# Шашлыки

Роман Валерьевич Злотников

— Не, ну не уроды, а? Я ж им сказал, что ещё утром всё было в порядке, все внешние динамики нормально работали, а они… — Казак сокрушённо махнул рукой.

— На много попал? — Савелий неторопливо резал овощи, сидя на бревне у костерка.

— Семьдесят пять рублей! — Казак сплюнул. — Считай, половину месячной зарплаты!

— Дмитро, а, Дмитро! — ехидно позвал Дюбель. Он вольготно развалился на соседнем бревне, под прямым углом к тому, на котором сидел Савелий. — Это не тот ли лобовой динамик, который у тебя две недели как тю-тю? Ну когда мы на Угру на пикник катались?

Казак недобро зыркнул на него.

— Какая разница! Им честный подданный русским языком говорит, что динамик вот сейчас сломался, а они не верят! Это что за полиция у нас получается? Не русские, а немцы какие-то, чес-слово… Вернусь домой — накатаю жалобу в канцелярию императора! Они у меня попрыгают!

Дюбель ухмыльнулся, выудил из поясной сумки компакт-планшет, привычно встряхнул кистью, чтобы развернуть его, и протянул Казаку.

— А чего ждать? На, катай!

Казак почему-то брать планшет и не подумал. Вместо этого он просверлил Дюбеля яростным взглядом.

— Ты начинай, а мы поможем, — самым невинным тоном предложил Дюбель. — Коллективное творчество! Запорожцы пишут письмо Мерседесу!

— Да иди ты… — процедил Казак, сунул руки в карманы и ушёл к мангалу.

Савелий оторвался от своего занятия и неодобрительно покачал головой.

— И чего ты его каждый раз цепляешь, а, Сашка? Всё твоя боевая юность в Донецке играет?.. Так он против тебя не воевал, от мобилизации в Польше отсиделся.

— Все они от «могилизации» в Польше отсиделись, кого ни спроси, — буркнул Дюбель, упихивая планшет обратно в сумку. — А я помню, как такие вот орлы гоголями ходили в натовском камуфле по Украине. «Я с АТО!» — орали…

— Да забей.

— Давно забил. Но конкретно Казака я не люблю не за это. А за то, что он жлоб. Вот скажи мне, кто не знает, зачем на машинах с ЭДС-движками стоят внешние динамики?

— Ну ты спросил… — Савелий вернулся к овощам. — Этому учат в первом классе.

— Во-от, а у него динамик уже давно не работает, и Казак прекрасно об этом знает. Я ж недаром Угру вспомнил. Казак там типа дискотеку устроил — пустил через внешние динамики музыку с аудиосистемы. И лобовой уже тогда молчал. А если бы он за эти две недели на какую-нибудь полуглухую бабку или ребёнка наехал, то тоже орал бы, что не виноват?

— Так не наехал же, — буркнул Савелий. — И вообще то, что машины с ЭДС совсем бесшумны, — фигня полная. Одни шины как шелестят…

— Это ты потом родственникам объяснять будешь, — оборвал его Дюбель.

— Каким родственникам?

— Если повезёт — своим. Жене, например, почему вместо того, чтобы детей одевать-обувать, ты второй год штраф выплачиваешь и компенсацию вреда здоровью пострадавшего… Расскажешь ей, что динамики просто так на машины вешают, для поднятия настроения. Чтобы звуковой фон в городах облагородить.

— Да ну тебя, — махнул рукой Савелий. — Не заводись. Лучше посмотри, как там шашлык. А то у мангала такие проглоты собрались — если зевнём, на один зуб не останется.

— Ага, особенно Казак, — Дюбель криво усмехнулся, поднимаясь с бревна.

Шашлык ещё доходил. А вот страсти уже кипели неподалёку от мангала. Центром кипения оказалась незнакомая Дюбелю молодая дама. У неё были рыжие всклокоченные волосы и некрасивое, возбуждённо-перекошенное лицо. Она что-то жарко втолковывала собравшемуся вокруг народу. Дюбель подумал, что определённая изюминка в барышне есть, и изюминка эта — страстность. Ишь как чешет. Умеет себя подать аудитории. Стоп. Чего-чего?..

— …выросшие в условиях тоталитарного государства, вы даже не можете себе представить, насколько человеку, с детства привыкшему к свободе, может быть ненавистно…

Дюбель сдал назад и развернулся к Равшану, колдовавшему над углями.

— Это что за… Проповедница, а?

— А-а, — лениво ответил тот. — Тушкан приволок. — И умолк, задумавшись.

Дюбель, сгорая от любопытства, чуть не пихнул его локтём в бок, но сдержался. Медитирует себе над углями — имеет право. Лето, речка, лесок, выходные, напряги пусть идут лесом.

— Аспирантка. У них в универе на стажировке. Калифорнийка. Ты же знаешь, Тушкана вечно тянет на экзотику.

— А то! Но американка это, пожалуй…

— Ты при ней такого не ляпни, — перебил Равшан. — В морду вцепится и повиснет. Причём не молча. Проверено самим Тушканом, он просил всех предупредить.

— Что ж ты молчал?! — притворно возмутился Дюбель.

— Докладываю, — меланхолично сообщил Равшан. — Тушкан просил следить за речью, чтобы не нанести девушке моральную травму. Поскольку они теперь все независимые и жутко злятся, когда их зовут американцами… Наша гостья — гражданка Калифорнии. Понял? Хорошая страна Калифорния, никого не бомбила, даже гуманитарно. Я не я, и лошадь не моя — и вообще: я не такая, я жду трамвая…

Дюбель кивнул.

— Чего тут не понять. Наша гостья — из этих… борцов за всеобщую свободу и против имперских амбиций злочинной влады, то есть преступного империалистического режима.

— Ну да, где-то так, — Равшан взял бутылку с водой и брызнул на угли, полыхнувшие из-под капнувшего на них растопленного жира. — То ли зрада, то ли перемога, но все борются за мир.

— Не засни тут — замёрзнешь, — сказал Дюбель.

Заинтригованный, он двинулся на поиски лица, способного прояснить ситуацию с гостьей лучше всех. Тушкан сидел у воды, с бутылкой пива. Ну и, как обычно, с девушками поблизости. Отчего вокруг Тушкана увиваются барышни, никто понять не мог. Аура, наверное, какая-то у него неправильная… или, наоборот, правильная. Все, кто знал его давно, удивляться этому феномену перестали. И некоторым образом пользовались. Хочешь, чтобы в компании были девушки, — зови Тушкана. Даже если ни одной специально не пригласишь — они сами откуда-то появятся. А если тебе нужен Тушкан, то «шерше ля фам» — не ошибёшься… Правда, сейчас девицы улеглись загорать, и можно было с некоторой натяжкой решить, будто «главный мачо тусовки» пребывает в одиночестве.

— Привет, — бросил Дюбель. — Всё цветёшь?

— Ещё и пахну, — Тушкан расплылся в ухмылке. — Морем: вчера только из Крыма.

— Через мост ехал или по новой трассе? — Дюбель присел рядом.

— По новой. «Дон» уже не катит. Там разрешённая скорость — полтораста, а моя ласточка свободно держит 170. Максималка вообще — 220, но энергию жрёт — как не в себя… — он запустил руку в воду и, выудив бутылку пива, протянул её Дюбелю.

— He-а, спасибо, я думаю под шашлык винца навернуть, не хочу мешать… А что до скорости, так куда тебе больше-то? Или ты «руками» вёл?

— Да какие «руки»… Вечером дегустировали крымские вина, потом всю ночь с Челси кувыркались. Я как вырулил на трассу, сразу «индук» к асфальту опустил, автопилот врубил, кресло откинул — и спать. За пять часов от Ялты до Москвы всего один раз под Курском остановились. Даже подзаряжаться не стал. Солнце так жарило, что с учётом «лысины» и «индука» батарей как раз до Москвы и хватило… — он замолчал, блаженно прищурившись.

Дюбель тоже расслабился, грея лицо на солнышке.

— А ты с этой дамой давно знаком? — спросил он как бы невзначай, кивнув в сторону рыжей. Та все ещё что-то горячо втирала народу.

— С Челси? По переписке уже год, а встретились только в Крыму две недели назад. А что?

— Да так, — Дюбель пожал плечами. — Просто какая-то она для тебя ну-у…

— Нехарактерная? — подсказал Тушкан.

— Внезапная. Я привык, что у тебя подруги яркие, фигуристые…

— Ну насчёт яркости я бы поспорил, — Тушкан оглянулся на мелькающую вдали ярко-рыжую шевелюру. — А насчёт внешности… Знаешь, иногда хочется чего-нибудь такого, — он прищёлкнул пальцами, — необычного. Да и прикольно с ней. Ведь я для неё тоже экзотика. У них там мужики — полное желе. Ну не все, конечно… но те, которые не полное, считаются шовинистами и моральными уродами. От чего, как я понял, озлобились и стали уродами на самом деле. А уж что у них говорят про нас… — Тушкан аж зажмурился от удовольствия.

— Короче, наслаждаешься ежедневной картинкой разрыва пука… э-э-э шаблона? — Дюбель хмыкнул.

— Готов поспорить, это бывает громко. Потому что у дамочки о-очень активная жизненная позиция. Впрочем, с такой-то внешностью немудрено…

— Злой ты, Сашка, — Тушкан покачал головой. — Ведь мог бы сейчас тихо беседовать с Равшаном. Или с девчонками заигрывать. Помог бы Савеличу салат резать…

— Он мне не разрешает!

— И правильно!.. В общем, ты мог посвятить себя позитивной деятельности. Или позитивному безделью. А вместо этого пришёл высказать мне своё «фе». Вечно ты всех цепляешь. Казака вон довёл…

— Я?! — деланно изумился Дюбель.

— А кто ещё? Казака, конечно, довести много ума не надо… Но чтобы он, совершенно трезвый, в голос матерился и кулак разбил об сосну — это сильно! Я знать не хочу, какая у него трагедия. Но что у Казака трагедия, ему кто-то подсказал. Кроме тебя, никто в нашей компании не способен на такое гнусное коварство.

— А я чё, а я ничё… — Дюбель довольно ухмыльнулся.

— Кстати, что у него за трагедия? — тут же спросил Тушкан.

Оба захохотали. Сдержанно, чтобы мнительный Казак не услышал. Надо же совесть иметь, в конце концов.

— Казак опять решил, что самый хитрый, — объяснил Дюбель. — И наказал себя на 75 целковых. За сломанный внешний динамик, прикинь?

— Это как?

— Это по максимуму. Это надо быть жлобом и полезть в бутылку из-за пятирублёвого штрафа. Казак начал доказывать, что у него динамик накрылся только-только и он не виноватый. Общался с полицией, я так понимаю, в обычной своей манере…

— Знаем-знаем, — Тушкан понимающе кивнул. — Имперские штурмовики тиранят мирного жителя.

— Ага. Имперские штурмовики застали Казака Скайуокера без меча, а то бы он их порубал в капусту… Прикинь, каждый раз они его ловят, когда он не готов к бою… Короче, я не спрашивал, но и так понятно: Казак на них нагавкал, а они подключили к машине сканер и увидели, что динамик накрылся чёрт знает когда. Ну и вкатили этому джедаю хренову на полную катушку.

— Одного понять не могу, — сказал Тушкан. — Он ведь не делает выводов.

— Это потому что он не хитрый, а хитрожопый. Кто думает задницей, тот всегда надеется, что в следующий раз у него всё получится.

— М-да… — протянул Тушкан и оглянулся на Челси. — Что-то мне это напоминает.

Дюбель ждал.

— Некрасиво так поступать с женщиной… Но я сам не сразу понял, отчего эта рыжая стерва мне настолько интересна. В общем, ты не смейся, я её изучаю.

— Я тебя прощаю, мой учёный друг! — сказал Дюбель.

— Она будто с другой планеты, — объяснил Тушкан извиняющимся тоном. — Она уверена, что у нас полицейское государство и мы все страшно несвободны. И, конечно, мы несчастны, просто не понимаем этого, но, если нам открыть глаза, обязательно поймём. А ещё женщины у нас… — он сделал паузу и процитировал: — …Как и в любом тради-цио… тра-ди-ци-о-на-лис-тском социуме, испытывают серьёзное давление социальной среды и находятся в подчинённом положении.

— Ничего себе! — поразился Дюбель. — А я считал, что это мужики у нас в основном подкаблучники. Ты её с Багирой, случаем, не знакомил?

— Знако-омил, — протянул Тушкан, расплывшись в сладкой улыбке.

— И как?

— Не-а. Не подрались. Хотя вилку Багира у неё перед носом завязала в свой фирменный узелок. Но, ты знаешь, насчёт положения женщин сейчас у Челси пафоса поменьше. Это даже не после знакомства с Багирой, а когда в наш кемпинг в Ялту Добрыня с семьёй приехал. Тут она задумалась.

Дюбель понимающе кивнул. Добрыня служил в СОБРе и внешне являл собой впечатляющий пример русского богатыря, разве что без бороды, зато ладонь — с лопату. И трое его сыновей породой вышли в папашку. А в маме, полурусской-полупермячке, росту было от силы метр шестьдесят. Но со своими мужиками та управлялась с небрежной грацией истинной королевы. Нет, не типа — я тут возлежу, а вы вокруг меня носитесь, как наскипидаренные, — свою часть семейного бремени она несла не менее артистично. На её плов, пельмени или борщ народ слетался, гулко сглатывая. Но что касается остального… Дюбель помнил трогательный эпизод, свидетелем которого стал на выезде за грибами. Добрыня с сыновьями 5 километров бегом пёрли жену и мать по лесу через овраги и буераки, приговаривая: «Ничё, родная, потерпи ещё чуток — к дороге выйдем, а там скорая уже ждёт». И все 5 километров пострадавшая колотила их по плечам, вопя: «У меня вывих, а не перелом, уймитесь, бешеные!»

— Значит, присмотрелась и что-то поняла?

— Поняла, да не то, — ухмыльнулся Тушкан. — Мы всё равно неправильные. Присмотреться-то она присмотрелась, ага… И совершила великое открытие. Челси знает, в чём главная проблема и корень наших бед.

— Рабский менталитет? — с надеждой спросил Дюбель.

— Да ты что, как можно! Рабский менталитет бывает только у врагов. И даже думать такое разрешается только про врагов. Про тупое быдло из Техаса, про оболваненных мещан Нью-Йорка. А Российская империя почти 200 лет — стратегический партнёр Калифорнии! С того дня, когда эскадра контрадмирала Попова вошла в гавань Сан-Франциско, растёт и крепнет нерушимая дружба русского и калифорнийского народов! 200 лет вместе! Я сейчас не шучу. Я повторяю за Челси слово в слово. Ну разве она не прелесть?

— Э-э… Ну да… — неуверенно произнёс Дюбель. — А какой у нас тогда менталитет? Имперский?

— Если бы. Мы анархисты. Только не идейные, а природные. От сохи, так сказать.

— То есть мы даже анархисты — хреновые? — изумился Дюбель.

Он сейчас не валял дурака, ему и правда было как-то… странно.

— В приличное общество не пустят, — заверил Тушкан. — У нас никакого представления о законах, правилах и ответственности. Вот как сейчас: приехали в лес, совсем не думая, кому он принадлежит, натаскали чужого валежника, развели костёр, мангал поставили — и всё это вне специально отведённых мест. Грибов насобирали, нанеся владельцу земли большой ущерб… Короче, ужас! И куда только смотрит наша безалаберная полиция?!

Дюбель секунду-другую озадаченно пялился на собеседника, а потом сдавленно заржал. Тушкан наклонился поближе.

— А ещё знаешь что? Ты Жабыча помнишь?

— Это который у нас в школе вёл ОБЖ? Подпол-ракетчик?

— Ну да. Так вот, Челси, когда говорит про США, чешет точно по его методичке. Агрессивный режим, сотни военных баз, развязанные войны по всему миру, сгоревшие города, дети-сироты… — он замолчал, а потом неожиданно вздохнул: — Жалко её, сил нет. Прямо хоть женись на дурёхе, пропадёт ведь.

— В смысле?

— Да голова у нее таким мусором забит. Для неё теперь бывшие соотечественники из Нью-Йорка, Конфедерации Ди-Си, Техаса или Тридцати Первых штатов — конкретные злодеи и враги. Чёрт, как всё поменялось, а? Вот скажи мне ещё лет 20 назад, что так обернётся, долго бы ржал. А они взяли и страну порвали в клочья.

— Порезали на шашлыки, — подсказал Дюбель.

— Верно. Вот как так, а? Мы же были уверены, что они помешаны на величии страны. А они оказались помешаны на выгоде. Ничего личного — только бизнес!

— Если бы моему отцу, допустим, году в восемьдесят пятом рассказали, как партийные секретари порежут на шашлыки Советский Союз, потому что каждому захотелось свой кусок мяса… — протянул Дюбель. — Папа тоже посмеялся бы. А потом дал бы шутнику в морду.

К реке шаркающей походкой спустился Казак. Глядел он так, словно у него трагедия уже не на 75 рублей, а на все 100.

— Ну бисова баба…

— Открыла тебе глаза на гнусную сущность русских? — съязвил Дюбель.

Казак помотал головой. Он явно был не склонен шутить.

— Ужас как жалко дивчину. Кто им мозги промывает? А главное — за что?! Она ведь не злая. И не дура. Она просто за всё хорошее. Но… Эх, блин!

Тушкан сунул Казаку бутылку пива.

— За всё хорошее — это у них национальная черта, — буркнул Дюбель. — Тот самый имперский менталитет, которым русские, слава богу, не страдают.

Он повернулся в сторону, откуда раздавался голос гостьи, и поднял указательный палец.

— Ты сказал, всё поменялось? Ну-ну. Слышишь, как чешет? Кое-что не меняется. И, спорю на что угодно, не изменится. Как они любили нас поучать в те времена, когда мы с тобой сопляками были, так и сейчас любят!

Тушкан уставился на Дюбеля, а потом громко и как-то нервно захохотал.