, Бородуля на своем «японце» преклонных годов успел уже скрыться.

— Ну что? — выглянул в окошко Зяма.

— Все путем, — не оглядываясь на него, сказал Ефим. — Клиент понервничал-понервничал, но информацию выдал.

— А чего нам информация? — криво усмехнулся Зяма. — Нам солдатик нужен. Да какого хрена канителиться-то вообще? Подъехать к КПП, да и вызвать его. Как высунется: за химок и в багажник. Всего делов.

Ефим медленно повернулся к нему.

— Операцию разрабатываю я, — проговорил он. — И руковожу ею тоже я. Все ясно?

— Операцию… — хмыкнув, негромко повторил Зяма, но спорить дальше не стал.

— Короче так, парни, — держа сигару на отлете, Ефим щелчком пальца стряхнул с ее кончика пепел. — Этот старлей сейчас на службу забил, в часть носа не кажет. И вообще, насколько я понял, с военной карьерой завязать решил. Но дал мне телефончик одного четкого типчика, который все может устроить в лучшем виде.

Ефим вытащил из кармана мобильник и прочитал на дисплее только что забитое в память телефона имя:

— Гусев Александр.

* * *

Старший лейтенант Бородин припарковал автомобиль у низкого, похожего на барак двухэтажного дома, где квартировался. Взбежал по деревянной лестнице, будто за ним кто-то гнался, открыл ключами дверь в свою однокомнатную клетушку, шмыгнул внутрь и поспешно заперся.

И тут только перевел дыхание.

«Вовремя я заболел, — сказал он самому себе, освобождаясь в тесной прихожей от верхней одежды. — Ишь ты, какие страсти кипят! Надо будет подольше поболеть, пока все не утихнет. А потом отпуск взять. А потом… еще чего-нибудь придумаю. А там, глядишь, и срок контракта выйдет…»

Бородину очень не хотелось возвращаться в расположение части.

Он прошел на кухню, увидел в раковине кусок мяса, который оставил размораживаться с утра, вспомнил, что собирался варить щи. Поставив кастрюлю с мясом на огонь, Бородуля уселся перед мусорным ведром чистить картошку. Мерный мокрый шелест ползущей в ведро ленты картофельный шелухи подействовал на старлея успокаивающе. Никогда не имевшему жены Бородину нравилось готовить. Этот неторопливый процесс, в результате которого разномастные и поодиночке непривлекательные продукты превращаются в цельное произведение, неизменно умиротворял его.

«Чего-то ты не похож на офицера…» — вспомнил он презрительное замечание этого сопляка, отпрыска всесильного Михаила Сигизмундовича.

Бородуля и раньше сколько раз замечал: при каждом знакомстве люди, узнавая, что он служит в вооруженных силах, удивлялись и переспрашивали (если он был не в форме, конечно). Да и сам он никак не ощущал свою принадлежность к громадной и мощной армейской структуре, не идентифицировал себя с ней. Более того, Бородуля род своих занятий терпеть не мог. Получая распоряжение или приказ, сразу непроизвольно прикидывал, как выполнить требуемое поскорее и без лишних усилий, а может быть, и вообще не выполнять. Если предоставлялась возможность поиметь какую-либо выгоду, он с радостью за эту возможность хватался, полагая, что это вполне справедливая компенсация за неизмеримую скуку казарменной жизни. Внутренне он отдавал себе отчет в том, что не является военнослужащим, защитником Отечества, воином, офицером на самом деле. А попросту притворяется, подчиняясь обстоятельствам, играет по обозначенным правилам. В самом начале службы он даже комплексовал по этому поводу. Но очень быстро сообразил, что не один такой. Почти все из его окружения, за редким исключением, точно так же притворяются и играют, не вкладывая в то, что делают, силы души. Позже он пришел к мысли, что такое положение дел свойственно далеко не только армии. Так везде, во всех сферах. Людям, по большому счету, все равно, чем заниматься, лишь бы эти занятия были удобны и выгодны для них. А за этим стремлением к удобству и выгоде пропадает понимание того, зачем и почему они работают или служат. Так и получается, что во всякой профессии людей случайных, незаинтересованных подавляющее большинство…

Бородуля залил миску с очищенной картошкой водой, поставил на плиту сковородку, взялся за лук.

«Так вот он чем всех раздражает, этот Гуманоид! — вдруг подумал он. — Гнет к тому, чтобы всякий на своей должности жилы рвал, жил тем делом, которым занимается — вроде того… Ну или, по крайней мере, более-менее точно выполнял, что от него требуется, а не создавал иллюзию деятельности. Не-ет, такого не будет, уважаемый Василий Морисович. Дураков нет, повывелись. Одни умные остались…»

Старлей ссыпал нашинкованный лук в скворчащее масло, добавил туда же потертую на крупной терке морковь.

Еще одна неожиданная мысль посетила его, когда он снимал пену с бульона.

«А все-таки, в этом кое-что есть, — подумал он. — Одно дело прыгать всю жизнь из профессии в профессию или все усилия свои направить исключительно на то, чтобы взобраться повыше по карьерной лестнице. Другое дело — жить в своем труде так, чтобы все-таки оставить после себя какой-нибудь след… Хотя бы в доброй памяти окружающих…»

* * *

Встреча — последняя, окончательная, решающая — была назначена субботним утром в кабинете Самородова…

Полковник Семен Семенович Самородов поначалу подумал, что ослышался. Он выпрямился в кресле, пристально посмотрел на майора Глазова, стоявшего по ту сторону полковничьего рабочего стола, поморгал глазами…

— Что ты сказал? — все еще не веря, спросил Самородов.

— Я, товарищ полковник, эти бумаги подписывать не буду, — проговорил Алексей Максимович.

Майор смотрел на Самородова исподлобья, руки его были сцеплены костистым замком на уровне живота.

Семен Семенович несколько раз открыл и закрыл рот. Потом очень тихо осведомился:

— Почему?

— Это противоречит моей совести и моему служебному долгу, — ответил Глазов.

— Что?! — ахнул полковник.

Алексей Максимович повторил.

Самородов несколько минут молчал. Он был ошарашен. Он не знал, что ему делать сейчас. Смеяться? Гневаться? Уговаривать? Что такое происходит с этим майором? Он… с ума, что ли, сошел? Полковник так и спросил:

— Ты с ума сошел, Алексей Максимыч?

Глазов отрицательно качнул головой.

— Да в чем дело-то?! — прорвало, наконец, Самородова. — Ты… комедию ломаешь передо мной? Цену набиваешь? — при последнем предположении голос его окреп надеждой.

— Ни в коем случае, — сказал Глазов. — Я не буду ничего подписывать. Я не буду участвовать в вашем предприятии, поскольку оно есть преступление. Всё.

— Но я не понимаю! — выкрикнул полковник. — Я не по-ни-ма-ю! Слушай, а может… тут пацан замешан, с которым ты все вошкаешься? Гипнотизер этот?

— О наших с вами делах я рядовому Иванову, конечно, ничего не говорил, он тут совершенно ни при чем. Мое решение — это мое решение, — ответил на это Алексей Максимович и взглянул на полковника прямо. — Чем оно продиктовано, я вам уже сообщил. Я не пытаюсь ввести вас в заблуждение и, уж тем более, не набиваю себе цену. Все, товарищ полковник, я выхожу из игры. И это окончательно.

«А ведь не врет… — внутренне холодея, подумал Семен Семенович. — Ведь действительно не врет… гадина…»

— Но почему?! — заорал он так, что на его столе тоненько звякнул графин с водой. — Я не понимаю! При чем тут совесть? Какой, к дьяволу, долг? Тебе, дураку, шанс выпал, какой редко кому выпадает, — хоть оставшуюся половину жизни прожить по-человечески! И ведь делать-то ничего не надо, только бумажки подписать вот эти! Вот эти! Вот эти!! — полковник заколотил ладонью по невысокой стопке бумаг, которую еще несколько минут назад намеревался подвинуть Глазову с заранее приготовленной шутливой фразой: «Извольте подмахнуть-с!»

Бумаги разлетелись по столу.

— О себе не думаешь, — судорожно собирая их в стопку, продолжал выкрикивать Самородов, — о семье подумай! О жене подумай! Ей ведь сейчас деньги нужны, как никогда!

— Нет, — Алексей Максимович отвел глаза, посмотрел в окно. — Больше не нужны. А раз ей не нужны, то мне и подавно.

Полковник опешил:

— Она что?..

— Нет. Нет еще…

Самородов сглотнул и тотчас перекинулся на другую мысль:

— А дочь? У тебя дочь на выданье! У нее скоро своя семья! Как ты молодых-то поднимать будешь?..

— А это, товарищ полковник, не ваше дело…

Семен Семенович вдруг вскочил. Кресло его отъехало к стене, ударилось о нее спинкой. Полковник выбежал из-за стола. Глазов отшагнул в сторону, приподняв руки — ему показалось, что Самородов сейчас набросится на него. Но полковник только пробежал туда-сюда по кабинету, остановился, замычав что-то нечленораздельное, схватил себя за виски, словно собирался драть волосы, и несколько раз притопнул ногой.

«Надо же, — с отстраненным каким-то удивлением подумал Глазов, — как будто родным людям его опасность грозит. А ведь всего лишь деньги…»

— Ты ведь все перечеркиваешь! — завопил Самородов, подскакивая к Алексею Максимовичу. — Все перечеркиваешь! И в первую очередь, себе все перечеркиваешь! Кстати, насчет совести и долга… Ты чем долги отдавать собираешься, а? — рявкнул он майору в лицо. — Отвертеться думаешь? Как в этом плане насчет совести, а? Ты расписки мне писал, помнишь? Так что отвертеться не получится, так и знай! Ты ж по миру пойдешь!

— Дом продам и рассчитаюсь, — сказал Глазов. Видимо, он уже продумал ответ на этот вопрос.

— Ты ж вроде как переехал туда, правильно? На ведомственную квартирку вернешься?!

— На казенную пойду, — спокойно поправил Алексей Максимович.

До Самородова не сразу дошел смысл сказанного. По инерции он прокричал еще что-то об интеллектуальных способностях некоторых контрразведчиков, о растоптанном чувстве локтя… И замер, открыв рот, в котором застрял очередной вопль.

— На казенную? — очень тихо переспросил полковник. — Ты… ты с повинной, что ли, собрался идти?..

— Так точно, — помедлив, проговорил Алексей Максимович.

Самородов положил руку на грудь и задвигал нижней челюстью, словно ему было трудно дышать. Спотыкаясь, он вернулся за стол, но в кресло садиться не стал. Оперся одной рукой о стол (вторую он так и держал на груди) и заговорил придушенно, растягивая слова и то и дело дергая головой:

— Ты… ты на самом деле больной… Тебе-то какая выгода со всего этого… что с повинной пойдешь?..

Глазов не отвечал. Он уже сказал Самородову все, что собирался сказать, и вступать в какие бы то ни было пререкания явно не собирался. Теперь, когда предназначавшаяся полковнику информация была донесена до адресата, с лица Алексея Максимовича спало напряжение. Он наблюдал за Семеном Семеновичем почти что спокойно… даже с некоторым любопытством — что тот еще выкинет.

— Ты ведь взрослый человек, ты ведь знаешь, как у нас в стране все устроено… — продолжал нашептывать Самородов. — Да как бы ситуация ни повернулась, ты в любом случае огребешь больше всех, а мы с Сигизмундовичем соскочим… Понимаешь это? Понимаешь или нет?

Глазов молчал. Смотрел.

— Пошел вон отсюда! — сорвавшись на визг, взмахнул руками Самородов. — Пошел вон из моего кабинета, мразь!..

Когда особист вышел, полковник подался назад и упал в кресло. Посидел там немного, тяжело дыша, невидяще глядя прямо перед собой, потом встрепенулся и рывком извлек из-за пазухи записную книжку. Размашисто полистал ее, остановился на странице, где сверху стояла фамилия Алексея Максимовича, шевеля губами, прочитал сумму, поставленную в графе «Итого»… И воюще застонал.

Швырнув книжку на середину кабинета, полковник схватил мобильник.

— Михаил Сигизмундович, — выпалил он, как только абонент ответил на вызов, — у нас проблемы. У нас большие проблемы, Михаил Сигизмундович!

* * *

От Самородова Глазов сразу же направился к своей машине, щурясь на свет холодного утреннего солнца. Усевшись за руль, Алексей Максимович чуть усмехнулся, и усмешка эта вышла у него нервическая, кривая.

Вот и все. Правильно ли он поступил? Конечно, правильно, а как же. Только вот…

«Как бы ситуация ни повернулась, ты в любом случае огребешь больше всех, а мы с Сигизмундовичем соскочим, — еще звучали в ушах Алексея Максимовича слова Самородова. — Понимаешь это?..»

Он понимал. Понимал, и ему было больно от этого понимания.

Глазов не лгал полковнику. Хотя с Трегреем майор теперь общался довольно часто, почти каждый день, он и впрямь никогда не говорил с ним о своих потаенных отношениях с Сам Самычем, следовательно, не обсуждал с Олегом возможные выходы из этого жалкого и стыдного положения, в которое угодил по глупости и слабости. Алексей Максимович чувствовал, что разобраться со всем этим должен именно сам. Принять решение должен именно сам.

Но сейчас майору Глазову просто необходима была поддержка. Вся накопленная за последние дни уверенность в правильности совершаемого словно только что выплеснулась из него. И нужно было заново заполнить начинавшую уже тоскливо подсасывать душу пустоту внутри.

Алексей Максимович закурил, завел двигатель.

— Ничего, — сказал он себе. — Все будет нормально. Все будет… правильно.

Он подъехал к КПП, у которого толпилась группка срочников с увольнительными листами в руках. В этой группе был и Олег. Увидев автомобиль Глазова, Трегрей сдержанно улыбнулся майору. Тот, укрытый поднятыми стеклами, чуть кивнул.

Майор выехал за ворота части. После этого короткого обмена знаками ему стало полегче.

* * *

— Я лучше с тобой поеду, да? — предложил Мансур.

— В этом нет нужды, — сказал Олег. — К тому же, ты вовремя не озаботился обратиться за увольнительной.

— Нужна она мне!.. — хмыкнул Разоев. — Я и без нее обойдусь. Кто мне чего скажет-то?

— В натуре, не мешало бы тебя проводить, — высказался и Двуха. — Черт его знает, что-то неспокойно мне. Слухи такие ходят… — он неопределенно покрутил руками, — нехорошие. Вроде как заказали тебя.

— Глупости, — пожал плечами Олег.

— Не глупости никакие, — буркнул Женя Сомик.

— Почему же глупости?.. — негромко произнес Командор. — Вполне обычная практика, амигос. Уж я-то знаю. Вот, помнится, у нас в Разинске… — толкнул он в бок Двуху, но тот предупреждающе выставил в его сторону ладонь — мол, погоди пока, потом расскажешь, не до тебя сейчас. И рядовой Александр Вениаминович Каверин послушно замолчал, не выказав ни малейшего недовольства столь бесцеремонным обращением.

— Ладно, — проговорил Олег. — Мне пора. В мое отсутствие занятие проводит Игорь, как и договаривались.

Двуха согласно кивнул.

— Я тоже могу провести, да? — ревниво сказал Разоев. — Почему он-то? Я сильнее, правильно, нет? Ты сам говорил, Гуманоид, что я на первую ступень Столпа скорее других взойду!

— А это без разницы, кто сильнее, — важно пояснил очень довольный Двуха. — Тут главное, у кого преподавательская жилка есть!

* * *

На КПП скучающий дежурный поинтересовался у Олега:

— Куда направляемся-то?

— Намерен ответить на приглашение, — ответил Трегрей. — Нанести визит соратнику.

— Товарищу, что ли? — не понял дежурный.

— Соратнику.

— A-а… Понятно, — приправил дежурный свой ответ сарказмом, — усе понятно…

До города парни шли по трассе все вместе. Изредка проезжающие автомобили они останавливать даже не пытались — у солдата каждый рубль на счету, а бесплатно кто ж повезет, да еще целую толпу… Достигнув окраины города, группка начала таять. Кто-то остановился у киоска с вывеской «Разливное пиво», кто-то побежал в сторону сетевого супермаркета, кто-то направился на остановку маршрутки. Несколько человек свернули к автобусной остановке. Олег, попрощавшись с ними, продолжил шагать вдоль по тротуару в одиночестве.

Скоро он вышел на центральную улицу города Пантыков, носящую название, естественно, проспект Ленина. Там, в условленном месте его ждал майор Алексей Максимович Глазов на своей «четырнадцатой».

— Извини, что прогуляться тебе пришлось, — сказал майор, когда Трегрей сел в автомобиль. — Но, сам понимаешь: не вполне удобно, когда офицер и срочник встречаются в неслужебное время.

— Ни для кого в части не секрет, что мы общаемся часто и подолгу, — ответил Олег, внимательно поглядев на Глазова. — Поэтому, сдается мне, дело не только в соблюдении приличий и норм субординации. У вас ко мне что-то серьезное, Алексей Максимович, верно?

— Верно, — помолчав, подтвердил майор и повернул ключ в замке зажигания.

Он как-то сразу помрачнел, лицо его нахмурилось и потемнело, отчего седая голова показалась еще белее. На некоторое время он полностью ушел в свои мысли, управляя машиной бездумно, автоматически. И вопроса Олега:

— Буду ли я иметь честь встретить сегодня Светлану Алексеевну? — не услышал.

Олег повторил вопрос.

— А?.. — откликнулся майор. — Нет… Светлана сегодня у матери ночует. В больнице.

Трегрей разочарованно выдохнул. Но Алексей Максимович этого не заметил, не до того ему было.

* * *

— Пивка холодненького, — распорядился Гусь, с удовольствием вытягивая под столиком ноги. — Закусить чего-нибудь… Креветки есть? Нет… Чипсов давай тогда, роднуля. Тэ-экс… Меню давайте. А меню у вас где?

— Вона, — сказала «роднуля», неопределенного возраста громоздкая бабища, похожая на тумбу для афиш, ткнув большим пальцем куда-то себе за спину.

Гусь вытянул шею и прищурился. На стене за стойкой белел листок бумаги, исписанный черным маркером.

— Со… солянка мясная сборная, — прочитал Саня, — борщ… так, так… Значит, давай-ка мне, роднуля, порцию солянки. Шашлыка две порции. Салатик вон тот, который снизу… И нарезочку. Ну и, конечно, — он подмигнул официантке, — двести граммов под обед.

«Роднуля», приняв заказ, почему-то не уходила.

— В чем дело? — с достоинством осведомился Гусь.

— Расплачиваться сейчас будете или потом?

— Потом, — снова подмигнув, сказал Саня, — да не боись, не сбегу. И бабло у меня есть, рассчитаюсь по высшему разряду.

И похлопал себя по карману, к слову сказать, совершенно пустому.

Когда «роднуля» удалилась, Гусь извлек телефон.

— Ефим Михайлович, это я, — заговорил он уже не игриво-снисходительным тоном, а почтительно и негромко. — Я все выяснил, что вы просили. Ага, ага… Я сейчас в городе. Могу сейчас встретиться с вами… на предмет выплаты гонорара. Если вам удобно, конечно. Кафе «Ласточкино гнездо», знаете? Подвальчик такой… Жду вас…

Через полчаса (Саня уже успел выпить пива и доедал солянку) к нему за столик присел коротко стриженный мужик в кожаной куртке.

— Ты, что ли, Гусев? — исподлобья оглядывая оробевшего Гуся, коротко вопросил мужик.

— Я, да. А… Ефим Михайлович?.. — хрипловатый низкий голос мужика ничем не походил на юношеский тенорок того, с кем Саня говорил по телефону.

— Будет тебе Ефим Михайлович, — усмехнулся мужик.

Тем временем «роднуля» принесла графинчик водки и шашлык. Мужик кинул Сане:

— Базарь, — а сам налил себе стопку, выпил, крякнул и со скрипом стащил зубами с шампура кусок мяса. И тут же, не прожевав, налил себе еще.

— Гуманоид в город подался, — заторопился Гусь, — у него увал до вечера. Куда конкретно пошел, я знаю — в гости к особисту нашему. И адрес особиста у меня есть. Дружок в штабе программистом сидит, к личным делам доступ имеет. Я вот… на бумажке адрес записал. Подстережете гада вечерком, как он от особиста выходить будет, — и… Вечера сейчас темные…

Мужик косо и невнимательно посмотрел на смятую четвертушку бумажного листа, опрокинул в себя стопку, закусил мясом. Саня тоже потянулся было к графинчику, но мужик, с шумом отодвинув стул, поднялся.

— Бери свою записульку и пошли, — сказал он.

— Куда… пошли? — расширил глаза Гусь.

— За мной.

— Мы так не договаривались! — засуетился Саня. — Я вам сведения, а вы мне бабло — вот как договаривались.

— Закройся, — посоветовал мужик.

Гусь совету не последовал. Втянув голову в плечи, он забормотал, озираясь, словно ища в пустом и полутемном помещении кафе какого-нибудь заступника:

— Я с Ефимом Михайловичем договаривался, а не с вами… Я вас вообще не знаю… Куда ж я пойду? Мне расплатиться надо, а у меня бабок нет. Мне бабла за информацию обещали!

— Рит! — повысил голос мужик. — Мы должны сколько-нибудь?

— Привет, Зяма! — «роднуля» за стойкой расплылась в широченной золотозубой улыбке. — Ну, какие между нами счеты могут быть, о чем ты?

— Понял? — мужик протянул руку через стол, положив тяжелую пятерню Гусю на плечо, вследствие чего Саня слегка присел. — Бери, сказал, записульку свою — и пошли. А еще канителиться станешь, я тебя за ухо отсюда вытащу. С нами поедешь. Кто ты такой, чтоб тебе доверять, а? Шагай вперед!

* * *

Когда Самородов закончил говорить, в динамике его мобильного телефона надолго установилась чуть потрескивающая тишина. Михаил Сигизмундович молчал. Семен Семенович, томясь, выждал несколько минут и, начав уже опасаться, что прервалась связь, негромко позвал:

— Михаил Сигизмундович…

— Сука ты, полковник… — глухо отозвался динамик.

Во второй раз за сегодняшний день Сам Самыч временно утратил дар речи.

— Подбросил ты мне подарочек, полковник, — продолжал его собеседник. — Вот удружил… Как же ты в этом своем контрразведчике ошибся-то, а? Удружил так удружил… И главное, не вовремя это, ох как не вовремя — баллотироваться ведь я собрался. А тут такое… Говоришь, сдаваться пойдет? И не ментам, а своим… Если пойдет, замять такое уже вряд ли замнешь. Репутация рухнет к чертям собачьим… Сразу он мне не понравился, твой особист…

Михаил Сигизмундович говорил медленно, растягивая слова и делая между фразами длинные паузы. Видимо, одновременно лихорадочно размышлял, что же ему предпринять. Поняв это, Самородов тут же сообщил:

— Все расходы я вам возмещу, можете не сомневаться!

— Да нужны мне твои возмещения! Не в бабках дело! В репутации дело, понимаешь? Так… значит, переубедить этого твоего… не получится?

— Не знаю… Может быть… Вряд ли. Он упертый тип — уж если решил, так решил. Я сам в шоке, Михаил Сигизмундович! Совесть, видите ли, у него проснулась!

— Совесть, говоришь? — голос собеседника Семена Семеновича зазвучал живее. Кажется, он уже принял какое-то решение. — Значит, надо разобраться с его совестью. Ну и с ним самим заодно. И чем быстрее, тем лучше… Да, чем быстрее, тем лучше! Ты сказал, в новый дом эта гнида переехала? Коттеджный поселок Жемчужный? Знаю такой. Там же никто не живет еще, правильно? То есть, по ночам там пусто и тихо. И уличное освещение еще не провели…

Михаил Сигизмундович снова замолчал. Полковник Самородов несколько секунд почтительно ждал, а потом вдруг неожиданно для самого себя охнул, едва не выронив мобильник. Он понял, к чему клонит его собеседник.

— Михаил Сигизмундович! — зашептал Сам Самыч в трубку. — Мих… Вы это… Не надо, Михаил Сигизмундович! Он же не кто-нибудь там, он же… сами знаете…

— Оборвись, полковник! — бодро и деловито откликнулась трубка. — Было время, и не таких обламывали. Грамотно все сделать — и никто не подкопается.

— Михаил…

— Оборвись, говорю! И слушай меня внимательно, полковник! Эту симку, с которой сейчас звонишь, немедленно уничтожь. Документы, которые мы готовили, — тоже. И свали куда-нибудь на пару дней. Я тебя потом сам найду… Когда все закончу с этим твоим совестливым. И не вздумай сам спрятаться! Найду. Найду и спрошу еще строже. Понял меня?

— Понял… — пролепетал Самородов.

И тут же в ухо ему закапали тоненькие писклявые короткие гудки.

* * *

Хищно приземистый черный внедорожник был неприметно припаркован во дворе пятиэтажки, в которой располагалась ведомственная квартира майора Глазова.

Саня Гусев, зажатый на заднем сиденье с двух сторон хмурыми неразговорчивыми мужчинами, уже второй час мучался тоской неопределенности и страха. Сначала он лишь осмеливался делать робкие предположения относительно того, что на предоставлении информации его миссия и заканчивается и что его, возможно, давно уже пора отпустить по причине совершенной непригодности для дальнейших этапов операции… Затем попытался разжалобить лично Ефима душераздирающим сообщением, что, мол, солдат-срочников, которые не являются из увольнения в срок, обязательно ждет суд и длительное заключение в дисциплинарном батальоне. И даже попробовал прослезиться.

Ефим на стенания Гуся не реагировал никак. Приоткрыв окно со своей стороны, он пыхтел сигарой, глубокомысленно молчал, хмурился, поджимал губы, мужественно поигрывал желваками и презрительно усмехался своему отражению в зеркале заднего вида — словом вел себя так, как, по его мнению, и должен себя вести настоящий крутой мужик, собаку съевший на засадах и разборках.

Когда Саня Гусев снова завел свою песню:

— Ребята, может, я все-таки пойду, а?.. — сидевший рядом с ним Зяма больно пихнул его локтем в ребра и рявкнул:

— Еще одно слово от тебя не по делу — переместишься в багажник! Сиди молча!

Ефим выпустил струю сизого дыма и чуть повернул голову к Зяме:

— Кто куда и когда переместится — тут решаю я.

— Слушаюсь, командир, — отозвался Зяма. — Как скажешь, командир…

Ефим нахмурился. Такой ответ ему явно не понравился.

— Пусть идет солдатик, — сказал он. — Надоело нытье его слушать. Выпусти его, Зяма. Да, и бабки ему отдай.

Гусь радостно встрепенулся. Но Зяма даже не пошевелился.

— Выпустить? — проговорил он. — Бабки отдать? Это можно, командир. Только сам потом будешь перед батей отчитываться, как ты все дело просрал.

— Не понял?..

— А чего тут не понять? Сдается мне, фраерок этот порожняк нам прогнал. Ни черта он не знает, где тот пацан, который нам нужен, находится.

— Гуманоид у майора дома! — испуганно заголосил Гусь. — Это точная информация!

— Брехня! — безапелляционно отрезал Зяма. — Доказать? Сейчас докажу. Во-первых, с каких пор рядовые в гости к офицерам стали захаживать? Во-вторых, фраерок говорил, что майор ездит на «четырнадцатой», а никакой «четырнадцатой» я во дворе не вижу. А в-третьих… сколько уже сидим, на окна глазеем, и ни разу ни одна занавеска не пошевелилась, ни разу никто в комнатах не промелькнул. Нет там никого, пустая квартира.

— Там они оба, верняк! — слабеющим голосом проговорил Гусь. — Мамой клянусь, больше Гуманоиду некуда податься…

— Заткнись! — прикрикнул Ефим на него. — Зяма, а чего ты раньше молчал?

— Ну, так ведь ты же командир, ты же лучше знаешь, как поступать.

— Так ты врешь мне, сволочь?! — рывком развернулся Ефим к Сане.

— Нет… — прикрыв лицо локтем, пискнул тот.

— Если хочешь реально рулить, — наставительно сказал Зяма, — приучайся никому не верить на слово. А все проверять самому.

— Все! — распорядился Ефим. — Сворачиваемся, едем отсюда. А с тобой, гад, будет отдельный разговор…

— Да куда ты собрался, командир?.. — лениво выговорил Зяма. — Я ж тебе сказал: приучайся все проверять сам. Я тебе только версию высказал, а ты опять все на веру принял… Эх, Мишаня, не такой был в твои годы…

Тут у него зазвонил телефон.

— А вот и Мишаня, легок на помине, — глянув на дисплей, констатировал Зяма.

Телефонный разговор оказался коротким. Выслушав Михаила Сигизмундовича, Зяма проронил только несколько слов:

— Понял. Еду. АКМ брать? Не надо? Ладно… А Сверчка возьму с собой? Ага, лады…

Спрятав телефон, он с видимым облегчением улыбнулся.

— Ну, вот, наконец-то настоящее дело, а не всякая туфта… солдатика-срочника ловить. Будь здоров, командир, мне отъехать надо. Пацаны, счастливо! Сверчок, за мной!

Водитель с хрустом потянулся, шутливо отдал честь растерянно распахнувшему рот Ефиму и первым выскочил из автомобиля.

### Глава 5

В тех ангарах техники — миллионов на десять, — крутя в руках пустую чайную чашку, рассказывал Алексей Максимович. — Как уж Самородов умудрился такое количество от Минобороны заполучить, мне неведомо. Но факт есть факт — заполучил. И дело осталось за малым: провести технику по документам как негодную к эксплуатации и списать. Ну, а потом продать, конечно. Только вот закавыка: по последним распоряжениям подобные процедуры должны проходить под официальным контролем сотрудника Управления ФСБ, курирующего соответствующую воинскую часть. Во избежание, значит, хищений. Вот тут я товарищу полковнику и понадобился… И самое поганое то, что свою проверку, — Глазов особо выделил это слово, — я уже начал. Собственно, как ты уже понял, она ограничивалась только проставлением подписей там, где мне Самородов указывал. Ну, а дальше ты знаешь… Я принял решение, да… Понимаю, что поздно. Что завяз теперь по самую маковку. Но, как говорится, лучше поздно, чем…

Алексей Максимович замолчал. Молчал и Олег, хмурясь, опустив глаза в свою чашку. За все время, пока майор вел свой рассказ, он не произнес ни слова.

«Ну, чего ты онемел-то? — мысленно взмолился Глазов. — Скажи, хоть что-нибудь!..»

Алексей Максимович закурил. Курить ему не хотелось, просто нужно было чем-то наполнить эту пустую бездеятельную тишину. В голове майора мгновенно родился один из вариантов дальнейшего развития событий.

…Вот Олег поднимает голову, и в глазах его — презрение и брезгливость. Служение долгу на шальные рубли променял? Поделом тебе, вору. Самое место тебе на нарах!

Это было бы хуже всего.

«А чего ты хотел, дурак? — с досадой спросил себя Глазов. — Чтобы Трегрей, уронив скупую мужскую слезу, обнял тебя и даровал торжественной речью: мол, герой! Все осознал и положил на алтарь чести покаянную головушку! Во имя правильных убеждений… внезапно проснувшихся…»

Это было бы легче. Но… это было бы не то, что ожидал от этого разговора Алексей Максимович.

Понимание того, чего он действительно ждал от разговора с Трегреем, давно уже неспокойно ворочавшееся где-то глубоко на дне его сознания, сейчас поднялось на поверхность. К чему себя обманывать? Надеялся Глазов, что Олег, выслушав, произнесет что-то вроде: «Не нужно было пороть горячку, Алексей Максимович. Ну, ничего. Еще есть время все исправить…» И выдаст конструктивное решение, придумает такой выход из ситуации, чтобы и преступление предотвратить… и самого особиста-контрразведчика Глазова от позора и тюрьмы избавить.

Олег поднял голову.

Ни сочувствия, ни презрения не увидел в его взгляде Алексей Максимович. Трегрей был спокоен. Словно намерение Глазова обратиться с повинной воспринял как нечто само собой разумеющееся. Как единственно верное и единственно возможное решение.

В первое мгновение у Алексея Максимовича ухнуло куда-то в ледяную пропасть сердце. Он прокашлялся, затушил сигарету мимо пепельницы и тотчас потянулся за новой. Потом всколыхнувшееся отчаянье стало понемногу таять… И очень скоро им овладел… почти покой. Этакое полутревожное-полубезразличное чувство, что ничего уже не изменишь, что уже окончательно все. И значит, нет смысла теперь переживать по поводу случившегося.

— Имеются ли у вас родственники, могущие помочь с заботой о вашей супруге и… о Светлане? — спросил Олег.

— Моя сестра, — потер ладонями щеки Глазов. — Тетка, то есть, Светина. Если надо, приедет. Да и Света у меня девочка взрослая, не пропадет.

— Не пропадет, — заверил Олег. — Мы не дадим ей пропасть.

О том, кто такие «мы», Алексей Максимович уже имел понятие. За две недели почти ежедневных бесед Олег достаточно подробно рассказал ему о событиях, гремевших вокруг четвертого саратовского детского дома в конце этого лета. Рассказал о своих приобретенных в то же время друзьях, ставших в конце концов соратниками и учениками в постижении Столпа Величия Духа. И о самом Столпе, конечно, рассказывал: обо всех этих психоэмоциональных векторах, их преломлениях, искусстве высвобождения внутренних резервов и прочем и прочем… Рассказывал обстоятельно, с увлечением, охотно разъясняя и даже кое-что демонстрируя… Впрочем, Глазова эти тонкости пока что мало волновали. Особый интерес майора вызывало, где и когда сам Олег успел овладеть таковыми премудростями. Об этом Олег не сообщал ничего. На прямые вопросы отвечал однозначно: «Я не вправе говорить».

— Коль в том нужда, — продолжал Трегрей, — мы сделаем все, чтобы помочь вашим близким, пока… вы будете отсутствовать.

Как-то очень убедительно получилось у Олега произнести это. И зная уже этого парня, Глазов безоговорочно поверил ему — что он и его соратники на самом деле пойдут на все, чтобы защитить его семью.

— А я грешным делом надеялся… — закуривая третью сигарету подряд, признался Алексей Максимович, — что ты попытаешься меня отговорить. Дескать… слишком велика жертва, дескать, вся жизнь ведь наперекосяк пойдет… Впрочем, это уже не важно, — поспешил добавить он.

— Вы сделали то, что должно вам сделать в положении, коем оказались, — несколько удивленно проговорил Олег. — Мы сильны именно тем, что ставим следование целям выше наших жизней. А раз так — жертвы напросте неизбежны. И ни к чему мерить: велики приносимые нами жертвы или малы. Это совершенно неважно.

Майор вдруг подумал о том, что, кажется, теперь в это свое «мы» Олег включает и его самого. От этой догадки у него светло потеплело в груди. Даже в горле защипало. «Нервы ни к черту стали…» — промелькнуло в голове Глазова.

— Главное, чтобы эти жертвы не оказались напрасными, — с сыроватой хрипотцой проговорил он, выпуская струю дыма.

— Напрасными? — поднял брови Олег. — Не вполне понимаю… Извольте объяснить, Алексей Максимович.

— Объяснить?.. Да что тут объяснять… С кем мы затеялись воевать, Олег? Со злодеями, грабящими наш народ, сосущими нашу страну, так?

— Приблизко, так… Впрочем…

— А где они, эти злодеи? — не дослушав, спросил Глазов. — Кто они? Самородов? Михаил Сигизмундович? Эти хапают, потому что имеют такую возможность. Потому что можно. Потому что безопасно и почти легально. Потому что все так делают. Потому что подобные деяния уже за преступления-то не считаются. И почти не скрываются. А зачем скрывать? От кого? Население, которое и представить себе не может, чтобы человек, которому положение позволяет отщипнуть себе кусок пожирнее, мимо такого куска пройдет, поворчит по давней и бессильной привычке, да и забудет. А кое-кто еще и вздохнет завистливо: дескать, умеют люди работать!.. Ну, а если у таких сам самычей и сигизмундовичей вдруг дело какое и сорвется, что с того? Ну, понервничают мужички… А конвертики-то толстые на тот худой случай заготовлены, дорожки к полицейскому и прокурорскому начальству давным-давно протоптаны… — Глазов прерывисто выдохнул. — Хорошо, в данном конкретном случае этим гадам не выкрутиться. ФСБ — это все-таки не какой-нибудь оперативный отдел, рынки и магазины крышующий. Тут их за жабры серьезно возьмут. Самому посидеть придется, но и этих упырьков утоплю…

Майор скрипнул зубами и договорил потухшим голосом:

— Только вот вместо Самородова и Михаила этого Сигизмундовича тут же другие появятся. Точно такие же хваты. Которые тоже прекрасно знают, что и почем. Система, она на таких самородовых и держится. Вот в чем дело-то, Олег. Ты говоришь: «жертвы»! Жертвы жертвами, а что, по большому счету, мы можем этой системе противопоставить? Все, что мы можем, это так мало… так ничтожно мало, чтобы хоть сколько-нибудь существенно повлиять на общую ситуацию. Вот в чем дело-то, Олег!

— Вам думается, система несокрушима? — выслушав Глазова, задал вопрос Трегрей.

— Ну… а ты думаешь иначе?

— Бессомненно, — и снова Алексей Максимович подивился тому, как спокойно и уверенно говорит Олег о деле, казалось бы, совершенно безнадежном. — Система вовсе не нерушима, — продолжал Олег. — Более того, система обречена. Она зиждется как раз на стремлении человека к личному благополучию, каковое, к слову, обратно пропорционально стремлению к благополучию общему — ну нельзя возвести добротное здание, присвоив половину строительных материалов… Вовсе не тайна, что нынешняя элита — это те, кто более других преуспел в расхищении тех строительных материалов, предуготованных для возведения нашего общего здания. И эта элита сознательно защищает питающую ее систему, как же иначе? Но слабость этой элиты в том, что она не способна на по-настоящему решительные действия. Не способна на жертвы. В любой схватке всегда побеждает презревший смерть. А как может тот, кто смыслом существования полагает улучшить качество своей жизни, этой жизнью жертвовать? Наш противник, Алексей Максимович, неизмеримо слабее нас. Потому что мы готовы идти до конца. До конца, понимаете? Хоть жизни положить, но правду свою отстоять. И наши ценности хоть на сантиметр в реальность продвинуть. Хоть на сантиметр. И вот за этот сантиметр мы и готовы жизни положить. А они — нет. Они слишком ценят свои чины, кресла, здоровье, деньги… и прочее, чтобы этим рисковать.

— Ну, получается так… — согласно кивнул внимательно слушавший Олега Глазов. — Это ты правильно сказал… Как жареным запахнет, они молниеносно за границу рванут всем кагалом… элита гребаная. Тем более что деньги их уже давно там. Только вот, Олег, жареным-то пока для них не пахнет. Да и потом… Менять-то их кем? Кто во власть прорвется, кроме таких, как они?..

— Властвовать должно лишь истинной элите, — пожал плечами Олег. — А то кому ж еще? Истинной элите — тем, кто полагает долгом служить народу и Государю, а не собственным прихотям. Тем, для кого стяжательство немыслимо, а следование закону — дело чести и совести.

— Государю? — навострился Глазов.

— Или тому, кому в данном пространственном континууме выпала эта участь, — не сбившись, пояснил Трегрей.

— Н-да… — проронил Алексей Максимович. — Ладно, оставим это… Истинная элита, говоришь… Дворянство, то есть? — спросил он, вопросительно посмотрев на Олега.

— Если хотите, да. Но новое дворянство.

— И откуда же это новое дворянство взять?

— Взрастить, — просто ответил Олег. — В этом и заключается первостепенная наша задача.

* * *

Около получаса после того, как отбыли Зяма и Сверчок, Ефим молчал, о чем-то раздумывая. Гусь, съежившись, мелко трясся на заднем сиденье. Бритоголовый, сидевший рядом с ним, невозмутимо курил.

— Так! — заговорил наконец Ефим. — Сейчас оба берете ноги в руки, поднимаетесь в квартиру. Осторожненько проверяете, есть кто там или нет. Сильвер!

— А? — отозвался бритоголовый с заднего сиденья.

— Следи за этим хитрованом. А то я гляжу по его настрою — вот-вот сквозанет куда-нибудь.

— Да куда он денется… — проворчал Сильвер, одарив Саню угрожающим взглядом. Ворохнулся, но попытки открыть дверцу не предпринял. — Слышь, Ефим, вообще-то так не делается…

— Как?

— Ну, если пасешь кого-то, то лишний раз лучше не отсвечивать. Я по опыту своему тебе говорю. А опыт у меня — сам понимаешь… Тем более, это гэбэшника хата…

— Во-первых, не гэбэшника, а сотрудника ФСБ, — авторитетно поправил Ефим. — А во-вторых, делай, что говорят, не пререкайся! Кого па… то есть, Михаил Сигизмундович руководить поставил? Тебя?.. Вот именно. Вперед!

Бритоголовый, звавшийся Сильвером, не стал пререкаться. Глянув на Ефима, запыхтевшего очередной сигарой, тем взглядом, каким взрослые люди смотрят на карапуза, попросившего закурить, он мотнул головой и вышел из автомобиля. Гусь, не решившись выйти через дверь со своей стороны, полез за ним.

Оба вернулись минут через десять. Сильвер пихнул Саню на заднее сиденье, уселся сам. Замурлыкал что-то под нос, доставая пачку сигарет.

— Ну? — строго прикрикнул Ефим.

— Чего «ну»? — усмехнулся Сильвер. — Нет там никого. Как того и следовало ожидать, — потише добавил он.

— С чего ты взял, что нет никого? Ты что, в квартиру заходил?

— Больной я, что ли? В замочную скважину послушал. Глухо там. Холодильник работает только, совковский еще, ревет, как трактор… Ефимка, хватит дурака валять, поехали отсюда! Ясно же, что прокинули нас.

— Никуда мы отсюда не уедем! — Ефим даже притопнул ногой. — Если понадобится, до ночи ждать будем! Если есть версия, значит надо ее до конца выработать! Понятно? Строго придерживаемся плана! Сидим. Ждем.

Минута прошла в молчании.

— Может, я все-таки пойду?.. — с робкой надеждой в очередной раз хныкнул Гусь.

— Сидим! — с неожиданной яростью закричал Ефим. — Ждем!

Саня в ужасе притих.

— А я покемарю, — сообщил Сильвер. — Стемнеет скоро. Темнеет теперь рано.

* * *

Неопрятный старик с густой грязно-рыжей бородой погрузил мутный взгляд в граненый стакан, наполненный водкой.

— Паленка, что ли? — прохрипел он. — Что-то меня с нее… ведет как-то нехорошо…

— Не хочешь, не пей, — посоветовал сидящий рядом с ним на топчане, покрытом телогрейкой, Зяма.

— Как это — не пить?! — возмутился старик.

С хлюпаньем опорожнив стакан, он икнул и криво обмяк. Зяма толкнул его коленом. Старик сполз на пол, поворочался немного и захрапел. Зяма вытащил из-за ремня «Макарова», проверил предохранитель и снова спрятал оружие. Поднял с пола непочатую бутылку водки, сунул ее в карман джинсов. Затем вышел из вагончика в густую темноту и коротко свистнул.

Откуда-то сбоку подбежал Сверчок, совсем не запыхавшийся, видимо, ждал условного сигнала неподалеку.

— Базарь, — потребовал Зяма.

— Еще один вагончик на отшибе стоит, — сообщил он. — Рабочие там. Вагончик далеко отсюда, они не помешают. Да и дрыхнут уже все. Что со сторожем?

— Готов.

— Ну? Уже? В жбан ему пробил, что ли?

— Что я, варвар? Я ему димыча в ханку сыпанул. На сутки вырубился, не меньше. И хрен что вспомнит потом.

— Да знаю я…

Оба помолчали немного, закурили… Сплюнув сигарету, Зяма ткнул пальцем туда, где в сырых сумерках тускло светился прямоугольник оконного проема.

— Вон там клиент наш.

— По-тихому Мишаня велел, как я понял? — осведомился Сверчок.

— По-тихому. Заходим, вырубаем, крутим. Пузырь в пасть — и кладем отдыхать. На плиту чайничек, под ним конфорку открываем, на стол свечку. Все, клиент готов.

— Да знаю я…

— Знает он! — усмехнулся, разминая крутые плечи Зяма. — Кто тогда в Барнауле зимой в хате у того коммерса окна закрыть забыл? Эта сука едва не вложила нас тогда… Постой, в каком году это было?

— Девяносто третий. Или четвертый. Точно четвертый — я аккурат после этого дела Зобастого маслиной в пузо успокоил.

Глаза Зямы заблестели.

— Были ж времена, да? — негромко проговорил он. — Сейчас не то… Романтики нет.

— Да не во времени дело, — ответил Сверчок. — А в нас. Постарели мы.

— Ладно, пошли… Постарели! Я и сейчас любому молодому рыло в сраку завинчу.

И, неторопливо переговариваясь, они двинули по пустынной и темной улице к единственному обитаемому коттеджу в поселке Жемчужный.

* * *

За окнами быстро темнело.

— Не переживай, успеешь вернуться, — поглядев на часы, сказал Алексей Максимович. — Вызову такси, до части ехать минут двадцать. Еще час у нас есть. Продолжай, Олег.

— Отыскать тех, кто обладает способностями управлять и править, это лишь малая часть задачи, — объяснял Олег. — Принято считать, что куда сложнее дать этим «способным» правильную мотивацию — служить своей стране, трудиться не на себя, а на общество. Но здесь, я склонен полагать, с этим будет попроще. Сам противник дает нам в этом подспорье.

Алексей Максимович, в этот момент ищущий что-то в настенном шкафчике, обернулся к Трегрею:

— То есть?

— Для тех, кого принято именовать «обывателями», система — нечто абстрактное, к их повседневной жизни имеющее весьма опосредованное отношение. «Обыватель» на своем уровне восприятия может различать лишь некоторые ее связанные между собою признаки: вереницу недостатков, с которыми, как его убеждают масс-медиа, ведется постоянная борьба на государственном уровне. «Обыватель» не выпускает из внимания, что «все у нас вот так вот», но настоящей силы системы не знает. Систему как СИСТЕМУ, мощнейшую и безжалостную, осознают лишь те, кто слит с ней, и те, кто входит с ней в конфликт. Первые мирятся с ней, потому что им так выгодно, вторые пытаются… нет, не противостоять, а защищаться от нее… либо выстроить свое существование так, чтобы минимально с ней соприкасаться. И те, и другие отлично понимают: то, как они вынуждены жить — неправильно и дурно. Главное в том, что каждый здесь убежден: система несокрушима. Она — данность, с которой придется каким бы то ни было образом сосуществовать. Ей не противостоят. Только защищаются. Вот это убеждение и необходимо переломить.

Глазов вернулся на свое место. Поставил на стол початую бутылку коньяка и две рюмки. Взглядом предложил Олегу — тот отказался, качнув головой. Майор наполнил одну из рюмок.

— А как же это… оппозиция? Митинги всякие, выступления, разоблачения?.. — спросил он, постукивая ногтем по рюмке. — Правозащитники, которых стада целые развелись?

— Ярмарочные пляски, — убежденно ответил Олег. — Все они — тоже часть системы. Потому что не верят, что система может быть повержена. К чему тогда вся их деятельность? Просто чтобы занять в системе соответствующую нишу.

Алексей Максимович осушил рюмку.

— Практика есть мерило истины, — вдруг улыбнувшись, повторил он фразу, которую слышал от Олега не один раз. — Вот в чем дело: «практика есть мерило истины». Н-да, когда-то и я не верил, что у тебя на самом деле получится переменить устоявшийся в нашей части порядок. И приобрести соратников и среди товарищей, и среди тех, кто готов был тебя уничтожить.

— Практика есть мерило истины, — подтвердил Трегрей.

Глазов налил себе еще рюмку.

— Одного только не понимаю, — выпив, проговорил он, — ведь вот… главные наши люди, государственные мужи… Те, что на самом верху… Неужели они не видят опасности системы? Не видят, что творится? Как нынешняя элита хапает, хапает… жрет. Аж хруст стоит по всей стране. И все результаты такого… незаконного обогащения непременно выводятся за границу через фирмочки, ничего не производящие, не приносящие никакой прибыли, и оседают в первоклассных банках с мировыми именами. Они что, наши самые главные, тоже полагают, что бороться с этим бессмысленно? Ведь и дураку понятно, к чему это все идет. Ресурсы-то не безграничны. Минуем точку невозврата — и привет. Да и не только элита, а все остальные, кто имеют доступ хоть к какой-нибудь кормушке, хапают, хапают, поменьше, конечно, намного, столько, сколько им разрешается.

Олег даже отстранился от стола. Внимательно посмотрел на Глазова.

— А вы разве не понимаете, почему? — спросил он.

Алексей Максимович не ответил. Ждал, пока Трегрей заговорит снова.

— Впрочем, — сказал Олег, — вам сложно вместить это в сознание. Вы живете здесь, вы давно и безнадежно вросли в это… Где умный человек прячет камень?

— Что? — вздрогнул от неожиданности Глазов.

Олег повторил вопрос.

— А… — нахмурился Глазов и провел ладонью по белой голове. — Что-то знакомое… Из какой-то книжки, верно? Где умный человек прячет камень? Среди других камней… Так, кажется?

— А где умный человек прячет лист? — снова спросил Олег.

— В лесу, — поднапрягшись, вспомнил майор. — А если нет леса, умный человек сажает лес. Погоди, сейчас я сам… Как там дальше?.. Если ему надо спрятать мертвый лист, он сажает мертвый лес…

Проговорив это, Алексей Максимович заморгал глазами и бледно усмехнулся:

— Да ну… Это уж как-то совсем… Конспирология какая-то… Теория заговора.

— Я говорил, — сказал Трегрей. — Вам трудно вместить это в сознание. А на самом деле все просто, все на поверхности. Надобен только взгляд извне…

Зазвонил мобильник Глазова.

— Света! — проговорил он, глянув на дисплей. — Из больницы… Ох, не случилось бы там чего…

Олег тут же поднялся из-за стола.

— Оставлю вас ненадолго, — сказал он.

* * *

— Мишань! Клиент-то не один. С ним какой-то пацан-солдатик. На кухне сидят, базарят, чай пьют. С коньячком…

Мобильник тихо прокрякал что-то в ухо залегшему у забора Зяме.

— Да я и не менжуюсь, — ответил на это Зяма. — В натуре, так даже лучше. По ходу они того самого… гомо сапиенсы. А значит, контора нашего клиента шибко копать не будет, чтоб репутацию себе не портить… Ага, все, Мишань, буду смотреть по ситуации. Все в лучшем виде сделаю…

— Погнали? — спросил лежащий рядом Сверчок, когда Зяма убрал телефон. — Холодно, мудя мерзнут.

— Да погоди ты! — просипел Зяма, не сводя глаз с освещенного окна. — Их двое, так? Смотри, так лучше будет сделать…

Голос его, оставаясь приглушенным, обрел нотки вдохновения.

— Отмудохагь обоих, — рассуждал он. — Вроде как у них размолвка вышла… на почве ревности. А потом одному кишки выпустить, а второго в петлю. Типа того: порешил милого, испугался и сам себя кончил… А?

— Нормально, — оценил Сверчок. — Хату палить будем?

Зяма ненадолго задумался.

— Не, — сказал он. — Ненатурально выйдет. Хотя… там поглядим. Короче, братан, слушай: ты к окну, я к двери. Все понял?

— Да знаю я…

— Тогда — погнали… Стой! Пацан куда-то подорвался. Надо, чтобы они оба на виду оставались.

Через несколько секунд стукнула входная дверь. Олег вышел на крыльцо, тускло освещенное желтоватым светом подвешенной к козырьку голой лампочки.

* * *

Темнота за пределами желтоватого светового полукруга была не просто отсутствием света. Темнота была тревожной и ощутимо плотной, как черный дым. Едва различимые громады недостроенных коттеджей на противоположной стороне улицы угрожающе клонились к Олегу, замершему на последней ступеньке крыльца. Голое деревцо, высаженное у забора, тронутое на мгновение проснувшимся ветерком, чуть пошевелилось, проскребло веткой по невидимой сетке-рабице, будто о чем-то хотело предупредить. В нескольких шагах от Олега так же дала о себе знать невысокая башенка сложенных один на другой строительных блоков: тяжелая полиэтиленовая пленка, которой она была накрыта, задвигалась, зашуршала под ветерком.

В просторечии чувство, которое в тот момент коснулось Олега, обычно называют «смутной тревогой» и редко придают ему большое значение. Трегрей же отреагировал молниеносно.

Тихо треснула и зашипела, угасая, лампочка под карнизом — Олег послал импульс почти неосознанно. Инстинктивно.

Определить выгодную позицию было делом мгновения. Метнувшись за строительные блоки, Олег притаился там. Теперь следовало сконцентрироваться и отыскать местоположение противника. Это было делом несложным: люди ведь не умеют быть абсолютно бесшумными, даже если очень этого хотят.

* * *

— Лампочка перегорела… — прошипел Сверчок. — А пацан… куда-то делся…

— Заметил он нас, — убежденно проговорил Зяма.

— Как это он мог нас заметить? — усомнился Сверчок. — Он в нашу сторону даже не смотрел. И куда он сквозанул-то? Как сквозь землю провалился.

— Заметил, — повторил Зяма. — Хрен его знает, как. Почуял…

Зяма был человеком неглупым и опытным. Из всякой ситуации выводы он делал мгновенно, не мудрствуя зазря, так как жизнь давно уже приучила его к тому, что наиболее простое объяснение случившегося зачастую наиболее вероятное. Почему пацан, спокойно вышедший на крыльцо, вдруг рванул куда-то? Не иначе, почуял что-то нехорошее. Куда он мог скрыться, пацан этот? Конечно, туда, где безопаснее всего. То есть, вернулся в дом. И все это означало лишь одно: нужно было как можно скорее завершить начатое предприятие. Не дать жертве ни секунды лишней на осмысление обстановки и подготовку к обороне.

— В доме он, — сказал Зяма. — Больше ему деться некуда. Причем, дверь не захлопывал — было бы слышно, если б захлопнул. Ползи к окну, слышь! Только быстро и тихо. Ствол пока не доставай. Как доползешь, приготовишься, понял?

— Да знаю я…

Зяма вытащил пистолет. Взведя курок, он внимательно следил не только за передвижениями компаньона, но и за тем, что происходит вокруг. На тот случай, если резвый солдатик все-таки не нырнул обратно в дом, а спрятался где-нибудь неподалеку. Увидев ползущего к окну человека, пацан наверняка вздумает что-нибудь предпринять. Хотя бы крикнет — предупредит того, кто остался в доме.

«Пусть только рот попробует открыть, — подумал Зяма, — сразу же пулю хавальником поймает…»

Сверчок дополз до стены дома, скорчился под высоким подоконником, ясно различимый на падающем из окна свету. В руках у него поблескивал пистолет. Зяма выждал еще немного. Все было тихо. Только где-то далеко-далеко проворчала пролетающая по пригородной трассе машина. Да из приоткрытого окна доносились едва слышимые звуки человеческой речи. Зяма приподнялся, чтобы посмотреть в окно. Пацана на кухне не было. И клиент уже не сидел за столом. Он стоял спиной к окну, в проеме кухонной двери… и вроде как говорил с кем-то…

«Пора», — сказал себе Зяма. Поднялся и, низко пригибаясь к земле, побежал к крыльцу.

* * *

— Просто зайдем и посмотрим, — прошептал Ефим, оглядываясь на хлипкую деревянную дверь безо всякой обивки. — Если есть версия, ее надо до конца выработать!

— Нет там никого, — в который раз, но теперь уже с ощутимой злостью сказал Сильвер. — И смысла нет туда соваться, ты что, не понимаешь? Вообще никакого смысла! К тому же, опасно это! С гэбэшниками связываться из-за какого-то сопляка…

— Чего ты боишься-то? Опасно!.. — скривился Ефим. — В этом городе ни одного человека нет, с кем бы папа разобраться не смог. И не пререкайся! Я приказал — выполнять!

Гусь молча дрожал в вонючей полутьме подъезда. Он с трудом уже понимал, что, собственно, происходит, и давно перестал верить, что когда-нибудь из этой передряги сможет выбраться. Единственное, что ему было ясно, — дело, которым руководил Ефим, безнадежно провалено. И в попытках хоть как-то спасти положение Ефим увязал в глупостях и несуразностях все глубже и глубже.

— Как скажешь, командир, — скрипнул зубами Сильвер. — Тебе перед Мишаней отчитываться… Эх, лучше б я с пацанами свалил отсюда…

— Открывай! — скомандовал Ефим.

Сильвер склонился над замочной скважиной, между пальцами его забегал какой-то металлический крючок. Что-то щелкнуло, и дверь открылась.

Ефим первым вошел в темную прихожую. За ним, втолкнув перед собой Саню Гусева, шагнул Сильвер. Закрыл дверь.

— Свет не включать! — распорядился Ефим.

В квартире, конечно, никого не оказалось.

— Уходим? — предложил Сильвер. Он явно нервничал, но старался этого не показывать. — Ты ж, я надеюсь, не собираешься здесь засаду устраивать?

Ефим не успел ответить. На лестничной площадке застучали, приближаясь, шаги. Скрежетнул в замочной скважине ключ…

Ефим качнулся из прихожей в комнату. Сильвер последовал за ним. Гусь омертвел от страха. Ноги его подогнулись, и, чтобы не упасть, он схватился за какую-то случившуюся под рукой металлическую штуковину.

Дверь медленно отворилась.

* * *

Неразумно было бы атаковать обоих вооруженных противников. Безусловно, их следовало нейтрализовать поодиночке. Но, пропустив одного из врагов в дом, Олег рисковал жизнью Алексея Максимовича — сомнений в том, что враг настроен серьезно, не оставалось.

Как только Зяма ступил на крыльцо, Олег неслышно подался назад. На мгновение он прикрыл глаза, на виске его коротко толкнулась голубая жилка, просвечивавшая сквозь кожу буквой «Z». Зяма приоткрыл дверь и неожиданно ловко проскользнул в образовавшуюся неширокую щель. Чтобы добраться до кухни по полутемному коридору, ему довольно и трех секунд, прикинул Олег.

Значит, при самом худом раскладе, жить Глазову оставалось еще несколько мгновений.

Трегрей вспрыгнул на плиты, за которыми прятался. И оттуда метнулся к Сверчку.

Сверчок вздрогнул, дернул головой по направлению к источнику звука, приоткрыл рот… Больше ничего предпринять он не успел. Рука, в которой он держал пистолет, хрустнув, перестала слушаться. Чудовищной силы удар в грудь вышиб из Сверчка дыхание. Тело его, лишенное всяких чувств, кувыркаясь, взлетело в воздух и, врезавшись в металлическую сетку забора, сползло вниз.

* * *

В какой момент этот пацан оказался вдруг на кухне, Зяма не заметил. Он уловил только, как хрустнула, распахнувшись, створка окна, что-то темное и большое метнулось через подоконник, куда-то исчез из поля зрения седоволосый клиент, который разинув рот только что столбом стоял посреди кухни, у стола, — а на месте клиента появился парень в «цифре». И в руках у парня был пистолет, дуло которого черным хищным глазком смотрело Зяме прямо в лоб.

— Благоволите оружие бросить ко мне и улечься на пол лицом вниз, руки заложив за голову, — спокойно и даже, как показалось Зяме, доброжелательно предложил парень.

«Ах ты ж, сопляк… — ошеломленно крутанулось в голове Зямы. — Я тебе сейчас покажу — руки за голову…»

Он вскинул пистолет и выстрелил парню в лицо.

Вернее, попытался выстрелить. Что-то грохнуло, и правую Зямину кисть ожгло хлестким ударом, который огненной болью отозвался во всем теле. Зяма взвыл, отшатнувшись назад. Пистолет куда-то делся из его руки, а вместе с пистолетом в неизвестном направлении исчез и указательный палец Зямы. На месте пальца остался только коротенький обрубок, из которого толчками била темная кровь.

«Чем я теперь стрелять-то буду?..» — невольно подумал Зяма.

— На пол, лицом вниз, — повторил парень.

Тут уж Зяма подчинился беспрекословно.

* * *

Алексей Максимович Глазов поднялся с пола. Все произошло настолько быстро, что еще не успело отложиться в его сознании. Майор, поднявшись, зачем-то принялся отряхиваться и только тогда заметил, что все еще держит в руке мобильник. Он потряс головой.

— Это что же… — выговорил Алексей Максимович. — Это как?.. Нас — убить хотели?

— Вас, — поправил Олег.

— Убить? — все не верил Глазов. — Вот так… просто?.. Из-за тех денег?

— Скорее, во избежание разоблачения, — предположил Олег.

Майор посмотрел на лежащего на полу крупного, коротко стриженного мужчину. Тот, скребя лбом по полу, бормоча что-то, тискал в левой руке окровавленную правую.

— Ерунда какая-то… — пробормотал Глазов, — как в дурацком кино… Не может же быть такого… А ты говорил, — он поднял взгляд на Олега, — что они не способны на решительные действия!

— Жертвовать жизнями других во имя своего блага, вероятно, не так уж и трудно… для них, — сказал на это Трегрей. — Бессомненно, куда как легче, чем рисковать собственной жизнью.

Глазов еще раз посмотрел на лежащего, потом подошел к окну, выглянул наружу.

— Звонить надо, — сказал он, словно бы сам себе, поднимая мобильник. — Не ментам, наверно, а сразу нашим… Заодно и откроюсь.

Он натужно усмехнулся:

— А тебе придется задержаться, Олег.

— Я понимаю.

Начав набирать номер, Алексей Максимович вдруг остановился. Подался назад, неловко брякнулся на стул. Кажется, у него закружилась голова. Суть произошедшего наконец дошла до него полностью.

— Вот гады-то… — хрипловато проговорил он. — Ну и гады. Я говорил тебе, что Света в больнице ночевать осталась? Она мне только что звонила: сказала, учебник забыла дома, пришлось вернуться за ним. Ей к зачету готовиться. Как хорошо, что сюда переехали, а вещи не все успели перевезти! И подумать страшно, что было бы, если б она сюда за учебником приехала… Ты знаешь… — помедлив немного, добавил он, — я вот тут с твоими речами по поводу готовности к жертвам ради великого дела соглашался… Но сейчас только в голову пришло: ведь есть и такая цена, которая и за самое что ни на есть величайшее дело слишком высока.

— Не могу с вами согласиться, — тихо, но с полной убежденностью ответил Олег.

* * *

— Ты что сделал? — шелестяще выдохнул Ефим. — Ты что натворил, идиот? Зачем?..

Саня Гусев, кому адресовались эти вопросы, молчал. Стоял неподвижно, глядя на лежащее на полу прихожей тело, вокруг головы которого расползалась густая темная лужа. Кровь как-то очень быстро пропитала густые светлые волосы лежащей на полу; толстая коса, угодившая в лужу, почернела и, казалось, разбухла еще больше. Стройные длинные ноги убитой, обтянутые плотными колготками, чуть подрагивали, скребли острыми носами сапожек по исшарканному линолеуму.

— Зачем? — простонал Ефим, вцепившись пальцами себе в лицо. — Зачем?!

Гусь молчал. Если бы он и сам знал, зачем?.. Все это произошло молниеносно и неуловимо, как во сне. Он разжал руки. С глухим стуком ударилась об пол испачканная кровью тяжелая медная пепельница, которая за каким-то дьяволом попалась ему в ладонь меньше минуты назад…

— Испугался я… — получилось выговорить у Сани. — Дверь открылась, она вошла, увидела меня…

Тут пришел в себя Сильвер.

— Так, — деловито проговорил он. — Все спокойно. Ефим, дуй в машину, жди там. Да не трясись ты так! С таким батей что трястись…

Ефим исчез мгновенно. Сильвер притянул к себе за грудки чуть живого Саню:

— Слушай внимательно, лох! — прошипел он. — Ты был здесь один — вот это главное, что тебе нужно запомнить. Об остальном молчи. Следаки потом сами придумают, что написать… им подскажут. И советую ментам самому позвонить, сдаться. Снисхождение выйдет. А задумаешь бегать — не они, так мы тебя найдем. Все, бывай!

Оставшись один, Саня Гусев еще несколько минут стоял, не осознавая себя в этой жуткой реальности. Потом опустился на корточки и тихонько, подвывая, заплакал.

## Эпилог

— Никакой шумихи вокруг этой истории быть не должно. Это первое. Второе: группу единомышленников, которую умудрился сплотить вокруг себя Трегрей в воинской части, следует немедленно дезорганизовать — пусть солдатики дослуживают в разных частях, как можно более друг от друга удаленных. Третье: наблюдение над саратовским детским домом, где воспитывался Трегрей, усилить. Нам нужно знать абсолютно все, что там происходит, до последней мелочи. И, наконец, последнее, четвертое. Подготовить перевод Трегрея в часть, где имеется возможность осуществления за ним максимального контроля. Общение самого Трегрея с кем бы то ни было должно быть ограничено.

Магнум положил на стол свои громадные костистые ладони. Глаза старика были сощурены и неподвижны.

— Часть подберешь сам, — закончил Магнум. — И предварительно сообщишь мне о своем выборе.

— Да, Герман Борисович, — кивнул Антон. Он стоял рядом с креслом для посетителей. Магнум не позволил ему сесть — давая понять тем самым, что надолго задерживать его у себя в кабинете не намерен.

— Когда отправляешься в Пантыков?

Антон посмотрел на часы.

— Сейчас ноль три двадцать одна. Через два часа тридцать две минуты.

— Какие-то еще вопросы?

— Майор Глазов. Как с ним следует поступить?

— По твоему усмотрению, — пожал плечами Магнум. — Разберешься на месте. Но не забывай, что приоритетно — никакого шума быть не должно.

— Я понял вас, Герман Борисович.

* * *

Через двадцать минут служебный автомобиль вез Антона в аэропорт.

«А ведь напуган Магнум, — вдруг подумал Антон, глядя сквозь тонированные стекла на пустынные московские улицы, заметаемые мокрым снегом. — Вот уж чего никогда не ожидал увидеть в глазах старика, так это страха. А ведь это самый настоящий страх. Даже странно. Мы ведь не с международной бандой террористов-смертников столкнулись. Не с тщательно законспирированной сетью иностранной разведки. И не с сектой фанатиков, завладевших ядерным оружием. Всего-навсего паренек… который умеет изменять реальность и сознание людей, в этой реальности обитающих, в соответствии со своими представлениями о том, „как должно быть“. И этот паренек кажется Магнуму опаснее и террористов, и шпионов, и сектантов… Дали бы ему сверху добро — точно ликвидировал бы он этого детдомовца. И с большим облегчением ликвидировал… Тайна Столпа Величия Духа, очень интересующая руководство Магнума, вот что бережет до поры до времени жизнь Трегрея…»

— Так в правильную же сторону он эту реальность изменяет! — проговорил Антон вслух. — Вот что самое главное!

— Что? — посмотрел в зеркало заднего вида водитель.

— Ничего…

Антон вдруг испытал страстное нетерпение, захотелось поскорее добраться до этого далекого Пантыкова. А потом и до Саратова. И там, среди живых людей, о которых он до этого лишь читал в сухих отчетах, постараться самому во все вникнуть и разобраться в произошедшем и происходящем.

А потом…

Как все сложится потом, Антон не знал, не мог знать. Конечно, есть конкретные указания непосредственного начальства, которым нельзя не следовать. Но указания эти Магнум давал, исходя из представленной в отчетах ситуации. Реальная же обстановка может оказаться совсем иной. Такие случаи были нередки. И в таких случаях оперативному сотруднику предоставлялось право действовать на свой страх и риск, ориентируясь по обстоятельствам.

Как все сложится в Пантыкове и Саратове, Антон не знал и не мог знать. Уверен он был только в одном.

У того, кто может изменить мир, должен быть шанс.

* * *

У Евгения Петрович Пересолина, директора саратовского детского дома номер четыре, зазвонил мобильный телефон.

— Ну наконец-то!.. — глянув на высветившуюся на дисплее надпись, выдохнул Пересолин. Через секунду он уже кричал в трубку: — Олег, куда ты пропал-то?! Которую неделю дозвониться тебе никто не может! Хотели уже через официальные инстанции тебя разыскивать! Олег! Все в порядке?!

Голос Трегрея в телефонном динамике был спокойным, но как будто немного уставшим.

— Благодарствую, со мной все благополучно. Как у вас?

— Здание отстояли, — ответил Евгений Петрович. — Теперь уже окончательно. Но… у нас тут… в общем, опти-лапти… ерунда какая-то непонятная произошла…

— Говорите.

— Тут такое… Погоди, а ты-то почему на связь не выходил?

— Не сейчас, Евгений Петрович. Потом. Должен предупредить, что и в последующем я долгое время буду недоступен.

— Почему?

— Не сейчас, Евгений Петрович. Говорите, что у вас стряслось?

Пересолин вздохнул.

— Такое дело. У нас воспитанник один пропал. Из младшей группы. Валентин Зацепин. Просто бесследно исчез. Прямо из спальни. На койке нашли одежду его, а самого пацана нет. Обыскали все — нет и нет, опти-лапти. Дежурные говорят, из спальни он не выходил. Из окна выбраться тоже не мог, третий этаж все-таки. Испарился просто!.. А дружок его, Виталик Гашников, сообщил, что у Вальки незадолго до его исчезновения способности какие-то исключительные открылись. Насколько я его понял… что-то вроде дара аккумулировать в себе и высвобождать вовне энергию… А вдруг это как-то связано? Ну, обретение способностей и то, что он пропал?

Олег минуту молчал.

— Вполне вероятно, — сказал он. — Может статься, где-то есть мир, который очень нуждается в таком вот Валентине Зацепине. Обладающем исключительными способностями. И знающем, во имя чего эти способности использовать.