# Безумный Макс. Том 3. Полковник Империи

Ланцов Михаил

Лейтенант Российской армии Максим Баранов провалился на поля Первой Мировой и, не растерявшись, начал там ставить свое казино с блекджеком и гетерами. Года не прошло, как он сумел легализоваться и занять неплохое положение, став самозванным Максимом Ивановичем Меншиковым - последним из рода знаменитого "полудержавного властелина". Позади два года войны, которую он смог изменить до неузнаваемости. Это уже совсем другая война... и другой мир... Впрочем, точка пока не поставлена. Ведь впереди 1916 год и Максима ждет чрезвычайно рисковая операция, граничащая с безумием. Сможет ли одна личность изменить ход истории и перевернуть все с ног на голову? Одержит ли победу? Или сломается и уступит, согнувшись под гнетом "объективных исторических процессов"?

## Предисловие

Это была совсем другая Первая Мировая война!

Наш современник провалился в прошлое — в самый разгар Танненбергского сражения — и доказал, что роль личности в истории абсолютна. Но не всякой и не везде, а лишь оказавшейся в нужное время и в нужном месте. Ну и ведущей себя как личность, а не как жалкая амёба.

Сколотив отряд из бродящих по лесам солдат-окруженцев Максим покатался по тылам немцев в Восточной Пруссии, разрушив им всякое управление войсками. А тут и генерал Ренненкампф подсуетился, отрезав 8-ю армию Гинденбурга от крепости Кёнигсберг. И пошло-поехало.

Уже к концу осени 1914 года русские войска вышли к Одеру практически на всём его протяжении, осадив ещё и Данциг. А немецкое наступление на Париж сорвалось в куда более масштабной форме, чем в оригинальной истории. Началось «неспешное» «выравнивание линии фронта». Да такое «медленное», что «германцу» удалось закрепиться только на реке Рейн.

Кампания 1914 года завершилась. Но бои шли не только на фронте. В результате ряда скандалов военный министр Сухомлинов оказался арестован на год раньше положенного срока. Его сменил Поливанов, вплотную занявшись вопросами снабжения армии[1]. Кроме того, начала интенсивно строиться железная дорога к новому городку Романов-на-Мурмане. Да и травля собственных подданных немецкого происхождения прекратилась, многократно облегчив напряжённость внутри России.

Наш же герой, имитируя частичную амнезию, попытался встроиться в местное общество. После определённой возни он получил статус сгинувшего на полях Второй Балканской войны бастарда светлейшего князя Меншикова-Корейши. Ведь похож же. В довесок к документам о происхождении ему дали и подходящие свидетельства об образовании. Ведь никак нельзя, чтобы боевой офицер со столь славными достижениями ходил неучем. По бумагам, во всяком случае.

И всё хорошо, но Максим не был бы собой, если бы не умудрился вляпаться в одну очень дурно пахнущую историю. Оказалась, что та медсестра, с которой он крутил роман в госпитале, не только от него понесла, но и оказалась дочерью Императора. И только чудо спасло его в той ситуации от пожизненной ссылки в почётную стражу к белым медведям. А точнее Татьяна. Это для него вся эта история была интрижкой с сексом в подсобке, а для неё — большой и чистой любовью. По-настоящему. И отец Великой княжны позволил им сочетаться морганатическим браком: слишком уж высоко он ценил семейное счастье. Тем более, что Максим не только славно воевал и помог разрешить кое-какие политические вопросы, но и приложил руку к облегчению положения его сына и наследника, подсказав способ борьбы с гемофилией, что ценилось Николаем II крайне высоко.

Кампания 1915 года получилась не менее напряжённой, чем в 1914 году. Немцы смогли склонить на свою сторону Италию и разыграли её вступление в войну очень хитро. В итоге французов спасло лишь чудо. То есть — Максим Иванович Меншиков со своим дерзким рейдом по германским тылам, создавшим тем самым благоприятные условия для русского наступления.

Порезвившись в Позене, он ушёл в Силезию. Поставив там всех на уши, он рванул лесами в Потсдам, где нанёс ночной визит в резиденцию Кайзера. Но тот своевременно спрятался в спальне супруги, через что и избежал пленения. А потом был рейд на Берлин — ведь весь столичный гарнизон был привлечён к облаве в некотором отдалении от города. То есть ловил нашего героя там, где его уже сутки как не было.

В тот день Меншиков взял Рейхсбанк, Генштаб, Рейхстаг и Цейхгауз. Вызволил из плена знамёна, весь золотой запас Германии, кучу налички и всю оперативную информацию по агентурным сетям Германии. Искупал сотрудников Генштаба в Шпрее, а потом ушёл на север, устремившись к датской границе. Надрывая последние силы, немцы её перекрыли. И он, вильнув хвостом, после Шверина ушёл на Штеттин, по пути уничтожив авиационный заводик и захватив кучу дефицитных авиадвигателей. В Штеттине он сел в круговую оборону, послав Ренненкампфу почтовых голубей с просьбой деблокировать. Ведь с востока этот крупный промышленный город держала полнокровная германская дивизия, выдвинутая за Одер. Ну и держался, пока не подойдут подкрепления, превратив Штеттин в облегчённую версию Сталинграда.

А в Российской Империи продолжались новые хитросплетения интриг в военном руководстве. Ренненкампф плюнул на всё и деблокировал Максима вопреки прямому приказу Главнокомандующего. Риск? Да. Но именно он позволил Павлу Карловичу удержаться во главе Северного фронта и радикально укрепить свои позиции в войсках и обществе.

Прорыв Третьякова к Штеттину и выход на левый берег Одера поставил «шах» Берлину. Немцы спешно вывели две армии из Позена, куда им удалось с боем войти лишь в феврале. Образовался обширный разрыв между германским и австро-венгерским фронтами. Туда Ренненкампф и ввёл выжившую в Пруссии армию Самсонова. А та, опираясь на исправные железнодорожные пути и брошенный подвижной состав, уже в середине июля вошла в Чехию.

Немцы, опасаясь окружения своих войск в Силезии, отошли из неё, выйдя на север за реку Нейсе. А австро-венгры начали спешно отходить из Карпат ближе к Дунаю, опасаясь стратегического окружения, так как Вене Ренненкампф тоже поставил «шах».

Париж был снова спасён, как и Западный фронт, натурально трещавший по швам. Новая славная победа! Новый успех нашего героя, гремевшего на весь мир и снискавшего уважение среди как союзников, так и врагов.

Однако кампания 1915 года заглохла. Совершенно истощённые и измождённые армии всех сторон перешли к глухой обороне. Редкая дивизия имела хотя бы половину состава. Все начали окапываться, «включив» на год позже позиционную фазу этой войны. Зато как рьяно! С каким энтузиазмом!

В России же прошла чистка, странная и совершенно неожиданная для Российской Империи тех лет. Ведь для Николая II жёсткие меры были всегда «слишком». А тут, испугавшись возможной гибели своей семьи, он решился на откровенные репрессии в отношении ряда высокопоставленных лиц. В ходе всех этих событий погибло даже пять Великих князей: сам Ник Ник и все Владимировичи. Хотя, конечно, Император хотел их иначе наказать. «Гуманнее». Посадив, например, пожизненно в дурдом с полным поражением в правах. Так же, как некогда наказали двоюродного брата Ник Ника.

Впрочем, война продолжалась. Первая Мировая. Но совсем далёкая от того оригинального сценария, имевшего место в нашей истории. И её нужно было как-то заканчивать с максимальной выгодой для России… и главного героя. Как-то так сложилось, что альтруизмом и прочими тяжёлыми формами расстройства психики он не страдал…

[1] Поливанов прекрасно справился с этой задачей всего за полгода с осени 1915 по весну 1916 года в условиях фактической блокады (Турция перекрыла Чёрное море, Германия — Балтийское, а в Белом был лишь маленький порт Архангельск). В результате увеличился выпуск винтовок в 2 раза, пулемётов в 4 раза, патронов в 1,7 раз, орудий в 2 раза, снарядов более чем в 3 раза. Посредством модернизации казённых заводов и широкого привлечения частных мощностей. В этой ситуации было всё мягче, так как турки в войну вступили только в июне 1915 года.

## Общая диспозиция этой ПМВ на 1916 год

Летом 1914 года рейд Максима сорвал оборонительную операцию немцев в Восточной Пруссии, позволив Северному фронту занять обе Пруссии, заблокировав Кёнигсберг с Данцигом. Также был временно занят Позен, который в феврале 1915 года немцы отбили. Итогом летней кампании стало смещение военного министра и командующего Северным фронтом. Ренненкампф же был не только не отстранён от командования, но и повышен до положения командующего Северным фронтом. Ну и в качестве приятного бонуса — армия Самсонова оказалась спасена, как и сам генерал.

На западном фронте события развивались поначалу по более негативному сценарию. «Чуда на Марне» не произошло. Однако дерзкий рейд Максима и оперативная реакция на него со стороны Ренненкампфа сорвали немцам всю летнюю кампанию на Западе. Спасая Берлин, они спешно начали отступать, попав под контрудары французской армии, что привело к откату армии Германии до Рейна.

Дела на русско-австрийском фронте проходили примерно так же, как и в реальности. Чудовищные потери с обеих сторон и некоторое продвижение войск РИА вперёд.

Весной 1915 года благодаря десантной операции РИФ под руководством фон Эссена и Колчака, лично возглавившего десант, был взят Пиллау и окончательно заблокирован Кёнигсберг. Взятие Пиллау позволило подвести к Кёнигсбергу канонерские лодки, при поддержке которых город-крепость оказался захвачен в самые сжатые сроки. Это высвободило довольно большую армию, скованную осадой, и открыло новые оперативные возможности для Северного фронта Российской Империи.

В начале лета 1915 года произошло важное событие. В войну на стороне Германии вступили Османская Империя и Итальянское королевство. Османы, держа на Кавказе оборону, предприняли массированное наступление к Суэцкому каналу, стремясь его захватить и перерезать снабжение англичан и французов. Что стянуло на себя массу колониальных дивизий англичан и кое-какие силы французов. После того, как французы увели в Египет все свои свободные силы, дабы хоть как-то там стабилизировать положение, в войну вступили итальянцы. Они преследовали свои вполне конкретные территориальные интересы, а именно претензии на Прованс, Корсику и Тунис. Благодаря грамотно разыгранной комбинации произошел довольно легкий прорыв австро-итальянских войск на северо-запад со взятием Марселя и выходом в Лангедок и долину Роны.

Чтобы заткнуть дыру на юге, французы начали снимать войска с германского фронта. Это позволило стабилизировать ситуацию. Всё-таки вояки из тех и других не очень. Но тут, улучив момент, начали наступления немцы. Кроме очень удачного момента, они попытались повторить успех Максима и отправили эрзац-рейд на грузовиках. Он хоть и не достиг намеченных целей, но полностью парализовал управление французскими войсками. Что позволило немцам вновь выиграть приграничное сражение и начать наступать вглубь Франции. В этот раз — осторожно и аккуратно, без слишком резких манёвров. Однако эта неспешность не помешала сомкнуть германский и итало-австрийский фронты во Франции, полностью отрезав Францию от Швейцарии. Фронт относительно стабилизировался, пройдя изогнутой кривой по Пикардии, Шампани, Франш-Конте, Роне и Лангедоку. Судьба Франции вновь повисла на волоске. Поэтому Максим предпринял новый рейд. Прошёл через Позен, Силезию, Бранденбург и Померанию. Поднял знамя Империи над Рейхстагом, ограбил Рейхсбанк, вывезя из него золото на грузовиках, едва не взял в плен Кайзера, уничтожил авиазавод и засел в Штеттине. В общем — пошалил на славу.

Своевременный удар Третьякова, отправленного Ренненкампфом, позволил деблокировать Меншикова в Штеттине с востока и обеспечил выход русских войск в Померанию с созданием угрозы Бранденбургу и непосредственно Берлину. Проход войск РИА за Одер создал критическую ситуацию для германской группировки в Позене. Её спешно начали выводить из стратегического окружения, так как единственный мост, по которому шло её снабжение, находился слишком близко к войскам РИА. Кроме того, Германской Империи требовалось парировать прорыв России в Померанию, а единственным быстрым источником резервов являлась эта группировка из двух армий в Позене.

Этот отход образовал довольно большой разрыв боевых порядков между германскими и австро-венгерскими войсками. Что позволило Ренненкампфу предпринять наступление армией Самсонова вдоль железной дороги прямо в Чехию, которую не прикрывали никакие войска. Что, в свою очередь, вынудило сильно ослабленных немцев отойти из Силезии, опасаясь стратегического окружения уже там. Австро-Венгрия же спешно снимала войска с восточного фронта для прикрытия границы с Чехией, откуда открывалась прямая дорога на Вену.

Несмотря на масштабность и монументальность происходящих событий, все участники этой войны оказались к концу 1915 года истощены до крайности. Большая часть дивизий по обе стороны фронтов насчитывала едва половину личного состава, а то и меньше. Это общая слабость и привела к тому, что все участники конфликта стали спешно зарываться в траншеи и готовиться к глухой обороне от превосходящих сил противника. Позиционная стадия войны началась существенно позже, но с ярым энтузиазмом!

Первая Мировая война продолжалась. И германское командование, несмотря на довольно непростую обстановку, не теряло оптимизма, готовя новое наступление во Франции. Ведь её, казалось, оставалось лишь дожать. Сил к сопротивлению у неё почти не оставалось. Тяжёлая, но решительная победа маячила в не такой отдалённой перспективе. А Россия? После падения Франции ей не хватит сил для борьбы с Германо-Австро-Итало-Османской коалицией. Даже такой ослабленной. Положение Великобритании также висело в воздухе. Вплоть до сепаратного мира. На суше она не представляла угрозы, а в море с ней воевать было нечем уже Центральным державам.

## Пролог

Пролог

1916 год, 11 апреля, Гатчина, закрытый полигон №3 бис

Боец в бесформенном пятнистом камуфляже совершил короткий рывок и упал за небольшим навалом битого кирпича. Рядом с ним «приземлился» ручной пулемёт.

Парой секунд спустя рядом рухнул второй номер, что тащил компактные жестяные коробки с коробчатыми магазинами. Этот вариант Льюиса был доработан[1] для питания из коробчатых магазинов, устанавливаемых вертикально.

Ещё пауза. И к ним присоединился третий.

Затишье.

Кратковременно выглянув из-за импровизированного бруствера, один из бойцов «срисовал» обстановку и нырнул обратно. За битые кирпичи.

Небольшая возня. И боец выставил пулемёт на треноге. Мгновение. И короткая очередь из пары выстрелов улетает в наиболее опасно выглядящее окно. Потом в другое. В третье. И по новой.

А тем временем ещё трое бойцов в таком же бесформенном камуфляже, пригнувшись, ринулись вперёд. Пока огонь на подавление не позволял противнику высунуться из окна для «горячей» встречи. Пробежка рывком. И вот они уже у стены. Прижались. Двое взяли на прицел наиболее опасно выглядящие окна с противоположной стороны. А третий, осторожно подобравшись к первому простреливаемому окну, достал гранату, открутил колпачок на длинной деревянной ручке, резко дёрнул за шнурок и швырнул её внутрь.

Бах! Ухнуло внутри.

А бойцы уже продвигались ко второму окну, где поступили по тому же сценарию. Бах! Вновь гулко раздалось в помещении. И, если бы там были стекла, они бы, безусловно, вылетели. Пулемётчик же уже сместился и открыл огонь на подавление по окнам противоположной стороны, поддерживая стрелков второго звена.

Третья троица тем временем, совершив решительный рывок, достигла первого окна. Один боец встал на колено и принял на «замок» правую ногу второго. Раз. И тот легко заскочил в окно. Спрыгнул на пол и быстрым приставным шагом сместился вбок. Мог и кувырком, но на полу было много битого кирпича и прочего твёрдого острого мусора, так что кувырки на такой поверхности могли закончиться тяжёлыми травмами.

Секунду спустя в окно заскочил второй боец третьей тройки. Что позволило первому сместиться и взять на прицел выход из помещения в смежную комнату. А второму, уперевшись в подоконник, выдернуть с улицы третьего…

Максим щёлкнул секундомером и недовольно скривился. Долго. Слишком долго. Ребята всё ещё слишком неуверенно двигались. Хотя по слаженности и выучке могли бы дать фору любым войскам этой войны… Первой Мировой войны…

— Недурно, — вполне удовлетворённым тоном отметил стоящий рядом генерал Ренненкампф.

— Бросьте, — фыркнул Максим. — Весьма посредственный результат. Двигаются как беременные утки. — Он был крайне раздосадован. Задачи, которые перед ним поставили, скоро нужно было как-то решать, а его люди были всё ещё совершенно не готовы. И не только люди. Но это по его мнению. Командование же думало совсем иначе…

— Смею не согласиться с Вами, — возразил генерал. — Очень недурно. У Вас все так могут?

— Только штурмовые группы. Я в них отбирал всех, кто показывает лучшие результаты по полку. Самые лучшие по боевой, физической и тактической подготовке. И всё равно… плохо… им бы ещё годик–другой позаниматься.

— Вы прекрасно понимаете, что у нас нет ни годика, ни полгодика.

— Понимаю, — мрачно кивнул Максим.

Эта война уже всех утомила и её нужно было как-то заканчивать. Хуже того — заканчивать победой. Ведь то, как всю Европу раскорячило в текущий момент, позволяет надеяться только на ничью. А такой исход никого не устроит. Нужно побеждать. Любой ценой. И как можно скорее, так как экономика задыхалась не только у России, но и у Франции с Великобританией. И в этой кампании ставка Верховного главнокомандующего — в отличие от 1914 и 1915 годов — ставила (простите за тавтологию) на него и его лейб-гвардии полк. Полк, всего лишь полк, который должен был решить исход войны…

[1] Подробнее о доработанном пулемёте Льюиса можно почитать в приложении (лёгкий ручной пулемёт ЛРП-2).

## Часть 1. Глава 1

Часть 1 — Плясовая

— Мне нужна твоя одежда, ботинки и мотоцикл.

— Ты забыл сказать «пожалуйста».

Терминатор, байкер

Глава 1

1916 год, 13 апреля, Петроград

Максим прошёл к себе в кабинет и устало осел в кресло. Тяжело стало жить. Сложнее. Бегать по полям и стрелять было как-то проще и понятнее…

Император дал ему под руку целый лейб-гвардии полк и карт-бланш на всё, что он пожелает для его подготовки к новой кампании. Что угодно. Хоть слонов из Индии выписывай. Главное — чтобы к началу кампании 1916 года был готов полноценный механизированный полк, о котором Максим имел глупость по пьяни долго и с увлечением болтать. Да, в приватной обстановке. Но кому надо — услышали. И дальше пошло-поехало. Кто-то вдохновился и попытался посодействовать без всякой задней мысли. А кто-то и из зависти, обиженный на «бастарда и выскочку», постарался загнать нашего героя в угол и подставить, рассчитывая на то, что за столь незначительное время подготовить такое совершенно невозможно.

Лейб-гвардии полком не должно было командовать полковнику, каковым числился Максим. Но в этом случае сделали исключение по особому распоряжению монарха. Поставили в статус исполняющего обязанности, авансом, так сказать. Ему вообще очень многое дали авансом, большие надежды возложив. Очень уж после рейда 1915 года размечтались.

Поначалу-то наш герой обрадовался и развернулся во всю свою молодецкую ширь и дурь. Организовал отбор по полкам, батареям да эскадронам Российской Императорской армии себе в штат. На конкурсной основе. Конкурс был — жуть! Слава-то у него вон какая. Казалось бы — радуйся. В кратчайшие сроки смог укомплектовать штат полка наиболее подходящим контингентом. А люди — главное всегда и везде. Но, увы, на этом проблемы только начинались…

Так, отправив в очередной раз водителя на своём Rolls-Royce в качестве курьера, свежеиспечённый Великий князь столкнулся с суровой материей грубой реальности. На транспортное средство напали неизвестные. Как сообщили свидетели, некий мужчина выбежал из переулка с кофром в руке и метнул его в авто, временно заблокированное подводой какого-то нерадивого извозчика.

Взрыв получился очень серьёзным. Убило и нападающего, и извозчика, и водителя. Да и Rolls-Royce хоть и был бронирован, но котельным железом и частично, а потому оказался не готов к таким издевательствам. Так что повредило его знатно.

— Любопытная история… — задумчиво произнёс Меншиков, вышагивая по просторной комнате Елагина дворца, подаренного ему под резиденцию. Он отпустил представителя полиции, прибывшего с докладом, и несколько минут размышлял в полной тишине, пока не разродился бессмысленной фразой.

— Ты находишь? — поинтересовалась супруга удивительно скептическим тоном.

— Очень странное покушение. Мне совершенно не понятно, кто мог его организовать. И главное — зачем. Все действия должны иметь какую-то цель. Кому-то это должно быть выгодно. И очень выгодно, раз кто-то решился так подставиться.

— Так ответственность за твоё убийство взяли эсеры. Ещё до того, как узнали, что тебя в автомобиле не было.

— Да ну, — отмахнулся Максим. — Это очень смешно.

— Почему же?

— Ответственность на себя взяли не столько эсеры, сколько никому не известные маргиналы от их партии. Не уверен, что они действительно в ней состоят. Более того, считаю, что вскоре партийные лидеры выступят с их осуждением. Дескать, это всё провокаторы.

— Ты думаешь? Отец и многие другие вполне удовлетворятся их признанием.

— Уверен. Покушение на меня для этой партии крайне невыгодно. Во всяком случае — сейчас. Кроме радости небольшой кучки городских сумасшедших, им нужна поддержка и широких масс обычных пейзан. А нападение на меня — лучший способ её лишиться. Поэтому они будут выкручиваться, даже если это их рук дело. Да, эсеры — марионетки, но не до такой степени.

— Марионетки? — Удивилась супруга. — Мне казалось, что они ведут свою игру, заключая разные тактические союзы и действуя от конъюнктуры.

— Эсеры — не самостоятельные игроки. Да они бы и не смогли выжить без поддержки более влиятельных персон. Их бы давно уже нашли и перевешали на осинках. Или перестреляли. Да, среди них хватает убеждённых дурачков-идеалистов, которых используют втёмную. Например, метатель бомбы. Но это расходный материал. Их даже за людей не держат. Так — пригоршня дешёвого ресурса, которому вешают лапшу на уши. Всё руководство явно не из таких балбесов. Они делают свой бизнес, если так можно выразиться. Зарабатывают деньги и своё будущее, готовя возможные площадки для того, чтобы с комфортом усадить свои задницы у большой кормушки. Не просто так, разумеется. Ты не думай, они нормальные люди, не психи.

— Нормальные?! Ты слишком хорошего о них мнения. Заниматься такими вещами нормальные не станут.

— Милая, каждая политическая партия или группировка традиционно стремиться убедить всех вокруг в том, что именно её способ ограбления народа самый справедливый. И они ничем не хуже и не лучше других. Методы, правда, дикие. Популизм и террор — гремучая и удивительно мерзкая смесь. Но они далеко не первые, кто такую связку применяют. И, думаю, не последние. Впрочем, не суть. Мы отвлеклись. Что мы видим в сухом остатке? Только то, что покушение неплохо подготовили. Нашли даже способ остановить автомобиль в нужном месте. Раз. Одним взрывом избавились от всех возможных свидетелей. Два. Я уверен, что извозчик тоже был замешан, из-за чего и заряд в кофр положили слишком мощный. Чтобы точно никто не выжил.

— Учли прошлый опыт? — задумчиво выгнув бровь, поинтересовалась супруга. — Думаешь, что за этим покушением и тем, на набережной, стоят одни и те же люди?

— Скорее всего… — произнёс Максим и замолчал задумавшись.

Ситуация была весьма и весьма странной. После всех тех дел, что Меншиков наворотил, репутация у него в Российской Империи стала просто невероятная. Он оказался настоящим героем для всех слоёв общества.

Простые люди восторгались его военными успехами, находившимися за гранью любых — даже самых смелых — ожиданий. Настоящей сказкой наяву. Очень показателен в этом плане, например, эпизод с Потсдамом. Вломился посреди войны в резиденцию к Кайзеру, испил кофе с его супругой и в расстроенных чувствах поехал брать Берлин. Почему расстроенных? Так Кайзера дома не застал. Ехал-ехал. Хотел выразить, как говорится, от благодарных зрителей чего-нибудь. А тот взял и делся куда-то… Под кроватью прятался, не иначе.

На невероятную военную удачу накладывалась ещё и забота о своих людях. Всех. Даже простых солдатах. Что подняло рейтинги Максима в глазах крестьян и рабочих просто в стратосферу.

Аристократов больше поразило то, как ловко Меншиков сделал себе карьеру. А в довесок к ней шла безжалостная — но от того не менее изящная — расправа с самыми высокопоставленными врагами — Великими князьями. Ещё год назад они проходили по категории почти небожителей, которым было можно всё. Абсолютно всё. Вон, даже во время Русско-Японской войны один из таких родственничков Императора догадался в главнокомандующего стрелять из пистолета, когда тот пытался его осадить. Без всяких для себя последствий. А тут раз. И на нож. Да как? Вся эта резня свершилась не руками Меншикова. Он остался чистенький. Ну да, достал опасные бумажки. Но дальше-то он уже не участвовал… дальше уже другие… а он только томно воздыхал и осуждающе глядел на этот жестокий мир…

Купцы, промышленники и прочие деятели финансового фронта тоже не остались без впечатлений. До лета 1915 года самым богатым человеком[1] Российской Империи был Николай Второв, чьё состояние оценивалось в чуть более 60 миллионов рублей. А у юного Меншикова внезапно оказалось 81 миллион. Из них 54 приходились на ювелирные изделия, а 23 миллиона стоила недвижимость, находящаяся по большей части в Штеттине[2]. Только тут имел место подвох, хорошо известный всем заинтересованным лицам. Ювелирные изделия были оценены как лом — то есть существенно ниже реальных цен. А недвижимость считалась по стоимости сделок, которые Меншиков заключал за 1/2, 1/4 и даже 1/8 от реальной цены. Так что настоящее его состояние оценивали в районе ста пятидесяти миллионов…

Как Император вообще позволил своему зятю оставить так много денег? Опять не секрет. Максим ведь вывез из Берлина золота на девяноста четыре миллиона рублей и облигаций государственного займа на неполный миллиард. Причём облигаций не Германии, а Франции, Великобритании и США, что позволило России путём взаимозачёта сократить государственный долг самым кардинальным образом.

Всё это в совокупности выглядело настолько поразительно, что открыто и без всякого стеснения в кулуарах стали говорить, будто сам дух Александра Даниловича помогает своему далёкому потомку. Самые же экзальтированные мистики так и вообще болтали о том, будто в Максиме Ивановиче возродился «полудержавный властелин» самолично. И склоняли это по-разному. От природного рождения в формате реинкарнации до вселения духа сподвижника Петра I в обмякшее тело парня после того, как сильнейшая контузия выбила из него всякое сознание и остатки жизни. Дескать, Александр Данилович спасал последнего мужчину в своём роду и, обходя запреты, смог договориться с самим Всевышним. Ну а как иначе? Он ведь всегда умел договариваться. Так что все известные медиумы, после спиритических сеансов, начали подтверждать подобные теории, чтобы погреться в лучах славы юного Меншикова…

С «возрождением предка» связывали и невероятную лихую — прямо-таки искромётную — храбрость, демонстрируемую Максимом. Ведь, как известно, Петр ценил своего «Алексашку» в том числе и за храбрость. Если надо — тот первым со шпагой в руке лез на крепостную стену или вёл в решительную атаку кавалерию в самый безнадёжный момент.

А выходка с купанием Генерального штаба в Шпрее? Вполне в стиле одного из главных балагуров «Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора». Да и страсть к роскоши у парня имелась немалая. Чего уж тут скрывать? Ни Максим Иванович, ни Александр Данилович аскетами не были. Взорванный террористами автомобиль был единственный на весь Петроград бронированный Rolls-Royce Silver Ghost с особой отделкой.

В общем — слухов ходило много и разных. Но так или иначе, Меншиков во всех значимых слоях общества был на слуху и, безусловно, в позитивной окраске. Везде его ценили по-своему, но высоко. Так что прямая атака на него со стороны любой политической организации была бы сродни самоубийству. Политическому. Если, конечно, она хотела иметь поддержку в широких слоях общества, а не стремилась к положению всеми порицаемых изгоев.

— Может, это Кайзер? — после долгой паузы, спросила Татьяна Николаевна, нарушая задумчивую тишину. — Ты ведь столько проблем ему создал. Сломал всю войну. Да и средства, вывезенные тобой из Рейхсбанка, благодушия ему не добавляют. Сколько там было на самом деле?

— На самом деле? — хитро прищурившись, переспросил Максим.

— Ой… ну только не нужно мне говорить, что ты сдал отцу всё.

— Ценные бумаги и золото я сдал все.

— Серьёзно? — очень скептическим тоном переспросила супруга.

— Я бы и наличные марки сдал, но они, увы, к тому времени закончились… — с наигранной печалью произнёс Максим.

— Вот как? — Улыбнулась жена, понимающе. — И сколько их было?

— Семьсот миллионов марок[3]… кажется.

— Кажется?

— Я их мешками считал. Плюс-минус десять–двадцать миллионов, — небрежно махнул рукой Максим. — Я брал только купюры от ста марок и выше. Банкноты в тысячу марок там тоже встречались.

— Куда же ты их дел? — ахнула она. — Кроме тех, разумеется, что потратил на покупку предприятий, недвижимости и выплаты рабочим.

— Когда Третьяков смог пробиться в Штеттин и фронт стал неустойчивым, я нанял некоторое количество людей и отправил их с поручениями в Германию. Дескать, они бегут от варварского русского режима. Благо, что германские юристы и нотариусы всё ещё оставались на территории города и мы смогли всё чин по чину оформить.

— И что они должны были сделать? — оживившись, подалась вперёд супруга.

— Выйти на официальные представительства банков Голландии, Дании, Норвегии и Швеции, действующих в Германии, и, пользуясь выданной им доверенностью, открыть на меня там счета.

— Счета?!

— Счета, — кивнул муж. — Причём в национальной валюте. Марки-то мне без надобности. Они уже сейчас уверенно теряют в рыночной цене. После войны же так и вообще превратятся в фантики. Три четверти от выданных сумм они должны положить мне на счёт, остальные забрать в качестве платы.

— И много их доехало?

— Из двухсот пятидесяти шести человек, отправленных с поручением, цели достигли сто двадцать три. Остальные либо где-то заблудились, либо ограблены, либо решили меня обокрасть. Но договора-то у меня на руках, так что после войны займёмся ими. Они обязательно где-нибудь всплывут.

— Хм… И сколько накопилось денег у тебя на счетах в Голландии, Дании, Норвегии и Швеции? — спросила, расплывшись в улыбке Татьяна.

— В пересчёте на рубли?

— Да.

— Пока сто девяносто три миллиона. Немного. Но…

— Немного?! — ахнув, переспросила супруга.

— Я рассчитывал на большее… — начал оправдывать Максим. Но жена его уже не слушала. Она зашлась смехом. Искренним. Безудержным. Со слезами, выступившими на глазах.

— Что-то не так? — спросил он после того, как острая фаза приступа закончилась.

— Я так и знала! — Сквозь хохот, даваясь, воскликнула она. — Я даже держала пари!

— С кем?!

— С мамой!

— Да? И о чём же пари?

— Мама считала, что у тебя просто не было никакой возможности укрыть значимую часть трофеев. Так что ты сдал всё, что не успел потратить. Я же предполагала, что ты ещё хотя бы десять миллионов где-то «прикопал». А получается, что ты спрятал денег намного больше, чем получил в долю от трофеев! — Воскликнула Татьяна и вновь зашлась смехом.

— Кхм, — кашлянул Максим. — Так может быть, не будем расстраивать маму? Пусть она выиграет пари.

— Да пустое, — отмахнулась Татьяна. — Ничего страшного с того, что она узнает, не будет. Мда… — отсмеявшись, произнесла супруга, посерьёзнев. — Значит — это точно дядюшка.

— Не думаю. Немцы не стали бы так поступать. Слишком глупо. Слишком непрофессионально.

— Ты забываешь о том, что всю свою агентуру у нас дядя потерял. Так что действовать он может, только нанимая кого-то. Почему не эсеры? Социал-демократы разного толка имеют довольно крепкие позиции в Германии. Хорошие каналы связи. Возможность через ту же Швецию передать всё, что необходимо, включая специалистов и оборудование.

— Да. Но для эсеров это политическое самоубийство.

— Для партии — да. А для небольшой кучки исполнителей? Сделали. Получили гонорар. И исчезли в джунглях Парагвая. Сам же так говорил. Ведь так?

— Верно, — неохотно кивнул Максим. Логика в словах супруги имелась, но ему казалось такое решение слишком простым. И этот скепсис не укрылся от взгляда жены.

— Тебя что-то смущает?

— Всё выглядит так, словно эсеров хотели подставить. Эсеры, как и прочие социалисты, очень полезные вредные элементы в любом обществе. Они прекрасно ершат тылы. Подставлять их немцам не нужно — скорее наоборот. Они подрывают стабильность и благополучие в России, срывают бизнес-процессы, нарушают работу предприятий и мутят воду в народе, повышая градус социальной напряжённости своими идеалистическими бреднями, террором и ура-популизмом — а значит, предельно полезны для Германии. Так что выглядит всё, при некотором приближении, что кто-то хочет и эсеров подставить, и немцев. Скопом. Словно кто-то пытается увести расследование по ложному следу. Простому, очевидному, лёгкому, но не верному.

— Но кто?

— Вопрос. Большой вопрос…

Беседа продолжалась ещё довольно долго и не принесла никакого положительного результата. Совместными усилиями Максим и Татьяна не пришли к выводу о том, кому выгодно его убить. Разумеется, из числа тех, кто может. Так-то желающих, безусловно, хватало. И чем больше они думали, тем сильнее приходили к выводу, что ничего не понимают. Это пугало. Это напрягало. Но прятаться до окончания расследования Меншиков не видел смысла. Покушение хоть и недурно организовано, но слишком по-дилетантски исполнено. А значит, если придерживаться здравомыслия и постоянно совершать «противоторпедный манёвр», можно не сильно переживать за жизнь и здоровье. Тем более, что месяца через полтора–два ему придётся отправляться совершать очередное чудо. И чем дольше он сидит по углам, тем меньше шансов на успех.

[1] Это не опечатка. Николай Второв по версии Форбс был обладателем самого большого состояния России начала XX века. Для сравнения: по оценке большинства историков, вся Августейшая фамилия имела собственных средств на сумму от 12 до 15 миллионов рублей. Без учёта дворцовых комплексов, де юре принадлежащих Империи. То есть, Николай Второв был где-то раз в пять богаче всей Августейшей фамилии вместе взятой, не говоря уже лично об Императоре — Николае Втором.

[2] Елагин дворец был выдан Максиму и его супруге для проживания, но всё ещё оставался на балансе Империи.

[3] Курс рубля к марке 1 к 2,16. То есть 700 миллионов марок — это 324 миллиона рублей.

## Часть 1. Глава 2

Глава 2

1916 год, 7 мая. Штормград [1]

Тихо и без привлечения лишнего внимания в Штормград был скрытно переброшен особый лейб-гвардии Механизированный полк со всей своей материальной частью. Скрытно. Благо, что и людей, и имущества в полке было не так чтобы и сильно много. Вот и завозили частями и по ночам. Разгружали и сразу распихивали по углам, дабы не допускать открыто наблюдаемой концентрации.

Последним прибыл сам Меншиков. Вроде как по хозяйственным делам. С супругой, что примечательно. Та после прибытия на вокзал сразу отправилась в замок, а он задержался. Формально — чтобы пообщаться с руководством железнодорожной станции о делах логистических и организационным. Всё-таки важный прифронтовой железнодорожный узел. Фактически же для беседы с командующим Северным фронтом — Ренненкампфом — в приватной обстановке. Он также находился в Штормграде — инспектировал верфи, где строились десантные боты и бронированные катера для нужд фронта. Им давно требовалось пообщаться. Приватно. Не привлекая внимания и лишних ушей, каковых вокруг них постоянно крутилось великое множество. Вот и воспользовались моментом.

— Ну и кашу мы с вами заварили, — усмехнувшись, произнёс Ренненкампф, вроде как здороваясь.

— Согласен. Мне тоже больше нравится рагу. Каши слишком пресные. Но что было под рукой, то и заварил.

— Ха! Занятно. Вы разве не знаете, что с лёгкой руки Алексея Алексеевича между Юго-Западным и Северным фронтами началось негласное противостояние.

— ЧЕГО?! — ошалело воскликнул Меншиков.

— Успокойтесь Максим Иванович, — усмехнувшись, махнул рукой Ренненкампф. — Что вы, право дело? К этому давно шло. Вот — прорвало. Вашими стараниями, к слову.

— Поясните? Какое такое может быть противостояние в разгар войны?

— Вы, я полагаю, знаете, что в Генеральном штабе последние несколько десятилетий доминирует учение генерала Драгомирова. В каких-то отдельных аспектах оно даже интересно. Но очень небольших. Хуже того. Все попытки хоть как-то изменить положение вещей натыкались на глухое противодействие достаточно значимой и представительной группы генералов. Да и часть Великих князей в том немало способствовали.

— Это мне известно, — кивнул Максим.

— Все переменил ваш рейд в Восточной Пруссии. Сухомлинова ведь сняли не просто так. После того, как Ваш журнал боевых действий стал достоянием общественности, начались волнения умов. Он лёг на очень благодатную почву. С одной стороны, в армии хватало людей, недовольных текущим положением дел. С другой — Великий князь Николай Николаевич младший был обижен на Сухомлинова из-за того, что тот постоянно вмешивался в его дела.

— Его сделали обычным козлом отпущения, — кивнул Меншиков.

— Да, — кивнул Павел Карлович. — И громче всех требовали расправы те, кто сами же и участвовали в делах, вменённых Владимиру Александровичу в вину. Сняли его. Заменили. Но на этом ничего не закончилось. Лавина уже начала сходить. Все те, кому раньше затыкали рот, стали открыто высказывать своё мнение. Ведь вон — сам Главнокомандующий их поддерживает. Но это всё оставалось на уровне дискуссий. Опасных, острых, но дискуссий. А потом Вы отправились во второй рейд…

— После которого прошла чистка, — задумчиво отметил Максим Иванович.

— Именно. И по странному стечению обстоятельств под удар попали многие рьяные сторонники доктрины Драгомирова. Это привело к тому, что силы уравнялись. И стали… Хм. Как бы точнее выразить? Собираться вокруг двух центров.

— Поляризоваться, — не думая брякнул Меншиков.

— Что, простите?

— Этот процесс называется поляризация.

— Хм. Пусть так, — немного удивлённо глянув на своего визави, Ренненкампф продолжил. — Штаб Северного фронта оказался центром так называемой «молодой школы», а Юго-Западного — «старой». После того как начались переводы и ротации, я постарался взять это всё под свой контроль. Связался с Брусиловым. Но понимания не нашёл. Он не видел в том проблемы.

— Говорили с Ивановым?

— Да. Но всё так же — безрезультатно.

— Предсказуемо, — горько усмехнулся Максим. — В чём выражается это противостояние?

— Первым звоночком стало поведение Алексея Алексеевича при моём наступлении в Чехии. Он ведь специально затянул с помощью. Ему даже наступать не требовалось. Просто связать австрийцев боями. Усилия минимальные. Но он этого делать не стал. И они смогли отойти в полном порядке, сохранив тяжёлое вооружение. Я доложил об этом Императору, но…

— Он ничего сделать и не сможет, — перебил Ренненкампфа Меншиков.

— Почему?

— Павел Карлович. А что ОН может сделать? Вот серьёзно? Погрозить Брусилову пальчиком? Мда. Как не вовремя всё это. Разведка ничего не показала интересного?

— Нет, — покачал головой генерал.

А Максим Иванович призадумался. О «Брусиловском прорыве» слышали, наверное, все. Его традиционно считают самым значимым успехом русского оружия в годы Первой Мировой войны. Но всё, как обычно, оказалось не так однозначно.

Алексей Алексеевич Брусилов был самым типичным генералом-февралистом. То есть противником Империи и сторонником республиканских, революционных преобразований. Он оказался одним из тех столпов, на которых стояла Февральская революция. Без его деятельной поддержки её бы просто не получилось. Да и с «Октябрём» он оказался на короткой ноге. Например, в 1919 году его сын добровольно вступил в РККА, получив под свою руку целый полк[2]. Сразу. Вот так взять и дать генеральскому сыночку целый полк? Странно, но ладно. Однако в 1920 году отец последовал за отпрыском. И не просто так, а начав активно агитировать офицеров вступать в РККА. Именно он выступил с печально известным воззванием к офицерам армии барона Врангеля. Им было обещано, что тем, кто сдастся добровольно, будет дарована жизнь и свобода. Некоторые поверили авторитету военачальника и сдались. Почти всех их казнили без суда и следствия…

Тот ещё субчик.

Почему он так поступал? Сложно сказать. Правление Николая II отличалось не самой здравой внешней и внутренней политикой. Был ли Брусилов чем-то недоволен или стремился к какой-то лично выгоде? Неизвестно. Но факт есть факт. Предал. Его телеграмма с поддержкой отречения стала очень тяжёлым ударом для Императора. Она показала, что монарх не может опереться для подавления бунта на войска самого сильного и значимого Юго-Западного фронта. Конечно, Брусилов был не единственным в партии изменников. Но поддержи он Императора в тот момент — всей той кровавой каши могло и не закрутиться. По сути он выступил соломинкой, сломавшей хребет верблюду.

Максим искренне надеялся, что изменение узора войны как-то поменяло ситуацию с Алексеем Алексеевичем. Но нет. Его гнилая натура просто проявилась иначе. Главная же беда заключалась в том, что понять мотивации Брусилова Меншиков не мог. Подставлялся же. Очевидно подставлялся. Или, может быть, в этом и заключалась его работа? На кого, кстати?

Особняком стоял вопрос собственно военных успехов Брусилова. Меншиков помнил свой шок от погружения в детали знаменитого Брусиловского прорыва…

Австрийцы при поддержке немцев вполне смогли удержать фронт. Да, на двух участках он откатился на 80–120 км. Значимо. Очень значимо. Но не более того, так как прорыва не было. Противник удержал фронт, а всё наступление ознаменовалось только скромным тактическим успехом… за который было заплачено просто чудовищными потерями! Такими, что Русская Императорская армия летом 1916 года потеряла свои последние резервы в операции, не имевшей стратегического значения. Для войны, во всяком случае.

Почему так? Ведь говорят… много чего говорят. Но австрийское наступление в Италии заглохло до начала русского. А германское — под Верденом — удалось погасить только наступлением на Сомме и вступлением в войну Румынии. Да-да, Румынии. Потому что против Юго-Западного фронта — прорвавшего, де, оборону — войск перебросили меньше, чем против Румынии с куда более слабой и малочисленной армией.

«Занятным» в истории Брусиловского «прорыва» было не только это. Например, общеизвестно, что именно Алексей Алексеевич стал автором новаторского метода наступления. Да вот беда. Всю кампанию 1914 года его активно применяли обе противоборствующие стороны до изобретения «гениальным» генералом. В том числе и русские войска в Галиции, на Волыни, в Польше и Прибалтике. Но и это ещё не всё. Саму идею нанесения смежных отвлекающих ударов в данном конкретном случае предложил не Брусилов, а начальник штаба Верховного главнокомандующего — генерал Алексеев. Алексею Алексеевичу же поручили её реализовывать на конкретном участке. А он взял и не справился. Сложно апологету учения генерала Драгомирова хоть с чем-то в современной войне справиться.

Но Брусилов не сделал выводов и начал винить всех подряд в провале операции. Того же Алексеева за то, что «не стал развивать его успех». Алексей Алексеевич ведь уже положил в полях целую прорву солдатиков, а у этого жлоба они почему-то взяли и кончились. Как же так? Изменник! Предатель! Не иначе. А уж как подчинённые этого «гения» провинились — не пересказать. Тот же Каледин — его выдвиженец и ставленник — относительно неплохо командовал своей армией… до тех пор, как Брусилов не стал вмешиваться в каждую мелочь и не запорол всё по своему обыкновению.

В общем и целом — трэш, угар и содомия. Что, впрочем, не помешало впоследствии советской историографии превозносить его успех буквально до небес. Дескать, самый талантливый царский генерал не только «Февраль» поддержал, но и «Октябрь», добровольно вступив в РККА. И Максим был искренне счастлив, что в этой истории Брусилов не имел никакой возможности повторить свой «подвиг». С такими героями и врагов не нужно.

Так или иначе, но конфликт фронтов нарастал. Сторонники Драгомирова и нарочитой «русскости» переводились к Брусилову. Те же, кто хоть немного мыслил и мог в должной мере оценить успехи Меншикова и Ренненкампфа — уходили на север. Благо, что ни Алексей Алексеевич, ни Павел Карлович переводам не препятствовали. Их было много, но не так чтобы и валом. Можно было стерпеть…

— И что Вы предлагаете делать дальше? — Поинтересовался Меншиков, после того, как генерал обрисовал ему ситуацию. — Генерал Иванов — верен Императору, но он валенок и не сможет сгладить спор. Брусилов, очевидно, и дальше станет саботировать общие дела. И ничего поделать с ним пока нельзя. Гнилая ситуация.

— Гнилая, — кивнул Ренненкампф. — Значит нужно думать о том, как своими силами справиться. Без оглядки на смежников…

Поговорили. Ренненкампф поехал по своим делам, а Меншиков отправился во дворец. К жене. Дорога проходила тихо и спокойно. Кортеж, которым он теперь ездил везде и всегда, обеспечивал безопасность. А он сидел в ничем не примечательной безликой машине, и думал, поглядывая в окошко в просветы между шторок, которые скрывали его от посторонних глаз, что позволяло не сильно опасаться вычислений. Ведь такие же висели на всех авто, да и машины в кортеже периодически по дороге менялись местами.

И тут его глаз что-то царапнуло. Образно говоря. Да не легонько, а основательно. Так, словно раздражённый подвыпивший студент ведёт ключом по крылу дорогого автомобиля, снимая стружку с отвратительным звуком.

— Останови, — бросил он водителю.

Тот подал условный звуковой сигнал, и вся колонна остановилась. Выскочили бойцы охраны, обеспечивая периметр. Вышел Меншиков и медленно, на негнущихся ногах направился к замеченной «проблеме».

Так и есть. Глаза не подвели его. Возле одной и мелких лавочек стояла Марта. Та самая Марта, которую он не нашёл в себе сил застрелить там в Восточной Пруссии. Не смог Максим поднять руку на женщину, которой за несколько часов до того уделил своё особое генитальное внимание к обоюдному удовольствию. Да, простая служанка. Ну так и что из того? Он в те дни и знать не знал, что его судьба так замечательно сложится. Мнил будущие дни либо в бегах, либо в дурдоме.

Марта и Марта. Что в ней такого? Мало ли кто с кем совокуплялся? Да. Всё так. Но у неё на руках был младенец. И надо сказать, что, увидев приближающегося Максима, женщина побледнела и начала откровенно дёргаться. Разве что малыша прижимала сильнее.

— Как ты здесь оказалась? — спросил Меншиков, когда подошёл практически вплотную.

— Я… — тихо промямлила она и осеклась под его пристальным взглядом.

— Что ты? Как ты здесь оказалась?

Она нервно сглотнула подкативший к горлу комок и поведала ему довольно любопытную историю. Оказалось, что из Восточной Пруссии женщина выехала в Западную Померанию, где и вышла замуж. А потом и родила. Хитрое ли дело? Но мужа убили во время июньских боёв. И теперь она пыталась выжить, перебиваясь случайными заработками. Ребёнок же был с ней, потому что Марте не с кем его было оставить. Максим посмотрел на эту девочку и едва не вздрогнул. Глаза, цвет волос и кое-какие черты лица — они были явно его. Остальные же от Марты.

— Она от меня? — Тихо, шёпотом спросил он у женщины.

Та потупилась и промолчала. А потом подняла глаза с едва заметными слезами на глазах и отрицательно покачала головой.

— Нет. Что Вы. Просто Эльза родилась недоношенной на два месяца…

— Хорошо, — произнёс побледневший Максим, прекрасно понявший этот намёк. — Ты где живёшь? Жильё есть?

Она неуверенно качнула головой.

— Сегодня что-нибудь ела?

Вместо ответа она неуверенно улыбнулась… с тоской в глазах.

— Пойдём.

— Куда?

— В замок. Там нужны слуги. Уверен, что ты справишься.

— Но там Ваша супруга… — с ужасом произнесла она.

— Она поддержит меня в желании помочь опрятной вдовой горожанке с младенцем на руках. Тем более ты уже была служанкой. Чего тебя пугает?

— Но…

— У тебя есть фотокарточки мужа?

— Нет.

— Вот и всё. Просто не рассказывай никому о том, как он выглядел. Ясно?

— Ясно.

— Вот и хорошо. Пойдем.

В какой-то мере Максим рисковал. Но не сильно. Бойцы, освобождённые им из плена в том поместье — погибли во время отражения штурмов в июле. Остальные же или не знали её, поступив в отряд позже, или не помнили, или как Хоботов, поощрили бы такой поступок.

До замка добрались без происшествий. Максим хотел посадить Марту с собой в автомобиль, чтобы подержать на руках собственную дочь. Но не решился. Лишние слухи никому не нужны. Поэтому передал её на опеку солдатам и «вспомнил» только по прибытии, когда потребовалось представить супруге новую служанку. Камерная обстановка не располагала к обширным штатам. Поэтому Великая княгиня должна быть в курсе всего персонала, находящегося в её прямом подчинении.

Татьяна встретила Марту вполне благожелательно. Душещипательная история, казалось, тронула её до глубины души. Ни словом, ни видом она не выразила своего раздражения или неудовольствия. Да и Марта кланялась как заведенная и непрестанно благодарила её за милость и доброту. Искренне. Потому что понимала: Максим Максимом, но, если хозяйка служанку не примет, ничем хорошим это не закончится.

Но вот, слуги увели свою новую коллегу. Дверь закрылась. Меншиков обернулся и наткнулся на леденящий душу взгляд супруги. Без ненависти. Но… Максим Иванович трусом не слыл, однако здесь и сейчас ему стало страшно. Очень страшно.

— Что с тобой?

— И много ещё твоих бастардов нам придётся приютить? — холодно, с шипящими нотками поинтересовалась Татьяна. — Это ведь та самая Марта, на которую у тебя не поднялась рука? Ведь так? По срокам всё совпадает. Или будешь отрицать?

— Нет, не буду, — хмуро ответил муж. — Был грех.

— Насильничал?

— Нет.

— Сколько ещё баб твоих бастардов в подоле принесут? — Вновь холодно поинтересовалась супруга.

— Больше никто не принесёт. После того, как тебя встретил, я ни на кого и не смотрю. А Марта… Я бы не простил себе, если бы бросил её умирать с ребёнком на руках. Она ведь голодала.

— Этого ещё не хватало! — Раздражённо фыркнула Татьяна. — Что не бросил — молодец. Я бы тебе не простила, если бы узнала, что ты бросил помирать с голода собственную дочь. Пусть даже внебрачную и нежданную.

— Ты сразу поняла?

— Ты мордашку этой девочки видел? — с укоризной поинтересовалась жена. — Она хоть и малышка, да только всё слишком явно. Довольно характерные черты проявились. Это могло бы быть совпадением. Мало ли? Но ты ведь заботишься только о своих или о тех, кто тебе зачем-то нужен. Какая польза с этой измученной женщины для твоих дел? Правильно. Никакой. Возможно, какие-то тайные игры. Но в этом случае ты бы не пристраивал её в служанки при дворце. Вывод оказался слишком очевиден.

— Мне жутко неловко.

— Разумеется, тебе неловко, — буркнула супруга. — Странно, если бы было иначе. Мда. Неужели так невтерпёж было?

— Я же уже рассказывал, — буркнул Максим. — В те дни я думал, что я самозванец, которого или казнят, или в дом для душевнобольных упекут, или мне придётся бежать из страны. Я не видел для себя никакого будущего. Думал одним днём. Жил моментом. Эх… Виноват… Что тут ещё сказать? — Меншиков повесил голову.

Татьяна молча подошла. Нежно его обняла и елейным голосом, почти с придыханием, прошептала на ушко:

— Узнаю, что гуляешь — убью.

Неожиданные слова. От них Максим аж вздрогнул и чуть отпрянул. Но только для того, чтобы рывком крепко-крепко прижать к себе супругу. Её глаза смотрели жёстко, пронзительно, с лёгким налётом безумия, а губы слегка подрагивали. Жутковатое зрелище. Обнимать её много приятнее, чем смотреть в эти — холодящие кровь — глаза.

Неизвестно, что Татьяна себе там надумала, однако Марту впоследствии она не третировала. Даже более того — взяла некоторое шефство, потихоньку приближая. Насколько это возможно для простолюдинки. Да и малышке тоже уделяла своё внимание.

Максим же слова жены крепко запомнил. Он не был трусом, но она в тот момент смотрела на него ТАКИМ взглядом, что парень поверил в её искренность. Убьёт. Во всяком случае — попытается. Слишком уж для неё этот вопрос оказался значим…

[1] Максим переименовал Штеттин в Штормград, так как ему не понравилось неблагозвучное название города. Тем более что название этимологически восходило к древнему славянскому названию репейника и выглядело ещё неудачнее. Вот он и сделал себе приятно — переименовав столицу собственного Великого княжества.

[2] Алексей Алексеевич Брусилов младший прокомандовал полком РККА недолго. Попал в плен к «дроздовцам» и повешен.

## Часть 1. Глава 3

Глава 3

1916 год, 11 мая. Штормград

Раннее утро. Скорее ещё ночь.

Щёлкнула и отворилась дверь, выпуская Максима из автомобиля. Рядом трое бойцов — наблюдают за периметром. Чуть в отдалении ещё две тройки. Он вышел из авто и спокойно двинулся вперёд. Темнота скрывала его лучше всякой брони. Пока скрывала, но скоро рассвет…

Наш герой прошёл в комендатуру города, где его уже ждали. Уставший и не выспавшийся Хоботов нервно вышагивал у стола и теребил карандаш, да так интенсивно, что это выглядело в некоторой степени неприлично.

— Лев Евгеньевич, я смотрю: вы полны утренней страсти.

— Максим Иванович! — не сразу заметив его, ахнул Хоботов. Видимо, сильно погрузился в мысли.

— Что-то случилось?

— Вечером к нам явился некий Аристарх Свистунов. Сказал, что хочет с Вами поговорить. Поначалу мы его отправили в общую запись на приём. Но когда я выходил из комендатуры, он подошёл ко мне и сообщил, что знает про нападения.

— Вот как? И что он хочет?

— Мы с ним пообщались. Поначалу он не хотел мне ничего говорить, но потом уступил. И сообщил, что люди, знающие, кто и зачем пытается вас убить, ждут встречи в одном загородном домике. Куда вам надлежит прибыть для переговоров. Дескать, это вопрос жизни и смерти: ведь из-за покушений на вас уже пострадали мирные и ни в чем неповинные люди. И что будет дальше, никто не знает.

— Адрес он сказал?

— Нет. Говорит, что покажет сам, как ехать. Он очень переживает за безопасность своих близких и имеет тоже определённые риски.

— Лев Евгеньевич, проводите господина Свистунова в подвал. Да-да, в ту комнату со звуковой изоляцией.

— Но… Максим Иванович! Он же пришёл предложить помощь!

— В канун наступления и вот такую странную, очень похожую на ловушку? Свистунова допросить. Если расколется сразу, пусть там в подвале и посидит. Если нет, то тело в Одер. А по выявленному адресу отправьте ребят. Пусть отработают. Даже любопытно: засада там или заминировано.

— Проклятье… — прошептал Хоботов, хлопнув себя рукой по лицу. — Эх… Максим Иванович… Спать мне нужно больше.

— Все мы слишком утомлены. Главное — дел не навертели под впечатлением.

Лев Евгеньевич молча кивнул и развернувшись, решительно направился по коридору своей энергично-неуверенной шаркающей походкой. За эти два года он стал совсем другим. Тот увалень-интеллигент, с которым Максим повстречался в лесах Восточной Пруссии в августе 1914 года, остался там навсегда. И война сказалась, и испытания, и близкое общение с нашим героем. Он приобрёл немало отчаянности и романтичной решительности. А главное — готовность убивать. Если не своими руками, то силами подчинённых уж точно. Крови перестал бояться. После обороны Штеттина он в ней наплавался до тошноты — и это переломило страх. Подавило его. Раздавило. Расплющило. А потом он обрёл ещё свою любовь — медсестру Людочку, из-за которой Лев Евгеньевич был готов ради не только на мотоцикле прокатиться, удирая от проблем, но и в бой вступить. Нелепо и неловко, но решительно и без всяких сомнений-сожалений…

Хоботов ушёл по делам, а Максим отправился в главное штабное помещение. Он сюда каждый день уже приходил, пытаясь принять решение. Командующий Северным фронтом и Ставка не ставили точных сроков, оставляя начало операции на откуп нашему герою. И тот ловил момент, пытаясь нащупать наиболее подходящую ситуацию. Ведь требовалось ударить без замаха. Быстро. Решительно. И сокрушительно. Причём линию фронта нужно было не только взломать, но и преодолеть. Запредельно быстро. Так, чтобы никто не смог отреагировать. То есть в сжатые сроки навести мосты через траншеи и речушки, чтобы его полковая колонна смогла прорваться дальше.

Аэропланы, оборудованные фото- и киноаппаратурой, постоянно летали над германскими позициями. Ни днём, ни ночью не оставляя супостата в покое. Да, приборов ночного зрения не было, но сбор сведений о кострах, огнях и прочих бытовых признаках скопления людей имели огромное значение. Скупались и через Швецию вывозились газеты, которые потом методично изучались. Составляли «розу ветров» для полёта германских самолётов, выявляя места базирования. Ну и «языков» брали регулярно.

Сведения же стекались сюда, в комендатуру, и агрегировались. А на большой и детальной карте вовсю отмечалось всё, что может пригодиться и быть полезным. Даже мостики через ручьи, если удавалось их выявить.

Работать над этим вопросом начали ещё зимой — в феврале. И Максим, наведываясь по делам в Штормград, каждый раз просматривал и обдумывал собранные сведения. Их становилось всё больше, но легче от этого не было. Потому что он никак не мог решиться. А в ставке уже дёргались: ведь у любого терпения есть предел. Требовалось начать действовать, но глаз его никак не мог ни за что зацепиться. Он просто не видел очевидной дыры в обороне. Немцы его явно уважали и ценили. Здесь — против Штормграда — у них оказалась самая крепкая и глубокая оборона на всём Восточном фронте. И лучше всего оборудованная…

А пока он думал, Лев Евгеньевич действовал. Уже пострадали приближенные к Максиму Ивановичу люди. В том числе и их родственники. Поэтому он, переживая в том числе и за Людочку, закусил удила. Бедного Аристарха Свистунова разложили в комнате интенсивных допросов так быстро и решительно, что тому пришлось приложить немало усилий, чтобы начать рассказывать и безудержно «колоться». Всё-таки взбешённый интеллигент с кусачками бывает несколько экзальтирован и крайне опасен. Вот и Хоботов на какой-то момент забыл, зачем он туда зашёл. Накрутил себя, а сдать на тормозах едва смог.

Дальше пошла рутина.

От комендатуры выехало три рабочие группы. Парочка отправилась проверять и паковать злодеев по городским адресам. А третья — самая крупная и сильная — «поскакала» в загородный домик. Засада. Там была засада на Максима. Аристарх толком ничего не знал, но кто-то очень хотел получить Меншикова живым или мертвым. Там хватало бойцов и оружия, чтобы наверняка скрутить или убить нашего героя, если он приедет даже со значимой охраной. Поэтому Лев Евгеньевич отправил туда штурмовые группы, подкреплённые бронеавтомобилями. И сам с ними отправился…

И вот тот самый лесок. Лев Евгеньевич посмотрел на карту местности в планшетке командира штурмовиков. И вопросительно на него глянул.

— Особняк находится вот тут, — указал тот пальцем. — Здесь и здесь нужно поставить заставы, чтобы не дать им отступить.

— А мы?

А основные силы не спешили. Аристарх был простой пешкой и не знал схемы обороны. Поэтому не мог сказать — заминированы ли подъезды. Да, обычных полевых мин времён Второй Мировой пока не употребляли. Но что мешало им заложить фугасы с дистанционным подрывом? Так, как это делали в морских крепостях, прикрывая фарватер.

Поэтому вперёд выступили бойцы в «лохматом» камуфляже, «прогулялись» и всё осмотрели. Явных следов минирования не нашли. Маскируй не маскируй, а если недавно копал, всё равно следы бы остались. Вряд ли здесь, в этом доме, ловушку собирались сделать сильно заранее, да ещё так продуманно. Однако, не рискуя очень уж сильно, бронеавтомобили прикрытия решили отправить не по дороге, а по выявленных в лесу проходам.

Почему так? Риск же был. Да. Был. Но вероятность сплошного минирования периметра была ещё меньше.

Бронеавтомобили двигались на широких покрышках низкого давления с крупным, «зубастым» протектором — ноу-хау Меншикова. Их выпуск только-только наладили на Петроградском заводе «Треугольник», и никто ещё не знал об их реальных возможностях. Ведь выпускали их только и исключительно в интересах отдельного лейб-гвардии механизированного полка. Не штучно, но малой, ограниченной серией. Для обычных бронеавтомобилей проход по этому лесу был практически не реален. Почти полное отсутствие развитого протектора на узких покрышках с баллонами высокого давления, что бытовали во всем мире в те годы, не оставляло для такого подвига почти никаких шансов. Из-за чего бойцы в особняке скорее всего не ожидали такого манёвра, считая его не реальным.

И вот вновь взревели моторы и к особняку с разных сторон двинулись штурмовики, подкреплённые бронетехникой. Да, колёсной. Но в те годы и этот аргумент был очень веским. Километр леса преодолен. Сквозь деревья отчётливо проступил особняк и окружающий его луг.

И тут на опушке зашевелились артиллеристы. Оказалось, что для встречи «дорогих гостей» принимающая сторона подготовила даже несколько лёгких морских орудий Гочкиса, поставив на самодельные лафеты. Не очень удобно для маневрирования, но обстреливать бронетехнику в упор — вполне. Тем более, когда знаешь, откуда она пойдёт. И о чудо! Они замаскировались! Под большой стог сена. У которого сейчас боковые стенки оказались отброшены, и бойцы спешно ворочали не самые лёгкие пушки.

Бам. Бам.

Застучали карабины, прореживая артиллеристов. Дистанция вполне подходящая.

Откуда-то из окна особняка ударил станковый пулемёт. Просто по лесу. На подавление.

Бах. Ударил 75-мм «окурок», установленный в качестве основного башенного орудия. Переделка из британской горной пушки QF 2,95”: у неё накрутили на ствол двухкамерный дульный тормоз, чтобы лёгкую башню не сдувало. Что позволило достаточно просто впихнуть столь мощное орудие в относительно лёгкую башню бронеавтомобиля.

Снаряд пошёл невпопад. Всё-таки стрелять на ходу — плохая идея. Поэтому стальная тушка ударилась в кирпичную кладку сильно выше того места, откуда стрелял пулемёт. Тот на несколько секунд замолк, но потом вновь возобновил огонь на подавление. Просто по лесу, где толком и не разглядеть было штурмовиков в «лохматом» камуфляже.

Бах. Вновь ударил 75-мм «окурок». И в этот раз — точно в цель. Снаряд залетел в большое и просторное окно и взорвался где-то внутри. Так что теперь, даже если осколками не посекло, то надёжно всех оглушило. Вот пулемёт и затих.

А тем временем продолжалось наступление.

Штурмовики быстро перестреляли артиллерийские расчёты и продолжили наступать на особняк. Как на учениях. За тем исключением, что в этот раз им в ответ стреляли не понарошку. Впрочем, у каждого из них было больше сотни учебных штурмов, в том числе сложных с развитой системой взаимного огневого прикрытия. Здесь же не было ничего особенного. Банально и просто. Поэтому штурмовики, ведя огонь на подавление по окнам, спокойно сблизились и начали зачищать помещение за помещением.

Граната в окно. Взрыв. Подсадка бойца. И тот рывком врывается в помещение, где со своим самозарядным карабином имеет значимое огневое превосходство. Парой секунд погодя туда влетает второй. Который подтягивает третьего.

И пошло продвижение.

Сначала в комнату входила граната. Потом бойцы. Комната за комнатой. Этаж за этажом. Главной проблемой было своих не побить. Но навык у бойцов уже был неплохой, так что они действовали довольно слаженно.

Раненых не добивали. Их вязали для допроса. Тех, кто не оказывал сопротивления. При малейшем неповиновении или писке — пуля ставила точку в жизни непонятливого человека. Им не было смысла рисковать. И они действовали спокойно, размеренно и наверняка…

— Что там? — спросил Максим, когда в штабное помещение комендатуры вернулся Лев Евгеньевич совершенно взлохмаченного вида, что при его причёске «налысо» было весьма непросто. И, не дожидаясь ответа, кивнул в комнату, где смогли бы переговорить. — Удалось что-то выяснить? — уточнил свой вопрос Меншиков, пока Хоботов нервно пил воду прямо из графина.

— Нас ждали. Пять 47-мм морских пушек на самодельных лафетах. Семь пулемётов, станковых. За сотню хорошо вооружённых бойцов.

— Большие потери?

— Четверо раненных. Один тяжёлый, но должен выкарабкаться, остальные лёгкие. Когда поняли, с кем столкнулись, мы не рисковали.

— И правильно делали. Пленные остались?

— Уже нет, — очень странно перекосил рот Хоботов, что выглядело на его лице невероятно. Прямо плюшевый мишка в роли кровожадного упыря.

— Кто?

— До допроса дожили только простые бойцы. Но они наши. Все наши. Понимаете?

— Твою мать… — тихо процедил Максим. — Хоть какие-нибудь зацепки есть?

— Это солдаты! Понимаете?! Солдаты! Кошмар! Как они посмели?! — взвизгнув, выдал Хоботов.

— Солдаты?

— Все допрошенные — с Юго-Западного фронта. Раненные. Им обещали денег и комиссование. Чтобы домой могли вернуться и помочь семьям. Они не отказались. Хотя знали, на кого идут. ЗНАЛИ!

— Нужно копать, Лева. Нужно основательно копать. Личности всех удалось установить?

— Почти!

— Составь картотеку и постарайся выяснить — кто откуда, где лечился и так далее. Возможно, получится выйти на общий госпиталь или получить ещё какую зацепку. Врагом мог оказаться кто угодно.

— Их обещали комиссовать…

— А ты уверен, что обещание собирались выполнять? Такие свидетели никому не нужны. Я думаю, что их бы перебили тихо и без лишней пыли. И концы в воду. Ладно. Ты копай. А мне нужно валить.

— Валить?

— Начинать наступление. И незамедлительно. Вот завтра с утра и начнём.

— Что-то удалось найти? Какую-то лазейку?

— Нет. Но ждать дальше, сам видишь, смерти подобно. Не меня — так тебя; не тебя — так Танечку; не Танечку — так Людочку. Понимаешь? Мы кому-то очень сильно спутали карты, и они не остановятся. Так что ты копай и приглядывай за моими. Пусть сидят здесь безвылазно. В Петрограде им делать нечего. А если припечёт — так в Данию или Швецию пусть едут. Отдохнуть-погостить. И сам туда же перебирайся. И ценности перевози в случае чего. А я в рейд, чтобы не было соблазна. Там — по ту сторону фронта — меня будет очень сложно ловить.

— В случае чего? — удивлённо переспросил Хоботов.

— Война, друг мой, она не только на фронтах. В тылу у нашего народа и страны врагов не меньше. И далеко не все из них простых чинов. К сожалению. Мда. Но не унывай. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

На том и расстались.

Хоботов пошёл спать после бессонной ночи. Не домой, нет. В специальную комнатку комендатуры. Чтобы, если что, оперативно отреагировать на события. Пока доверенные люди начали агрегировать сведения, взятые в том особнячке наскоком. А группа криминалистов так и вообще — выехала туда рыть носом. Требовалось найти зацепки.

Меншиков же вернулся в штабное помещение. Требовалось всё подготовить для наступления. Начиная с выбора плана и заканчивая подготовкой всех необходимых приказов и распоряжений. Ну а вы что думали? Это роту можно поднять и с криками ура-улю унестись в далёкие дали. С полком уже так не прокатит. Бумажки нужны. Своевременные и правильно написанные. Тем более, что полк был «размазан» ровным слоем по всему Штормграду, как и его материальная часть. Так что работёнка Максима ждала очень непростая и весьма муторная.

Но больше всего его тревожило другое.

Прорыв.

Технически он прекрасно представлял себе, как взламывать быстро и относительно легко любую оборону времён Первой и Второй Мировых войн. Слишком они были примитивны и банальны для хорошо подкованного в военном деле офицера из XXI века. Оно и не удивительно. Первые шаги. Все армии мира нуждались в этих войнах, чтобы научиться преодолевать полевые укрепления, брать города-крепости и так далее. А так как в этой реальности позиционная фаза Первой Мировой наступила сильно позже, то и продвинулись в подобных вопросах все вокруг куда как меньше.

Но кроме взлома обороны была и другая беда. Прорыв. Требовалось очень быстро ввести силы в получившуюся дыру и уйти на тыловые коммуникации, избегая заслонов. А как это сделать? Начнёшь открыто готовиться? Так ведь и немцы отреагируют. Шпионов-то в Штормграде хватало. Много орудий притащишь — узнают. Начнёшь накапливать всякие ресурсы для наведения мостов — также прознают. И на каждый шаг постараются найти парирующее решение. Поэтому наш герой решил пойти традиционным для себя путём — вводить в заблуждения заведомо неверными манёврами. Они ведь столько раз его выручали…

## Часть 1. Глава 4

Глава 4

1916 год, 13 мая. Северный фронт у Штормграда

Пётр аккуратно выглянул из-за бруствера траншеи. Окинул быстрым взглядом обстановку. И сразу нырнул обратно. Раз. И всё. Как и не высовывался.

— Готов? — Поинтересовался офицер связи.

Тот молча кивнул.

Несколько коротких нервных вздохов. Долгий выдох. И резким рывком он выскочил за бруствер траншеи и залёг в заранее выкопанной канавке возле неё. Та змейкой с примерно полуметровым углублением уходила вперёд. Специально по ночам рыли последние пару недель. И кабель пробросили телефонный, который Пётр сейчас проверить и должен был. Для начала.

Минута шла за минутой. Метр за метром.

Пётр полз вперёд и внимательно осматривал кабель. Но обмотка не вызывала подозрений, да и дождей последнее время не было. Главное было самому не порвать. Сапоги не так нежны в обхождении со столь хрупкими предметами. Поэтому он кабель осторожно присыпал по левому скату канавки, пуская его лёгкой змейкой, чтобы запас был, чтобы если и дёрнуть, то не фатально.

Но вот, наконец, цель достигнута. Замаскированный наблюдательный пункт на нейтральной полосе. Тоже по ночам делали. Одиночный окоп, прикрытый сверху корягой. В ней — подъёмные средства наблюдения. Они поднимались таким образом, чтобы оказаться в тени просторного дупла. Угол обзора не очень хороший, но он сориентирован таким образом, чтобы смотреть под углом к фронту, захватывая большой участок. Ну и защищая приборы наблюдения от фронтального обстрела из стрелкового оружия.

Достав из кожаного рюкзака телефонный аппарат, Петр установил его на приготовленную для него площадку. Несколько раз крутанул ручку и произнёс в трубку:

— Пингвин, Пингвин, я Карась. Приём.

— Слышу тебя, Карась…

И работа пошла. Один за другим артиллерийские корректировщики выходили на заранее подготовленные позиции. С ними устанавливалась телефонная связь, что через коммутационные узлы пробрасывалась в артиллерийские бункеры в ближайшем тылу. А там, в свою очередь, сведения их собирали, агрегировали и обрабатывали, через нанесение на карту различных сведений и отметок.

Бам! Бам! Бух!

Заработали артиллерийские системы. Не сплошной чередой затяжной канонады. Нет. Работали осторожно. Можно сказать, деликатно — только по выявленным целям. Постоянно держа руку на пульсе через корректировщиков. Так наступление и началось. Совершенно нестандартно, никому не понятно… неформально, походя больше на мелкий тревожащий обстрел. В обед. ОБЕД! Что не лезло ни в какие ворота! Как так вообще можно было поступить? Безумие! Все цивилизованные люди начинают наступление с утра. А этот дикарь Меншиков взял — и в обед затеял вопреки всякому здравому смыслу и освященным веками военным традициям. Впрочем, странности на этом не закачивались. Отнюдь. Они только начинались.

Как в те годы как было принято наступать? Правильно. Сосредотачивая на нужном участке фронта как можно больше орудий и долгое время перепахивая ими поля. С недельки две–три. Чтобы супостат мог подтянуть резервы. А как иначе? Кокаин, на котором крепко и уверенно сидела большая часть генералитета всех сторон-участниц Первой Мировой, давал не только удивительную бодрость духа и заряд энергии, но и полную потери критичности восприятия того бреда, что человек творил или думал. Довольно специфичный энергетик. Но его употребляли массово и безудержно все, кому хватало на него денег. Его даже прописывали с конца XIX века как средство от опиумной наркомании и алкоголизма. Впрочем, эти средства «расширения сознания» тоже никуда не девались, активно вплетаясь в удивительный мир безосновательно оптимистичных кокаиновых «торчков».

Так вот. Долго-долго стреляли, спуская за это время чудовищные деньги в сортир. А потом, ранним утром, отправляли вперёд массы пехоты. Чтобы та с радостными криками бежала на пулемёты. Волна за волной. В надежде, что у защищающейся стороны либо патроны кончатся, либо пулемёты сломаются. Потому что иначе этот бред объяснить никак не выходит. Десятками тысяч человек иной раз приходилось жертвовать для того, чтобы захватить одну жалкую линию траншей…

Прошли годы. Наступила Вторая Мировая. Как наступали апологеты той же школы? Да точно так же. Массировали количество стволов артиллерии на километр фронта. Вспахивали грунт снарядами. И вперёд. Только привычную уже бездонную пехотную толпу стали активно разбавлять танками. Но тоже массированно. Просто. Тупо. Примитивно. Но вполне действенно. Разве что КПД у таких наступательных операций крайне невысокий, а расход личного состава вкупе с материальной частью за пределами добра и зла. Но война есть война, а генералов других не было, а эти воевали как могли, будучи продуктом своего времени, окружения и «лекарственных препаратов».

К счастью, у Максима не было такого чудовищного количества ресурсов, дабы, проявив «выдающиеся тактические и стратегические способности», бездарно слить их в первом же сражении. Поэтому пришлось работать иначе, опираясь на опыт и наработки совсем другой школы.

Артиллерию для артподготовки наш герой использовал не стандартную для Российской Императорской армии. Она была представлена двумя группами орудий: 10,5 и 15-см гаубицами. Трофейными. Немецкими. «Десятки» стали основными «рабочими лошадками». Немногочисленные же «пятнашки» стояли для контрбатарейных и прочих специфических задач. Причём даже эта артиллерия была довольно немногочисленная по меркам времени. Её было в целом достаточно для оборонительных задач, но для наступления… ну никак. Германская разведка, безусловно, следила за такими вещами, поэтому низкая концентрация орудий добавляла Максиму бонуса в виде внезапности.

Но как с таким острым дефицитом артиллерии наступать? Меншиков ничего не выдумывал. Он просто воспользовался схемой, которая в годы Первой Мировой войны делала свои первые шаги, находясь в совершенном зародыше.

По распоряжению нашего героя составлена максимально точная карта местности с разделением на промаркированные квадраты. Не так чтобы сильно мелкие, но заметно. Ещё удобные для того, чтобы по ним можно было работать, наводясь по счислению.

После чего карта эта тиражирована и передана артиллеристам, корректировщикам и штабным офицерам. Артиллеристы по ней составили очень подробные таблицы стрельбы, заранее рассчитав углы наведения и возвышения. Для каждой из обозначенных им позиций. В штабах тоже поработали, составив карту эффективных радиусов и углов обстрела тех или иных позиций с той или иной батареи либо места, под неё обустроенного. Как итог — потёкшие от корректировщиков сведения позволили работать очень гибко, оперативно и экономно. Выявили пулемётное гнездо? Пара минут «жизни» максимум. И накрыли. Как и с другими целями. Причём не перекапывая все окрестные гектары снарядами, а деликатно отрывая голову супостату довольно ограниченным количеством боеприпасов.

Причём 10,5-см гаубицы не стояли на месте. Отделения по три орудия после десятка залпов снимались и уходили на новую позицию. Их заранее обустроили достаточно. Ведь чего сидеть на одном месте? Враг не дремлет и гарантированно попытается уничтожить тебя контрбатарейным огнём. И попытался. Точнее пытался без всякого на то успеха. Слишком долгая реакция.

Максим предусмотрел и это. Поэтому вдоль фронта были поставлены так называемые акустические посты. Там располагались довольно специфические установки: обычный автомобильный прицеп с поворотной установкой. На ней сидел боец с хорошим слухом и слушал, используя разнёсенные в сторону жестяные раструбы. Что позволяло довольно точно «наводиться» на азимут до источника шума. То есть вражеской батареи, открывшей огонь.

По телефонной связи эти данные передавались в штаб. Оттуда в центр управления огнём в какой-либо из артиллерийских бункеров. Там эти данные обобщали, рассчитывали по методу триангуляции место расположения вражеской батареи и накрывали её огнём 15-см гаубиц. Беглым. Быстрым. Выдав на пределе скорострельности семь залпов, они уже сами сворачивались и тикали на новые позиции. Но, как правило, такой «ответки» хватало, чтобы германская батарея замолкала. Ведь работали шрапнелью, тщательно проливая свинцовыми шариками всё вокруг орудий, выбивая артиллеристов и лошадей.

И вот — уже в сумерках — начался штурм первой линии траншей. И опять он пошёл не так, как надо и привычно всем вокруг. Штурмовики тихо и спокойно поползли вперёд, старательно не привлекая к себе внимания. Достигнув рядов колючей проволоки, они её перекусили — кусачки тащили с собой. Проделали проходы. И поползли дальше — к траншеям.

Всё это время из русской траншеи первой линии постреливали из миномётов. Не так чтобы интенсивно, но регулярно. То тут бухнет. То там. Что заставляло немцев не сильно высовываться и не уделять пристального внимания нейтральной полосе. Тем более, что штурмовики были все в маскхалатах, что немало скрывало их от брошенного мельком взгляда.

Но вот прекратили стрелять миномёты. Слишком опасно стало. Можно своих зацепить. Немцы стали осторожно высовываться. Но было уже поздно. Штурмовики уже успели накопиться на последнем рубеже и начали свою атаку, работая по принципу малых групп.

Первое звено продвигалось вперёд. Второе его прикрывало, держа под обстрелом левый сектор. Третье — правый. Рядом так же поступало второе отделение взвода. А сзади подтягивалось третье. Поэтому всякие любопытные головы над германским бруствером встречались метким и плотным огнём.

Когда до бруствера осталось совсем чуть-чуть, за него полетели первые гранаты. Бах! Бах! Бах! Начали рваться они. И следом в траншею посыпались штурмовики. Но опять же — организованно. Одно звено останавливалось до бруствера и контролировали пространство по ходу продвижения. Второе — спрыгивало внутрь. Третье держало тыл и прикрывало соседей.

Вооружение у штурмовиков было самое что ни на есть серьёзное. В каждом звене два бойца несли самозарядные карабины, сделанные на основе Remington Model 8 под патрон .25 Remington[1]. Всё закупили в США и завезли в Россию без всяких проблем. Серийный продукт не представлял никаких проблем. Их не сильно доводили. Скорее косметически, избегая трогать затвор, ударно-спусковой механизм и прочее.

Встроенный магазин заменили сменным коробчатым двухрядным на двадцать пять патронов. Вместо классического деревянного приклада поставили полый, трубчатый, Т-образный с регулируемой длиной и композитной накладкой из дерева и резины на подпружиненную пятку. Плюс ввели ухватистую пистолетную рукоятку с хорошим наклоном. На ствол надели перфорированный кожух и слабый дульный тормоз-компенсатор, ориентированный так, чтобы не столько отдачу гасить (она и так слабая), сколько не давать оружию подпрыгивать после выстрела. Ручку переноски на ствольной коробке прилепили с кольцевым апертурным прицелом на ней. Мушку подняли для удобства прицеливания. Да и всё. То есть внешне карабин изменился чрезвычайно, хотя по сути только обзавёлся более удобным обвесом.

Максим не стремился перевооружить таким продвинутым оружием всю армию Российской Империи. Нет. Только свой полк и своих людей. На них он денег не жалел.

Третий боец штурмового звена нес дробовик, переделанный из знаменитого самозарядного Browning Auto 5, также находящегося в серийном выпуске. Переделка в целом аналогичная той, что прошёл карабин. Подствольный трубчатый магазин заменили на отъёмный коробчатый на 10 патронов 12 калибра. Приклад унифицировали с карабином. Из отличий только удобно расположенная передняя ручка и достаточно мощный активно-реактивный дульный тормоз-компенсатор, позволяющий развивать приличную скорострельность из этого «дрына».

Ну и, само собой, лёгкий противоосколочный жилет, стальной штурмовой нагрудник и стальная каска. Плюс самозарядный пистолет — Люгер — и удобный боевой нож, переделанный из кавказской камы. Вот такие звенья и пошли вперёд — зачищать первую линию траншей немцев. За любой значимый угол обязательно летела граната. Плюс шёл контроль со второго яруса. Так что неготовые к такой тактике немцы практически не оказывали сопротивления. Просто не могли и не успевали.

Как метлой прошлись штурмовики по первой линии траншей, перебив всех, кого там обнаружили. Закрепились. Тем временем из тыла к ним подошли линейные пехотные отделения механизированного полка с пулемётами и лёгкими 60-мм миномётами. Даже несколько лёгких орудий удалось притащить. А точнее, четыре орудия, переделанных из английских 37-мм «Pom-Pom» Mk. I. Их с конца XIX века производили для морских нужд и наделали к началу Первой Мировой уже довольно прилично, так что найти их для нужд нашего героя не составило труда. По сути этот «пом-пом» — пулемёт системы Максима несколько увеличенного размера. Ну и под патрон… хм… выстрел большего калибра. То есть автоматическая пушка.

Меншиков же смог их немного модернизировать. Ствол обрезал — укоротил. Заряд в гильзе уменьшил втрое. Снаряд же зарядил туда новый, тонкостенный, стальной с большим зарядом ВВ и проволочной спиралькой, надсечённой на готовые сегменты. Ну и чувствительный ударный взрыватель, чтобы снаряд в грунт не зарывался. Само собой, снаряды получились большего размера, так как удалось их заметно глубже утопить в гильзе. Получившийся «шушпанцер» он поставил на лёгкий колёсный подрессоренный лафет с раздвижными станинами и прикрыл тонким противопульным стальным щитком. Плюс добавил дульный тормоз-компенсатор с креплением на кожух, дабы не мешать свободному откату ствола. Дура получилась около трёх центнеров. Но как работала! Загляденье. Этакий эрзац-вариант АГС, сделанный буквально на коленке.

Вот эти четыре «пушечки» и успели бойцы прикатить — и даже немного окопать — перед тем, как немцы пошли в контратаку.

Густыми цепями.

Массово.

Решительно.

Бегом.

В надежде на то, что прорвавшихся в первую линию осталось мало. Всё-таки бой за траншею — дело кровавое. А там, решив перестраховаться, немцы всё-таки подтянули кое-какие разрозненные резервы до пехотного полка суммарно на всей линии прорыва. Плюс поднялись те, что сидели во второй линии, да те, что успели отойти из первой.

Ударили короткими очередями 37-мм АГС. Заработали 60-мм миномёты. Забили короткими очередями лёгкие ручные пулемёты, но реже. Ещё реже звучали выстрелы самозарядных карабинов. Да и лишнее это было - поле просто поднялось взрывами.

В тонкостенные стальные мины для миномётов Максим тоже приказал пихать спиральки проволоки, надсечкой для получения готовых сегментов. Так что поле поражения осколками получилось удивительное. Немцев накрыло словно облаком пыли… стальной… и довольно крупной. Эффект получился такой, словно сама земля встала на дыбы.

Пара минут и всё.

Контратака захлебнула. А те, кто выжил, успев упасть, бросились уползать. Либо начали метаться в панике с криками и совершенно безумным видом. Их-то пулемётчики и снимали.

Минута.

И поступает приказ по телефонной линии. Связисты ведь не зевали. Меншиков слишком хорошо знал и понимал ценность оперативной связи. Поэтому связисты находились чуть ли не в самом пекле. И командиры рот могли иметь достаточно оперативную связь с центром, позволяя в штабах держать руку на пульсе.

Столь удачным отражением контратаки нужно было воспользоваться. Его требовалось развивать и закреплять, отбрасывая немцев из второй линии траншей первого эшелона обороны. И не потом когда-нибудь. А уже сейчас, пока они деморализованы и не имеют сил для обороны. Поэтому штурмовики двинулись вперёд. Практически так же, как и к первой линии траншей. Только не ползком, а короткими перебежками. Рывок. Пробежка звена. Падение. Рывок. Пробежка. Падение. И пока одно звено перебегает, два других его стерегут, прикрывают.

Но толку от такой предосторожности особенного не было. Артиллерию немцам уже повыбили контрбатарейным огнём. Ещё до начала пехотной атаки на первую линию. Оперативно выявляемые пулемётные точки накрывали миномётами и АГС. А у пехоты германской сил и духа бороться после такой кровавой бани просто не было. Бойцы, вернувшиеся в траншеи, просто свалились в них и пытались отойти от ужаса, что пришлось пережить. Там-то их штурмовики и настигли гранатами и плотным огнём…

[1] Патрон .25 Remington — это 6,54х52 в привычной нам классификации. На 7-граммовой пуле он давал 1744 Дж и около 710 м/с. То есть, по сути, представлял собой классический промежуточный патрон.

## Часть 1. Глава 5

Глава 5

1916 год, 14 мая. Северный фронт у Штормграда

Максим прошёлся вдоль бруствера траншеи в полной темноте. До рассвета оставалось около часа. Но привлечённые силы с железной дороги успели навести мосты через эти искусственные препятствия. С использованием заранее запасённых материалов «для ремонта железнодорожных мостов». Шутка ли — здесь пролёт был за три метра. Просто бревно не положишь без подпорки. А если и положишь, то на очередной пушке или грузовике оно и лопнет, натворив дел.

Успели. Вроде бы успели.

На всех запланированных участках германских траншей первого эшелона навели пусть и временные, совершенно «колхозные», но мощные мосты с настилом, удобные как для прохождения пехоты, так и для прохода техники. Они выглядели, правда, диковато, словно их сооружали орки, а не люди. Но здесь теперь могли и тяжёлые грузовики в перегрузе пройти, и 15-см гаубицы на буксире. И даже привлечённые для нужд Северного фронта паровые дорожные тягачи. Их полгода уже как закупили в США и Великобритании довольно крупной партией.

Закупка техники (за золото, разумеется) и привлечение гражданских специалистов позволили в сжатые сроки изменить схему снабжения всего фронта. Из-за чего обозное хозяйство на уровне дивизия-корпус-армия преобразилось, что серьёзно повысило мобильность и подвижность этих организационных единиц. А главное — снизило нагрузку на дорожную сеть, просто сместив основной объём перевозок на эти «паровозные дорожные команды». Ведь один «паровик» заменял целую орду мужиков с повозками и добрым табуном лошадей. Что резко повышало эффективность войск, давая возможность их относительно быстро перебрасывать с фланга на фланг и относительно неплохо снабжать в отрыве от железной дороги. Практически на уровне немцев, компенсируя их организованность и дисциплину техническими решениями и передовыми идеями. А если в перспективе ещё и с ордунгом да рациональной прагматичностью и здоровой инициативой на местах дело подтянуть хотя бы немного, то и вообще — сказка могла получиться… в теории…

Почему именно паровые дорожные тягачи, а не те же бензиновые тракторы или тяжёлые грузовики, которые уже были на рынке? Всё упиралось в особенность эксплуатации. Паровой тягач развивает максимальный крутящий момент сразу. Ему для этого значимые обороты не требуются. У него вообще этот параметр от оборотов не зависит. Поэтому, при каких-то десяти–двадцати лошадиных силах и скромном КПД он умудряется вполне уверенно тащить целый поезд из гружёных прицепов, совершенно непосильный трактору с ДВС аналогичной мощности и даже вдвое–втрое большей. Медленно, конечно, тащить, но тащить, плавно разгоняясь до пяти–десяти километров в час, а иной раз и больше.

Другим немаловажным фактором оказалось топливо. Уголь, торф, горючий сланец или дерево в текущих условиях Северного фронта найти было намного проще, чем нефть или, тем более, бензин. Максим-то для себя расстарался, конечно, и обеспечил хороший бензин в необходимых объёмах. Но его механизированный полк — это всего лишь полк, пусть и раздутый до предела. На весь фронт же напастись бензином в нужных объёмах затруднительно. В тех условиях, во всяком случае. Да, закупался и привозился. Да, какой-то штат автомобилей держался. Но совершенно недостаточный для полноценной механизации тыла. Из-за чего дорожные паровые тягачи стали важнейшим — можно сказать даже, фундаментальным — фактором стратегического тыла Северного фронта.

Оставались проблемы с персоналом этих паровиков. Но его удалось навербовать под хорошие зарплаты и страховые гарантии среди простых работяг. В США преимущественно. Да, были шансы «зацепить» и союзных шпионов, но Меншиков не переживал — их и так было вдоволь. Толпой больше, толпой меньше — не принципиально. Руководство фронта другое волновало. Северный фронт заметно меньше Юго-Западного как по численности личного состава, так и протяженности. У него тупо было меньше ресурсов буквально по всем параметрам. А в сложившихся непростых политических условиях надеяться в операциях Ренненкампф мог только на своих ребята и свои силы. Как показала кампания 1915 года, «южане» легко могли подставить, в том числе под что-то совершенно самоубийственное. Так что он охотно прислушивался к советам своего юного друга, стараясь максимально повысить эффективность Северного фронта как в целом, так и удельно. Тем более, что Максим не только советовал, но и помогал материально, подкидывая немало внештатных денег на разные нужды…

Меншиков пнул, проверяя надежность креплений, одну из балок эрзац-моста. Довольно крякнул. И скосился на звук топоров. Чуть в стороне плотники завершали сооружать короб временного узла коммуникации. Туда сводились все телефонные провода с передовой по этому сектору. Маркировались. И дальше уже вязаным пучком бежали к мосту, под которым и прокладывались. Короб узла сейчас доделают. Установят. Прикроют бревенчатыми перекрытиями и землей, оставив доступ по узкому лазу из траншеи.

А на той стороне траншеи ставят такой же. Только вход с одного из изломов, чтобы снаряд при фронтальном обстреле не залетел случайно. Лишняя возня, конечно. Но мост — цель приоритетная. Его могут попытаться уничтожить. То есть близкими разрывами или даже точными попаданиями порвать провода. И как быть дальше? Гадать — какой куда идёт — в лихорадке боя? А их там целый пучок. Вот Максим заранее и продумал этот момент: соорудить своего рода «распаечные коробки», закрытые от обстрела, и работать уже с ними в случае необходимости…

Приближался рассвет. Поэтому наш герой тяжело вздохнул и отправился к своему автомобилю. Нужно было подготовиться и ему. Больше отсиживаться в штабном бункере не получится. Требовалось выступать ближе к противнику и держать руку на пульсе, чтобы в нужный момент пойти в отрыв. Да и избегать полевых войск в такой напряжённой обстановке — плохая стратегия. Войска должны чувствовать, что их командир с ними. Видеть его. Слышать. Наблюдать. Что он не прячется за их спины, за их жизни, их кровь и боль. Иррационально, конечно. Из штабного бункера, куда стекается много всякой полезной информации, можно командовать и лучше, и больше. Однако люди — существа иррациональные и нередко нуждаются в таких вот демонстрациях больше, чем в чём-то здравом и разумном. Иногда. И сейчас, судя по всему, был именно такой момент. А в деле, что наш герой задумал, люди очень важны. И особенно их доверие ему.

Где-то в стороне ухнули выстрелы. Это люди Ренненкампфа на соседних участках обозначили вялую артподготовку, начав отрабатывать по целям, выявленным разведкой Меншикова. Северный фронт готовился к общему наступлению и только ждал отмашки. Поэтому Ренненкампф накопил в ключевых местах вагоны и — Максим был уверен — туда уже грузили людей и материальную часть каких-нибудь стоящих в тылу фронта дивизий и полков. Дыру в обороне, что ковырял сейчас наш герой, требовалось расширять и углублять. И делать это как можно скорее и решительнее…

Ночь заканчивалась. Утро неудержимо рвалось вперёд, сжирая с чудовищной — прямо-таки хтонической — прожорливостью последние минуты и секунды благословенной темноты. Ночь всегда лучше дня. Ночью можно поспать… или хотя бы надеяться на это. Ночь полна свежести и прохлады. Да и вообще, Максиму нравилась ночь больше дня. Слишком яркий свет его раздражал. А сумрачного неба, затянутого тяжёлыми тучами, не ожидалось…

И вот — забрезжил рассвет.

Корректировщики, выдвинутые за ночь к германским позициям второго эшелона, уже успели выявить некоторые цели. Поэтому подтянувшиеся батареи 10-см гаубиц дали свои первые залпы. Эти новые артиллерийские позиции были тоже заранее продуманы и проработаны — во всяком случае, на бумаге. Так что действовать удавалось с них пусть не так точно да ловко, как по первому эшелону укреплений, но вполне себе эффективно и оперативно, без значимого перерасхода снарядов и износа стволов.

Акустические посты тоже продвинулись вперёд, вновь объединившись в единую сеть, сведения из которой обобщались в центре управления огнём. То есть во всё том же самом штабном бункере. Его переносить не стали. Да и не сумели бы за столь короткий промежуток времени.

Уже в войне тех лет штаб выступал главным нервом армии, без которого она ничто — просто сборище вооружённых людей. Ему, конечно, вполне позволительно свободно переезжать с места на место, болтаясь как говно в прорубе. Но эффект от такого был бы, словно от мозга, который себя то в заднице обнаруживал, то под мышкой. То есть вроде есть, а толку никакого, одно лишь неудобство и расходы: ведь питательные соки он тянет в совершенно конских дозах.

Важнейшим моментом было ещё и то, что в данной ситуации ресурсов было крайне мало и требовалась предельно точная и деликатная работа. Поэтому штаб сидел крепко и неподвижно, протянув свои нервные окончания — телефонные линии — в самые опасные и горячие места. Да и с телеграфом почти что сросся, обмениваясь данными с тыловыми и смежными участками.

К сожалению, по ряду причин с собой этот штаб Максим забрать не мог. Ренненкампф не собирался отдавать и отпускать этот штаб в столь рискованное дело. Он, видите ли, уже успел оценить то, КАК работает хороший штаб, и был в восторге от его возможностей.

Ничего даже близкого в Российской Императорской армии пока не существовало. Ни на Севере, ни на Юго-Западе. Поэтому он планировал на базе этого костяка развернуть новый штат штаба своего фронта. На его взгляд, это было важнее крепкого и излишне перекачанного аналитического звена в рейде. Намного важнее. И Меншиков это прекрасно понимал, как и то, что за всё нужно платить. За всё. Всегда. Пусть не сейчас, а завтра. Пусть не рублём, а услугой. Но платить нужно. Вот наш герой и оплачивал привлечение обширного количества прикомандированных из Северного фронта сил и с флота при самом деятельном посредничестве Ренненкампфа. Без них он бы не справился. Без них бы его полк надорвал пупок и лёг почти весь на этих рубежах обороны…

В этот раз наступление началось по всем правилам — ранним утром. С первыми лучами солнца артиллерия открыла огонь по выявленным огневым точкам и узлам обороны. А штурмовики поползли в атаку.

В этот раз немцы попытались встретить их губительным стрелковым огнём из ручного огнестрельного оружия и пулемётов, в том числе и условно ручных, которые постоянно мигрировали вдоль фронта по траншеям. Так что штурмовики залегли, укрывшись от слишком плотного обстрела. Хоть у них и были стальные каски, да и штурмовые нагрудники, но помогало это мало против такого плотного огня. Тем более, что винтовочная пуля обладала слишком большой энергией для надёжного экранирования такими тонкими скорлупками металла.

Поэтому пришлось на ходу импровизировать.

Максим велел выкатить на дистанцию двух километров все 37-мм Пом-Помы, которые у него имелись. То есть четыре штуки. И расстрелял по ленте — «в ту степь». Для устрашения и психологического воздействия. А потом вывел в поле бронеавтомобили.

Сразу все, что имелись, чтобы массировать применение и обеспечить значимое, качественное превосходство. Пусть и локально. Тем более, что их было не так много, чтобы размазывать или эшелонировать этот импровизированный «бронетанковый» кулак.

Костяком выступали тяжёлые бронеавтомобили БАТ-1 «Витязь». Их проектировали и строили буквально на коленке в Штормграде на заводе Stoewer на базе трофейных Daimler Marienfelde. Точнее не на базе, а по мотивам.

Раму им удлинили и усилили, водрузив на неё 70-сильный двигатель Stoewer, каковых нашли больше полутора сотен на складах завода. Ну и возобновить выпуск по возможности. Их перед войной собирались пустить на выпуск серии спортивных автомобилей, но не срослось. Зато теперь вот пригодились. Так-то они были 100-сильные, но Меншиков велел их дефорсировать для повышения ресурса. Ну и изменить передаточные числа в коробке, чтобы компенсировать слишком большие обороты двигателя и поднять его тяговитость. Максимальная скорость при этом заметно снизилась, зато на тех скоростях, что остались, грузовик стал тянуть дай боже.

На удлинённую раму поставили второй задний мост с двухсторонним цепным приводом от первого. Конечно, не самый лучший вариант, но дешёво, быстро и вполне в моде тех лет. Ведь большая часть грузовиков Первой Мировой имела не карданный, а именно цепной привод.

Не менее значимым моментом оказались и колёса. В моде в те годы были колёса узкие, со слабо развитым протектором покрышки и камерами высокого давления. Да и сами покрышки практиковались с совершенно архаичным расположением корда. Не говоря уже о весьма и весьма примитивных дисках, конструктивно очень близких к колёсам повозок, а нередко от них и применялись.

Максим сделал все диски стальными, штампованными вполне современного вида. На оба задних моста поставил колёса парами, а не одиночно, чтобы увеличить площадь контакта и опоры. То есть оба задних моста несли не четыре колеса, а восемь. Плюс парочку — передний мост. Этакая «многоножка» в представлении местных, которые до того только машины с четырьмя колёсами и видели. Покрышки изготовил завод «Треугольник», сразу с хорошо развитым протектором «ёлочкой», мощными, жёсткими боковыми стенками и правильной ориентацией корда. Что позволило применить камеры низкого давления, резко повышающие проходимость по бездорожью. Управляемость, правда, на дорогах с твёрдым покрытием ухудшилась, но на таких скоростях это было не принципиально.

Совокупно все эти меры позволили в кратчайшие сроки создать совершенно уникальную для эпохи тяжёлую колёсную платформу. На её базе и построены тяжёлые бронеавтомобили (и не только они). Их компоновка в целом выдержана в духе так полюбившейся Максиму парадигме британских Lanchester, только доведенной до ума. Сварной бронекорпус выполнен из катаных 15-мм плит марганцевой стали. Однако в лобовой проекции и корпус, и башня имели усиление — экраны, крепящиеся на болтах и доводящие общую толщину броневой защиты до 30-мм. Что делало такой бронеавтомобиль сложной целью для малокалиберных пушек тех лет.

Вооружение БАТ был представлено тремя основными типами. А-вариант нёс 75-мм «окурок», П-вариант — тот самый укороченный и доведенный до ума 37-мм Pom-Pom. А К-вариант — спарку из крупнокалиберных пулемётов. Само собой — везде в довесок шёл лёгкий пулемёт основного калибра для самообороны, также установленный в башне. Тот самый доработанный Льюис с питанием из коробчатых магазинов. Но он был вспомогательным факультативом на всякий случай.

Крупнокалиберных пулемётов к моменту принятия решения об их установке ещё не существовало в железе никак. То есть вообще. Никто над ними даже не задумывался. Поэтому осенью 1915 года Максим обратился к Джону Браунингу с предложением довести до ума его старую модель 1895 года. Ничего монументального не требовалось. Нужно только заменить газоотводный узел с рычажного варианта на поршневой, как у ещё не созданного Marlin Rockwell M1918, и тупо отмасштабировать всё под патрон .505 Gibbs[1]. Благо этот патрон производился к 1915 году пусть и малыми, но сериями и заказать его в нужном объёме на заводах США не представлялось проблемой. Особенно если платишь вперёд, а не обсуждаешь какие-нибудь мутные кредитные схемы с оплатой когда-нибудь потом… может быть…

Браунинг охотно взялся за заказ и уже в декабре 1915 года поставил первую партию пулемётов. Четыре штуки. Разных вариантов. Для испытаний. После которых от бака с водой отказались в пользу конструкции с массивным, толстым стволом. Вот их-то на бронеавтомобили и начали ставить. Да и не только на них.

Эти «колёсные танки» поддерживали и лёгкие бронеавтомобили — БАЛ-1 «Новик», сделанные на базе американского полноприводного грузовика Jeffery Quad. Одного из первых в своём роде и весьма удачного. Его немного доработали, поставив унифицированные с тяжёлой платформой колёса. Да и в остальном он повторял концепцию компоновки и сварного корпуса своего старшего товарища. Только бронирование пожиже — кругом 10-мм, детали же лобовой проекции — 15-мм, но без экранов — единой плитой. Вооружение тоже представлено одним вариантом — станковым пулемётом MG-08 в лёгкой вращающейся башне.

Штурмовики отреагировали на появление бронетехники адекватно и оперативно. Как на учениях. Пропустили «броню» вперёд. А потом поднялись и пристроившись за ними, на «полусогнутых», то есть пригнувшись. Благо что двигалась техника не быстро и непрерывно вела огонь на подавление, забивая немцев обратно в траншеи.

Появление на поле боя более семидесяти единиц бронетехники сыграло свою роль. Самую что ни на есть печальную для немцев. Они оказались не готовы отражать натиск. Им было просто нечем. Ни технически, ни психологически.

С одной стороны, такое массирование «железа» было им внове. Да ещё так плотно «долбящего» по ним из всех стволов. С другой стороны, открыто расположенная лёгкая и основная полевая артиллерия у них оказалась выбита. И вести огонь прямой наводкой из чего-то значимого им было нечем. Пулемёты основных калибров оказались бессильны против этой бронетехники. А немногочисленные лёгкие пехотные пушки не причиняли ей никакого вреда. «Окурки» 37-мм стволов Гочкиса не имели бронебойных снарядов, а стреляли дешёвыми чугунными фугасами, не способными пробить 15-мм катаной марганцевой стали. И начальная скорость ничтожна, и прочность материала. Да и не успевали они дел натворить, чтобы если и не пробить броню, то хотя бы обездвижить, лишив колёс. При столь значимой плотности огневых средств их подавляли быстрее, чем они успевали тявкнуть два–три раза. А иной раз ещё на стадии установки треноги. Немаловажную роль сыграли и штурмовики, которые, сблизившись при поддержке бронетехники на дистанцию действенного огня, окончательно пресекли все бесплодные попытки немцев оборонятся…

[1] .505 Gibbs (12,83х80) разработан в 1910 году для охоты на крупного зверя и в 1911 году пошёл в серию. Развивает дульную энергию за 8 тысяч Дж. По своим габаритам и энергетическим характеристикам близок к .50 Vickers, но появился задолго до него. Мощность легко нарастить банальным увеличением навеса пороха, благо, что запас места в гильзе имелся.

## Часть 1. Глава 6

Глава 6

1916 год, 14 мая. Северный фронт у Штормграда

Как только «тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город», взревели моторы на аэродроме, что располагался чуть в стороне от Штормграда. В ночь с 13 на 14 мая. Максим ведь больше полугода готовился к этой операции и постарался её сделать как можно более многослойной… чтобы у немцев не было ни единого шанса…

Самолёты готовили тщательно и заранее. И ждали лишь наступления ночи. Лётчики и штурманы уже получили опыт ночных полётов и неплохо ориентировались на местности. Так что начали прогревать моторы, уверенные в успешном выполнении поставленного перед ними задания. Настолько, насколько вообще можно быть уверенным в такого рода мероприятиях при столь несовершенной технике.

В ночь с 12 на 13 мая лётчики уже вылетали, чтобы отправить за линию фронта первых бойцов. Их сбросили с парашютами, благо эти удивительные приспособления были уже вполне совершенны и без участия Максима. Их ещё до войны смогли довести до ума. На гражданке. Силами нашего соотечественника — Котельникова. Потому что военные считали их излишеством и опасным соблазном не бороться за спасение самолёта, а покидать его при первых страхах. Вот парашюты и употребляли только в увеселительных аттракционах, когда люди прыгали из корзины воздушного шара на потеху толпе.

В военную авиацию ввели только с началом войны. Да и то — не сразу. Но не суть. Главное — в мае 1916 года парашюты хоть и были в ходу, но только как средство аварийного спасения экипажа. Максим же их применил иначе и забросил с их помощью в тыл врага несколько бойцов. Именно эти ребята и должны подготовить и встретить своих коллег сутки спустя. А именно выйти на заранее намеченные позиции и развести сигнальные огни.

И вот, ревя множеством моторов, через границу двинулась авиагруппа. Десяток самолётов буксировал большие планеры, набитые бойцами и грузами. Также были задействованы дирижабли. Мягкие, правда, и довольно скромных размеров. Но все, что удалось найти в России и привлечь к делу. Они несли на внешней подвеске разные негабаритные грузы. Прежде всего — автомобили: два лёгких бронеавтомобиля «Новик» и восемь грузовиков, на чьей платформе он создан.

Провести всю эту толпу летательных средств через границу и доставить в нужную точку по темноте было непросто. Но на учениях, проведенных пару раз, всё удалось. Пусть и на грани. Так что Максим надеялся на успех. Если и не полный, то в целом.

Вот самолёты отцепили буксировочные тросы планеров, отпуская их в свободный полёт. А сами стали уходить назад, на аэродром. И планеры, бесшумно скользя в ночном небе, устремились к едва различимым вдали огням. Ну и стараясь друг друга при этом не сбить. А за ними, медленно пыхтя двигателями, ползли дирижабли, словно какие-то чудовища, держащие в своих лапах добычу. Они вышли раньше. Но самолеты сумели их догнать, даже обремененные буксировкой своих фанерных грузов.

Ночь была лунная, до полнолуния оставалось три дня. Облаков почти не было. Поэтому с земли этот кошмар наблюдался весьма сочно. Те, кто поумнее, конечно, догадались, что это за пакость, и даже бросились доносить наверх. Но вот простой солдат с его примитивно-архаичным религиозно-магическим мышлением с ужасом взирал на небо. Если не спал. Смотрел и крестился, читая молитвы. Чего только не почудится такому человеку в тех кошмарных силуэтах, что медленно проползали по нему. Тарахтя в полнейшей темноте. Лишь изредка двигатели плевались несгоревшим топливом в короткие патрубки, отводящие продукты сгорания. Что только добавляло мистицизма ситуации.

И вот — земля. Если в небе ещё как-то удалось избежать проблем, то при посадке они оказались неизбежны. Один планер умудрился врезаться в другой. Они зацепились крыльями и в такой раскоряченной форме проехали до полной остановки. Потом в них влетел третий. Прямо в эту сцепку. Словно разбивая крепкое рукопожатие… Так или иначе, но из десяти планеров только два сели нормально.

Хорошо, что их не требовалось использовать снова. Но и без жертв не обошлось. Один труп — пилот планера, встретивший крылья аппаратов коллег лицом. Лицо выдержало, хоть и помялось слегка, а вот шея такого надругательства не снесла и сломалась.

Ещё двое получили тяжёлые травмы. Их командиру взвода Семёну Михайловичу лично пришлось добить. Всё равно вылечить не было никакого шанса. Как и продержаться до подхода основных сил с госпиталем. Максимум три–четыре часа мучений — по большей степени без сознания — и всё, финиш. Вот и решил Будённый, привлечённый Меншиковым к своим делам как лихой и отважный парень, завершить дело коротким ударом ножа. Ударом милосердия. Двумя ударами, если быть точнее.

Кроме этих бедолаг ещё у пятерых были переломы ног, но этим вполне можно наложить шины, перебинтовать и даже прихватить с собой. Увечные и временно не боеспособные, но сидеть — снаряжать магазины — вполне могут. Хоть такая польза. А бегать и не требовалось — всё одно на автомобилях рейд планировался. На ушибы и ссадины никто не обращал даже внимания. Не до них.

С техникой вышло всё намного лучше. Почему — не ясно. Однако дирижабли смогли посадить паллеты с автомобилями на удивление мягко. Только один разбили. В остальном же — всё вышло прекрасно. Паллеты приземлились относительно мягко, хоть и с некоторым перекосом. Бойцы споро обрубили крепёжные канаты. И дирижабли улетели на аэродром. Ибо и так немало засветились.

А личный состав занялся разборкой жёстких деревянных рам, в которых были надежно зафиксированы оба бронеавтомобиля и грузовики. Минут десять — и все машины удалось выкатить с площадок и начать подготавливать к движению. Заправлять. Прогревать двигатель. Проверять рессоры, тормоза и прочее. Всё-таки способ транспортировки не вполне обычный. Мало ли что разболталось.

Ну вот — готово.

Кое-как раскидались. Двигатели завелись. И автоколонна первого в мире воздушно-десантного подразделения двинулась вперёд. Спустя всего полчаса после того момента, как первый планер коснулся земли…

Маршрут в целом ясен и хорошо известен. Ночные полёты и вдумчивый сбор материалов, в том числе из официальных источников позволил довольно точно локализовать место нахождения штаба германской армии. Именно армии — на меньшее наш герой не замахивался. На эту добычу и натравил своих десантников, забросив их заметно глубже в тыл и чуть в стороне. Так, чтобы они смогли атаковать внезапно и с неожиданного направления.

Да, немцы учли опыт двух предыдущих кампаний. Да, они держали часть войск в тылу для парирования прорывов. В том числе и подвижные соединения. Однако они выстраивали оборону хоть и многослойным узором, но в одной плоскости. Максим же решил ввести в действие ещё один совершенно недооценённый фактор.

Дело в том, что излишне затянувшийся манёвренный период войны совершенно не способствовал бурному развитию авиации, как в оригинальной истории.

Там что? К осени 1914 года фронты уже встали колом и упёрлись в лоб друг другу, начав энергично закапываться. Появилась возможность в непосредственном тылу у войск развернуть сложную и развитую систему инфраструктуры для поддержки и обеспечения. В том числе и аэродромы, авиационные мастерские и так далее.

Им ведь мотаться в тех условиях было не с руки. Самолёты только развивались и имели очень небольшой радиус. Поэтому не могли действовать с одного аэродрома слишком долго при большой динамике движения фронта. Постоянное же перебазирование было чрезвычайно затруднено отсутствием на начало войны нужного количества механического подвижного состава. Авиация вообще к лету 1914 году в армиях находилась «на птичьих правах» — её роль сводилась по сути к разведке и передаче важных донесений.

Как дальше пошли дела в оригинальной истории — всем известно. Крепкие и стабильные тылы, вкупе с невозможностью пробить лихой атакой в лоб вражеские позиции заставили искать варианты. Какие угодно и где угодно. Что привело к бурному развитию «альтернативных средств войны», в том числе и авиации, наравне с химическим оружием, танками и прочим.

Здесь же всё пошло не так и не туда.

Авиация, конечно, развивалась и здесь. Но иначе. Да, специализация военной авиации уже началась. Уже выделились специализированные самолёты: разведчики, истребители и бомбардировщики. Но основной вектор развития авиации почти полностью сосредоточился на создании лёгких и максимально мобильных самолётов. Удобных в транспортировке и с достаточно большим радиусом действия. Насколько это вообще возможно на том уровне развития техники.

Истребители пошли совсем другим путём, нежели в реальной истории. Высокая, просто запредельная манёвренность «этажерок» Первой Мировой здесь пока ещё только развивалась. Конструкторы пытались нащупать баланс между манёвренностью и аэродинамикой, чтобы увеличить «запас хода» и, как следствие, радиус действия. Благодаря чему в позиционный период войны, начавшийся осенью 1915 года, авиация подошла готовая совсем к другому характеру боёв и эксплуатации.

С курсовым пулемётом тоже все было не слава Богу. Германские наработки Максим похерил, захватив все чертежи по синхронизатору. А французские так и остались в стадии идей, так как острой необходимости в них не было. Ведь напряжённых воздушных боев не было за ненадобностью. Цели завоевать господства в воздухе при столь подвижном фронте и неопределённой обстановке никто не ставил. Цель сводилась больше к разведке, противодействию разведке противника и отдельным операциям по уничтожению мостов и иных важных объектов в оперативном тылу противника. Например, для того, чтобы снизить темпы его продвижения или отрезать, дабы окружить.

Бомбардировочная авиация тоже была. Но развивалась она странно. Самыми тяжёлыми и большими серийными самолётами оказались отечественные четырёхмоторные «Ильи Муромцы». Но их было мало. Основной же тренд был сосредоточен на двухмоторных самолётах с достаточно умеренной бомбовой нагрузкой. Так что никаких предпосылок для проведения воздушно-десантных операций просто не имелось.

Разве что в России. Но и там к этому относились весьма скептически. Поэтому Меншиков не сильно опасался утечки. Даже если в Берлине узнают о таких его приготовлениях, то и что? Никто всерьёз этот вопрос не рассматривал. Ведь для проведения такой операции в хоть сколь-либо значимом масштабе просто не было подходящей техники.

А планеры… ну, они оказались сюрпризом. Для всех. Наш герой ведь не афишировал то, как собирается их использовать. Он их строил как будущие самолёты. Двухмоторные. С установкой двигателей в подвесных гондолах. В общем — ничего необычного. Дурацкий фюзеляж, правда. Но мало ли? Экспериментов в те годы было пруд пруди. Одним уродцем больше, одним меньше — не принципиально.

Так и жили. Поэтому весь узор заслонов из правильно расставленных тыловых подразделений был рассчитан только на прорыв по дорогам с линии фронта. Ведь Максим именно это и делал в прошлые два года. А тут ребята раз — и подъехали со стороны тыла. Да как подъехали! С огоньком! С шумом! С фанфарами!

Два лёгких бронеавтомобиля ворвались в предрассветных сумерках в городок, где стоял штаб армии. И порыкивая моторами отправились вперёд, снеся хлипкие деревянные шлагбаумы.

Лёгкий блокпост, сооружённый из мешков с песком, был подавлен короткой очередью станкового пулемёта. В упор. И сделать он ничего не смог. Просто не успел… да и даже если попытался, куда там с его «стволами» против брони?

Следом за бронеавтомобилями двигались колонной грузовики. У каждого за кабиной на специальном упоре стоял станковый пулемёт основного калибра, позволяющий работать с очень большими углами горизонтального и вертикального обстрела. По сути установка давала круговой обстрел в горизонте, пусть и с задержками, так как приходилось бы подныривать под опорную балку и наводить пулемёт в другой полусфере. Ну и вертикальные углы были такие, что огонь несложно вести как по верхним этажам дома и даже колокольням, так и по самолётам. Для последних даже имелся секторный прицел, облегчающий ускоренное наведения на дальние и подвижные цели.

Плюс бойцы в грузовиках — сплошь с самозарядными карабинами и такими же дробовиками. Четверо с доведенными карабинами маузерами с Т-образным прикладом, съёмным магазином на двадцать патронов и оптическим прицелом. Не очень большой кратности — всего два с половиной. Но и это — подмога немалая. Так что огневая мощь выходила у этого отряда воздушного десанта впечатляющая по тем годам. А ведь ещё и гранаты были, и пистолеты, и ножи, и лёгкие ручные пулемёты… и даже несколько 60-мм миномётов, способных доставить неприятности кому угодно — особенно во время боя на сложной местности.

Штаб армии не спал.

Новости, поступившие 13 мая, заставляли его лихорадочно работать. Пытаясь переварить эти сведения. Проанализировать их. И приняв правильные решения, организовать работу армии. Всей армии. Поэтому не только обычные штабные чины, но и генералы со штаб- и обер-офицерами были на своих рабочих местах. И даже рота охраны дремала в полном снаряжении в штабной казарме. Этакая последняя линия обороны. Именно она и приняла на себя первый удар первого отряда Российских Императорских ВДВ… первого в мире… первого в своём роде…

Штурм был быстр и незамысловат.

При таком весе бортового залпа это и не удивительно. Всё, что высовывалось в окно или дверь — смывалось пулями. А десантники захватывали помещения с активным использованием гранат. Да и самозарядные дробовики, которыми активными пользовались для зачистки помещений, тоже немало помогали. Пленные ведь десантникам были не нужны, как и заложники. Поэтому особенных проблем не возникло. Деликатности не требовалось и любое сопротивление давилось сразу и без всякого разбора.

Штаб армии пал, потеряв уничтоженным весь свой личный состав. Только парочке генералов чудом удалось сдаться в плен. Деньги из штабной казны захвачены. Кое-какие ценные карты и документы тоже, как и шифры. Собраны подходящие боеприпасы и оружие. После чего здание штаба самым незамысловатым образом подожгли. А вся эта шайка-лейка ринулась дальше шалить по округе.

Им предстояло заглянуть на местный телеграф, откуда отправить несколько панических телеграмм во все стороны. Потом на ближайший аэродром, банально захватив его. Там, конечно, имелись силы прикрытия, но небольшие. Именно на этом аэродроме базировались лёгкие германские бомбардировщики и пара дирижаблей. Немцы ведь не просто наблюдали за потугами Меншикова самым тщательным образом все вокруг изучить. И тоже старались поступить аналогично. Ведь такая информация всегда полезна. Вот дирижабли вместо тяжёлых дальних разведчиков и применяли. И лёгкие бомбардировщики, которые без нагрузки, снабжённые фотоаппаратами, вполне могли наделать дел опасных и весьма пакостных.

Сейчас же Меншиков больше опасался их прямого применения. Ведь ему было жизненно важно сохранить целостность транспортной коммуникации — прежде всего мостов. В основном для того, чтобы после прорыва линии фронта отправиться в отрыв, развивая успех. Как несложно догадаться — немцы хотели обратного. Поэтому могли начать ломать мосты. Возможно, догадались заминировать. Но это вряд ли. Менталитет у местных вояк ещё не тот. Это он, взращённый в далёком будущем, был лишён многих местных комплексов и ограничений. А они — держались пока перед довольно приличным количеством соблазнов.

Странно? Может быть. Но действия Пауля Эмиля фон Леттов-Форбек в Юго-Восточной Африке особого одобрения в германском обществе не получали. Он ведь партизанил, а не сражался «лицом к лицу» с врагом. Статьи хвалебные, конечно, выходили. Но так. Без огонька и очень редко. Ладно что театр действий глубоко второстепенный, так ещё и воюет совершенно неправильным образом. Рейды Максима несколько откорректировали взгляды на деятельность Пауля, но не сильно. Всё-таки Меншиков не партизанил, а «лихим кавалерийским наскоком» рушил тылы, прорывая фронт и громя линейные части в открытых боях.

Из-за чего многие горячие головы очень плотно обдумывали и обсуждали всякого рода подвижные механизированные соединения разной степени «упоротости». По обе стороны фронта. Тут ещё и моряки подсобили, постаравшись перенести доктрину крейсерской войны на сушу и объяснить её принципами сухопутные успехи нашего героя.

Так или иначе, но если манёвренной войной и мощными подвижными соединениями увлеклись всерьёз и основательно, начав строить такие игрушки, то с диверсионными играми, минированием своих мостов заранее и прочими подобными делами пока не спешили. Этак ведь и залететь можно. Генералы таких приказов не отдадут. А инициатива на местах может оказаться не так понятой. Сообщит кто-то из машинистов, что непонятные люди в германской форме минируют мост, и иди оправдывайся… Так что Меншиков больше опасался авиаударов по этим важнейшим элементам транспортной инфраструктуры и старался себя обезопасить от них. Насколько это, конечно, было возможно…

## Часть 1. Глава 7

Глава 7

1916 год, 14 мая. Северный фронт у Штормграда

Немецкий фронт у Штормграда рухнул. Развалился как сгнившая стена мазанки под порывом свежего ветра. Нет, конечно, он не был хрупким, а войска противника слабыми. Скорее, напротив. Германский генеральный штаб тщательно готовился к тому, чтобы не допустить такого сценария именно на этом участке. Всё-таки репутация у Меншикова была громкой, и он уже не раз за последние два года показывал чудеса на поле боя. Однако нельзя подготовиться к тому, чего не знаешь. Вот они и не смогли. Да и никто бы не смог.

Это ведь к прошедшей войне готовиться легко. Там все понятно и очевидно. Все ходы можно просчитать, а узор и композицию сражения препарировать до самой малой крайности, выявляя причинно-следственные связи. А вот с битвами будущей войны так не получается. Слишком много неизвестных компонентов. Особенно в условиях бурного научно-технического прогресса, из-за которого постоянно и неуклонно добавляются в оборот не только новые технические средства, но и приёмы. Не везде. Не одновременно. А так — по кусочкам. И совсем не факт, что передовиком прогрессивной мысли окажешься именно ты, а не твой противник. Он ведь не дремлет. И если это произойдет, то именно он сможет нормально подготовиться, а ты — нет.

Эта и другие трудности становятся зачастую непреодолимым барьером для генералов, вынуждающим их старательно готовиться к прошедшим войнам. Так им проще, понятнее и привычнее. Да и стариковская ностальгия играет определённую роль. Что порождает немало злобных шуток по нарезы у оружия в стволах и совершенно гладкоствольные мозги у некоторых особ.

Немецкий Генеральный штаб тех лет был самым передовым и продвинутым в мире. В нём находились самые толковые генералы, способные мыслить и пытаться заглянуть вперёд. И им позволяли искать варианты. Особенно после «купания в Шпрее» в 1915 году. Но это не помогло. И помочь, если положить руку на сердце, не могло.

Почему? Из-за чего? Не дураки же.

Всё так. Не дураки. Но если Меншиков, будучи гостем из будущего, готовился к «прошедшей войне», прекрасно видя узор происходящего, то местные генералы таким бонусом не обладали.

Но разве не могли догадаться?

Не могли. Ведь люди, как правило, заложники своих знаний и парадигмы мышления. И если выйти за пределы картины мира ещё можно… могут, единицы, то вот с использованием неведомых знаний всегда проблемы. Сначала нужно узнать о колесе, хоть как-то, и только потом пытаться применить его к делу. К чему всё это? К тому, что прыгнуть выше головы генералы противников не могли. К счастью.

Если всё упростить, то общая идея такова. Научно-технический прогресс к середине создал ситуацию, при которой наступление «в лоб» стало практически невозможным. По старинке, во всяком случае.

Это привело к изменениям в стратегии и тактике. Преимущество стало отдаваться обходам и манёврам. Все серьёзные войны 1860–1870-х годов, где сталкивались технически развитые противники, превращались в своеобразные танцы. Непрекращающиеся манёвры. Как в форме банальных обходов, так и в формате так называемого «концентрического наступления», когда здравый манёвр войсками приводил к нападению на противника радикально превосходящей массой и с разных сторон.

В лоб же… пробовали. Наши генералы, например, пробовали, развивая концепцию Суворова в силу своих способностей. Из-за чего во время очередной войны с Османской Империей в 1877–1878-м годах наша армия умудрилась так умыться кровью, что не пересказать. Да и вообще — выиграть едва ли не чудом. Хотя турецкая армия была совершенно деморализована и не организована. Фактически она в те годы пробивала своё дно в самом мрачном значении этого слова.

И не нужно думать, что мы такие дураки. Нет. К концу 1870-х годов никто в мире не знал, как можно продуктивно наступать на укрепившегося противника, вооружённого современным оружием. Немцы десятилетием раньше под Седаном также вели своих солдат на убой и брали не тактикой, а грамотной стратегией, развертыванием войск, манёвренностью… и артиллерией. Но там были поля. Там была возможность для манёвра. А здесь у наших зачастую и обходить не имелось никакой возможности. Так что, хоть мы и заработали себе крайне негативную репутацию, усугубив свой — и без того убогий после позорной Крымской войны — статус, но вряд ли немцы в тех условиях выступили бы сильно лучше. Разве что благодаря своим национальным фишкам – высокой организации и дисциплине. Но они не решали главной проблемы — наступления.

С этой бедой все серьёзные армии мира и подошли к Первой Мировой. К её манёвренной части, которая в этой реальности невероятно затянулась. Почему? Потому что постоянно оказывалось, что-либо весь фронт в дырах и есть простор для манёвра, либо у противника на направлении так мало сил, что его можно даже в лоб продавить.

Но вот подошла к концу кампания 1915 года. И фронты застыли, начав ударно окапываться.

В оригинальной истории это произошло из-за того, что всем сторонам конфликта удалось поставить «под ружьё» слишком много солдат. Что создало непреодолимые трудности в наступлении. В текущей ситуации все стороны конфликта настолько истощились из-за чудовищных потерь в живой силе и материальной части во время кампаний 1914 и 1915 годов, что им хватало теперь даже той шаткой обороны, которую могли выставить против них.

Все прекрасно понимали сложность обстановки. Поэтому начали компенсировать недостаток войск фортификационными работами. И буквально за несколько месяцев полевые укрепления протянулись практически сплошными линиями по всей зоне соприкосновения сторон. Да ещё в два–три эшелона. Чтобы просто так прорвать не получилось бы.

И это положение оказалось в новинку для всех. Как, собственно, и в оригинальной истории, осенью 1914 года. Развитие материальных средств породило тяжёлый, системный кризис в военном искусстве. Когда по-старому воевать уже не получалось, а как воевать по-новому — ещё не придумали.

Конечно, всегда можно уповать на новые технические средства. Но те же танки, хоть и помогали в годы Первой Мировой, но кардинально вопрос не решали, оставаясь лишь средством усиления. Да и во Вторую Мировую войну основу войск составляла пехота. Много пехоты. Очень много пехоты. Которая и воевала, научившись вскрывать глубоко эшелонированную оборону противника. Но до этого было ещё далеко.

Первых подвижек в этом вопросе удалось добиться только после четырёх лет крайне кровопролитной позиционной войны. Когда в сражениях перерабатывались в перегной сотни тысяч людей за какие-то несколько дней. Однако до 1930-х и даже это не сильно помогало. Потому что опыт нужно обобщить, обдумать и найти новые тактические решения. Что и сделано Германским генштабом к началу 1930-х. Германский штаб же образца 1916 года — что оригинальный, что получившийся в текущих реалиях — тупо не понимал, к чему готовиться и как защищаться от «неведомой фигни», не известной им от слова вообще. Потому что его понимание наступления принципиально никак не изменилось со времён той же Франко-прусской войны 1870–1871 годов…

Совокупность факторов привела к тому, что 14 мая 1916 года на участке Северного фронта у Штормграда германская армия оказалась в положении РККА лета 1941-го.

Мощный лобовой удар проломил оборону. Слишком быстро и глубоко для того, чтобы на смежных участках началась паника из-за опасности классического обхода и флангового удара. Новорождённые десантники смогли уничтожить штаб армии, контролирующей этот участок фронта, лишив его стратегического управления и некой связности. А их последующий вояж по тылам привёл к уничтожению многих узлов связи. Из-за чего командование не смогло оперативно перехватить управление войсками. Радиосвязи с полками и дивизиями не было, а телефонная и телеграфная пропала.

К этому добавилось начавшееся нарастающее давление на смежных участках. И вуаля! Разбитые и деморализованные части и подразделения спешно отходили, стремясь опередить наступающего противника в развёртывании. Постоянно подвергаясь бессовестным налётам авиации…

Несмотря на местные тренды в развитии авиации, Меншиков им не спешил следовать. Скорее, напротив. И при самой деятельной поддержке Ренненкампфа сформировал под Штормградом авиаотряд, укомплектованный нужными ему самолётами. Купить их было негде, поэтому пришлось строить. С нуля. Под чутким руководством Сикорского, который простаивал из-за отсутствия интереса к бомбардировщикам класса «Илья Муромец». Он, правда, пытался и лёгкими самолётами заниматься, но у него не пошло… да и не привлекали они его. А тут Максим с интересным предложением.

В результате уже в начале 1916 года буквально поштучно начали собирать первые самолёты, нетипичные для Первой Мировой войны. Да, это были бипланы. Но какие бипланы! Корпус полностью деревянный с фанерной обшивкой. Где-то наборный, где-то монокок — то есть выклеенный по форме из распаренных листов фанеры. Весь корпус. И крылья тоже. В то время как остальные самолёты во всех странах мира продолжали обшиваться преимущественно перкалью — тканью.

Силовые установки под стать планеру — спаренные ротативные двигатели Bentley BR1 по 150 «лошадей» каждый, установленные в двух крыльевых гондолах. Первый двигатель тянул, второй толкал. Между ними стоял общий сварной топливный бак из 8-мм листов катаной марганцевой стали. И вся эта «силовая установка» помещалась в лёгкий клееный фанерный обтекатель, дополненный развитыми «колпаками» на винты. Из-за использования подобной схемы самолёт получал не только целых 600 «лошадей» энерговооружённости, но и весьма недурную аэродинамику.

Кабина двухместная. Её прикрывала лёгкая сварная «коробка» из всё той же 8-мм катаной марганцевой стали. Пилот сидел как обычно, а вот второй член экипажа развернут спиной вперёд и выполнял функции стрелка, прикрывающего самолёт в задней полусфере из пулемёта.

С вооружением тоже не подкачали. В носовом обтекателе по настоянию Меншикова поставили четыре крупнокалиберных пулемёта. Тех самых, что Максим заказал Джону Браунингу. Только стреляли они не синхронно, а поочерёдно для снижения нагрузки на деревянный планер самолёта. Нажал пилот на гашетку — первый «ствол» выстрелил, за ним второй, потом третий, далее четвёртый и по новой, пока патроны не кончатся. По тем временам — ультимативное курсовое вооружение выходило, да ещё очень удачно размещённое. Второй стрелок тоже сидел за крупнокалиберным пулемётом, поставленным с хорошими углами наведения. Его даже вниз гнуть можно, чтобы на отходе стрелять по наземным целям.

Получилась тяжёлая такая, не очень манёвренная, но крепкая летающая «фанерка». Что-то среднее между тяжёлым истребителем и штурмовиком. Для полноты картины не хватало только бронестёкол, но и их Максим добыть не смог. И так прыгнул выше головы, создав целый авиаотряд, укомплектованный вот такими вот самолётами. Никому не понятными по большому счёту. Ведь для борьбы с авиацией образца 1916 года в тех реалиях ТАКОГО вооружения не нужно. А наземные цели штурмовать. Ну… авиация этим обычно в те дни не занималась. Во всяком случае силами стрелкового вооружения. Да и зачем там нужны крупнокалиберные пулемёты? Обычных бы хватило за глаза, по мнению специалистов тех лет. Меншиков же считал иначе и плевать хотел на «косые взгляды» и «здоровую, конструктивную критику».

Именно эти аппараты и летали над фронтом, оснащённые кино и фотооборудованием. Именно они и буксировали тяжёлые планеры за линию фронта. Именно они и устроили немцам судный день 14 мая 1916 года…

Выскакивали парами из-за леса и, проходя на бреющем полёте, всаживали в идущую на марше колонну очередь. Из крупнокалиберных пулемётов, от которых ни за телегой не укрыться, ни за машиной, ни за соседом. И снова за лес. Как некогда в далёком 1941 поступали сами немцы, терзая отступающие советские войска.

Противник в них, конечно, стрелял. В том числе и из станковых пулемётов, поставленных на зенитные лафеты. Но ведомый в этих парах внимательно следил за опасностями и был готов подстраховать ведущего. У них была отработана схема взаимодействия на случай таких эксцессов. Головной самолёт сразу и резко уходил в сторону, совершая противозенитный манёвр при обнаружении серьёзного наземного противника. Подставляя брюхо. Ведь нижняя часть прекрасно защищена от стрелкового огня, в отличие от верхней части лобовой проекции. И экипаж, и баки прикрыты броневыми плитами, а двигатели воздушного охлаждения и сами по себе — довольно проблемные цели. Даже расковыряешь один из цилиндров — не факт, что это выведет двигатель из строя. А если и так, то их ещё три штуки оставалось. В общем — проблема, а не цель. Долбись — не долбись — толку никакого. От обычного винтовочного калибра во всяком случае. Разве что очень плотным огнём отсечь плоскость крыла или разнести хвостовое оперение. Ведомый же тем временем атаковал зенитчиков, отвлечённых на самолёт ведущего. Комфортно. Спокойно. Как на полигоне.

Так и резвились.

А с тыла эти расползающиеся колонны пехоты и обозов подпирали колонны бронеавтомобилей Меншикова, заставляя их не просто залегать на дороге, а бросаться в разные стороны и пытаться укрыться в лесах. Ставя в то же самое положение, что немцы ставили красноармейцев… никто об этом не знал. А Максима это грело. Сильно. Он прямо чувствовал удовлетворение и какое-то странное, чудовищное умиротворение… словно давно терзавший его нарыв наконец-то прорвался и перестал болеть…

## Часть 1. Глава 8

Глава 8

1916 год, 15 мая. К северу от Берлина

К концу 14 мая германская оборона возле Штормграда была прорвана окончательно. И механизированный полк смог полностью войти в прорыв. Втянул за передовыми ударными подразделениям тылы. Механизированные, безусловно. Что позволило авангарду полка уже к вечеру 15 мая подойти к северным пригородам Берлина.

Генеральный штаб, конечно, пытался этому помешать. Меншиков ведь двигался фактически вдоль линии фронта…

Максим вышел из бронеавтомобиля и потянулся. С непривычки затекли руки и ноги. Давно так не катался. Это ведь был не его комфортный аппарат – Rolls-Royce, а боевое решение. Всё свободное пространство было просто не занять для размещения с удобством тушки себя любимого.

Зевнул.

Спать хотелось. Не так чтобы и сильно, но заметно. Последние трое суток у него проходили в очень напряжённом режиме. Два–три часа сна — уже праздник. Не до того. Однако адреналин и общее напряжение пока позволяли держаться.

Он огляделся. Вся полковая автоколонна встала, люди из неё высыпали и также разминались, приходя в себя. Недолго думая Меншиков заскочил на подножку бронеавтомобиля и довольно ловко забрался на крышу. Огляделся. Охранение выставили без лишних указаний. Вон — побежали бойцы боковых дозоров. Да и авангардный отряд тоже наверняка не дремал.

Экипажи, немного отойдя от долгой тряски, занялись осмотром техники. Не обязательно поломками. Их, к счастью, не было. Во всяком случае, значимых. А вот для профилактики всё перепроверить — полезно. Начиная с колёс и заканчивая работой двигателя. Ну и баки пополнить топливом.

И тут наш герой заметил приближение довольно крупной авиагруппы. С фронта. Ну, почти с фронта.

Свои самолёты, принесшие столько пользы возле Штормграда, пришлось оставить там, на родных аэродромах. Да и не летали они такими толпами за неимением оных. Тем более, что постоянные налёты малыми группами были важнее. Так что пока две пары стояли на профилактике и готовились, третья отправлялись в вылет. И так далее, и тому подобное. А тут — вон, натуральная авиационная толпа.

Но тревогу поднял не командир полка, а боковые дозоры. Секунда. Другая. И всё вокруг пришло в движение. Грузовики выруливали, подворачивая «мордой» в сторону приближающихся самолётов. Ведь на каждом из них стоял пулемёт.

Бронеавтомобили тоже готовились. У них у всех «стволы» задирались очень высоко. Те, что с 37-мм автоматами, просто становились так, чтобы прикрыть своей тушей бойцов. Их короткоствольное вооружение было непригодно для зенитной стрельбы. Оно хоть и задиралось сильно вверх, но было нужно для работы по верхним этажам в городской застройке. А вот пулемётные и пушечные готовились стрелять. Первые — понятно — очередями. А 75-мм «окурки» — шрапнелью. Чтобы встретить надвигающиеся самолёты облаком готовых поражающих элементов.

Были в полку и две специальные зенитные пушки. 37-мм полноценные Pom-Pom с длинным стволом. Даже ещё длиннее, чем в оригинале. Их тоже готовили. Четырёхколёсный лафет ставили на жёсткие упоры, домкратами. И разводили опоры в разные стороны, также упирая их.

Бам-Бам-Бам. Заработали эти зенитки, начав «угощать» гостей издалека. Бам-Бам-Бам.

Эффективность огня очень невысокая. Однако — снаряды летели далеко. И любому из тех гостей было «достаточно одной таблетки».

Бум. Вспух чёрным облачком взорвавшегося тротила один из самолётов. Бум. Чуть погодя присоединился к нему сосед. Бум…

Бах! Ударил первый «окурок», отправляя шрапнельный снаряд. Бах! Ударил его сосед.

Ду-ду-ду… заговорили крупнокалиберные пулемёты. Сначала один, потом второй, потом третий… стремительно заливая всё вокруг своими навязчивыми звуками. Чуть погодя к ним присоединились пулемёты основных калибров…

Плотность огня нарастала с каждой секундой. Как и потери, что несли германские лётчики. То один, то другой самолёт гиб в этой безумной атаке. И если было ещё реально с относительно небольшими потерями пройти через огонь 37-мм Pom-Pom’ов (просто в силу их немногочисленности), то уже проскочить пулемёты никак не удавалось. Очень уж точный и губительный огонь у них получился накоротке.

Германские самолёты, подлетев метров на триста, совершенно смешали строй и, бросились врассыпную. Кто-то из них стрелял. Но больше наудачу. Невпопад. Какие-то очереди достигали автоколонны. Но никакого серьёзного вреда не причиняли. Далеко и нервно.

Тот налёт был отражен очень комфортно. Потом было ещё два с тем же эффектом. И вот теперь Берлин. На подходах к которому немцы городили эрзац-укрепления. Чтобы хоть как-то сдержать натиск Меншикова…

Итак — Берлин.

Город лежал перед усиленным механизированным лейб-гвардии полком Меншикова совершенно беззащитным. Но только на первый взгляд. Городской гарнизон в этот раз никуда не делся. А власти города активно собирали ополчение из военнообязанных и всех желающих. Флаг, поднятый над Рейхстагом, многие восприняли как личное оскорбление, поэтому добровольцы были. Их не так чтобы было много, но хватало. Должно было хватать в представлении нашего героя. А ещё хватало баррикад, спешно сооружённых на пути продвижения полка. Что Максима совсем не радовало.

И если там, у Штормграда, удалось разыграть карту наступления очень удачно, даже несмотря на некоторые случайности — то теперь он в этом сомневался. Ведь там, за линией фронта, осталась вся воздушная поддержка, вся тяжёлая артиллерия и хороший, мощный центр управления огнём, без которого пушки и гаубицы превращались в дорогие игрушки, пригодные лишь вскапывать грунт где-нибудь за горизонтом. Там же остались и смежники, прикрывающие тыл массивом своих пехотных подразделений, закопавшихся в грунт по самые гланды. Что не позволило немцам оперативно ударить во фланги и срезать намечающийся выступ, обратив русское наступление в кровавую баню.

Здесь же каждый день, каждый час городских боёв мог превратиться в смертельную ловушку. Ведь немцы будут перебрасывать подкрепления по железным дорогам. День–два — и здесь уже от линейных частей станет не продохнуть. Плюс штурмовики не отдохнувшие. Их измотали бои 13–14 мая. Да и мало их. Слишком мало. Полевые укрепления вскрывать — нормально, особенно при крепкой артиллерийской поддержке. А работать в городе сложно.

Шанс был. Конечно. Всё-таки в гарнизоне были самые бросовые войска, да и ополченцы, о которых Максим догадывался Не такая уж и серьёзная угроза. Но шанс чего? Вот взял он Берлин и дальше-то что? Надеяться на успех Штеттинского сиденья? Оптимистично. Ренненкампф, конечно, умница. Но сможет ли он воспользоваться успехом Меншикова и обрушить немцам фронт? Вряд ли. У него и люди другой выучки, и офицеры, и материальная часть. Подвинуть фронт сможет почти наверняка. Но не более того. Максимум — окружить приморский фланг германских войск и вынудить их сдаться. Всё. Финиш. На большее и надеяться не было смысла. То есть надежды на деблокирование не больше, чем на снег в июне. Чисто технически такое бывает… но не каждое десятилетие… или даже столетие…

Если честно, Максим вообще не хотел идти в этот рейд. Просто потому что целей не видел. Да, что-то красивое он подал наверх, в Главный штаб и лично Императору. Вполне реалистичное. Но не более того. На бумаге всё было гладко. Ведь переносить туда всю замысловатую трудность личных отношений было нельзя. Да никому это и не нужно…

Меншиков нервно курил у своего бронеавтомобиля одну папиросу за другой. И думал. Напряжённо. Лихорадочно. Что он стал никому не нужен, было ясно уже осенью 1915 года. Слишком лихо он поднялся. Слишком масштабно стал играть.

Пока он был маленьким человеком, которому просто повезло, всё было нормально. Но это обстоятельство стремительно улетучивалось с каждым днём. И если низы и средняя прослойка восторгалась Меншиковым, то в высшей сфере он становился опасным и неуместным. Умный, дерзкий, наглый, крови не боится, денег много… а главное — совершенно не понятно, к чему он стремится и чем мотивируется. Он, как и в 1914 году, продолжал оставаться тёмной лошадкой. Безумно опасной и непредсказуемой.

Мавр сделал своё дело. Мавр может уходить.

Наверное, единственный человек из всего высшего света, желающий другого — его супруга. Но она Максима любила. Впрочем, даже это не спасало от молчания. Глаза выдавали, что она в курсе сгущающихся туч, но ни слова, ни намёка в устной или письменной форме. Видимо, боялась, что её с детьми тоже могут устранить, включись она в игру или проболтайся. Даже наедине. Видимо, не доверяла и наиболее доверенной прислуге.

Из действительно серьёзных игроков на стороне Меншикова были только Ренненкампф да Эссен и их люди. То есть командование Северного фронта и Балтийского флота. Что ни разу не смягчало ситуацию. Скорее напротив — близость к самым боеспособным частям Российской Императорской армии и флота ставила вопрос ребром в отношении князя. Эта тёмная лошадка становилась с каждым днём все опаснее. Особенно на фоне нарастающего кризиса власти.

А он был. Он никуда не делся.

Да, благодаря удачным подсказкам удалось избежать внутреннего политического напряжения и бурных, обострённых настроений, направленных против Императора. Да и наиболее деятельных бунтовщиков из числа членов августейшей фамилии удалось упокоить. Но что это изменило? Меншиков прекрасно понимал, что этими болванчиками управляли и манипулировали, толкая туда, куда было выгодно заказчикам банкета. И если куклы погибли, то Карабасы-Барабасы никуда не делись, продолжив свою партию.

Почему? Так Николай II выводов из происходящего не сделал. Будучи в целом человеком умным и очень прилично образованным, он страдал от одного очень тяжёлого недуга. В бытность Луркоморья таковую болезнь именовали Православием головного мозга. В начале же XX века таких названий не знали, но легче от этого не становилось. Дополняло столь безумный диагноз ещё и чувство собственной исключительности, основанное на убеждённости в божественном предназначении править Россией. В своё время Победоносцев расстарался. Как итог — нормально, адекватно воспринимать реальность Николай II не смог. И вместо того, чтобы начать корректировать очевидно самоубийственный курс, стал возносить благодарственные молитвы Всевышнему, посчитав Максима даром небес, спасением добрых, старых порядков, а не шансом всё поправить.

Максим, подумав о Николае, усмехнулся. Горько так. А в голове всплыли слова из одного мюзикла про «Властелина ничего», который только перед трагичным финалом попытался осознать, что нужно что-то поправить и что-то менять:

Ещё не поздно настроить скрипку,

Взять верную ноту, исправить ошибку!

Не поздно зажечь солнце, новое небо и новые звёзды.

Не поздно! Послушай! Я так не хочу быть один… в пустоте…

Ещё не поздно решить проблему, взять мажорный аккорд, красивую тему.

Не поздно жить без фальши, создать новый мир, лучше, чем раньше.

Не поздно! Послушай! Я так не хочу быть один… властелин ничего…

Николай же, пожалуй, даже в доме Ипатьевых, в подвале, смотря в дуло револьверу, и то вряд ли сообразил… И всех, кто стоял за него вынужденно или осознанно, он тянул за собой в могилу.

Конечно, идея революционной ситуации — бред. Просто красивая легенда для оправдания. Всё было банально. Весь XIX век Романовы последовательно теряли власть, которая с каждым новым правителем их династии становилась всё более формальной. А фоном развивался новый мир, который они игнорировали. И люди, в том числе на самом верху, которые в этом новом мире имели свои интересы… вступающие в противоречие с делами старого мира… старых законов…

России нужно было обновляться. Изменяться. Трансформироваться. Вставать на тот путь, которые по-разному проходили все страны, жаждущие если не мирового господства, то большого и вкусного куска. Где-то монарх не справился и поплатился головой — как, например, во Франции или Англии. Где-то головы лишились те аристократы, что цеплялись слишком сильно за устаревший хлам — как, например, в Японии.

В России можно было обойтись малой кровью. Благо, что большой объём наиболее болезненных преобразований уже прошёл. Де факто. Но Николай не был к этому готов. Для него это было слишком. И отдуваться за эту твердолобость приходилось окружающим. В частности, Максиму.

Он не видел смысла в этом рейде. Но оставаться в России было слишком опасно. Убили бы. Нашли бы способ. Так как видели в нем опору власти Николая II. В нём видели личного цепного пса Императора. И стремились от него избавиться, чтобы уже нормально взяться за монарха. Поэтому-то Меншиков и сбежал в рейд. Более того, Максим был на сто процентов уверен, что вся информация о рейде уже находится в Генеральном штабе Германии. И тот готовился его отражать. А значит, что? Правильно. Меншиков не собирался действовать сообразно поданному наверх плану…

— Максим Иванович, — козырнул, подошедший быстрым шагом командир штурмовиков. — Ребята готовы. Схему штурма я в целом закончил. Можно начинать.

— Отставить. Не нужно начинать.

— Есть отставить. Что-то случилось?

— Вот карта, — протянул Меншиков командиру штурмовиков планшетку. — Что ты видишь?

— Уточните вопрос.

— Допустим, что противнику известен наш план. Что ты видишь на этой карте?

— Ловушку. — После минутного размышления, произнёс штурмовик, напряжённо играя желваками и очень пристально смотря на своего командира.

— Именно.

— Вы уверены, что противник знает о наших планах?

— Мне достоверно известно, что немцам было сообщено о готовящемся наступлении на нашем участке. Но без подробностей. Здесь же, в Берлине, по имеющимся у меня сведениям, построена ловушка. На всякий случай. Так как в поданном мною плане операции был указан именно решительный захват Берлина с целью парализации управления Германской Империи и ускоренного принуждения её к миру. Сепаратному.

— Может быть, разведка ошиблась?

— Увы. По данным разведки Северного фронта немцы перед Штормградом соорудили самые серьёзные полевые укрепления. Больше нигде такой концентрации артиллерии и войск не было. Они ведь истощены войной. На смежных участках всё сильно жиже. Кроме того, ты не обратил внимание на наш рывок от Штормграда до Берлина? Тебя не смутило, что мы не встречали никаких заслонов? По сути нас встретили только авианалёты. Но они были больше похожи на игру в поддавки. Проверка на вшивость и прекрасная возможность увлечься, почувствовать собственную безнаказанность. Вряд ли Генеральный штаб не учёл опыт прошлого года. Получается, что нас попытались остановить после линии фронта только тут. Хотя вот тут и тут должны были стоять германские пехотные батальоны, — показал Меншиков на планшете. — Они бы нас не остановили, но потрепали бы и позволили выиграть время для укрепления подступов к Берлину. Часов пять–шесть они вполне могли выиграть, если не больше. Почему их не выдвинули?

— Чтобы мы как можно скорее достигли цели?

— Может, и так. Но мне кажется, что их просто приберегли, чтобы не ослаблять войска, выделенные для блокирования нас в ловушке. Чтобы нам было сложнее прорваться обратно, к линии фронта, пожелай мы это сделать. Что показала разведка? Перед нами ведь серьёзных сил нет. Так ведь? Во всяком случае, наблюдаемых.

— Так точно. Незначительный контингент. Мы их легко перебьём. — Сказал командир штурмовиков и замолчал с мрачным выражением на лице.

— Втянемся в город. Лишим себя манёвра. И окажемся запертыми в западне. Очень удобно, не так ли?

— И сами отдадим им себя в их руки, — скривился командир штурмовиков. — Тихо. Спокойно. Без неожиданностей.

— Не без неожиданностей, — криво и очень многозначительно улыбнулся Максим. — Распорядись выставить передовые посты. Размести своих на отдых. И возвращайся. А я пока соберу остальных командиров полка. Судя по всему, у нас будет весёлая ночка…

— Весёлая? — Несколько удивился штурмовик. Парень хоть и сметливый, но простой.

— Тебе понравится, — улыбнулся Меншиков какой-то безумной улыбкой Джокера, настолько многообещающей, что у его собеседника аж мурашки по коже спине побежали. — Им всем понравится…

— Кар! — пронзительно каркнул большой ворон, сидевший на суку и внимательно наблюдавший за беседой. От чего командир штурмовиков отступил на пару шагов и очень искренне перекрестился.

— И тебе тоже понравится, — очень добродушно отозвался Максим. — Холодом дышит вода. Плещет о камни волна. Высечен в памяти фьордов тот день навсегда. Гордый уверенный взгляд. Руки сжимают приклад. Грозные боги войны за спиною стоят… — Процитировал Меншиков фрагмент из песни «Палец на спуск» группы GjeldRune. — Всё! За дело! А ты, — указал он пальцем на ворона, — не шали.

— Кар! — с некоторым раздражением подал голос ворон, явно недовольный тем тоном, с которым к нему обращались.

— Ладно, ладно, — примирительно произнёс Максим, продолжая ломать эту комедию. — Держи. — И кинул ему кусок вяленого мяса, что был у него в кармане. Остался от перекуса на ходу.

Ворон внимательно посмотрел на кусок вяленого мяса. Покрутил головой. Спрыгнул с ветки. Забавно прыгая подобрался к нему. И сожрал без всяких прелюдий. Просто заглотил. После чего с любопытством посмотрел на Меншикова. Но тот уже отвернулся и занялся другими делами. Цирк закончился. Мимолётное желание хоть как-то конвертировать свой страх, обиду и раздражение во что-то дурное и буйное он уже подавил. И все эти бредни оставил. Он оставил. А окружающие — нет. Эту сценку видели многие.

Многие из этих солдат были вчерашние крестьяне или простые рабочие с простеньким таким религиозно-магическим мышлением, местами переходящим в рационально-мистическое. Да и офицеры вполне выросли и сформировались в условиях конца XIX – начала XX века, славного тем, что в любом приличном обществе был свой медиум. А маги спокойно разъезжали по городам, с пафосным видом накручивая окружающим на уши спиральки Доширака. Про старцев и прочих кудесников — и говорить нечего. Толпами бродили. И народу приходились «в струю», иначе бы и не наплодились они в таком количестве. Так что эта сценка с вороном… и эти слова, сказанные их командиром, который и так в глазах окружающих порос густой порослью небылиц и легенд, были восприняты специфически. Те, кто видели сами, ещё ничего. Но потом они стали болтать. А там и обсуждать. Кто-то припомнил о том, что вороны были спутниками Одина. Кто-то — что Марс, известный также как Арес, тоже с ними ходил. Даже кельтскую богиню войны — Морриган — и ту припомнили. Всё-таки офицеры были у Максима старой закалки и неплохого образования, прежде всего гуманитарного.

Пошутил на свою голову.

Поначалу нашего героя это шокировало. Когда он осознал, какого джина выпустил из бутылки, то захотел всё исправить. Собрать людей. Проговорить с ними. Но было уже поздно. Времени на болтовню не оставалось. А потом… ему стало не до этих глупостей…

## Часть 1. Глава 9

Глава 9

1916, 15 мая. К югу от Берлина

Выждав начала сумерек, Максим поднял свой полк и, сорвавшись с места, повёл его вокруг Берлина. По самой неожиданной траектории. Он отвернул на восток и повёл своих людей между засевшим городским гарнизоном и достаточно близким фронтом.

По пути постоянно попадались какие-то мелкие отряды и транспорт немцев. Но в бой, как правило, не вступали. Поняв, кто перед ними, они просто сваливали на обочину и дальше. Меншиков же не мелочился — он старался не терять темп.

Стреляли. Конечно, стреляли. И это было очень неприятно. Парочку бойцов так и убили. А ещё десяток раненых привесили. Но останавливаться и ловить по придорожным кустам этих героев времени не было. Просто на ходу давали «в ту степь» несколько коротких пулемётных очередей. И всё. Даже скорости не сбрасывая.

Очень большой подмогой стало то, что пехота ехала в основном не просто в грузовиках, а в импровизированных бронетранспортёрах. Мощный двигатель и трёхосная платформа, усиленная достаточно удачными колёсами, позволили относительно безболезненно соорудить нечто похожее на БТР-152. Поэтому собственно бойцы оказались в известной степени безопасности. Из-за чего пострадал преимущественно личный состав подразделений поддержки. Они-то ехали в грузовиках без брони.

Колонна упорно и уверенно продвигалась дальше. Ночь была не бесконечна и Максим старался выжать из неё максимум. Так что вся колонна «давила тапок», поддерживая достаточно высокую крейсерскую скорость.

Около часа ночи она сумела оставить за кормой траверз Берлина и, отвернув к Одеру, вырулить на ту самую лесную дорогу, которой Меншиков уже пользовался в прошлом году. Только не на её начало, а в западную часть. Он был уверен, что в Генеральном штабе, в Берлине, по косвенным признакам оценивали вектор его передвижения. Сигналы ведь поступали. Такую колонну ведь просто так не скрыть с глаз долой. Но он смог. Нырнул в лес. И все… пропал… по крайней мере на несколько часов.

Широкие покрышки низкого давления с развитым протектором, вкупе с тремя осями и удвоенным количеством колёс на ведущих осях, сделали своё «грязное дело». И автоколонна смогла пересечь лес в сжатые сроки почти не снижая скорости. Лёгкие грузовики и бронеавтомобили, конечно, выделялись на фоне основных грузовых платформ, но в лучшую сторону. Всё-таки они были полноприводными.

И вот опять шоссе. Хорошо знакомое. По нему Максим уже водил своих людей. Ночью. На Потсдам. Пытаясь вырваться из ловушки, устроенной ему Генеральным штабом. И вот он снова тут. Мог бы отвернуть на запад с северного пригорода Берлина. Но там, по непроверенным разведданным, должна была находиться депо-дивизия. Потрёпанная. Измученная. Отведенная на восстановление и пополнение. Но дивизия. И сталкиваться с ней лоб в лоб — плохая затея. Конечно, он её пробьет. Но будут потери как людей и боеприпасов, так и совсем уж невосполнимой ценности — времени…

Третий час ночи. Транспортные подводы, конные преимущественно, стоят прикорнув к обочинам. Лошади распряжены. Мерно жуют сено. А полковая автоколонна несется вперёд.

Испуганные, заспанные лица.

Выстрелы если и случаются, то редко. Очень редко. И больше в воздух, чем по колонне. Да и не разобрать: кто там едет. Только слепящие фары и силуэты. Опознавательные знаки совсем не видны.

И вот Потсдам. Снова. В этот раз заехали с востока, а не с запада. И сразу, проскочив спящие городские улочки, отправились во дворец — в резиденцию Кайзера.

Какой-то вялый пост, числом до роты. Его удалось разоружить, не открывая огня. Пропуская ко дворцу автоколонну. Там было много свободного места. Есть где развернуться.

Бойцы высыпали из грузовиков и начали слаженно занимать периметр. Без лишних криков.

Максим вылез из бронеавтомобиля. Потянулся. Оправил форму и закурил. Давно хотел. Аж зажмурился от удовольствия, вдыхая горький и вонючий, но бодрящий дым. Не хватало только чашечки кофе и утренней газеты. Впрочем, это можно и исправить.

— Иванов, — обратился Меншиков к вестовому, что уже нарисовался и дежурил возле своего командира.

— Я.

— Взвод Будённого ко мне. Во дворец пойдём. Чаевничать.

— Есть! — Козырнул парень и исчез так быстро, словно телепортировался. На деле он просто зашёл за автомобиль, скрываясь от взгляда, заметив, что командиру нравится, когда он быстро исчезает, вроде как улетая выполнять его поручение. И Максим эту нехитрую уловку давно просёк. Но ему всё равно нравилось.

Во дворец сразу не ломились. Просто заблокировали. Дав людям проснуться. Был ли там Кайзер или нет — всё равно не прилично вот так вламываться. И если в прошлом году Меншиков не стеснялся особенно, то в этом — старался держаться хоть какого-то этикета. Как ни крути, а он и сам числился условно независимым Великим князем - монархом.

Наконец, взвод привёл себя в порядок, оправив форму и начистившись. Поэтому Максим растёр сапогом окурок папиросы и зашагал вперёд. Первым.

Рискованно. Но он был уверен: стрелять не станут. Нет. Не должны. В конце концов во дворце вряд ли спрятались перепуганные зайцы, помирающие от ужаса, охватившего их, через что и потерявшие всякую способность разумно мыслить. С психами, по идее, тоже должно быть не богато. Даже если Кайзер действительно сидит в резиденции. Ситуация-то безвыходная. Чай дворец, а не бункер: до подхода деблокирующих сил не продержаться. Начни стрелять — через четверть часа ни одного живого человека внутри не останется. Вон какая мощь подъехала. На каждом грузовике по пулемёту. Бронеавтомобили. В том числе пушечные. И целая толпа до зубов вооружённых солдат. С ними не поспоришь.

Так и оказалось.

Когда до парадного входа осталось шагов двадцать, двери распахнулись и вышел мажордом. Внимательно посмотрел на Максима Ивановича и достаточно торжественным голосом произнёс:

— Вас ждут. Прошу за мной.

Меншиков едва сдержался от ухмылки. Ждут его. Как же. Но это желание сделать хорошую мину при плохой игре было вполне правильно. Разумно. И ожидаемо. Кроме того, оно говорило о том, что немцы недооценили угрозу подвижных соединений и тупо подставились.

В сложившейся ситуации им нужно было либо всех членов правящей фамилии вывозить куда-нибудь подальше. В Баварию ту же. В горы. Либо наоборот — запирать в Берлине на каком-нибудь хорошо защищённом объекте, превращая в символ борьбы. Но, судя по всему, они поступили иначе.

Взвод Будённого двигался следом. Подтянутый и приведенный к парадному виду настолько, насколько это вообще возможно за столь непродолжительное время. В первую в мире роту ВДВ отбирали самых лучших штурмовиков, самых опасных. Никого в мире в те годы не было опаснее этих десантников в сопоставимом количестве. По дворцу они не расползался, обеспечивая безопасность нашего героя. Но и шалить себе не позволяли без приказа. У дверей, через которые Меншиков проходил, стояли слуги с весьма бледным видом. Но они держались. Цирк, безумно похожий на аудиенцию, продолжался.

И вот — та самая столовая, в которой в прошлом году Максим пил кофе с кайзерин. Двери открылись. И кто-то громко, удивительно торжественным голосом произнёс:

— Его Высочество Великий князь Вендов! — и стукнул какой-то палкой, завершая представление.

Меншиков аж вздрогнул. Всё-таки впервые раз так официально представили, с чувством, с толком, с расстановкой. Да ещё с титулованием «Высочество», что было в известной степени лестью. Ведь по официальной родословной, каковой Максим уже обзавёлся, он хоть и был кровным родственником и Николаю II и Вильгельму II, но далёкой. Считай — седьмая вода на киселе. Из-за чего прав на статус князя крови не имел, наверное. Во всяком случае сам Меншиков именно так и думал. Хотя, возможно, сыграло свою роль то, что формально он являлся правителем новообразованного государства на занятых германских землях. Там-то он вполне себе полнокровный и полноценный правитель с точки зрения феодального права и титул «Высочество» вполне употребим. Или нужно говорить «Величество»? Он ведь формально самостоятельный правитель. В общем – точно он не знал, ибо никогда не задавался этим вопросом.

Замешательство длилось очень недолго. Секунду. Может быть две. Он кивнул Будённому оставаться на месте и вошёл в столовую, где его уже ждали.

— Доброе утро, господа, — произнёс Максим, коротко кивнув. После чего выдвинул стул из-за стола и с некоторой вальяжностью сел на него. Специально демонстративно проскрежетав ножками по полу и громыхнув.

— Вы пришли взять меня в плен? — Поинтересовался Вильгельм II, чей вид выдавал в нём крайнюю степень нервного напряжения.

— Да. Эта война зашла в тупик. Пора её заканчивать.

— Зашла в тупик? — Удивился Кайзер. — Мне кажется, что она всё ещё оставляет шансы всем своим участникам.

— Не соглашусь с Вами. С каждым днём войны правящие дома России и Германии всё ближе подходят к пропасти. А наши державы — к распаду. Война, безусловно, нужна. Государства — они как люди. Им претит статика. Их душат границы. Им нужно движение. Это аксиома. А движение — это война. Не такая глупая как эта, конечно. Кто выиграет в этой войне? Не задумывались? Боюсь, что только тот, кто в ней не участвует.

— Вы так уверено говорите этот вздор… — с некоторым раздражением заметил Кайзер.

— В войне выигрывает тот, кто получает с неё наибольшую выгоду. Так?

— Допустим, — нехотя согласился Вильгельм.

— Не допустим, а так и только так. Кто в этой войне получает наибольшую выгоду? Из государств это, прежде всего, США, так как зарабатывает на масштабных поставках во все воюющие страны. Если отбросить державы, то главным выгодоприобретателем в текущей войне является крупный бизнес. Ни правящие дома, ни аристократы, ни крестьяне, ни рабочие, ни мелкие лавочники, ни даже держатели небольших заводиков. Все они — проигрывают. В выигрыше только крупные дельцы, жиреющие на военных заказах. Каждый день войны для них — маленькая победа. Вы скажете, что это не так?

— Они лишь часть государств, — осторожно заметила кайзерин, опередив супруга.

— Согласен. Именно так. Часть. И этот узкий, частный выгодоприобретатель получает обширные выгоды за счёт разорения остальных. Понятно, что ничего не берётся из воздуха. Если где-то что-то прибыло — значит, где-то убыло.

— Всё имеет свою цену, — нехотя заметил Вильгельм.

— Остаётся только понять: за что именно мы платим. Чем сильнее становится крупный бизнес, тем больше у него амбиций. Уже сейчас ему нужна монархия как собаке пятая нога. Демократия для таких людей удобнее. Но лично я к ней отношусь очень плохо. Это худшая форма власти из возможных. Демократия основана на выборах. А выборы, в свою очередь, либо на популизме, либо на подкупе разного толка, либо на применении административного ресурса. Это лишённый здравого зерна цирк. Он сжирает массу ресурсов и приводит на публичные места плутов и проходимцев. Безусловно ловких, но совершенно ничего не смыслящих в делах, каковыми им предстоит заниматься. За редкими исключениями, само собой. По сути, этот демократический выбор основан на голосовании широких масс, совершенно некомпетентных в делах управления, политики и экономики, за руководителей из числа наиболее бессовестных плутов и проходимцев. Прекрасная «мутная водичка». Неправда ли? Всегда можно дать денег нужному тебе человеку. Он проведёт эффектную избирательную кампанию. Попадёт в желаемое кресло. И будет отрабатывать, лоббируя твои интересы. А монарх? Он в этой схеме лишний. Бывает, конечно, разное. И от дурачков коронованных иной раз бед не меньше. Но монарх — он как высшая сила. Арбитр, способный скорректировать очень многое. Крупному бизнесу он не нужен. Он для него выступает сдерживающим фактором, мешающим, вредящим. И чем сильнее положение этих самых людей, тем опаснее дела у монархии. Кто-то скажет, что это, может быть, и неплохо для державы и людей. Но я так не думаю. При всех своих недостатках монарх думает о том, что он передаст своим наследникам. О державе, её славе, могуществе, доходности и так далее. А ребят из крупного бизнеса интересы державы волнуют постольку, поскольку они приносят прибыли. Им лично. Прямо или опосредованно. И если ради выгоды потребуется государство разорвать на клочки, а всех людей заморить в каменоломнях, то почему нет? Так что нет. Демократия для меня — это худшая форма власти без всяких оговорок, а опора на крупный бизнес не что иное как игра в рулетку с Дьяволом.

— Мне кажется, что Вы сгущаете краски, — тихо произнёс задумчивый Кайзер.

— Отнюдь. Я слишком хорошо знаю, о чём говорю. Всё на виду. Такие вещи не скрыть. Особенно когда ты варишься в них. Думаю, вы в курсе, что меня в России считают цепным псом Его Императорского Величества? Тем, кто стоит на пути к его престолу и мешает Николая Александровича оттуда сковырнуть. Так же, я полагаю, вы знаете, что поданный мною план операции оказался в Генеральном штабе Германии ещё до того, как я к нему приступил. И я знал об этом.

— Знали? И всё равно пошли на прорыв?! Но это безумие! — Воскликнул наследный принц.

— Так и есть. Безумие. Но мне ничего другого не оставалось. Эту войну нужно заканчивать как можно скорее…

## Часть 1. Глава 10

Глава 10

1916, 15 мая. Мюнхен

Вечерело.

Максим прошёл по кабинету начальника комендатуры Мюнхена. И тихо, беззвучно осел на диван. Мрачный. Погруженный в свои мысли.

Разговор с Кайзером и его семьёй был недолгим, но очень насыщенным. На самом деле ему хотелось поболтать больше, но время… время поджимало. Требовалось ехать дальше, чтобы полк не заблокировали. Хотя вопросов был вагон и маленькая тележка. И видно, что слова нашего героя заинтриговали августейшую фамилию Германии. Задели. Заставили плотно задуматься. Он ведь им и про покушения рассказал, и про то, как крупный бизнес ловко и умело манипулировал амбициями высших аристократов. Выродившихся за счёт близкородственных браков и не способных адекватно оценивать угрозы. На примерах, буквально вогнавших их в ступор…

Ему было приятно открывать глаза на очевидное. Но время стремительно утекало. И пришлось закругляться. Прихватить Кайзера. И выступить дальше — на юг, выскакивая из ловушки, которую на него, безусловно разворачивали. Во всяком случае он не рисковал предполагать иное.

И вот он в Мюнхене.

До этого города удалось добраться удивительно спокойно. Что именно на это повлияло — неизвестно. То ли наличие кайзера в колонне. То ли то, что он сделал несколько крутых поворотов и несколько раз менял вектор движения колонны. Авианалётов тоже не было. Но это вопросов не вызывало. Значимые авиационные группы находились в прифронтовой полосе. И перебросить их за такое время просто не успевали для надлежащей концентрации. Да и развернуть с опережением тоже не могли, так как до конца не знали настоящую цель Меншикова.

Но день закончился. Люди утомились. И здесь в Мюнхене пришлось остановиться на отдых. Ночной, судя по всему. Заодно пополнить запасы топлива из местных складов и провести профилактику техники. Вдобавок Максиму требовалось переварить новости, от которых он был отрезан практически двое суток. За них много всего произошло.

Прежде всего — главная печаль: Третьяков не успел.

Немцы поступили не так, как ожидал и Максим, и штаб Северного фронта. Они смогли неприятно удивить. Ренненкампф попытался ввести в прорыв войска Третьякова с целью отрезать приморское крыло германских войск. Однако немцы фланговыми контратаками замедлили продвижение русских войск и позволили своим приморским частям выйти из намечающегося котла.

Да, какой-то выигрыш по территории и приморскому побережью удалось получить. Ведь немцы в конечном счёте отошли. В итоге линия фронта оказалась отброшена на запад к линии Росток — Тетеров — Нойбранденбург — Пренцлау — Шведт. Но немцы закрепились в этих городах, оперативно превращённых в импровизированные крепости. Опыт обороны Меншиковым Штеттина в 1915 году они учли. Так что русские войска тупо упёрлись в эти города, не в силах их преодолеть. Попытки штурмов даже не предпринимались. И — Максим подозревал — даже не будут предприняты. И Третьяков, и Ренненкампф прекрасно осведомлены о ходе оборонительной операции в Штеттине, чтобы совершать столь самоубийственные поступки. Вот обойти — да, наверное, попытаются. Хотя шансов немного.

Формально — успех. И очень значимый. Русские войска вскрыли глубокую оборону и отбросили немцев на значимое удаление. Местами до ста километров буквально за пару дней. Было захвачено, безусловно, немало материальной части и имущества на складах. Их-то уж точно не успели вывезти, спасая людей и наиболее ценное оружие. Операция — любо-дорого посмотреть.

Однако она не решала глобальных, геополитических задач, на которые рассчитывал Максим. Он надеялся, что германские войска начнут беспорядочно отходить с линии фронта. Что они станут откатываться к Берлину, где и закрепятся. В десяти — может быть, пятнадцати — километрах от германской столицы. Плюс откроют дыру на северо-западе. Задач рискованных, но перспективных. Меншиков очень надеялся на то, что сможет спровоцировать сход лавины цепных реакций. И стремительный финал, в котором он поучаствовал бы, действуя своей подвижной группой в тылах и срывая переброску войск на стратегически важные направления. Но не вышло. Немцы смогли прыгнуть выше головы. Или… возможно… он переоценил Третьякова с Ренненкампфом. Во всяком случае уже к вечеру 15 мая 1916 года фронт относительно стабилизировался. И теперь без штурмовых групп взломать его не получится.

Таким образом он оказался со своим механизированным полком посреди вражеских земель без цели и смысла. Куда идти? Возвращаться назад, прорываясь к Северному фронту? Рискованно. Можно легко завязнуть на подходах. О нём знают. Его ловят, обкладывая как волка флажками. Всё-таки полк, пусть и такой замечательный, это всего лишь полк. Тем более — не обладающий бесконечным запасом боеприпасов. Любые затяжные бои ему противопоказаны. Прорываться на юго-восток к Вене? Можно. Но зачем? Дороги там хуже. Да и ждут его. Наверняка ждут. Было бы неплохо ворваться в Вену и одержать славную победу ещё и так. Но не в текущей обстановке. К своей столице за минувшие двое суток они, безусловно, успели перебросить войска. И врываться туда — смерти подобно. Нет. Ему требовался манёвр. Поле. И по возможности избегать серьёзных сражений. Что оставалось? Идти на запад? Тоже не вариант, если подумать…

Максим встал и нервно вышагивая прошёлся по кабинету. Подошёл к столу. Покопался в картах. Достал ту, что отражала всю Европу с обозначением текущей линии фронтов. С минуту в неё всматривался, а потом начал напевать едва слышно песню «Феанор» группы «Эпидемия». Она почему-то всплыла в голове, и сама попросилась на язык. Тихо-тихо так. Едва различимым шёпотом:

— Таков твой дух — одно из двух: или умереть, землю новую узреть, или медленно истлеть…

— Вы что-то сказали? — Подался вперёд один из офицеров, что изучал документы коменданта в том же кабинете.

— Ты ненавидел край, что для любого рай, — чуть повысив голос, чтобы этот офицер нормально услышал слова. — В твоей душе есть свет, но ей покоя нет. Ты верил, что Мелькор так любит Валинор, но слышал только ложь — она как в спину нож. Кровавым был исход, природа слёзы льёт, но нолдоров челны вперёд устремлены…

— Максим Иванович, о ком Вы?

— О судьбе одного древнего эльфийского героя. Что? Вы не знаете, кто такие эльфы? Это подобный людям народ, живший на земле в незапамятные времена. Память о них почти что ушла в небытие. Лишь редкие народы хранят её. Те же ирландцы, помнящие, что когда-то давно именно эльфы правили их землями. Они, правда, зовут их альвами или старшим народом.

— Я читал про альвов, — оживился один из офицеров. — Но… это же сказки. Древние легенды.

— В любой сказке лишь доля сказки… — мягко улыбнувшись, произнёс Максима. — Феанор был старшим и любимым сыном Финвэ — верховного короля нолдор, как именовали себя высшие эльфы. Это было так давно… Он умер, но нет у него ни могилы, ни гробницы, ибо столь пламенным был его дух, что едва он отлетел, как тело Феанора осыпалось золой, а потом и вовсе развеялось как дым. Подобных ему никогда больше не появлялось, а дух его никогда не покидал чертогов Мандоса. Во всяком случае, так считается.

— Чертоги Мандоса? Что это?

— Рай… загробный мир. Эльфы по праву первородных могли по своему усмотрению покидать его и возрождаться. Мда… — произнёс Максим и словно завис, погруженный в свои мысли.

— Максим Иванович, а где Вы об этом прочитали? Это очень интересно.

— Боюсь, друг мой, найти сведения о тех временах будет непросто, — печально ответил наш герой. Толкиен ведь ещё не написал своего романа. И даже не приступил к работам над ним. И, как следствие, не появилось никакого производного контента. Но говорить своим людям, что эти книги ещё не придумали, было глупо. Вот он и решил сделать «умное лицо». Чуть-чуть помедлил. Снова глянул на карту и едва заметной усмешкой тихо произнёс: — Вы же знаете, у меня была частичная потеря памяти. Из той, старой жизни, я мало что помню.

— А что с ними стало? — поинтересовался всё тот же офицер.

— С кем?

— С эльфами.

— Как что? Они умерли. Как и полагается добропорядочным живым существам. Хотя, бывает, некоторые шалят.

— Но Вы же сказали, что они могут по своему усмотрению покидать загробный мир и возрождаться.

— Так и есть. Могут. Но я не сказал, что они этого хотят… и что возродятся они обязательно эльфами. Времена эльфов прошли. Магия ушла из этого мира. И, даже возродившись, они не смогут, как в былые времена, жить столько, сколько пожелают, сохраняя юность, силу и здоровье. Они будут стареть. Медленней, чем люди, но стареть. Их будут поражать болезни. Зачем им такая жизнь? Намного приятнее жить грёзами о тех дня, когда магия ещё струилась по земле и даровала им благословение Илуватора.

— Илуватор? А кто это?

— Одно из имён творца. Так его звали эльфы, — произнёс Максим, смотря в глаза своему офицеру, столь легко увлёкшемуся той чушью, что он нёс. И вдруг испытал дурацкое желание пошутить. Снова. Как с тем вороном. Поэтому, улыбнувшись, он взял мел и, подойдя к стене, начертал на ней те самые эльфийские руны, что красовались на кольце Всевластья.

У него был роман как-то с одной девочкой, что бредила всей этой чушью. Секс славный, но жить с нею он не смог. Слишком уж разные были те планеты, где витали их грезы и мечты. Имени её он уже не помнил. Лица. Тела. А часть того бреда, что она ему рассказывала — крепко отложилась в памяти. В том числе и узор кольца Всевластия. Поэтому, может быть и не с полной точностью, но очень близко к оригиналу он его легко смог изобразить.

Вот и сейчас. Закончил писать эти четыре строки вязи. Отошёл на несколько шагов назад. И довольно крякнув, вокализовал их:

— Ash nazg durbatulûk, Ash nazg gimbatul, Ash nazg thrakatulûk, Agh burzum-ishi krimpatul.

А потом, после небольшой паузы, добавил.

— Когда-то эти слова перевернули мир. Сейчас же — пустой звук.

— Кар! — раздалось от окна.

Максим обернулся и увидел на подоконнике распахнутого настежь окна ворона. Очень похожего на того, что был там, в поле. Он сидел там и наблюдал за действиями нашего героя.

Офицеры перекрестились.

Захлопали крылья. И рядом сел второй ворон.

Меншиков несколько секунд смотрел на них, а потом не придумал ничего лучше, чем спокойно подойти к столу и, подхватив оттуда кусочек запечённого мяса, кинуть воронам. Тот, что был ближе, поймал мясо на лету. Положил на подоконник. Придавил лапой. И отрывая куски, начал поглощать. Чуть помедлив, Максим кинул ещё кусок мяса уже второму ворону…

Спустя минут пять птицы переместились с подоконника на просторный стол. Туда, где среди бумаг и карт коменданта стояли тарелки с принесённой нашему герою едой. Наглые. Дерзкие. Они словно чувствовали симпатию парня к ним. И еду. Много еды.

В какой-то момент птицы так обнаглели, что стали расхаживать по столу и изучать всякие интересные предметы. На мгновение один из воронов остановился и, посмотрев на карту, ударил в неё клювом. Потом ещё. И ещё.

— Ты думаешь? — спросил Максим, поддерживая эту игру к пущему шоку своих офицеров.

— Кар! — ответил ворон и ещё раз ударил клювом в яркую картинку, рядом с которой была надпись: «Рим».

## Часть 2. Глава 1

Часть 2

— Ты не можешь просто так убивать людей!

— Почему?

— Что значит «почему»? Потому что не можешь!

— Почему?

Джон Коннор, Терминатор

Глава 1

1916, 16 мая. Мюнхен

Тихо ступая по комнате, Вальтер Грабе осматривал кабинет коменданта. Зачем и почему сюда позвали именно криминальную полицию — он не знал. Но раз начальство распорядилось всё осмотреть, то перечить он не стал. Тем более, что в какой-то мере его и самого распирало любопытство. Всё-таки такое событие…

Но чем больше он осматривал помещение, тем меньше понимал происходящее. Что у него было на входе? Осмотр помещения, где находился и, возможно, планировал свои дальнейшие действия лучший полевой командир этих лет. Человек, способный горсткой людей обрушить фронт и изменить ход войны — даже такой монументальной, как эта. Что он ожидал увидеть? Холодную, вдумчивую, рабочую атмосферу, безусловно, отпечатавшуюся на окружающем пространстве. Так или иначе. А что увидел? Что-то совершенно невразумительное…

Чтобы подстраховаться и не сесть в лужу, Вальтер пригласил себе на помощь своих старых коллег, ныне живущих на покое в силу возраста. Но вполне ещё внимательных профессионалов, замечающих многое. Однако это не прояснило ситуации. Скорее напротив — запутало, так как они нашли новые детали и новые нюансы, что ему в глаза не бросились.

— Слушайте, может быть он не так хорош, как про него говорят? — предложил версию первый старик. — Может ему просто везёт?

— Три года подряд? — возразил второй.

— Всё так глупо и непрофессионально… — недовольно пробурчал Вальтер, соглашаясь с первым своим престарелым коллегой. — Работать совершенно невозможно. Невозможно понять логику непрофессионала…

— А может быть, он хитрый профессионал? — не отступал второй старик.

Вальтер уже хотел психануть и выкрикнуть что-то злобное, но услышал чеканные шаги в коридоре. Судя по походке, шёл кадровый офицер. Вряд ли боевой. У них шаг быстро меняется, становится более мягким, гибким, хищным. Пропадает чеканка. А даже когда имеется, то вот так звонко никогда не выходит. Да. Это был определённо «цокот» кадрового офицера тыла — одного из тех, что имеет и время, и возможность, и необходимость следить за своим видом и общим образом.

Ещё до того, как дверь открылась, Грабе уже примерно сформировал визуальный образ идущего. Сила чеканных ударов сапог о паркет, их манера и частота говорили ему многое. Он обернулся к открывшейся двери и едва сдержал улыбку. Да… профессионализм не подвёл его, хотя это дело заставило усомниться в собственных возможностях. В помещение вошёл холодный и предельно ухоженный офицер. Идеально выбритый и постриженный так, словно только что вышел от парикмахера. Форма его была такой же безукоризненно чистой, выглаженной и вообще производила удивительное впечатление. Вальтер всегда считал, что умеет носить свой мундир, однако рядом с тем, кто вошёл, любой бы почувствовал себя неряхой и деревенщиной. Образ дополнял достаточно приятный, едва уловимый запах нейтрального одеколона и изящная трость из чёрного дерева с обкладкой серебристым металлом. Может быть и правда серебро, но сути это не меняло.

А вот серебристые витые погоны майора у вошедшего дополнял синий крест «Pour le Merite». Отчего Вальтер резко потерял зачатки улыбки на лице и скривился, словно от приступа зубной боли. Боевой орден. Высший. Его просто так не давали.

— Ла-Манш. Медея. — Коротко ответил вошедший, двумя словами давая понять за что награда.

Пара секунд замешательства и Грабе вспомнил историю начала войны, когда какой-то лётчик сумел потопить эсминец в Ла-Манше. Подробности он не помнил, но, кажется, сбросив удачно импровизированную бомбу из восьмидюймового морского снаряда. Больше никто этого подвига повторить не смог. С одной стороны, британские корабли как по мановению волшебной палочки обросли простенькими средствами ПВО, которые «этажерки» преодолеть были не в состоянии. С другой стороны, тому парню просто повезло.

Сейчас же Вальтер, судя по всему, и наблюдал «того парня». И ему это не нравилось, так как получалось, что он ошибся в своих ожиданиях и прогнозах. Снова. Перед ним был боевой офицер. Не из пехоты или кавалерии, а из авиации, что меняло многое. И «просто повезло» тоже выглядело в отношении него странно. Этот парень не выглядел везунчиком по жизни. Слишком хорошо и много над собой работал, что говорило об обратном. Везение расхолаживает, распускает. А тут всё наоборот. Так не бывает… Значит, что? Всё не так… всё не то…

— Добрый день, — нарушил ход его мыслей вошедший. — Пауль Смекер. Контрразведка. Я забираю у вас это дело, — произнёс он тоном спокойным, но предельно уверенным и не терпящим возражений. — Рассказывайте. Что удалось выяснить?

Вальтер хотел было уже потребовать документы, потому что для контрразведчика вошедший выглядел слишком неправильно. Но передумал. Слишком много ошибок, идущих вразрез с его опытом и знаниями, он уже допустил в этом деле. Здесь всё выглядело не тем, чем кажется. Да и как-то этого парня сюда пустили? Старый фельдфебель, что командовал постом охраны, не имел склонности ни к лизоблюдству, ни к подхалимству, да и трусостью не отличался. Имел боевые награды. И вряд ли пропустил бы штабного, не проверив его документы. Вряд ли… хотя орден на груди Пауля менял многое. Впрочем, не важно. Грабе тяжело вздохнул и начал рассказывать всё, что удалось найти. Без выводов. Просто — факты и детали.

Он говорил, а Пауль внимательно смотрел. Всюду. В том числе и на пол, где осталось немало следов пребывания русских. Их сапоги были подкованы специально для удобства в условиях бездорожья. То есть — с несколько выступающими шляпками гвоздей. Если ходить по паркету в таких не слишком осторожно, можно оставить массу царапин. А если аккуратно, то просто промять небольшие ямки. Из-за чего паркет выглядел довольно погано. Когда же Вальтер уже заканчивал свой доклад, Пауль остановился у стены, где были начертаны какие-то слова на неизвестном языке.

— Что это?

— Надпись. Сделана мелом. На каком языке — выяснить не удалось.

— Чем-то похож на санскрит… — задумчиво произнёс Пауль. — Но нет. Слишком отдалённо. А что говорят свидетели? Остались свидетели, что посещали это помещение при русских?

— Остались. Но они говорят всякую ерунду. Видимо, были сильно перепуганы.

— Ерунду? Какую же?

— Что херр полковник общался с воронами, например.

— Общался?

— Да. Именно общался. Он у них что-то спрашивал. Те отвечали. Но никто кроме херра полковника их ответы разобрать не мог. Как вы понимаете, всё это выглядит очень странно и похоже на то, что свидетели были сильно перепуганы. Вот всякие глупости и мерещились. Или пьяны, что я не исключаю.

— Крупные птицы, что были на этом столе, — кивнул Пауль, — разве не вороны?

— Похоже на то, — чуть стушевался Вальтер. — Мы нашли большое чёрное перо. Как оно тут оказалось — не вполне ясно. Но да, могли и из птицы выпасть. Следы когтей и клюва на столе остались довольно отчётливые.

— И помёт.

— Что? Ах да. И помёт. Но по говну, к сожалению, породу птиц я различать не умею…

Несколько минут спустя в помещение вошли, испуганно озираясь, пара мужчин. Уже не молодых. Что вполне очевидно. Вся молодёжь была на фронте.

— Что это? — спросил Пауль, указывая на надпись на стене.

— Древнее проклятье, херр майор, — ответил без промедления тот, кто был постарше.

— Серьёзно? И ты знаешь, что оно значит?

— Не могу знать. Но звучало оно устрашающе.

— Звучало? Можешь повторить?

— Мне кажется, такие вещи в слух лучше не говорить.

— Тогда напиши, — кивнул Смекер, кивнув на лежащую на столе бумагу.

— Да, конечно, — нехотя кивнул мужчина и опасливо подошёл к столу. Замер на несколько секунд. А потом нагнулся, выдвинул ящик, достал оттуда лист писчей бумаги и, аккуратно пристроившись на краешке стола, начал писать. Время от времени осеняя себя крестным знамением.

— Всё? — Поинтересовался Пауль, когда мужчина замер очень надолго.

— Никак нет, херр майор. Пытаюсь вспомнить. Я в хоре воскресном пою. Слух хороший и память на слова. Но язык незнакомый. Трудно вспоминается звучание. — Потом нагнулся над листком. Сделал несколько пометок. И встав, подал плод своих трудов Смекеру. — Вот, теперь всё.

— Аш назг дурбатулюк… — начал озвучивать написанное Пауль.

— Херр майор, прошу, не надо, — взмолился мужчина. — У меня от этих слов мурашки по коже и не по себе становится. А как увижу эту надпись, так и совсем дурнею.

— Это потому что ты дурень, — ехидно заметил второй, до тех пор молчавший свидетель. — Херр полковник же сказал, что когда-то эти слова перевернули мир, сейчас же — пустой звук.

— Откуда вы знаете, что говорил херр полковник? – Поинтересовался Смекер.

— Я по коммерческим делам в молодости в Россию ездил. Неплохо их язык понимаю. Сам не говорю толком, но то, что мне говорят — понимаю. Очень это пригождалось на переговорах, когда все вокруг думали, будто бы я их языка не ведаю и они могут при мне какие-нибудь важные детали обсуждать.

— А почему перестали заниматься коммерческими делами?

— Долгая история, херр майор.

— И всё же.

— Отец прогорел. Кредиторы свели его в могилу. Мать недолго прожила без него. После смерти отца нас обобрали до нитки, вышвырнув на улицу, это её и добило. Остатки накоплений я отдал сестре в приданое, чтобы замуж вышла. Сам же занялся более земными делами. Иной раз тянуло в торговлю, но я держался. Не хотел своим детям своей судьбы.

— Ясно, — кивнул Пауль, принимая объяснение. — Так что Вы делали в помещении?

— Выполнял функции официанта. Команды мне отдавали на немецком. Звания я простого, что не вызывало подозрений. Вида, что понимал их, не подавал.

— А он что делал? – Кивнул Пауль на любителя церковного хорового пения.

— То же самое. Только я был при господах офицерах весь вечер, а он приносил и уносил подносы.

— Понятно, — кивнул Смекер, внимательно глядя в глаза этому уже немолодому человеку и пытаясь найти там намёк на лукавство. Так беседа и потекла…

Пауль держался неплохо, хоть новые детали повергли бы в шок любого. Он ведь уже добрые полгода как был вовлечён в команду, ведущую расследование деятельности этого странного русского. И был хорошо осведомлён об «успехах» разведки.

«Шведские журналисты», попытавшиеся найти материалы о прошлом Меншикова, упёрлись в зияющую пустоту. Конечно, кое-что нашлось. Но эти слова и свидетельства не выдерживали никакой — даже самой ненавязчивой — проверки. То есть оказались обычной болтовней и ложью. Больше полугода работы «журналистов» привели ровным счётом ни к чему. Всё выглядело так, словно Максим «вылупился» сразу там на поле боя… сразу взрослым, пьяным и в мундире. Бред. Полный бред.

Какие-то детали удалось найти, но все они касались жизни Меншикова после появления там, в Восточной Пруссии. Он выглядел удивительно противоестественно и неуместно. Словно чужак, пытавшийся вписаться в инородную окружающую реальность.

Он хорошо знал немецкий язык. Но откуда? Кто его учил? Прекрасно владел английским. Ещё интереснее. Но со странным акцентом. Да и русский язык его резал слух собеседников, включая массу непривычных слов и необычный выговор… мелодику… темп… манеру разговора. Уверенную, какая бывает только у человека, привыкшего командовать. Однако не похожую ни на что привычное. Офицеры говорили иначе. Купцы тоже. Уголовники — тем более. Общее впечатление было таким, словно Максим свалился с другой планеты.

Над этим вопросом работали не только «шведские журналисты» в России. Нет. По официальной легенде он воевал на полях Второй Балканской войны. И разведка не стала игнорировать это направление. Как и легенду. Однако ничего не удалось выяснить.

Точнее, описание личности вероятного бастарда Ивана Меншикова дала совсем не тот результат, который ожидался в Генеральном штабе Германии. В устное описание внешности и характера Максим никак не желал укладываться. Это был настолько другой человек, что и не пересказать. Ни видом своим, ни манерами, ни привычками, ни знаниями оригинальный бастард на того героя, что творил невероятное на полях этой войны, не походил. Совершенно.

Но как так-то?!

У рабочей группы Генерального штаба просто мозги вскипали от попытки увязать все полученные сведения. Получался какой-то безумный, абсурдный ребус. Сейчас же, слушая рассказ этого человека, Пауль с огромным трудом сдерживал эмоции. Потому что ему было страшно… жутко… Его собеседник говорил бред и чушь, в представлении окружающих. Вон как сдержанно улыбаются сотрудники криминальной полиции и офицеры комендатуры, что пришли полюбопытствовать. Даже ему пришлось пошутить для вида, усомнившись в словах собеседника для публики. Чтобы не потерять лицо.

— Альвы… эльфы… — медленно произнёс Пауль. — Кто это? Те маленькие существа с крылышками из сказок? Или может быть, забавные крошки, сопровождающие Санта-Клауса?

— Херр майор, вы позволите? — произнёс мужчина совершенно удивительного вида. Этакий антагонист Смекера. Его очки в роговой оправе, казалось, были надеты несколько набекрень, хотя, как это можно сделать, Пауль не понимал. Сальные волосы были так мастерски причёсаны, что вызывали желание обрить бедолагу, дабы он больше с ними не мучился. А мундир… это была песня. Мужчина этот был далёк от худобы и форма, пошитая из не по уставу дорогой ткани, выдавала в нём достаток. Однако она сидела на нём ТАК, что у Пауля чуть глаза не стали кровоточить. Эта «рогожка» умудрялась местами на нём висеть мешком, а кое-где и идти «в облипочку», сдавливая телеса так, словно была на размер меньше необходимой. Но кто так её пошил — не ясно. Хотя если приглядеться, то оказывалось, что дело было не в форме, а в самом человеке. Он был не в состоянии носить её правильно. Да и растолстел несколько с момента её пошива…

— Кто Вы? Представьтесь? — с трудом сдержав прущее из него раздражение, поинтересовался Смекер.

— Шульц, Герман Шульц. Старший канцелярист при комендатуре. Призван в марте 1915 года. По состоянию здоровья признан годным только к прохождению службы во вспомогательных тыловых частях. До призыва преподавал средневековую литературу в Мюнхенском университете.

— Ясно. Что Вы хотели сказать?

— В германских мифах раннего Средневековья эльфы — это могущественные существа, равные асам — таким как Один, Тор, Фрея и прочие. Их конкуренты и в какой-то мере антагонисты. Бессмертные, красивые, сильные, умные. Судя по всему, германские верования восходят к более древним кельтским поверьям, где образ этого народа раскрывается ещё глубже, шире и интереснее, хотя сведений именно по кельтским поверьям у нас немного. У этого народа много названий: эльфы, альвы, туаты, сиды, старший народ, люди богов, племя Дану и прочее. И хотя свидетельств их существования до сих пор не найдено, о них много где упоминается. Отрывочно. Практически во всех уголках древней Европы можно найти упоминание о них.

— И как они выглядели? Могущественные маленькие человечки с крылышками?

— Нет. Это современные поверья. Скорее даже сказки для детей, полностью оторванные от старой традиции. В раннесредневековых текстах они упоминаются как подобные людям существа. Высокие, сильные, стройные. Как правило, выше обычных людей и намного сильнее. А так как жили они столетиями, то и многократно более искусные во всяких делах. Также они были хранителями природы и знаний.

— А какие они воины?

— Толком это нигде не сказано, но альвы достаточно успешно сражались с демонами. Что оказалось не под силу ни людям, ни асам.

Пауль Смекер внимательно посмотрел в искажённые очками глаза собеседника. Чуть поиграл желваками. И начал медленно прохаживаться по помещению. Минуту спустя он остановился возле надписи на стене, уставившись на неё.

— Если позволите, я бы хотел ещё высказать замечание, — осторожно произнёс Герман Шульц.

— Да, конечно. Говорите.

— Если верить воспоминаниям Герхарда, — кивнул преподаватель на сотрудника комендатуры, — то эта надпись и прочие слова с названиями взяты из разных языков.

— Вы думаете?

— Если бы не думал, то не сказал бы, — осторожно заметил Герман. — Более того, языки эти очень далеко отстоят. Не как немецкий и английский, а как, допустим, немецкий и арабский. Далёкие и разные. Сильно. Принципиально разная мелодика.

— Очень интересно… очень…

Остальные присутствующие больше не улыбались. Маленькое смешное существо из детских сказок, забавный карлик, сопровождающий Санта-Клауса, внезапно преобразился во что-то очень древнее и крайне опасное. Пазл сложился. Человек Максим Меншиков у всех каким-то образом увязался с этими самыми эльфами. У каждого по-своему. Большинство подумало о том, что он с ними знаком — возможно, учился или воспитывался. Хуже всего пришлось Паулю Смекеру. Он-то знал, что до 26 августа 1914 года такого человека как Максим Иванович Меншиков не существовало. Ни под таким именем, ни под каким другим. От чего у него на висках выступили жирные капли пота, а дыхание стало сбивчивым и волнительным. Да и цвет лица изрядно посветлел.

«Неужели это зацепка?!» — пронеслось в его голове. — «Какой кошмар! Какой ужас! Во что я ввязался?!»

И это состояние сотрудника контрразведки не укрылось от Вальтера Грабе. Немного подумав и сопоставив новые факты, он тоже слегка разволновался. Все улики и детали походили на бред. Полный бред. Но на дворе стояло начало XX века и уже несколько десятилетий вся Европа увлекалась мистикой. Каждая столица была буквально завалена всякого рода эзотерическими кружками и собраниями. А перед самой войной целыми толпами из города в город курсировали маги, медиумы и прочие чудаки. Вальтер всегда очень прохладно относился к этому роду развлечений. Но вдруг миллионы мух в этот раз не ошибались? Вдруг всё это повальное увлечение неспроста? Тем более, что Максим Меншиков — фигура, действительно, насквозь поросшая мифами и удивительными, прямо-таки сказочными свершениями. Никто из ныне живущих не мог с ним сравниться. А тут ещё и сотрудник контрразведки не смог сдержаться и дал волю чувствам. Вон как его накрыло… Значит, что? Знает что-то… Значит, они действительно столкнулись с чем-то странным, мистическим, возможно — волшебным. Ему было бы очень удобно принять, что эти два сотрудника комендатуры бредили, рассказывая, как полковник Российской Императорской армии осмысленно беседовал с вороном. Но… слишком много «но». И от этого у Вальтера по спине побежали мурашки — крупные таки и боязливые…

## Часть 2. Глава 2

Глава 2

1916, 16 мая. Зальцбург

Пока в Мюнхене совершенно смущённые представители «высшей расы» рефлексировали над признаками появления «старшего народа», Максим продолжал своё наступление. Только не в сторону Рима, а на юго-восток, в сторону Вены. В конце концов о его планах никто не знал и все окружающие были вынуждены оценивать и пытаться предсказать его поступки по каким-то внешним признакам. Поэтому он применял свой уже ставший традиционным метод «заячьих прыжков». То есть начинал наступление не туда, куда хотел попасть, с целью спровоцировать к концентрации сил противника на ошибочном направлении.

И немцы, и австро-венгры к таким играм уже привыкли и наверняка их учитывали. Поэтому Максим не просто активно маневрировал, но и делал это предельно угрожающе. То есть обманный «прыжок» должен был выглядеть опасным и разумным. Таким, что можно было бы и поверить в его полноценность, разумность и самостоятельную значимость. Тем более, что он не всегда менял направление. Вон — в Штеттине так и вообще засел, всех удивив.

От Мюнхена до Вены его автоколонне было идти всего сутки, даже меньше. Поэтому он ещё вечером 15 мая выдвинул по дороге на Зальцбург разведывательные разъезды и всячески обозначил свой интерес к этому направлению. А утром вышел не таясь. Что спровоцировало Австро-Венгрию на целый комплекс лихорадочных действий, направленных на защиту своей столицы.

Точных сведений о том, какими силами располагает гарнизон Вены, у Максима не было. Только приблизительные подсчёты. Сам гарнизон был небольшой и слабый. Однако километрах в семидесяти–восьмидесяти к северу от неё проходил Богемский фронт, сформированный Центральными державами осенью 1915 года из-за удачного манёвра Третьякова. Русские войска тогда заняли большую часть Моравии и Чехии, создав очень серьёзную угрозу и их пришлось как-то блокировать, сдерживать, останавливать. Из-за чего что немцы, что австро-венгры держали здесь достаточно крупные контингенты. Особенно отличалась Двуединая Империя, у которой под ударом оказалась столица. Это ведь Юго-Западный фронт русских далеко. А Северный — то есть Богемский по их системе координат — вот он. Рукой подать. Одно неверное движение — и всё, финиш.

Эта деталь выглядела не очень позитивной и даже опасной. Однако Максим в Мюнхене смог узнать, что Вена пришла на помощь своему северному союзнику и перебросила под Штормград все свои резервы, успевающие туда добраться в течение пары суток. То есть оголила тылы Богемского фронта и очистила все учебные части в самой Австрии. А это уже в корне меняло дело. Конечно, какие-то резервы имелись и на других участках, но их вряд ли бы сдёргивали с насиженных мест. Так что Франц-Иосиф просто не успевал сконцентрировать достаточно войск для защиты своей столицы с западного направления.

Ситуация усугублялась ещё и другими факторами. Например, для всей элиты Австро-Венгрии не было секретом отношение Меншикова к их стране и лично Императору. И не только элиты. Это обсуждали даже портовые грузчики на Адриатическом побережье. Но тихо. Вполголоса. И очень осторожно. И не все. Вкупе с тем, как наш герой играючи взломал оборону немцев на севере, это уже вечером 15 мая распространило по Вене нарастающую атмосферу страха, грозящую перерасти в панику. А что может быть лучше для задумки Максима? Правильно. Ничего…

И вот они — окрестности Зальцбурга.

Меншиков ожидал увидеть полевые импровизированные укрепления. Ополченцев с разным оружием, включая гражданские охотничьи ружья. Какие-то баррикады на улицах города. И так далее. А увидел…

— Твою мать… — тихо процедил он сквозь зубы, когда до него дошёл поступок австро-венгров.

Оказалось, что кто-то «сильно умный» в Вене решил применить «прогрессивный» метод для остановки колонны лейб-гвардии механизированного полка. А именно вывел русских военнопленных в качестве заслона, благо под Зальцбургом находился довольно крупный лагерь. Гарнизон же, усиленный каким-то ополчением из полиции и добровольцев, был поставлен под прикрытие этого живого щита.

Наш герой прекрасно знал, что несмотря на «удивительные успехи» немцев в годы Второй Мировой по изуверствам и издевательствам над людьми и, особенно, славянами, которых от их рук погибло просто чудовищное количество, в Первую Мировую пальму первенства в этих делах держали австрийцы. С серьёзным отрывом. «Высшая нация» была ещё не вполне в курсе того, что нужно считать всех вокруг дерьмом и недочеловеками. Да, отдельные индивиды с такими взглядами встречались, в том числе и на генеральском уровне. Но каким-то значимым массовым явлением это не было.

Кроме того, Россия ещё не «отличилась» на полях Первой Мировой, показав неспособность защитить свои земли и своих людей. В России ещё не прогремела кошмарная, чудовищная и поистине людоедская Гражданская война, ещё не произошла победа людей, идейно чуждых всему остальному миру. Что ещё не повлекло за собой тектонические — а местами и необратимые — трансформации оценок и суждений. Да и в самой Германии ещё не произошёл приход к власти экзальтированных идеалистов-националистов, спекулирующих на реваншистских настроениях народа и чувствах уязвленной гордости. А вот в Австро-Венгрии уже «жгли напалмом». Там уже имелись самые суровые концентрационные лагеря, самые бесчеловечные зверства и массовые убийства военнопленных, геноцид населения, опираясь на национальный признак… причём своего собственного населения… и многое другое. Но про заслоны из живых людей в бою Максим не слышал. Во всяком случае — про такие массовые. Вон — толпа ведь. Начни стрелять — трупов будет… не пересказать.

Его взгляд скользнул по обречённым лицам пленных, и он от раздражения сжал бинокль так сильно, что едва его не испортил. Можно было отступить. Это не проблема. Данный заслон блокировал кратчайший путь на Вену. Было бы очень неплохо его пробить и обозначить атаку, чтобы в столице Австро-Венгрии началась настоящая паника или даже что-то похуже со всеми вытекающими. Но стрелять ради этого в своих…

На секунду он задумался. Свои ли ему были эти люди?

Ситуация в России этой войной обострялась до предела. И Юго-Западный фронт, откуда, безусловно, эти люди прибыли, находился в острой конкуренции с Северным. Настолько острой, что было совершенно ясно: в случае перехода внутреннего конфликта России из пассивной фазы в активную, боевых столкновений между фронтами можно и не избежать. И, в лучшем случае, они будут носить локальный характер. Всё выглядело так, будто шло формирование двух армий для дальнейших разборок на новом уровне эскалации. Раньше он об этом не думал… а тут как прострелило. Свои ли это? Ему во всяком случае.

Он даже захотел отдать приказ открыть огонь и просто смять, раздавить, уничтожить всё, что перед ним. Но сдержался. С трудом. От проснувшейся в нём холодной ярости даже в ушах немного зашумело. Он ведь успел выяснить, что в последнем покушении на него участвовали солдаты и офицеры Юго-Западного фронта. Не исключено, что в более ранних — тоже. И может быть, даже кто-то из вот этих ребят.

— Максим Иванович, что делать будем? — тихо спросил адъютант, заметивший очень нехорошие эмоции на лице командира. Но, к счастью, интерпретировал ярость и злобу по-своему — так, как ему было проще и легче в силу ограниченности знаний.

— Общий отход. На полверсты. Передовой дозор отвезти в тыл. Вперёд выставить тяжёлые бронеавтомобили. Командиров… — начал отдавать приказы Максим, с трудом произнося слова.

Спустя полчаса выдвинувшиеся вперёд тяжёлые бронеавтомобили, не сделавшие ни одного выстрела, начали откатываться назад. Неспешно. Задним ходом, дабы не подставить корму под обстрел. Мало ли, вдруг у австро-венгров окажутся не только винтовки и пулемёты, но и ещё что-то серьёзнее? Да и психологически так выглядело более угрожающе…

Наш же герой сидел в относительной тишине оперативного тыла своего подразделения на раскладном стульчике перед раскладным столиком и пил кофе, который специально для него сварил повар. Он ждал. Его командиры, частью собравшиеся возле него, смотрели на Меншикова по меньшей мере с удивлением.

— Максим Иванович, что с Вами?

— Присаживайтесь. Тоже отведайте этого прекрасного напитка. Он у Прохора сегодня особенно удался.

— Так ведь враг рядом. Какой кофе?

— И что? Это повод не пить кофе? — Повёл бровью Максим.

— Но… — начал было что-то говорить командир ремонтно-восстановительной роты и осёкся, столкнувшись со взглядом Меншикова. Удивительно холодным и каким-то пустым, отрешенным. Словно он был мыслями где-то очень далеко…

Молча допив кофе наш, герой поставил чашечку на столик и посмотрел на часы. Никто больше ему ничего не говорил. Захлопнув крышку, он с лёгким раздражением встал. Оправил мундир и устремил свой взор к бегущему вестовому.

— Максим Иванович! Разрешите доложить?

— Докладывайте.

— Австрияки! Они пошли вперёд!

— Пленных перед собой гонят?

— Так точно.

— Ну вот и славно. Хотя опаздывают, опаздывают. Должны были минуту назад начать. Да-с. Дикари ряженые…

С этими словами он пошёл вперёд. Раздражённый. Его командиры явно его не понимали, да и вообще после той дурацкой сценки в Мюнхене между ним и его офицерами словно трещина прошла. Он не раз замечал, что они, собираясь по двое–трое, что-то тихонько обсуждают, поглядывая на него. И это пугало. Но дороги назад уже не было. Он сам совершил ту глупость. И ему за неё расхлёбывать.

Он в очередной раз забыл, что в эти дивные времена господствующим был религиозно-магический тип мышления. Со всеми вытекающими, как говорится, последствиями. Для этих людей вопрос существования Бога или хотя бы каких-то высших сил не был дискуссионным. Даже атеисты тут были особенные — глубоко верующие в то, что Бога нет. Вот. А еще они делились на православных атеистов и, допустим, шиитских, которые верили в отсутствие бога каждый по-своему. Кроме того, он отбирал себе самых профессиональных и опытных воинов. А среди них в эти годы хватало разных. Так что чисто христианские и исламские традиции уживались с огромным количеством суеверий и откровенно языческими представлениями.

А тут он со своими дурацкими игрищами. Что эти ребята о нём подумали? Если бы в обоих случаях не было совпадения с воронами, то ещё ничего. Переутомился. Или, в крайнем случае псих. Немножко. Это даже модно. Но нет. Птички оказались очень своевременно и к месту. И повели себя крайне неудачно, активно пойдя на контакт с нашим героем. Тут бы и не сильно верующий и склонный к мистике во что угодно поверил бы. Тем более Максим весьма недурно разыграл беседу с вороном там, в кабинете коменданта.

Кем он теперь выглядит в их глазах? Вопрос. Большой и серьёзный. Хуже того — его просто так и не прояснишь: не скажут ведь. И с каждым днём эта трещина между ним и его офицерами ширилась, норовя перерасти во что-то большее в самый неподходящий момент. Нужно было искать выход, но Максим его не видел. Назад уже не сдашь. Не поймут. Идти вперёд? Но это безумие! Кошмар! Бред! Да и как идти? Куда? Играть? Фальшь рано или поздно заметят. А значит, что? Самому поверить в придуманную на коленке сказку? Маразм… Да и к чему она его приведёт? Примут ли эти люди столь странное создание, что проступило в глупых шутках? «Древний эльф… эльф… мать твою…» — от одной этой мысли хотелось с раздражением сплюнуть. Но он не мог. Мысли не сплёвываются. От них так просто не избавиться. Да и окружающие уже ими заляпаны с ног до головы.

Вот с этими мыслями, мешающими думать, наш герой и передвинулся ближе к передовой. Забрался в свой бронеавтомобиль. Устроился на месте командира. И стал обозревать окрестности в очень недурно оборудованную командирскую башенку. О завете «трёх великих дел», которые должен сделать каждый «попаданец», он прекрасно знал. Наслушался в своё время. Промежуточный патрон Максим уже ввёл, найдя вполне подходящий местный аналог, да ещё сразу в самозарядном оружие. Вон какую игрушку сделал! Считай, смесь достаточно современной штурмовой винтовки с традиционным самозарядным карабином. Для этих лет — вообще огонь! Командирскую башенку также сделал. Ни одного бронеавтомобиля у него не было без этого компонента. Оставалось перепеть Высоцкого, но он ему не нравился и песен его он знал до неприличия мало. Точнее одну, да и ту фрагментарно. Так что он как-нибудь уже без него. В конце концов, тот объём музыкальных композиций, которые он явил миру за эти два года, с лихвой перекрывал страсть авторов некогда прочитанных книг к Высоцкому…

А тем временем развивались события на поле боя.

В чём была идея?

Лейб-гвардии механизированный полк отступал. Напоказ. Прикрывшись с фронта тяжёлыми бронеавтомобилями, по которым немцы постреливали. И из винтовок, и из пулемётов. Без всякого результата, но всё же. Бронеавтомобили медленно пятились. Вроде как под напором и обстрелом австро-венгров.

Максим был абсолютно убеждён — ни один боевой офицер не пойдёт командовать концентрационным лагерем. Добровольно во всяком случае. А у австро-венгров, как и у всех остальных участников этой войны, имелся достаточно острый недостаток полевых командиров из-за убыли. А значит, что? Правильно. Вон тот офицер, стоящий на отдалённом грузовике, что всем командовал тут, явно не имел боевого опыта. Но, безусловно, обладал совершенно запредельными амбициями и привык безнаказанно доминировать над окружающими, особенно над русскими. Сознательно он, наверное, понимал, что добыча ему не по зубам. Но вот психологически… она ведь вела себя так привычно…

И расчёт нашего героя оказался верным.

Командир австро-венгров не устоял. Ему бы держать статичную оборону и выигрывать время, ожидая подкрепления. Но нет. Не смог сдержаться перед соблазном заработать много дешёвой славы. Пошёл в наступление, погнав перед собой военнопленных.

Максим же не только демонстративно отступал, но и приказал не отстреливаться, всячески показывая свою неготовность стрелять «по своим». Параллельно же он готовил «теплый приём». Прежде всего он разместил в перелеске, через который отходил полк, штурмовиков. Велев им перед этим надеть маскхалаты. Эти тряпки и там в полях под Штормградом помогли при штурме, и сейчас были с ними. На всякий случай. Просторные тряпки камуфляжной «пятнистой» раскраски с кучей мелких лоскутков и мест для крепления веток с пучками травы. Ничего сложного, но очень полезно.

В принципе, этого должно было хватить. Но Меншиков подстраховался и отправил все свои лёгкие бронеавтомобили в обход. Прямо по буеракам и бездорожью. Широкие покрышки с развитым протектором и камеры низкого давления, вкупе с полным приводом, открыли для этих бронеавтомобилей пути, доселе недоступные автотехнике.

Их задачей было скрытно, прячась в складках местности, обогнуть противника. Что было несложно из-за явно выраженной холмистости. Далее им надлежало войти в Зальцбург и пошуметь. По возможности уничтожить телеграф и выдвигаться в тыл наступающей группировки супостата. Не быстрый маневр, конечно. Но Меншиков не был уверен в том, что командир австро-венгров клюнет на его наживку. А уничтожать этот отряд все равно требовалось. Так что как запасной вариант такая схема вполне была пригодна…

Австро-венгры медленно продвигались вперёд. Кричали и постреливали. Больше для острастки. Над головами военнопленных. Нескольких пристрелили, когда они попытались бежать в тот самый перелесок, где укрылись штурмовики. Но в целом двигались в относительном порядке.

Сколько так продолжалось? Полчаса? Может, больше. Однако наконец, военнопленные практически вышли из перелеска. В то время как сам супостат туда полностью втянулся. И тут в небо взлетели три красные ракеты и штурмовики атаковали. Шквалистым порывом стрелкового огня.

Дистанции были смешные — сто–двести метров. А у ребят в руках самозарядные карабины под фактически промежуточный патрон в быстросъёмных коробчатых магазинах да лёгкие ручные пулемёты под основной винтовочный патрон, и тоже в быстросъемных коробчатых магазинах. Плюс егерские винтовки с оптическими прицелами.

Мерзавцы из концентрационного лагеря и их прихлебатели прикрылись живым щитом только с фронта. В то время как фланги остались абсолютно беззащитными. Более того, опасаясь проблем с военнопленными, они держали некоторую дистанцию от них. Тех ведь толпа. Могут наброситься. А так — станковые пулемёты, установленные на грузовиках «по-русски», позволяли надеяться сдержать толпу в повиновении.

Теперь же, почти в упор, на них обрушился шквал стрелкового огня. С флангов. С самых беззащитных и уязвимых направлений.

Егеря били по пулемётчикам, не давая им воспользоваться своим оружием, и командирам, что пытались чем-то командовать. Пулемётчики подавляли скопления. Остальные — работали просто по любым наблюдаемым целям.

Минута.

И тишина. От которой аж в ушах зазвенело.

Присевшие и упавшие на землю военнопленные начали озираться и осматриваться. Выжившие австро-венгры — тоже. Испуганные, шокированные, полностью раздавленные.

Максим уже было хотел отдать приказ штурмовикам выступить вперёд и добить врага, но своё слово решили сказать военнопленные. Они колыхнулись как морская волна и с каким-то чудовищным, нечеловеческим рёвом набросились на своих вчерашних надсмотрщиков и конвоиров. Оружия у них не было. Кто-то, конечно, хватал оружие убитых. Но большинство действовали проще — они набрасывались на супостата всей толпой и буквально разрывали их в клочья голыми руками. Ну как голыми? Руки сами находили подходящие предметы. То и дело мелькали поднятые с земли камни, выхваченные у австро-венгров кинжалы и так далее.

Когда Меншиков подошёл к месту боя — всё было кончено. Ни одного супротивника в живых не было. А военнопленные, перемазанные в пыли и крови, с диким взглядом смотрели на этого офицера.

— Кто старший? — максимально спокойным тоном поинтересовался наш герой. Хотя от вида этих людей у него мурашки по спине бежали. Их ярость как-то чувствовалась даже на расстоянии. После небольшого колебания вперёд вышел мужчина лет сорока.

— Меншиков, Максим Иванович, лейб-гвардии полковник — произнёс наш герой, протягивая руку.

— Каппель Владимир Оскарович, ротмистр, — ответил вышедший, принимая рукопожатие.

— Оу… — удивился Максим, прекрасно поняв, кто стоял перед ним. — Мне Вас очень недурно рекомендовали. Давно в плену?

— Этой зимой попал, — мрачно произнёс тот. — Контузили на передовой. Очнулся уже у австрийцев.

— Бывает. Никто от этого не застрахован. Ладно. Не будем терять время. Смотрите, — произнёс Меншиков, доставая планшетку с картой. — Мы здесь. Вот здесь и здесь расположены другие лагеря военнопленных. Вот это — Зальцбург. Он практически беззащитен. Там есть склады с провиантом, обмундированием и вооружением. Хоть каким-то. С собой вас взять не могу. На меня охотятся крупными силами, а вы будете меня тормозить. Заблокируют и уничтожат. И меня, и вас. Поэтому я двинусь в одну сторону, а вам советую в другую, чтобы австро-венгры разделили силы и не могли их нормально сосредоточить на одном направлении. Возражения?

— Возражений нет, — чуть поиграв желваками, ответил Каппель.

— Прорываться в сторону Чехии не советую. Здесь крепкие позиции противника. А у вас нет тяжёлого вооружения. Я вообще не уверен, что вы сможете прорваться. Слишком измождённые. Сдаваться в плен тоже не советую. Вот этого, — Максим кивнул на растерзанных австро-венгров, — вам не простят. Поэтому я предлагаю вам постоянно двигаться. Освобождать лагеря военнопленных. И вообще — крушить и ломать тылы у супостата. Если всё-таки решите прорываться — уходите к сербам.

— К сербам? Почему?

— Против них у австро-венгров самые слабые позиции. Если собрать достаточно значимую толпу, даже с лёгким оружием, все получится. Может, даже фронт там обрушите, кардинально облегчив ситуацию сербам. Совсем разгромить те несколько дивизий вы не сможете, но крови пустите — массу. И прорвётесь к сербам, качественно их усилив. Возможно, получится захватить какой-нибудь из речных мониторов. Это было бы совсем здорово, но на это особой надежды нет.

— Ясно, — произнёс Каппель, принимающий из протянутого ему Меншиковым портсигара сигарету. Именно сигарету, а не папиросу. Он мог себе их позволить.

— И не брезгуйте автомобилями. Колёса — это ваша жизнь. Как и движение. Помните об этом. Пока двигаетесь, ежели с умом, живы. Остановились — умерли. Движение — главное для кавалерии в наши дни.

— Автомобили не кавалерия…

— Всё меняется, мой друг, всё меняется…

## Часть 2. Глава 3

Глава 3

1916, 17 мая. Берлин

Вечерело. Солнце уверенно стремилось рухнуть где-то за горизонтом. Генеральный же штаб Германской Империи гудел как растревоженный улей, не думая об отдыхе и ночном покое. Которые сутки подряд. Конечно, люди не могли находиться столько на ногах. Но тех, что выхватывали несколько часов отдыха тут же в свободных комнатах, подменяли их коллеги. Решалась судьба всей войны и, возможно, Германии. Так что расслабляться никто не собирался.

Все вокруг ходили красноглазые. Всё вокруг было окутано клубами табачного дыма и навязчивым ароматом кофе. Кое-где пробивались нотки коньяка. Всё вокруг шевелилось и работало. Словно из последних сил, превозмогая переутомление — прежде всего умственное, при котором голова совершенно перестаёт что-либо соображать и с остекленевшим взглядом взирает на весьма несложные проблемы.

И вот в эту мирную среду трудолюбивых зомби ворвалась Кайзерин. Взвинченная, заплаканная и крайне раздражённая.

— Ваше Императорское Величество, — поклонился начальник Генерального штаба, ошарашенный этим вторжением.

«Июльское купание», произведенное Меншиковым летом 1915 года в Берлине, совершенно переменило все расклады в Генеральном штабе. Кайзер Вильгельм II не простил им ни своего позора, ни столь яркой росписи в собственной несостоятельности. Все генералы до единого, что состояли при Генеральном штабе, были отправлены на фронт с понижением в звании. В поля. Чтобы месить грязь, кормить вшей и бегать под пулями. Фигурально, конечно. Но после весьма комфортабельной штабной работы в Берлине — это наказание именно так и воспринималось всеми вокруг. И не только генералы, но и офицеры тоже. Вильгельм не каждый день прятался от русских в спальне жены и не горел желанием повторять сей славный подвиг, поэтому расправлялся с этими деятелями без всякого сожаления, без каких-либо попыток понять и простить. За одного битого двух небитых дают? Может быть. Но не здесь и не сейчас.

Новый же штат укомплектовали из подающих надежды молодых штабных офицеров невысоких званий. Им дали шанс. Что позволило в какой-то мере компенсировало неопытность и юность рвением и особым трудолюбием. Им было ради чего стараться и что терять. Так во главе Генерального штаба и оказался Франц Гальдер, сделав поистине головокружительную карьеру.

— Почему вы бездействуете?! — На грани крика поинтересовалась Кайзерин.

— Ваше Императорское Величество, мы делаем всё возможное…

— Вы не делаете!

— Мои люди уже падают от усталости. Я сам не сплю третьи сутки подряд.

— И что?! Жалкие оправдания! Где результаты?! То, что вы тут занимаетесь чёрт-те чем и устаёте, не делает вам чести! Почему мой муж до сих пор в плену?! Почему вы не заблокировали до сих пор Меншикова?! Неужели вся мощь Рейха не в состоянии справиться с одним полком?! Почему нет результатов?! Почему, я вас спрашиваю?! — едва не срываясь в истерику и уже совершенно не стесняясь, кричала она на Гальдера.

— Ваше Императорское Величество, — обратился к ней Пауль Смекер, — Вы позволите?

— ЧТО?! Что позволить вам?!

— Доложить.

— О чём Вы можете мне доложить? — с нескрываемыми нотками презрения поинтересовалась она.

— Ситуация с командиром лейб-гвардии механизированного полка осложняется тем, что он не человек.

— Что Вы несёте?! — раздражённо фыркнула она. — Я знакома с ним лично. Мы дважды встречались и беседовали.

— Если позволите, я расскажу обо всём, что удалось выяснить. Вас ведь интересует вопрос, почему Меншиков не вынудил Вашего супруга подписать перемирие? Уделите мне всего несколько минут. Это многое прояснит.

— Звучит как бред, — покачав головой, произнесла она, — но извольте. Я слушаю.

И Пауль приступил к докладу. Спокойно, лаконично и обстоятельно он вывалил на неё всю ту массу наукообразной мистической чуши, которую стихийно собранный коллектив насочинял за последние пару суток. И про старший народ, и про проклятие, и так далее. А потом просветил её о том, что до 26 августа 1914 года такого человека как Максим Иванович Меншиков не существовало в природе. Ни под этим именем, ни под каким иным. Он внезапно объявился сразу на поле в Восточной Пруссии.

— Что, так уж и не существовало?

— Никто не знает, как он там оказался. До известных событий его никто в тех краях не видел. Да и в других тоже. Мы смогли найти настоящего бастарда Меншикова. Он умер. Давно. И он не был ни видом своим, ни характером похож на того мужчину, с которым Вы имели честь беседовать. Меншикову выдали документы об окончании Николаевского кавалерийского училища. Очень престижно. Но он никогда не посещал этого учебного заведения. И никакого иного военного учебного заведения в России, Австро-Венгрии, Франции, Италии и Великобритании. Остаются, конечно, всякие дикие края, но у него явно очень серьёзная выучка. Допустимо, что он получал домашнее образование. Но где и как? Его должны были учить приглашенные специалисты. Много. Таких вещей не утаить. Но не осталось никаких следов. Так не бывает. Человек не может сразу рождаться взрослым, в мундире и подшофе.

— Странно… — задумчиво произнесла Кайзерин. — Очень странно.

— Так точно, Ваше Императорское Величество. Но это очень многое объясняет.

— И порождает ещё больше загадок… Вы знаете, как его зовут? Звали… сейчас-то понятно.

— Мы предполагаем, что Феанор, сын Финвэ.

— Думаете, он рассказывал легенду о самом себе? Вздор! — с некоторым налётом возвращающегося раздражения возразила Кайзерин.

— Мы не исключаем ошибки, но это самая вероятная версия. Мы думаем, что пламенный дух Феанора решил возродиться. Очевидно, столь кровавая и чудовищная война, что закипала в те дни, привлекла его внимание.

— И что заставляет вас так думать?

— Самым тщательным образом записав фрагменты легенды со слов слышавшего её сотрудника комендатуры, мы нашли характер Феанора удивительно схожим с тем, каким обладает Меншиков. И на войне, и в обычной жизни…

Ещё немного поговорили. После чего Кайзерин удалилась, прогруженная по полной программе, отдав приказ передать ей копии собранных материалов и собственные соображения на их счёт.

— Хорошее решение, — хлопнув по плечу Пауля, произнёс Франц. — Если бы ты не придумал эту сказочку, нам бы туго пришлось. Одна беда — придётся выпутываться. Документы сочинять. Хорошо, что Кайзерин не попросила показать документы, — кивнул Гальдер на папку, что держал в руках Смекер. — Повезло. Сколько тебе дней потребуется, чтобы подготовить ей удобную для неё легенду в документах?

— Это не сказочка, — предельно серьёзно произнёс Смекер.

— Что? — переспросил Гальдер, с крайним удивлением посмотрев на подчиненного.

— Я шёл к Вам на доклад. Материалы в папке настоящие. Это не был розыгрыш.

— Но это бред! — воскликнул Людвиг Бек, также обласканный Вильгельмом II после «июльских купаний».

— Бред, — согласился с ним Пауль. — Полный. Но я не выдумал ни единого слова. Есть свидетели, которые видели, как он разговаривал с вороном. Есть запись пересказа легенды. Есть заключения лингвистов. Есть заключения криминалистов. Всё это звучит как пьяный бред, но я не выдумал ни единого слова… — развёл он руками. — И этот бред прекрасно ложится на доклады наших «шведских журналистов» и прочих агентов. Добавьте к этому музыку. Он ведь славен своими песнями и музыкальными произведениями, совершенно непохожими на всё известное нам. И массой странностей. Он словно с Луны свалился. Сами же говорили. Вот. Оказалось, что не с Луны.

— Нет, это же чушь, — покачал головой Гальдер. — Ну какие эльфы?

— Эльф. Один.

— Даже один. Вы ещё про гномиков и Белоснежку вспомнили бы. Сами подумайте. Ну как такое вообще может случиться? Кроме того, ваша гипотеза основана на показаниях только одного человека. Перепуганного дуралея, которому от страха причудилось все.

— Его слова о том, что происходило в помещении, и разговоре с вороном подтвердил второй человек. Сослуживец. И, частично, криминальная полиция.

— Мало ли на свете экстравагантных людей? Вы что, действительно верите в то, что говорите?

— Ещё в Мюнхене я узнал о бойне под Зальцбургом. Вы не слышали о ней?

— Меншиков перебил гарнизон концентрационного лагеря, который попытался его остановить, выставив заслон из пленных?

— Да.

— Мерзко, — кивнул Гальдер. — Да и финал ожидаемый. На что рассчитывал комендант лагеря — не понимаю. Его разбили как ребёнка, поставив детский шах и мат. Но как это связано? Насколько мне известно, там не произошло ничего сверхъестественного.

— Вы знаете, как он поступил с трупами?

— В докладе об этом ничего не сказано.

— Он им всем отрезал головы и свалил их в кучу.

— Сумасшедший… — покачал головой Гальдер. — Но зачем?

— Свидетелей нет. Но специалисты по кельтам углядели в этом поступке какой-то древний ритуал.

— Значит, так, — нахмурился Гальдер. — Мистика пускай остаётся для дам. А мне требуются факты. Вы поняли меня? Отрезал трупам головы. Свалил их в кучу. Это факт. Зачем? Очевидно, что для устрашения. Вы слишком увлеклись всей этой чушью. Настолько, что сами поверили! Хватит! Вы слышите меня? Хватит! Вернитесь в мир живых. Пауль, что с Вами там произошло? Вы ведь уезжали вполне нормальным офицером. Когда Вы стали одержимы всем этим бредом, словно томная девица?

— Вы знаете, где сейчас этот человек?

— Точных сведений нет.

— Он в Италии.

— Что? В Италии? Почему Вы так считаете? Что он там забыл?

— Ему нужен Рим.

— Рим? Но… — начал было говорить Гальдер и оборвался на полуслове, уставившись в большую карту Европы. — Проклятье… — тихо прошептал он спустя минуту или даже две. — Неожиданно.

— Да, — кивнул Смекер. — Именно.

— На основании чего Вы сделали этот вывод? У нас есть сведения о том, что подвижные соединения русских видели южнее и юго-восточнее Вены.

— Это пленные.

— Почему?

— Если допустить, что Меншиков не тот, за кого себя выдаёт, если допустить, что он и есть тот самый Феанор из рассказанной им легенды, то это многое меняет в оценке его мотивов. Кто такой Феанор? Старший сын и наследник правителя эльфов. Кронпринц. Да с характером достаточным для того, чтобы пойти войной на Бога. Вряд ли такой человек будет довольствоваться малым. Тихое семейное счастье и покой — не для него. С высокой долей вероятности такой человек вёл бы игру со своими, весьма амбициозными интересами. Ему вряд ли есть дело до России и её интересов.

— И что им движет? Только амбиции?

— Судя по всему. Причём находящиеся далеко за пределами того, что он может получить в России. Почему он ушёл в рейд, несмотря на то, что знал — сведения о его плане передали нам? Глупо же. Мог бы атаковать в другом месте. Прошёл бы легче. Но нет. Что им двигало?

— Жажда славы? Хотя… он и так в ней купался. Да и на глупость всё это совершенно не похоже. Он же смог. И довольно легко смог.

— Вы помните доклад Циллергута? В России назревают очень большие проблемы. Над Императором сгущаются тучи. И тут Меншиков, выступавший фундаментом стабильности положения монарха, вывозит супругу с ребенком подальше от Петрограда и отправляется в, казалось бы, самоубийственный рейд. Причём почти сразу после его начала начинает действовать не по тому плану, который передал наверх. Зачем? Думаете, всё это импровизация и случайное стечение обстоятельств? А брак с дочерью Императора? Простое совпадение?

— Вы думаете?

— И зачем ему Кайзер? Зачем он его возит с собой?

— Да, это непонятно, — согласился Гальдер и, опережая собеседника, демонстративно фыркнул. — Только не говорите, что он хочет совершить жертвоприношение.

— Это не исключено. Но, думаю, он ему нужен для того, чтобы война раньше времени не закончилась. Именно поэтому, обозначив атаку Вены, он отвернул на Рим.

— С чего Вы вообще взяли, что он идёт на Рим? По отрывочным сведениям, автоколонну русских видели в районе Венеции. Там дорога идёт с востока на запад. Даже если Меншиков действительно отвернул в Италию, то он вполне может выйти в тыл итало-австрийской группировки на французском фронте.

— Может. А зачем? Мы ведь всё ещё играем игру, в которой Максим стремится только к достижению своих — чрезвычайно амбициозных — планов? Так ведь?

— Допустим… допустим… — покивал Гальдер. — Всё равно странно. Рим выглядит ловушкой. Он сам себя ограничит в манёвре. Там не так много дорог. Его довольно легко можно будет заблокировать там. Не понимаю.

— Значит, он не считает Рим ловушкой.

— Мы что-то упустили? — повёл бровью начальник Генерального штаба. — Насколько мне известно, сил для штурма итальянской столицы у него нет. Полк — это всего лишь полк. Пусть даже и механизированный.

— Соглашусь, — кивнул Смекер. — Но тогда что? Он планирует его проскочить как Берлин в прошлом году и пограбить?

— Возможно. Но зачем? Что это даст? — покачав головой, произнёс Франц Гальдер. — Король довольно осторожен. Он попытается избежать встречи с русскими гостями. Да и потом куда ему деваться?

Сказал. После чего медленно прошёлся по достаточно просторному залу и, подойдя к окну, открыл его. Свежий, прохладный вечерний воздух ворвался внутрь и немного взбодрил его. Взгляд начальника Генерального штаба заскользил по стенам близлежащих зданий, словно он хотел там что-то увидеть. Какую-то зацепку, оправдание, объяснение. Невольно он уставился на ворону, которая сидела напротив его окна на противоположной крыше и деловито чистила перья.

— Мы ведь по существу о нём ничего не знаем, — наконец произнёс Франц. — Одни предположения. Одна пустота. Одно сплошное ничего. Что самое странное. За столько месяцев, затратив столько сил, мы не нашли ни одного человека, который действительно знал Максима в прошлом. Одни болтуны… и те, кто знал других людей, полагая, что это он. Так не бывает.

— Не бывает, — согласился Пауль.

— Но разговоры с птицами… что за вздор? Ну как в это можно поверить?! — меж тем продолжал Франц, прилипнув взглядом к вороне. И та — о чудо! — внезапно прекратила чистить перья и посмотрела на начальника штаба, как ему казалось, с укором. Так-то он невольно просто повысил голос, привлекая её внимание. Но накрученный и утомлённый, он сам себе придумал весь необходимый комплекс ассоциаций. Отчего вздрогнул и, резко закрыв окно, отошёл чуть в сторону, чтобы эта ворона его не видела. Отошёл и перекрестился.

— Что с Вами, Франц? — обеспокоено поинтересовался Людвиг Бек.

— Устал… просто устал… — торопливо произнёс Гальдер. Потёр лоб и посмотрел в упор на Пауля. — Мы на самом деле не знаем ничего толком. Вокруг этого человека какая-то зияющая пустота, плотно набитая мифами.

— Почему не знаем? Всю его жизнь с 26 августа 1914 года мы знаем буквально по дням. Боевой путь. Лечение. Даже про инцидент в кладовке, после которого Император был вынужден отдать за него свою дочь, тоже знаем. Он настолько яркий, словно на витрине стоит.

— Ни дня без подвигов? Ни часа без свершений? — фыркнув, шутливо поинтересовался Бек.

— Как-то так. Он настолько деятельный, что вокруг него постоянно что-то происходит. И это несложно установить. А вот до 26 августа — зловещая тишина. Словно его и не было вовсе. Словно…

— Хватит! — воскликнул Франц. — Отставить мистику!

— А что хватит? — возмутился Пауль. — Таковы факты. Максим Иванович Меншиков не существовал до 26 августа 1914 года. Вообще. Никак. О нём нет ничего. Ни прямых, ни косвенных сведений. Какие-то отголоски редких воспоминаний, которые на проверку оказались выдумками, не заслуживающими доверия. И всё. Мистика? Нет. Это факт. Упрямый факт. Вы можете его как-то рационально объяснить?

— Нет… — мрачно ответил начальник Генерального штаба и, потирая виски, устало опустился в кресло.

— И я не могу. И вон Людвиг тоже не может. Если рационально, — произнёс Пауль и постучал пальцами по папке.

— А давайте, — хохотнул Людвиг, — ещё ритуалы всякие проводить начнем? Медиумов пригласим? С духами какими побеседуем? В конце концов это открывает такие возможности! Раз — и вызвали для допроса, например, призрак Карла Великого!

— Не смешно! — холодно и жёстко произнёс Пауль.

— Вот действительно, — внезапно откинув шутливость, заявил Людвиг. — Не смешно! Вы, дружище, думаете, что нам предлагаете? Это Генеральный штаб, а не салон благородных девиц в подпитии. Неужели Вы сами во всё это поверили?

— Поверил.

— Серьёзно?!

— Серьёзно.

— Ну хорошо, — после долгой паузы произнёс Бек, видя, что и Пауль, и Франц как-то слишком серьёзно восприняли все эти сказки. Особенно Смекер. — Мы не знаем, в Италии Меншиков или нет. Вы утверждаете, что в Италии. И это легко проверить. День–два. И сведения будут уточнены.

— Через день–два он будет уже в Риме.

— Допустим, — кивнул Бек. — А может и нет. Не суть. Я внимательно изучил его кампании 1914 и 1915 годов, да и то, что он сейчас творит, тоже отслеживаю. И могу вам точно сказать — если вам кажется, что он делает что-то странное, то просто перекреститесь и выкиньте эту мысль из головы. Он всегда знает, что делает. И мыслит пусть и дерзко, но довольно рационально.

— Соглашусь с вами, — кивнул Пауль. — Полностью. Но вот одна беда — мы узнаём об его целях только после того, как он их достиг. То же сидение в Штеттине. Кто бы мог подумать? Очевидная ошибка. Он вполне мог прорваться к своим. Однако он всё равно окопался. И каков итог?

— И зачем он это сделал?

— Чтобы спровоцировать Ренненкампфа на действия, прекрасно зная его натуру. Это очевидно. Как и то, что в сложившихся условиях это вызовет цепную реакцию событий.

— Вы не думаете, что это случайность? — спросил, поведя бровью, Гальдер.

— Думал. Но в 1914 году он сделал так же. Помните его историю с дневником? Ту, из-за которой Военный министр был снят с должности и отдан под суд, а Великий князь Николай Николаевич Младший и его сторонники, хоть и оказались «на коне», но на самом деле очень серьёзно подставились? Если бы эта история с дневником была одна — то да, обычная случайность. Мало ли какие курьёзы бывают в жизни? Но вот наступает лето 1915 года. И Меншиков вновь проводит, казалось бы, безобидную комбинацию, манипулируя Ренненкампфом. И Великий князь Николай Николаевич Младший гибнет, как и его союзники. Меншиков действует, опираясь во многом на тот фундамент, который сам и заложил в 1914 году. По отдельности всё выглядит обычно. Но это только если их не объединять воедино. За какие-то две кампании Максим умудряется уничтожить всех явных конкурентов Императора, устранив намечающуюся Великокняжескую фронду. Играючи. Раз — и всё: никаких сильных фигур, способных претендовать на престол России, вокруг Николая Александровича не осталось. Погибли. Случайность? Не думаю. Слишком много растянутых по времени совпадений. Всё это пахнет хорошо продуманной комбинацией. Прямо-таки воняет. И сейчас — тоже. Я могу пари держать.

— Допустим, — согласился Людвиг. — О том, что этот пройдоха опять себе отхватит большой и вкусный кусок, никто с вами спорить не собирается. Это очевидно даже людям, далёким от нашей деятельности. В то, что он недурной комбинатор, я охотно верю. Более того — не то что верю: убеждён! Но эльф… Это уже перебор.

— Без этого «перебора» не собирается целостная и непротиворечивая картина. Он где-то и как-то жил до того, как объявился на поле в Восточной Пруссии. Но где? Никто не знает. Он где-то учился, получив очень серьёзное образование, совершенно невозможное для домашнего. Но где? Никто не знает. Он уверенно себя чувствует среди незнакомых людей и привычно командует. Для человека, который просидел всю свою жизнь в изоляции, это по меньшей мере необычно. И так далее. Добавьте к этому то, что он владеет русским, английским и немецким. Во всяком случае, в августе 1914 года он их использовал. Так вот, в этих языках у него был не узнанный акцент — как по манере произнесения, так и по построению речи и употреблению слов. Сейчас он, конечно, немного сгладился, но всё равно заметен. А вот французский язык, который он учил тут, такой особенности не имеет — он в целом совпадает с теми региональными особенностями, которыми обладает его преподаватель. Просто и легко узнаваемо. Вот. Как вы понимаете, всё вместе это выглядит так, что он пришёл откуда-то… с другой планеты, если хотите. И вот это объяснение, — он вновь постучал пальцами по папке, — вполне ставит всё на свои места.

— Порождая ещё больше вопросов, — мрачно заметил Гальдер. — Эту Вашу гипотезу как-то можно проверить? Если этот Меншиков такой продуманный, зачем он рассказывал своим людям о том, что не человек? Почему позволил постороннему человеку слышать этот рассказ?

— А он рассказывал о себе? — Удивился Смекер. — Он рассказал древнюю легенду, которую можно трактовать по-разному. А зачем? Сложно сказать. Возможно, ему не нравится постоянно таиться, и он проверяет почву для того, чтобы прекратить уже играть. Феанор, судя по легенде, всё же воин, а не дипломат. Если это он, то ему всё это притворство даётся очень непросто.

— А если нет?

— Тогда к вопросам без ответа добавляет ещё несколько. Откуда взялась эта легенда про Феанора, о которой опрошенные мною лингвисты даже не слышали? Придумал? Допустим. Но это хлипкое объяснение, не находите? У него уже такой список «придумал», что конца-края ему не видно.

— Хорошо, — медленно кивнул Гальдер. — И что Вы предлагаете?

— Разрабатывать эту гипотезу как рабочую. На большее мы пока рассчитывать не можем. И привлечь всех подходящих специалистов. Нужно понять мотивацию Меншикова, допустив, что он эльф. Чего он хочет? К чему стремится? Иначе мы так и будем бегать за ним хвостиком, постоянно отставая на шаг–другой.

— Действуйте… — тихо произнёс Франц. — И да поможет Вам Бог…

## Часть 2. Глава 4

Глава 4

1916, 18 мая. Фиано Романо

Максим лихо — прямо-таки с ветерком — прошёлся по итальянским дорогам. Итальянцы оказались совсем не так расторопны, как австро-венгры и безмерно далеки от немцев. Да и геометрия фронтов не позволяла им перебрасывать войска по сходящимся траекториям. Только догоняющим. Но тут у Меншикова было потрясающее преимущество в скорости и манёвре, даже если они захотели бы так развлекаться. Не говоря уж о том, что его шаг с освобождением пленных дал неожиданно сильный эффект: никто толком не знал, где именно он находится.

По донесениям, которые он перехватывал на телеграфных станциях, к началу 18 мая в старой Австрии и её окрестностях действовало уже три довольно крупных подвижных отряда из освобождённых военнопленных. И они наступали в разных направлениях. Шумели. Гремели. И вообще — вели себя без всякого стеснения, так как Вена была не в состоянии выделить на их блокирование достаточно сил. Если с одним отрядом она бы ещё справилась, то теперь не знала, за что хвататься.

Максим же шёл относительно тихо. Ну как тихо? Без сильной стрельбы. Однако в первую же ночь, проведенную его полком на итальянской земле, он велел автомобили разрисовать. Орлы, венки, молнии и надписи «S.P.Q.R.[1]» везде где можно. Прямо не военный отряд, а передвижной цирк. Ну и по населённым пунктам полк шёл под развернутыми знаменами и с музыкой. Всей, что мог из себя выдавить, привлекая кое-где наёмные итальянские оркестры.

Он шёл дерзко. Открыто. Нагло.

Это вводило местных в смущение. Да и слухи порождало очень странные. А уж глаза Кайзера Вильгельма, наблюдавшего, как в мелких деревушках русский полк крестьяне встречают цветами, были отдельным пунктом увеселительной программы. Как и небольшие митинги, которые Максим устраивал в местах остановки. Специально готовил коротенькие речи на итальянском с помощью офицеров, владеющих им. И, залезая на броневичок, рассказывал местным фермерам да обывателям о том, что грядёт новая эра обновлённой Италии и возрождение славной старины и величия воскрешённой Римской Империи. И люди слушали. Их было не так уж и много на этих пикетах. Но они слушали. И рассказывали своим соседям, как водится, додумывая и произвольно дополняя. И о том, что Россия не сражается с народом Италии. Что Россию и Италию связывают многовековые культурное единство и общность целей. И только лишь мерзкий предатель на престоле вверг их, честных граждан, в страдание и боль. И только лишь он виновен в том, что Италия проигрывает войну. А они молодцы. Ну и так далее. Обойма простых, но действенных риторических приёмов в области пропаганды со времён Геббельса немало расширилась. Максим не был специалистом в этой области, но кое-что знал. Их в своё время инструктировали во время службы в одной «очень солнечной и песчаной стране» о том, как вести себя с местными жителями и что им говорить. В каком ключе, во всяком случае.

Но тут на дворе было самое начало XX, а не XXI века. И народы Европы не были ещё так искушены в плане фильтрации пропагандистских штампов. Их ещё просто не создали. Вот их Максим и вываливал вагоном, шквалом, ураганом свои кустарные поделки пропагандистского толка. Да — примитивные. Да — грубые и непрофессиональные. Но Италия была уже уставшей от войны, как и любая другая страна-участница. Италия уже понесла довольно большие потери в личном составе. В каждом городке, в каждой деревушке были и те, кто сражался на фронтах с французами, и те, кто уже сложил свою голову, и раненые. Особенную боль создавали раненые. Многие из них были в сложном психологическом состоянии. Всё-таки в Первую Мировую войну французы были ещё очень и очень крепкими воинами. И лоб в лоб могли крепко держаться даже против немцев, у которых была лучшая армия той войны. Более того — в 1918 они, преодолев психологические и организационно-тактические проблемы, научились бить немцев. Лоб в лоб. Глаза в глаза. В наступлении, взламывая весьма нетривиальную глубокоэшелонированную очаговую оборону силами пехоты. Да, ранние танки им помогали, но не везде и не так значимо, как хотелось бы.

Французы Первой Мировой были силой, с которой нельзя не считаться. И итальянцы столкнулись с ними лоб в лоб. Они имели при достаточно неплохих солдатах очень слабое командование, особенно на высоком уровне. Что приводило к непреодолимым проблемам и раздувало недовольство «верхами», сдерживаемое хоть как-то только тем, что война шла на чужой территории. Но потери были кошмарные и совершенно бестолковые, что раненые и доносили через рассказы о боях, заражая всех вокруг отнюдь не победоносными настроениями.

Максим же дал итальянцам простое и ясное объяснение. Король — самозванец, лишённый Божественного благословения. Он окружил себя мерзавцами и лизоблюдами, которые и втравили Италию в эту войну не на той стороне, ибо служат дьяволу, а не Богу. То есть сделал, как в мечтах Папанова из фильма «Белорусский вокзал», очень простыми и понятными сложные вещи: вот свои, вот враги и наше дело правое. А потом ещё и раненых навещал в больницах. На стоянках, разумеется. И называл героями… настоящими легионерами. Помогал с мелкими проблемами. Во всяком случае, отдавал распоряжения прилюдно.

Так он Фиано Романо и достиг, не встречая, по сути, никакого сопротивления. А за ним словно ударная волна расходились слухи — плодились, размножались и видоизменялись прямо по законам «сарафанного радио». Народное творчество ведь оно такое. Тем, кто нравится, припишут любые позитивные в глазах простых людей вещи. На медведях там кататься станешь и лихим сабельным ударом линкоры топить. А там, где персона людям не по душе, так и мелкие недостатки раздуются до самых небес, превращая, допустим, излишне ухоженного мужчину в отчаянного содомита на первом же повороте.

Фиано Романа — небольшой старинный городок в пригороде Рима. Максим остановил в нём свой полк. Отдал все необходимые распоряжения и отправился на самую высокую и удобно расположенную старинную башню, откуда открывался вид на округу. Холм — интересное в этом плане решение. А крепости в старину ставили так, чтобы видеть всё вокруг и никаких сюрпризов не иметь от излишне деятельных соседей. По возможности.

Тихо. Только ветер чуть подвывает в ушах, снося в сторону бытовые звуки его полка.

Наш герой медленно окинул взглядом всю округу невооружённым взглядом, ища какие-то несуразности и явные странности. То, чего в этом пасторальном пейзаже быть не должно. После чего, не найдя ничего, взял бинокль и принялся заниматься тем же самым, только уже «вооружив глаза».

— Максим Иванович, — тихо произнёс один из офицеров, что сопровождал его. — Мы правда идём на Рим?

— А почему нет? Что мы, хуже Теодориха или Одоакра?

— Но при чём здесь они? Их успехи были очень давно. Очень.

— В самом деле? — совершенно невозмутимо и как-то невпопад переспросил Меншиков.

— Максим Иванович, — вступил в беседу второй офицер. — Рим не Берлин. Там нашим автомобилям будет очень непросто пройти. Я был там до войны. Очень много узких улочек. Если они решат держать оборону — мы там завязнем.

— Так и есть, — не стал отрицать очевидное Меншиков. — Я тоже бывал в Риме. Да. Немного в другое время, но бывал. И да, я согласен. Там слишком много узких улочек, на которых им удобно держать оборону. Поэтому я Теодориха и Одоакра и вспомнил. Они Рим не штурмовали. Они просто в него вошли.

— Но как? — почти хором спросили все офицеры, что присутствовали рядом.

— Видите вон те три автомобиля, — указал Максим, на едва различимую по облачку пыли группу вдали. — Это гости. Если я всё правильно рассчитал — полезные, но крайне опасные гости.

— Опасные? Может быть… — начал было говорить один из офицеров, планируя их встретить «дружеским» огнём. Но его перебил Меншиков.

— Пётр Сергеевич, Вы когда-нибудь демона кормили с руки?

— Я? Демона? Что Вы! Нет. Где бы я его нашёл?

— Да? Какая жалость. А этих гостей нам ещё и за ушком почесать придётся.

— Что? Что Вы такое говорите? — тихо спросил Пётр Сергеевич. — Какие демоны? Почему мы их должны за ушком чесать?

Но Максим не ответил. Он лишь печально улыбнулся и, нашёптывая внезапно всплывшую в голове песенку, вновь уставился в бинокль на приближающиеся автомобили.

Он прекрасно понимал опасения своих офицеров. Ему тоже не хотелось лезть в Рим, который выглядел ловушкой с какой стороны не посмотри. Как и его рывок на «италийский сапожок». Из этого «голенища» можно будет и не вырваться, задохнувшись в собственном бредовом угаре.

«И главный, основополагающий концепт его стратегической установки — ноль стратегии. Ничего, что написано в учебниках» — пронеслась у нашего героя мысль в голове. Та самая, из фильма «Соловей-Разбойник». Этот приём давал определённое преимущество. Поначалу. Но теперь, когда ставки стали слишком высоки, когда силы, вовлечённые в кампанию против него, стали столь значительны, это могло привести к печальному финалу. К тому самому бою на Говяжкином лужке под деревней Клюево. Суровый жанр диктует свои законы…

— На фоне Эйфелевой башни с айфона селфи …шим, а на … ж ещё нам наш вояж? — тихо прошептал он, едва различимо, вспоминая клип Ленинграда. Да, его ситуация была другой. Но он по ходу зарвался. Зашёл в весёлый стриптиз-клуб с весело крутящимися девчонками на пилонах. Только разогрелся. Только вошёл во вкус. А в двери уже стучатся и доносятся звуки сирен. Сколько ему осталось жить? День? Два? Неделю? На него накатили мрачные мысли, словно тогда, в самые первые часы нахождения в этом времени. Надвигающаяся мрачная эпоха стремилась вернуть всё на свои места и покарать мелкую букашку, что возомнила о себе один Бог знает что. Обломать. Смешать все планы. И с хохотом и мерзким звуком ломающихся костей втоптать в грязь — туда, где ему и было самое место.

— Максим Иванович, — осторожно произнёс ближайший офицер, — но это Рим. Здесь нет Эйфелевой башни. И… всё остальное… что это значит?

— Не переживайте, — удивительно сухо произнёс Меншиков, — вы не понимаете, но оно вам и не нужно.

После чего продолжил наблюдать за приближающимися автомобилями. И лишь незадолго до их подхода спокойно развернулся и отправился вниз — встречать гостей. Но так, чтобы немного опоздать. Чтобы их уже приняли его бойцы и провели, согласно распорядку.

Как Максим и предположил, к нему прибыла делегация местных «бабок йожек», которые «против» короля и режима. То есть революционеры всех мастей во главе со знаменитым Дуче — Бенито Муссолини. Никого, кто мог бы его подменить в этой почётной должности, в тот момент истории в Италии просто не было. Меншиков специально отслеживал эту персону, по возможности. Ещё в 1915 году. И знал, что его судьба пошла несколько иными узорами.

В оригинальной истории Бенито с 1914 по 1917 год прослужил в армии на итало-австрийском фронте в одном из полков берсальеров. И был демобилизован в феврале 1917 года из-за ранения ног. В этой реальности его демобилизовали раньше. Точнее, не демобилизовали, а лечили по ранению в тылу. Вот он и прибыл на переговоры с Меншиковым. Неофициальными, разумеется.

Бенито приехал. И начался цирк.

Всё то время, что он молча стоял на башне и наблюдал — он думал. Просто продумывал свою речь, свою манеру поведения… и то, что он хочет от этой беседы. Поэтому смог с первых же фраз буквально обескуражить лидера местных народников и революционеров.

Беседовать они начали на несколько ломанном французском. Публично как в прямом, так и переносном смысле. Это было связано с тем, что офицеры Меншикова поголовно владели французским языком на достаточном уровне, чтобы понять ход переговоров. Как и соратники Бенито. А те, кто не понимал, слышал перевод шёпотом от своих товарищей.

Максим с первых же слов ударил в лоб лестью и громкими словами. А потом увлечённо настаивал на том, что Италия была обманута немцами, ставшими безмерно лукавыми со времён Бисмарка. Что никаких выгод Италия для себя не обретёт, если станет держатся трещащего по швам Рейха и его мерзопакостного товарища.

Он рассказал гостям об ужасах, которые творили австро-венгерские варвары с военнопленными. О том, как эти дикари измывались над собственным мирным населением, и прочих чудовищных непотребствах. Он говорил им о том, что эта Империя зла и Тюрьма народов должна быть уничтожена. И что славной Италии надлежит вернуть свои исконные земли в Панонии, Далмации, Нирике и Реции. Что эти плодородные и благодатные земли позволят Италии вздохнуть полной грудью, более не стремясь к скудным и бедным колониям Севера Африки, полным безумных, диких, лишённых всякой цивилизации людей и бескрайних песков.

Ну и так далее.

Бенито эти слова пришлись по душе.

Кое-кто из его спутников начал возражать, озвучивая всякий социалистический бред. Но Максим легко его заткнул, указав на то, что истинное благоденствие народа возможно только при жёстком и сильном лидере, способном железной рукой сдерживать крупный капитал и направлять ресурсы на благие дела. Самоуправление же народа обречено на провал. Управлять должны профессионалы. Честные, смелые и решительные профессионалы, готовые принимать решения и брать на себя всю полноту ответственности. Да и вообще — рекламировал Дуче как мог. А тот расцветал от этих слов и таял.

Когда же делегация удалилась, те офицеры, что слышали его слова на вершине башни, вновь подошли.

— Максим Иванович, — осторожно спросил один из них. — Это был обычный человек. При чём здесь демоны, о которых вы говорили?

— Ранее я говорил, что сейчас демоны, как и эльфы, не могут в этот мир приходить в своём истинном обличье. Магия ушла из него, а она им в истинном облике жизненно необходима. Они просто умрут без неё. Поэтому демоны вынуждены использовать обличье обычных людей.

— А почему Вы считаете, что он демон?

— Я знаю это.

— Знаете? Но откуда!?

— Демоны и эльфы воплощаются по-разному, — проигнорировав вопрос, продолжил нести «пургу» наш герой. На попятную-то теперь уже не пойдёшь. — Демоны слишком другие. Они в человеческих телах себя никогда не осознают, поэтому ими довольно легко манипулировать. Обратили внимание на то, как он легко ведётся на лесть? Простую и примитивную.

— Всем людям лесть приятна… — осторожно добавил ещё один офицер.

— И все люди с таким удовольствием в ней купаются? — криво усмехнулся Максим. — На самом деле воплощение демонов определить несложно. Власть, хаос, кровь, борьба и харизма. Это почти все выдающие революционеры и многие лидеры преступного мира. Там им легче всего найти себя. Проще манипулировать страстями окружающих. Манипулировать желаниями толпы, как известно, слепой и безумной. Несмотря на то, что демоны слишком далеки от людей и, к счастью, воплощаются в них с огромным трудом, их природа всё равно прорывается…

Произнёс наш герой и замолчал в полной тишине. Во всяком случае, показалось, что всё вокруг замолчало и уставилось на него. И офицеры, и унтеры, и рядовые.

Хреновая ситуацию.

Сказка, придуманная в шутку, стремительно обрастала мясом. От офицеров она уже просочилась к чинам пониже. И Меншикову вдруг стало страшно. Они ведь верят во всю эту чушь… верят…

— Максим Иванович, — тихо спросил тот же самый офицер, что интересовался, почему Бенито демон, — а эльфы?

— Что эльфы? — как можно невозмутимее переспросил Меншиков, выгнув бровь.

— А как их распознать?

— Обыден мир без эльфов. Их не хватает тут. Они живут лишь в песнях, что барды нам поют. — произнёс Максим концовку песни «Эпидемии», нервно улыбнувшись. — Эльфам здесь нечего делать.

— То есть они не воплощаются в людях?

— Этого я не говорил, — тихо ответил наш герой, лихорадочно соображая. Снова сам себя загнал в ловушку. Его фактически прямо спросили, кто он — человек ли? Дальше будет хуже. В этот излёт доминанты религиозно-магического мышления, которое только-только начало трансформироваться в массовом сознании во что-то более рациональное и здравое, подобные ошибки не простительны. Дай только повод подумать, что ты демон. И всё — конец. Да и в образ в какой-то степени его поведение тоже вполне вписывается. Слишком много хаоса и импровизации вокруг него.

Секунда.

Другая.

Третья.

Пауза стала затягиваться. А офицер взгляда не отводил и ждал ответа. Как и все вокруг. Максим же лихорадочно перебирал в голове варианты. Песни, когда-либо слышанные. Стихи. Фразы. Обрывки легенды. Стремясь хоть что-то соорудить — пусть даже условно съедобное.

Наконец он тихо и осторожно произнёс пару кусочков из песни группы «Пророчество Вельвы»:

— На огонь летит в ночи мотылёк, зная — в пламени его погибель ждёт. Но свою судьбу нельзя изменить, что начертано, то должен совершить… Загадочный странник с печальным лицом, когда в последний раз ты видел собственный дом? Ты должен идти туда, где властвует мрак, такая судьба твоя…

Оборвался Максим на полуслове, оказавшись не в силах на лету подобрать рифму к слову «ведьмак». А употреблять это слово было неуместно. Но и этого было достаточно. Офицер едва заметно поклонился, принимая объяснение и опустил взгляд, отступая. Да и вокруг всё более-менее зашевелилось и ожило. А может всё так и было — как всегда, и все эти изменения ему просто померещились? Медленно окинул взглядом округу. Но нет. Люди осторожно смотрели на него и тут же прятали глаза, как только он обращал на них свой вздор. Пётр Сергеевич же, славный религиозностью, так ещё и перекрестился, осторожно поцеловав крест.

«Да…» — пронеслось в голове у нашего героя, — «последние мосты догорают…»

Он нервно хмыкнул. И тихо насвистывая себе под нос «Не думай о секундах свысока», отправился по делам. Ну хоть каким-нибудь, лишь бы пресечь продолжение этого разговора. Да и вообще — эти разговоры с каждым разом становятся всё опаснее и труднее. Надо бы с ними завязывать. А то в один неприятный момент просто подведёт фантазия и произойдёт залёт, начавший бить и крушить ореол мистического образа.

[1] S.P.Q.R. — Senatus Populusque Romanus, то есть «Сенат и народ Рима». Это старинный — ещё языческий — девиз Римской Республики и ранней Империи. Именно под этим девизом Рим покорил всё Средиземноморье, взял Британию, вышел за Рейн, занял Дакию, успешно дрался на Тигре и Евфрате с персами, находясь на пике своего могущества. А его легионы были поистине железными из-за добрых доспехов и дисциплины, выкованной из высокоуглеродистых инструментальных сталей да не просто так, а с мастерской закалкой. Это было время высшего проявления древнего Рима. Его Золотой век.

## Часть 2. Глава 5

Глава 5

1916, 19 мая. Неаполь

Градус безумия нарастал с каждым днём, каждым часом. И Максим чувствовал себя на грани. Словно человек, бегущий по рассыпающемуся с каждым шагом мосту. Остановись на мгновение — и всё, конец. Цирк с Бенито был не нужен и опасен в той же мере, что и необходим. Ведь все ждали чего-то подобного и сильно бы удивились, если бы наш герой не оправдал их ожидания. «Опа, Джигурда!» на ближайшее время стало в какой-то мере его профессиональным кредо.

Впрочем, за всем этим бредом и угаром скрывалось и рациональное зерно. И очень немаленькое. Зачем ему были нужны все эти ренегаты и уголовники, прикрывающие красивыми лозунгами свою жажду власти? Не секрет. Им была отведена роль дрожжей, который наш герой подкинул в сортир, именуемый Римом, чтобы спровоцировать бурления народных масс. То есть сорвать любую организованную оборону в городе. Если уж его и брать, то удар по тылам дело первостепенное.

Но главное — не это. Главное — разведка!

Ведь и Дуче, и его товарищи очень много болтали. И чем сильнее распалялись, впечатлённые удивительно тёплым приёмом, тем больше и интереснее. Среди прочего Максим узнал о бегстве короля Италии Виктора Эммануила III в Неаполь.

— Этот трус и изменник бросил столицу! — выкрикнул Муссолини. — Вместо того, чтобы возглавить оборону и людей, готовых пойти за ним в бой! Мерзавец! Предатель! Убежал в Неаполь! Урод!

Максим, услышав эту новость, демонстративно не подал вида. Просто формально отреагировал, начав говорить, что народ Италии нуждается в другом вожде, в другом лидере, в том, кто не побоится принимать решения и нести ответственность за них. «Тонко» намекнув на Дуче. Через что удалось избежать скользкой темы. Ведь наверняка среди людей этого Муссолини были и двойные агенты, а то и вовсе «засланные казачки». Да и вообще — все эти дни нахождения в Италии его не оставляли мысли о том, что за ним постоянно наблюдают. Буквально из-за каждого угла. Наверное, после Мюнхена, это собственные подчиненные пялились. Но психика рисовала куда более причудливые контексты.

Так вот.

Проводил он, значит, итальянских предателей и изменников, пытавшихся поймать конъюнктуру и водрузить свою власть во главе государства. И пошёл спать. Да и водителей отправил. И вообще всех, кроме тех, кто должен обслуживать технику и нести караул. А по вечеру, как стало смеркаться, поднял по тревоге свой полк и выступил маршем.

Двигаться ночью по итальянским дорогам тех лет не самый приятный вояж, но держать километров двадцать в час — можно. Так что первые лучи солнца встретили передовой отряд уже довольно далеко от Рима. Сильно южнее, обогнув его по дуге. Прямо на пути к Неаполю. А резко улучшившееся освещение позволило добавить хода и ускориться. То есть свалиться на голову жидкого заслона совершенно неожиданно, внезапно.

Бой получился короткий. Даже и не бой вовсе, а так — шумиха. Бронеавтомобиль дал пару очередей и всё. Весь заслон разбежался. Там ведь из-за поворота вырулил тяжёлый бронеавтомобиль с пушкой, выглядевший куда как опаснее и страшнее лёгкого четырёхколёсного.

И если пехотная рота, державшая оборону на дороге, разбежалась стремительно, то король никуда деться не успел. Бронеавтомобили рвались вперёд. Так что Палаццо Реале оказался заблокирован быстрее, чем там осознали происходящее…

Максим медленно шёл по коридору дворца, гулко печатая шаг. Один. Все занимались делом. Каждый солдат и офицер — на своём посту. Даже коридор этот был надежно перекрыт бойцами. Его бойцами.

Зала.

В центре испуганно жалась друг к другу горстка людей. На некотором расстоянии от них, ближе к стенам — несколько старших офицеров полка. Они вольготно расположились на стульях и креслах. Пленников же вынуждали стоять.

— Ну что, сделаем Италию снова великой? — Холодно поинтересовался Максим у короля. Как тот выглядел, он уже знал. Поэтому перепутать ни с кем не мог.

— Что? Что Вы такое говорите?! — сказал Виктор Эммануил и шагнул вперёд. Но натолкнувшись на слегка удивлённый взгляд нашего героя, вернулся на своё место. — Я король!

— Вы? Удивлён. Серьёзно. Я думал, что Вы простой офисный клерк, по случаю вырядившийся в дорогой костюм.

— Как Вы смеете?! — тихо ахнул не король, что захлебывался в эмоциях, а его супруга.

Максим криво улыбнулся и в несколько изменённой форме озвучил Виктору Эмануилу то, что предложил Дуче. В адаптивной для монарха. Дескать, давайте переведём Италию из списка тех, кто проигрывает, в партию победителей. И не просто так, а с хорошими территориальными ожиданиями в Австро-Венгрии.

— Итак, Вы согласны?

— Нет! — воскликнул, чуть сорвавшись на высокую ноту, король.

— Почему?

— Я не желаю предавать союзников и иметь дела с безумным авантюристом! Вы безумец, наглец и хам!

— Вот как? Тогда я вынужден использовать ещё один аргумент. Самый веский. Тот, который убедит Вас.

— Этот разговор лишён смысла!

— Серьёзно? — спросил Максим и достал достаточно опасно выглядящий боевой кинжал. После чего, глядя на своего оппонента, тихо продолжил. — Я медленно отрежу твоим детям головы у тебя на глазах. Они будут верещать, хрипеть, дёргаться, захлёбываться кровью. Один за другим. После чего я живьём выпотрошу твою жену и примусь за тебя. Сначала кастрирую, а потом повешу, воткнув твой собственный член тебе в рот. Повешу на тонкой струне. Осторожно. Чтобы ты сразу не умер, а мучился долго и уже жаждал смерти, отчаянно, истово, готовый на всё ради этой прекрасной дамы, когда она приблизится. Что ты на это скажешь?

— Нет! Вы этого не сделаете! — пропищал король, побледневший как полотно и отступивший на пару шагов. Слишком уж натуральным маньяком в этот момент выглядел наш герой. Он говорил и словно смаковал предстоящие деяния. Даже чуть прищуривался, словно ел что-то невероятно вкусное. Король же лихорадочно переводил свой взгляд с кинжала на безумные глаза Максима и обратно. А на лице обильно выступил пот.

— Вы так думаете? — живо заинтересовался Меншиков. — И что меня остановит?

— Честь офицера! Дворянина!

— Честь офицера и дворянина заключается в служении своему сюзерену. И если ради его интересов нужно убить какого-то там человечка, то никакого урона чести не случится.

— Но я король!

— Да что ты говоришь? — произнёс Максим и лёгким движением резанул Виктора Эммануэля по лицу. Не сильно, но достаточно для того, чтобы обагрить кинжал кровью. Слизнув её, наш герой скривился и сплюнул её в лицо королю. — Ты не король! Ты дерьмо собачье! В тебе нет ни капли древней королевской крови и божественного благословления! Ты обычный человечек. Навозный червь. Никчемный и трусливый, волею случая надевший корону. Как и твой отец… и весь твой род. Как там говорится? Низший чин, выкравший генеральские сапоги?

— Нет… нет…

— Да, — с каким-то придыханием и безумной улыбкой Джокера произнёс Максим. — Человек… ты всего лишь человек. Человечек. Маленький, глупый и хрупкий. Как это грустно, не правда ли?

— Но и ты человек! — воскликнула Елена Черногорская, что стояла совсем рядом со своим супругом и с ужасом наблюдала за этим разговором. — Разве ты посмеешь убить детей?!

— Человек? — удивлённо переспросил Меншиков. — Хм. Действительно. Всё время об этом забываю… И да — я убью твоих детей, если твой муж не сделает то, что мне нужно. Кто из них, — кивнул Максим на жмущихся к матери испуганных малышей, — тебе важен меньше всего? Кем ты пожертвуешь, чтобы убедиться в истинности моих слов?

— Чудовище… — тихо процедила Елена.

— Хочешь, чтобы я выбрал сам? — мерзко ухмыльнулся Максим и с диким оскалом шагнул к ней ближе. — Вот эта девочка, — указал он на восьмилетнюю Джованну. — Она такая милая. Такая невинная. Такая беззащитная. Ей я отрежу голову первой. Иди ко мне, малышка.

— НЕТ! Сделай всё что он хочет! — выкрикнула истерично Елена, обильно брызгая слюной и прижимая дочь к себе. — НЕТ! Не смей!

— Ути, маленькая… — словно не слыша её криков, приблизился Максим к Елене ещё на шаг, поигрывая кинжалом и пристально, словно удав на кролика, глядя на неё. Малышка не плакала. Её словно парализовало. А взгляд её приковало лезвие. Куда оно смещалось, туда и отводился взгляд этой девочки. Будто бы какая невидимая нить их соединила.

— Сделаю! — выкрикнул Виктор Эммануэль. — Я всё сделаю! Хватит! Хватит! Пощадите их. Пожалуйста… — произнёс он, упав на колени и обильно заплакав.

— Ну вот и ладно, — резко переменившись обликом, произнёс Максим. — Вот такой разговор мне уже нравится. Пойдёмте. Поговорим уже предметно. А этих, — кивнул он на семью короля, — увести. И глядите у меня!

Увели. Быстро. Слишком быстро, по мнению Максима.

Но переговоры не получились. Виктору Эммануэлю от пережитого стало плохо. Так что пришлось оказывать ему медицинскую помощь. Да и вообще дать возможность немного прийти в себя. Когда же его на носилках унесли, Максима обступили старшие офицеры и командир штурмовиков тихо спросил:

— Максим Иванович, мы Вас прям не узнали. Вы действительно сделали бы то, что обещали?

— Семён Петрович, как это понимать? — холодно поинтересовался Максим, прямо глядя ему в переносицу немигающим взглядом. — Это вызов? — повысив тон, сказал наш герой, шагнув чуть вперёд, вынуждая своего собеседника отступить. И, вместе с тем, сам упёрся животом в остриё кинжала. Чуть подрагивающего, но кинжала.

— Максим Иванович, ответьте… пожалуйста…

— Я просто его пугал. Ему не требовалось больше.

— Но Вы были так убедительны… — произнёс командир штурмовиков, всё ещё не убрав кинжала.

— Это не сложно. Из-за глупой выходки этого трусливого придурка война продолжается. И мы за это заплатили жизнями сотен тысяч людей, что легли в могилу в кампанию 1915 года и в этом году. И ещё лягут. А сверху в крови плавают раненные и те, чьи судьбы оказались сломаны. — произнёс Максим и сделал полшага вперёд, надавливая животом на кинжал, который вспорол мундир и пустил ему кровь. Отчего рука офицера дрогнула и подалась назад. — Семьи, которые не дождались своих кормильцев. Миллионы детей, обречённые на голод. Поверьте, мне несложно быть убедительным. Потому что эта мерзость достойна столь ничтожной участи.

— Но это же король… — растерянно произнёс визави, опустив руку с кинжалом и чуть опустив взгляд.

— Это дерьмо собачье, а не король! — скривившись, заявил наш герой. — Если когда-то его дом и нёс Божью Искру в своей крови и Божье благословение на челе, то ныне этого нет. Их кровь сгнила. Их дух истлел. А тела… всего лишь пустышки. Он слаб и ничтожен. Не телом, но духом. Он не король… В иные времена короли вели своих воинов в бой. Лично вдохновляя их и направляя. А что он? Смог бы? Он трус и ничтожество! Что мешает мне их всех перебить, после того, как он выполнит нужное мне действие? Я ему никаких обещаний не давал. Просто требовал подчиниться. Этот осёл даже не попытался торговаться. Даже не сделал робкой, самой ничтожной попытки отстаивать свои интересы… не говоря уже об интересах тех людей, кто доверил ему свои жизни и судьбы. Это — не король, это дерьмо собачье.

— Извините, — тихо ответил командир штурмовиков, совсем потупив взгляд и теперь заметив, что мундир Максима весь в крови.

— Ты оспорил в боевой обстановке мою власть. Ты усомнился во мне в ситуации, когда мне была нужна твоя верность. Ты угрожал мне оружием, пустив кровь. И теперь просишь извинить тебя?

— Я искуплю… — тихо прошептал тот и склонил голову.

Меншиков задумался на секунду. А вместе с тем замерли и окружающие его офицеры. Ключевой момент. Сложный выбор.

По-хорошему, этого офицера нужно убить, как человека, оспорившего его власть публично. Но убивать его было вредно, так как он требовался для дела. Да и не привыкли остальные офицеры к столь радикальным решениям. Плюс ко всему поведение самого Максима было едва ли не за гранью допустимого. Ребята очевидно перепугались. Их психика была просто не готова к действительно жёстким и жутким поступкам. Даже там, под Зальцбургом, когда он приказал рубить головы убитых и складывать из них курган, они едва подчинились. А сейчас… мда… Поэтому, чуть помедлив, Максим произнёс:

— Чашку кофе мне принеси, со сливками, и мундир новый, и санитара пригласи. Негоже идти на переговоры в таком виде с пусть и липовым, но королём. — не «распорядись принести», а «принеси». Лично. То есть вот таким нехитрым образом ударив по репутации. С ним можно будет и потом разобраться. А сейчас низведение его в статус «мальчика на побегушках» — вполне терпимый выход из ситуации.

— Да-да, — оживился офицер и бросился исполнять распоряжение командира. Да и остальные быстро испарились, кто куда. Раз — и куда-то делись.

Дальше всё прошло относительно тихо и предсказуемо.

Король Италии вывел Италию из состава коалиции Центральных держав, а потом обратился к Меншикову, как к представителю Антанты, с просьбой войти в этот союз. Максим же немедленно эту просьбу удовлетворил.

Имел ли он какие-нибудь полномочия для этого? Конечно, нет. Мог ли кто-то это решение оспорить? Тоже нет. И Великобритания, и Франция, и Россия уже вечером подтвердили МИДу Италии полномочия Максима. В полном объёме. «Не отходя от кассы», так сказать. Просто потому, что Антанте этот шаг был предельно выгоден.

В одночасье Центральные державы получили удар, по сравнению с которым наступление Третьякова в Померании выглядело мелкой шалостью. Раз — и огромной линии фронта не стало. А вместо него зияет зловещая дыра, затыкать которую просто нечем. Последние резервы брошены на блокировку русских: прорыва на севере и отрядов вырвавшихся на свободу военнопленных.

И это не говоря о другом. Италия — это ведь не только ценный мех, но и много вкусного, диетического мяса. Она была важнейшей житницей Центральных держав, поставляла огромное количество сельскохозяйственной продукции и рыбы своим германским союзникам. Так что её уход «из партии» делал невозможным ведение продолжительной войны, просто из-за стремительно нарастающих проблем с продовольствием.

Плюс геополитические последствия.

Даже если Центральные державы сумеют заткнуть дыру на новом Итальянском фронте, что само по себе выглядело чудом, лучше от этого им станет не сильно. Потому как Марсель вновь вступает в действие как главная военно-морская база Франции в Средиземном море. А обретение портов в Южной Италии позволяло Атланте начать нормально оперировать в центральной и восточной зоне Средиземноморья. То есть создать закритические трудности для Османской Империи, которая уже почти год чувствовала себя там сухо и уютно, продолжая методично давить на англичан в Египте.

Вся грандиозная мощь Центральных держав начала складываться как карточный домик. Казалось бы, какое место в этой войне занимала Италия? Ведь слабый вояка. Жидкий. Однако же его выбывание в сложившейся обстановке стало крайне болезненным.

Максим же не просто заставил подписать спешно — буквально на коленке — «состряпанные» акты, но и, пригласив местных журналистов, устроил пресс-конференцию. На которой присутствовал не только совершенно подавленного вида король Италии, но и Кайзер Германии. Мрачный, конечно, но от него ничего не требовалось, только присутствовать. Поэтому проблем он не создавал и создать не мог. Ему специально позволили переговорить в приватной обстановке с Виктором Эммануэлем III, чтобы тот передал правильное настроение этому нордическому усачу. Вроде как по ошибке или недосмотру. Но какая разница? Дело сделано. Страх посеян.

Именно здесь, при большом стечении народа и журналистов, и прозвучали манифесты «О мире», «О войне» и «О державе». И уже через несколько часов не только вся Италия знала об этих грандиозных новостях, но и весь мир. Разумеется, поверили не все. Но на это и не было расчёта. Главное — подобный шаг создавал просто феерический бардак на юге французского фронта, где итальянские части стояли вперемежку с австро-венгерскими. А значит, что? Правильно. Отступить для закрытия образовавшейся «дыры» австро-венгерские части вряд ли смогут. Во всяком случае, в значимом количестве и быстро. А это, хочешь — не хочешь, распространит панику дальше, шире и глубже. В Берлине и Вене начнут принимать экстренные меры на нервах…

## Часть 2. Глава 6

Глава 6

1916, 21 мая. Берлин

В этот раз Кайзерин посетила Генеральный штаб чинно и спокойно. Без криков, как в прошлый раз. Её ярость была спокойной и взвешенной. И выдавал её только чуть безумный взгляд, окаймлённый припухшими, покрасневшими веками. Видимо, плакала. Долго и много. И мало спала. Ну и довольно значительный крестик, что она теребила в руках, не был для неё ранее характерен. А так — вон, теребила, оглаживала, чуть ли не почёсывала, не отпуская, казалось, ни на минуту. Он был, правда, не шейный, а «ручной» для ритуального благословления. Но её это нисколько не смущало. Как и мрачные чёрные цвета нарядов, словно бы она траур держит по близким людям.

— Господа офицеры, — холодно поприветствовала она кивком подорвавшихся со стульев Гальдера, Бека и прочих.

— Ваше Императорское Величество, — склонились они в уважительном поклоне.

— Рассказывайте, — процедила она сквозь зубы и уселась на стул за столом без всякого приглашения, даже формального. Те бы пригласили, но просто не успели и рта толком открыть.

— Что рассказывать? — осторожно осведомился Гальдер, после небольшой заминки.

— Как вы собираетесь выпутываться из сложившейся ситуации. Насколько мне известно, вы не верили в то, что Меншиков может отправиться в Рим. Не понимали, зачем ему это нужно. И что теперь скажете?

Гальдер нахмурился и поджал губы. Возразить Кайзерин было нечего. Новость о том, что Италия заключила сепаратный мир с Антантой и перешла на её сторону, потрясло всех вокруг до глубины души, мягко говоря. Так-то народ отчаянно матерился. Такой подлянки от итальянцев не ожидал никто. «Бомбалейло» по всей Германии и Австро-Венгрии стоял такой, что теплом от «горящих задниц» можно было вполне уверенно растапливать ледник в Гренландии.

«Внезапно» оказалось то, что итальянцы с австрийцами, оказывается, очень плохо ладили на фронте. Сказывались старые конфликты и без всяких оговорок — вековая вражда. И если во время союзных отношений на эту проблему можно было как-то закрывать глаза, то теперь она вылилась в настоящую катастрофу. Как только итальянское руководство на фронтах получило подтверждение новостей о переходе Италии на сторону Антанты, то «взяло быка за рога» и постаралось оперативно заблокировать своих вчерашних союзников. Намного быстрее, чем сообразили французы и со всей своей страстью присоединились к начавшемуся празднику.

Как итог меньше чем за сутки двадцать одна австро-венгерская дивизия оказались заблокированы, отрезанные от снабжения, дорог и командования. А три дивизии удалось полностью разоружить и принудить к капитуляции. Да, заблокированные силы оказались не дискретными и раздробленными, а сгруппированными по три–четыре дивизии. Так что просто так не сомнёшь, особенно в свете того, что они стали окапываться и агрессивно маневрировать. Но деблокировать их ни у Австро-Венгрии, ни у Германии сил не было. Тем более, что, узнав об этой новости, Ренненкампф активизировался в Померании, где ещё был очень нестабильный фронт.

Начались лихорадочные поиски ресурсов для «выпрямлении линии фронта». Но брать их в сущности было неоткуда. Там ведь требовался не полк и не два для того, чтобы перекрыть дыру от Швейцарии до Адриатики. Да, по горам. Но это проблему не сильно облегчало в сложившейся ситуации.

Единственная надежда на русско-австрийский фронт, возглавляемый Брусиловым. Он сейчас был предельно пассивным. Но это выглядело ловушкой. Очередной многоходовой ловушкой «проклятых русских». Вот сними Вена оттуда войска и перебрось на запад. И что дальше? Что мешает отдохнувшим частям Российской Императорской армии на Юго-Восточном фронте перейти в наступление и опрокинуть жидкую, лишённую резервов оборону австро-венгров? Благие намерения? Святой дух? Лично он боялся до жути так подставляться. Слишком всё явно и навязчиво.

Да, конечно, Гальдер был прекрасно осведомлён о конкуренции фронтов и сложности внутриполитической обстановки в России. Но он мог просчитать вероятностей. Он прекрасно знал, что на текущий момент в глазах российского общества победоносным был только Северный фронт и прилегающий к нему Балтийский флот. В то время как связка Юго-Западного фронта и Черноморского флота выглядела весьма реакционной и безрадостной. Особняком стоял Кавказ, но там сил очень мало, из-за чего позиция его была в какой-то степени нейтральной.

Точно так же, совершенно точно он знал, что в России самым энергичным образом готовится переворот. И от него не укрывалось то, что противостояние фронтов не случайно. И что генералы Юго-Западного фронта играют самую серьёзную и значимую роль в грядущих социально-политических потрясениях.

Ну так и что?

Почему бы им перед переворотом не наверстать и поправить подмоченную репутацию? Прорыв фронта «австрияков» и полное его обрушение с выходом русских полков к Вене выглядел вполне себе подходящим решением. Быстро. Просто. Действенно. А потом уже и новых декабристов вести куда-нибудь. Или нет? Всё было слишком неопределённо и лежало в плоскости догадок. Эти и прочие рассуждения, и предположения Гальдер и высказал Кайзерин. Добавив напоследок:

— Самым выгодным для нас будет, если группа заговорщиков решит свергать в России монархию как можно скорее. Это породит наибольшую неразбериху и бардак. Ослабит Россию. И позволит нам если и не выиграть, то хотя бы завершить войну с минимальными потерями. Прежде всего из-за возможности Вены закрыть дыру на итальянской границе и перспективы заключения сепаратного мира с Россией.

— Свергать монархию? — тихо переспросила с задумчивым видом Кайзерин, вспоминая слова Меншикова. Он ведь их и в 1915, и в 1916 говорил. А теперь… а теперь что? Они сбываются? Но он ведь говорил не только про Россию… он говорил и про Германию и Австро-Венгрию. Что, дескать, хватает всякого рода дельцов, жаждущих избавиться от монархов как от неких внешних арбитров, мешающих им творить всё что душе их мятежной захочется. Прежде всего в среде крупного бизнеса. И угроза эта выглядела предельно реальной. Более того — опасной более для Германии, нежели для России. Но если уже и начальник Генерального штаба говорит, что было бы здорово поддержать заговорщиков у противника, то дело плохо… совсем плохо…

— Да, Ваше Императорское Величество.

— А что Максим? О нем что-нибудь удалось узнать? — переключила она тему беседы, чувствуя, что закипает и в любой момент может потерять контроль над собой, если они и дальше станут обсуждать такие вопросы.

— Нам удалось захватить в плен одного из его офицеров, — не без гордости произнёс Гальдер.

— Вот как? — оживилась Кайзерин. — И как же вам это удалось?

— Я распорядился нашей итальянской разведывательной миссии держаться поближе к королю, даже если тот отправится в бега. Поближе, но не на виду. И это дало свой результат. Командир штурмового отряда вчера напился до изумления и отправился гулять по Неаполю. Трёх бойцов, что его сопровождали, пришлось убить. А его вполне удалось захватить в плен. Он сейчас на рыбацком баркасе плывёт связанный в Триест.

— Его уже удалось допросить?

— Да, но его слова похожи на похмельный бред.

— Бред? И о чём он бредит?

— О том, что мы глупцы и не видим демонов, воплотившихся повсюду. И что далеко не каждый человек — это человек. Хватает и тех, что лишь прячутся в человеческую шкурку.

— А что он говорит о Максиме?

— Переживает, что усомнился в нём, хотя тот был прав. В чём прав — пока установить не удалось. Но это очень хорошая новость. Оказывается, в его полку есть некоторый разлад. Этим можно воспользоваться.

— Я бы не стала на вашем месте на это сильно полагаться.

— Разумеется, — вместо Гальдера ответил Бек. — Я тоже считаю, что этот разлад носит частный характер и, судя по всему, локальный. Причём, если бы мы этого офицера не захватили в плен, то он был бы преодолён естественным путём. — Гальдер раздражённо зыркнул на Бека, но промолчал.

— Его пьяный лепет удалось проверить? — поинтересовалась Кайзерин.

— Пока нет. Единственное, в чём уверены наши люди, так это в том, что этот офицер считает Меншикова воплотившимся волшебным существом, пришедшим сюда с какой-то важной миссией. И что вокруг масса демонов, с которыми нам всем надлежит бороться. Особенно среди революционеров и уголовников. Ваше Императорское Величество, как Вы понимаете, доверять таким словам опрометчиво. Он сильно пьян. Он бредит. Нужно дождаться, когда его привезут сюда, он проспится и с ним уже можно будет поговорить.

— А у нас разве есть на это время?

— Не уверен, — осторожно ответил Гальдер.

— А я уверена — его нет. Все слишком быстро развивается. Меншиков, говорят, привлёк на свою сторону итальянского революционера Муссолини. Тот очень хорошо всколыхнул людей. Что этот офицер говорит про эту историю?

— Он говорит, что сам Меншиков назвал эту историю «кормить демона с руки». Он вообще Муссолини никак иначе не называет. Демон и демон. Странно. Но вполне убеждённо. Он рассказывал, как легко и задорно им манипулировал Максим. А также о том, что почувствовал его приближение издалека. Никто не придал значению автомобилям, а он почувствовал…

— Или просчитал, — добавил Бек. — Появление Муссолини было вполне ожидаемо.

— Почему именно его? — возразил Гальдер. — Приехать мог кто угодно. Даже итальянские офицеры на переговоры. А Меншиков стоял на крыше башни, наблюдал за автомобилями и рассказывал своим подчиненным о демонах.

— Демоны, значит, — покачала головой Кайзерин, погружённая в массу своих мыслей. — А что удалось выяснить об эльфах?

— Исследованием этого вопроса занимается Герман Вирт, — произнёс Гальдер и распорядился пригласить упомянутое лицо. Да, да, того самого Вирта, который в оригинальном варианте истории оказался первым руководителем службы Аненербе[1].

— И Пауля Смекера, — добавила Кайзерин. — Где, кстати, он?

— Он сейчас в больнице.

— ЧТО?!

— Он слишком увлёкся своим желанием поговорить с вороном. Вот, внушив себе, что ворон его куда-то ведёт, вошёл в подворотню, где его и ограбили. Попутно нанеся тяжёлые побои. Хорошо, что жив остался и не изувечили. А могли. Эта публика сейчас совсем с ума сошла — нападает на офицеров средь бела дня. С него стащили форму, сапоги, забрали оружие, часы, деньги и кое-какие личные вещи. Так в подштанниках он из подворотни и выполз. Весь в крови.

— Странно, — покачала она головой. — Но ведь ворон божественная птица. Если она вела себя осмысленно и вела его туда, то… какой в этом смысл? Зачем Одину вести его на избиение?

— Ваше Императорское Величество, — тяжело вздохнув, ответил Гальдер. — Всё это, конечно, выглядит очень странно. Но я склонен считать, что Пауль переутомился и сам себе внушил глупости. Я и сам почти во всё это поверил. Но Бог миловал — немного поразмыслив, перестал объяснять мистикой обыденные вещи.

— Ворон, — произнёс незнакомый для Кайзерин голос, — Ваше Императорское Величество, это не только птица Одина. Кельтская богиня Морриган могла обращаться с этой птицей. Вороны были спутниками Ареса, Афины, Гелиоса, Аполлона и многих других. Ворон — это особая птица. Это посланник богов.

— Кто Вы?

— Герман Вирт к Вашим услугам.

— Вы считаете, что Пауль мог столкнуться с вороном, который представлял интересы другого бога?

— Я считаю, что мы достоверно этого не знаем. Более того, я даже склонен согласиться с начальником Генерального штаба. Пауль к моменту нападения уже трое суток не спал, пил много кофе и был явно не в себе. Я не исключаю божественного вмешательства, но, скорее всего, он просто переутомился и потерял связь с реальностью. Не уверен, был ли этот ворон вообще настоящим или пригрезившимся ему.

— Вы уже ознакомились с результатами допроса взятого в плен русского офицера?

— Да, Ваше Императорское Величество. И мне они кажутся очень интересными, — на этой фразе Гальдер досадливо фыркнул, готовясь открыть рот, но был вынужден промолчать под раздражённым и осуждающим взглядом Кайзерин.

— Продолжайте, — кивнула она Герману.

— В текстах прошлого постоянно фигурируют волшебные существа, которых ныне нет. Почему? Объяснение, данное Меншиковым, заслуживает внимания. Это перекликается и с христианскими взглядами. Человек — как сосуд, вместилище, в которое может вселиться не только человеческая душа, но и иная сущность. Тот же бес, характерный для одержимости.

— Герман, это долгий разговор, — перебил его Гальдер, которого тот уже успел достать своими выкладками. — Давайте уже начнём говорить по-существу. Что полезного Вы можете вычленить из пьяного бреда этого офицера?

— Цели Меншикова, — спокойно, чуть смешливо глядя на Гальдера, произнёс Вирт.

— Цели? — удивился начальник Генерального штаба. — Это интересно. И к чему же он стремится?

— Он же сам сказал. Эльфам в этом мире не место. Но он пришёл. Почему? Потому что на нём проклятье — идти туда, где властвует мрак.

— Очень смешно… очень…

— Перестаньте юродствовать! — взвилась Кайзерин, крикнув на Гальдера. — Можно подумать, что Вы можете придумать разумное и рациональное объяснение появлению человека сразу взрослым на поле боя? Я прочла материалы Смекера. Внимательно. И я уверена — Вы тоже прочли. Почему Вы игнорируете этот факт?

— Потому что считаю, что Максим целенаправленно занимается мистификацией, — осторожно произнёс Гальдер. — Ему это по какой-то причине выгодно. Он, без всякого сомнения, человек талантливый и эксцентричный. Он может себя представить кем угодно — хоть эльфом, хоть ангелом небесным — и убедить в этом окружающих. И на поле также пробраться, тайком.

— Смешно и наивно. Вы игнорируете факты.

— Я пытаюсь вычленить сказку. Она делу не поможет. Мы ведь уже на полном серьёзе обсуждаем все эти бредни. Ради чего? Вот что это даст? Герман говорит, что знает цели Меншикова. И какие они? Идти туда, где царствует мрак? Это же бред! Что такое мрак? Это аллегория. Не более. Ну как нам это поможет? КАК?!

— Успокойтесь, — холодно процедила Кайзерин. — Вам, видимо, пора хорошенько выспаться. Ступайте.

— Да, — после достаточно долгой паузы произнёс Гальдер, встал и, перед тем как выйти из помещения, кивнул присутствующим. — Честь имею.

— А вы что скажете? — обратилась Кайзерин к Беку.

— Я скажу, что ничего не смыслю в этой мистике. Очевидно, мы столкнулись с тем, что не понимаем. Нам остро не хватает информации. Видимо, это мой коллега и хотел сказать. Но Вы правы, он действительно слишком устал. Тем более, что он занимался не столько изучением древних трактатов, сколько организацией и планированием оборонительной операции в Северной Италии.

— Ему удалось изыскать ресурсы для закрытия дыры во фронте? — немного оживилась Кайзерин.

— Не так однозначно. Но он нашёл способ наконец остановить Меншикова. Рим ведь не конечная точка его вояжа. Он, очевидно, ударил туда, чтобы дестабилизировать общее положение на фронтах. Мы ведь не смогли со сколь-либо значимой вероятностью предположить, куда он пойдёт дальше.

— На Вену, — коротко произнёс Вирт.

— Почему Вы так считаете?

— Господин Гальдер меня не дослушал. А зря. Меншиков сам ответил на все вопросы. Он как мотылёк, летящий на огонь, вынужден идти туда, где царствует мрак. И он сам неоднократно упоминал это место. Франц-Иосиф, очевидно, не вполне здоров психически. Поэтому окружил себя людьми, позволяющими себе всякие мерзости. Меншиков ещё в 1915 году развесил на столбах германских офицеров, позволивших себе резать мирных жителей. Жертвенник же из отрезанных голов только закрепил его намерения. Боюсь, что Францу-Иосифу не следует сдаваться ему в плен. Участь его будет ужасна. Как и у многих его приближённых.

— Ему никто не позволит так поступать с Императором! — возразила Кайзерин.

— Если правда то, что он возродившийся эльф, сын их верховного правителя, то он посмеет. Мы все для него — не ровня. Мы все для него — дикари. Кроме того, возможность по своему усмотрению покидать мир мёртвых, в том числе возрождаясь в полностью зрелом теле, делает его абсолютно бесстрашным в плане смерти. Его храбрость объясняется просто — ему плевать. Убьют и чёрт с ним. Смерть в его случае всё равно состояние не окончательное. Тем более, что где и как возрождаться, судя по всему, решает он сам. Если всё это правда, то Франца-Иосифа ждёт очень мрачное будущее. А жизнь его становится с каждым днём все короче в ожидании удивительно яркого финала.

— Вы так уверенно об этом говорите… — покачал головой Бек.

— Ответьте, положа руку на сердце, — произнёс Вирт, — Вам самому по душе то, что творят австрийцы со славянами?

— Это… мерзко, — нехотя ответил Бек.

— Не стесняйтесь, — мрачно произнесла Кайзерин, — Франц-Иосиф просто чудовище. Я бы ещё поняла, если бы он мучал и истязал народ на занятых землях. Загонял их на работы. Вынуждал бы голодать, отнимая продовольствие в пользу своего населения. Но своих… да… это чудовищно.

— Почему же тогда Меншиков не атаковал Вену сразу? Ведь мог: после битвы при Зальцбурге она лежала совершенно беззащитной.

— Вы не хуже меня знаете, что эта атака была слишком самоубийственной. Мы получили план операции до того, как Максим вышел в рейд. Он знал о том, что нам всё известно. Судя по всему, он знал обо всем ещё до того, как подал свой рапорт наверх. Там был блеф. Просто реалистичная картинка. Настоящий же план он держал в своей голове, никому не рассказывая. Атака на Рим была полной неожиданностью. Но, уверен, он к ней готовился. Сколько заготовок он применил? А ситуация с Неаполем? Он ведь прекрасно всё рассчитал. Виктор Эммануэль III трусливый человек. И, если дать ему время и возможность сбежать — он так и поступит. А ситуация с лагерем военнопленных? Куда ни посмотри — выглядит всё так, что он придерживается чёткого плана. Вы спрашиваете, почему не было атаки на Вену после Зальцбурга? Мой ответ — а зачем? Зачем ему её было тогда атаковать? Условия крайне неблагоприятные. В 1914 и 1915 годах он тоже на Вену не пошёл. Сейчас же своими манёврами и выходками он поставил Франца-Иосифа в крайне сложное положение. Поставил ему шах и мат. И теперь медленно и со вкусом его растерзает. Попытается, во всяком случае.

— А мы? — повела бровью Кайзерин.

— А мы проиграли войну. Просто проиграли, — развёл руками Герман Вирт. — Пала Италия. Скоро падёт Австро-Венгрия. Это поставит в запредельно сложное положение Османскую Империю…

— А государственный переворот в России? Вы его не учитываете? — поинтересовался Бек.

— А Вы думаете, что русские устоят перед своей вековой мечтой захватить Черноморские проливы? — чуть насмешливо спросил Вирт. — В том конгломерате оппозиционеров, что жаждут свержения монархии в России, нет единства. И если война с Австро-Венгрией и Германией не вполне понятна для простого народа, то проливы — это их грёзы. Никакое наступление на Австро-Венгрию не сможет принести столько славы, сколько взятие Царьграда и водружение над Святой Софией креста. Тот, кто войдёт в Стамбул победителем, затмит своей славой всех вокруг в глазах русского общества.

Бек медленно пожевал губы, обдумывая данный сценарий и время от времени поглядывая на Вирта. И где-то через минуту он расплылся в кривой улыбке, заметив:

— Это действительно интересно.

— Только не забудьте эту мысль донести до Брусилова, — также криво улыбнувшись, добавил Вирт. — Нам выгоден государственный переворот в России. Это да. Но нам не выгодно падение монархии и участие войск в этой возне. Вот разгром Меншикова или хотя бы его блокирование в Италии позволит заключить мир с Антантой на максимально мягких условиях. Это да. Это хорошо. Сил ни у Англии, ни у Франции наступать больше нет. Мы держим приличную часть французских территорий на севере. Если мы заключим сепаратный мир с Парижем, вернувшись к довоенным границам, то освободим войска для войны с Россией. Что позволит нам их перебросить на Восток и уже на совсем других условиях потребовать мира. Возможно, и с возвратом к довоенным границам под гарантии нашего невмешательства в захват русскими Черноморских проливов.

Кайзерин внимательно посмотрела на Вирта и улыбнулась. После чего произнесла:

— Осталось дело за малым — разбить или хотя бы заблокировать Меншикова. Насколько это реально?

— Кем бы он ни был, в его руках всего лишь полк. А нам не требуется его полностью уничтожать. Просто сделать невозможным дальнейшее быстрое продвижение по дорогам основными силами. Это вполне реально. Не так ли? — поинтересовался Вирт, глядя на Бека.

Тот нервно хмыкнул и буркнул:

— Пусть Франц выспится. Мы, конечно, подготовились, но без него ничего не получится…

[1] Ahnenerbe — наследие предков. В 1935–1945 годах в нацистской Германии — организация для изучения традиций немецкой расы и оккультного идеологического обеспечения государственного аппарата.

## Часть 2. Глава 7

Глава 7

1916, 22 мая. Рим

Рим. Вечный Рим. Славный, древний город. Символичный город, овеянный тысячелетней историей и невероятным корпусом легенд. Конечно, к XX и уж тем более к XXI веку он уже растерял все своё великолепие и блеск, особенно в умах людей. Но всё равно. Рим оставался Римом.

Максим ехал на переднем пассажирском сиденье дорогого кабриолета и механически помахивал рукой. За его спиной располагались Вильгельм и Виктор Эммануэль. Слева — водитель из его полка. Свежий ветерок приятно холодил лицо.

За его внешне спокойным и уверенным видом скрывалось тяжелейшее нервное напряжение и лихорадочные мысли. Он думал. Много. Всё свободное время с того момента, как командир штурмовиков фактически бросил ему вызов, оспорив власть в напряжённой обстановке.

Это была его ошибка. Его и только его.

Да, с одной стороны он стал зарываться, слишком увлекаясь этой игрой, заложником которой сам и оказался. Эльфы, древность, мистика, сказки. Люди вокруг слишком легко на это велись, поддаваясь мистификациями. В какие-то моменты он даже сам начинал верить в ту пургу, которую нёс. Но, учитывая тот факт, что на много вопросов у него у самого не было ответов, эта стратегия была лучшей и наиболее удобной.

Вот прийти и сказать, что «здравствуйте, я из будущего»? Бред же. Хотя бы потому, что люди начала XX века видели будущее совсем другим. Это хорошо видно по довольно популярным футуристическим картинкам тех лет. И Максим в эти грёзы не вписывался.

«Но я бедняк, и всё что есть — мечты мои

К твоим ногам я постелил мои мечты

Ступай же осторожно,

по моим мечтам

ступаешь ты» —

писал в своё время Уильям Батлер Йейтс тот самый стих, который стал поворотным в фильме «Эквилибриум». Красиво? Напыщенно? Может быть. Но Максим считал, что обманывать ожидания толпы — верный способ избавиться от собственного будущего. Грёзы народных масс нужно холить, лелеять и ублажать, аккуратно корректируя в нужную сторону… там и тогда, где это вообще возможно. В основном же лучше всего давать простые ответы на сложные вопросы. Люди любят это. Не все. Есть и такие, которые предпочитают думать самостоятельно, регулярно задумываясь над сложными вопросами. Но таких бесконечно мало. Большинству вполне достаточно получить готовый простой ответ и просто идти дальше. Именно по этому принципу работает практически любая религия. Хороший ответ? Плохой? Не важно. Главное — простой и понятный даже совершенно дикому и примитивному человеку.

На дворе стояло начало XX века. Магов по просвещённой Европе бегало намного больше, чем проходимцев в России в 80–90-е годы того же века. А аристократы всех мастей частенько посещали всякого рода спиритические сеансы, увлекаясь всякого рода символизмом и прочими мистическими «сюжетами». Плодились бесчисленные теории самого наркоманского толка, получающие всеобщее признание. А если и шло отрицание всего этого бреда, то в совершенно комичной форме — через поиск равнозначных или гиперболизированных компенсаций. То есть ещё больший маразм.

Кто-то скажет, что научно-технический прогресс изменил мир. И будет прав. Мир изменил. Людей — нет. Потому что наука что в XIX, что в XXI веках слишком сложна и дискретна для массового сознания. Потихоньку какие-то её компоненты, конечно, входили в жизнь. Но в основном широким кругам населения ближе «сказочка про белого бычка» в разных вариантах. Что и порождало толпы верующих всех мастей даже в эпоху повсеместного распространения смартфонов и прочих новинок научно-технического прогресса. Не обязательно в бога. Верить ведь можно во что угодно: в Бога, в дьявола, в коммунизм, в демократию, в нервные окончания второй правой лапки кузнечика после случки. Религия в этом плане очень гибка. Совершать хадж к мавзолею Ленина ничем не хуже, чем паломничество в Иерусалим. Главное — какой в это всё смысл вкладывался и как всё это подавалось.

Максим в этом плане выбрал путь наименьшего сопротивления. Эпоха откровенно воняла мистикой. И она стал ею себя обвешивать. Ведь люди в основной своей массе таким объяснениям поверят проще и легче, чем чему-то более сложному. А бегать и объяснять всем вокруг, где они не правы — неблагодарная работа. Но это влекло и определённые последствия… местами довольно мрачные, так как он вступал в противоречие с мистическим бредом конкурирующих группировок.

Но это только если взглянуть на данную проблему однобоко - с одной стороны. С другой стороны, он слишком много на себя взвалил. Вот и прозевал совершенно неподходящую личность. Отбирал по навыкам и возможности быстро освоить что-то новое, дабы воевать «новым строем». А про личные качества забыл. Вот и прихватил себе в команду парня со слишком ярко выраженными амбициями. До болезненности. Это помогло ему стать лучшим. Но и это же поставило финал в его судьбе…

Меншиков встряхнул головой, вырываясь из плена навязчивых мыслей, и огляделся по сторонам. Всё шло как надо. Их автомобиль предварял шествие. Триумфальное шествие. Ведь Рим встречал его именно так. Бенито Муссолини расстарался и его клевреты. Во всяком случае он сам именно так говорил, в чём у Меншикова были большие сомнения.

Народ можно взбаламутить. Да.

Но вот так преобразить в считанные дни невозможно. Если искусственно, насильно. Разве что накрутить с помощью телевизора, но этого средства массовой дезинформации в здешние края ещё не завезли. Поэтому доверия Бенито было не больше, чем брехливой собаке на базаре. И такого мнения придерживался не только Меншиков, но и король, с трудом сдерживающий отвращение и презрение к этому человеку и его речам.

Что же произошло? Почему так все вокруг оживились? Потому что Максим ударил в ту единственную точку, от толчка по которой лопнуло бронированное стекло.

Война затянулась.

Война захлёбывалась в крови.

Война падала от усталости, застревая в дорожной грязи.

И Италия не выглядела в ней победителем. Скорее напротив — проигравшим. И люди это видели, чувствовали, понимали. Как бы газеты ни старались. Люди не так глупы, как иной раз считают власти. Да, формально итальянские войска были на территории Франции. Но стратегическая задумка не удалась. Франция удержала фронт. А Россия надавила с востока так, что Германия затрещала от натуги и только чудом устояла. И всё в любой момент могло обрушиться с самыми мрачными для Италии последствиями. Ведь навязчивые разговоры о том, что нужно было выбирать других союзников, пошли ещё в 1915 году, сразу после того, как австро-итальянские войска были остановлены французами.

И тут Максим взял и дал людям надежду. Да какую надежду! Натуральную уверенность в том, что их ожидаемое поражение превращается в верную победу. Кто-то пытался говорить, что Италия предала своих союзников. Но ему сразу затыкали рот. Основным массам населения это было не интересно. Люди уже смаковали будущую победу и прирост Италии Рецией, Нориком, Паннонией и Далмацией, что расширяло территорию державы на треть, если не больше. Да не абы каких земель, а плодородных и близкорасположенных. А не тех «бессмысленных песков», которые пообещали в Вене, вкупе с небольшими пограничными владениями на границе с Францией. Притом горными.

В общем — людям понравилось.

А ещё им понравилось, что Меншиков дал им простое и понятное объяснение всех их бед. Кто виноват? Дурной монарх. Что делать? Менять его. Ибо только тот монарх, что осенён божественным благословлением, способен привести свой народ к процветанию. Виктор Эммануэль, конечно, был против. Но кому было важно его мнение в текущей обстановке? Да и что реально он мог сделать? Он ведь боялся Максима. До жути. До дрожи в коленях. А народ ликовал при виде Меншикова! Ему было по душе то, что произошло. Никому не нравится проигрывать. А тут ещё и старинные проблемы с Австро-Венгрией смешались с довольно пренебрежительным отношением союзников к Италии. Это было слишком отчётливо и ярко. Слишком выпукло. Поэтому Максима встречали овациями, криками, цветами и музыкой. Как и Лейб-гвардии Механизированный полк Российской Императорской армии, отмытый от дорожной пыли, чуть подкрашенный и немного приведенный в порядок.

Получалось что-то вроде древнеримского триумфа. Поэтому, не удержавшись, Максим встал и во всю глотку заорал:

— Gloria All'Impero Romano[1]!

И толпа, подхватив его слова, взревела ещё сильнее. А Меншиков, довольный собой, сел обратно. Всё-таки стоя ехать в автомобиле удовольствие ниже среднего. Тем более в таком автомобиле с его весьма несовершенной подвеской.

— Что Вы задумали? — осторожно спросил Вильгельм на немецком, повышая голос, дабы перекричать толпу. — Максим, я Вас совершенно не понимаю. Иной раз мне кажется, что Вы сошли с ума.

— Так и есть, — усмехнувшись, ответил наш герой. — Мне тоже так иногда кажется. Но раскрывать свои планы не вижу смысла. Если Вы, находясь подле меня, не можете их разгадать, то представьте, какие дивные мысли лезут в голову сотрудников Вашего Генерального штаба?

— Они более опытны в этих делах.

— Надеюсь, иначе будет скучно.

— Скучно? — удивился Вильгельм.

Максим ему ничего не ответил. Да и вообще он не был склонен продолжать этот разговор. Потому что они уже въехали на Марсово поле и осталось совсем немного до широкой лестницы, ведущей на Капитолийский холм.

Именно здесь, на площади Кампидольо, возле статуи Марка Аврелия он собирался совершить очень важное и страшное святотатство, дабы продолжить линию мистификации. Здесь его уже ждал бык. Живой. Обычный бык, достаточно красивой окраски.

Наш герой вышел из автомобиля и в сопровождении разномастной толпы пошёл наверх — по лестнице. Журналисты. Какие-то общественные деятели. Представители администрации. Даже парочка священников где-то на периферии мелькала, но к нему они не совались. Ну и, само собой, бойцы. Его бойцы. Максим знал про нападение и похищение командира штурмовиков. Об этом весь полк знал. Поэтому внимание к собственной безопасности было повышено всюду. Особенно в отношении командира. Но каждый раз, когда он думал об этом, начинал смаковать то, как пленный командир штурмовиков вынесет мозг немцам на тему всякого рода мистики. Они наверняка уже кое-что знают. Теперь же им вообще захорошеет. Простые ответы на сложные вопросы… они такие заманчивые… именно ими выстлана настоящая дорога в ад…

— Друзья! — начал Максим вещать по-французски, когда подошёл к быку почту вплотную. — Мы здесь сегодня собрались, чтобы воздать должное высшим силам, что дали шанс итальянскому народу вновь стать великим. Мы здесь сегодня собрались, чтобы воздать должное древним, сотворившим этот славный город. Мы здесь сегодня собрались, чтобы объединить прошлое с будущим… явь с навью и жизнь со смертью…

С этими словами он выхватил подвешенную по случаю шашку и со всей дури рубанул по шее быка. Прямо сходу, так как шашку надлежало навешивать лезвием вверх. Поэтому удар пошёл сразу, снизу-вверх. Он не стремился перерубить всю шею. Нет. Хребет животного очень крепкий. Поэтому он бил так, чтобы его удар достиг сонной артерии.

Удар. Протяжный стон ошалевшего быка. И фонтант крови, бьющий прямо в лицо Максиму, обдавая его с головы до ног.

Бык покачнулся.

Повёл головой из стороны в сторону. Упёрся в веревку, которой был привязан к основанию статуи. Ещё раз покачнулся. И осел на передние ноги. Попытался встать. Получилось. Но почти сразу снова осел. Теперь уже полностью — на все четыре ноги. И несколько секунд спустя завалился на бок, подёргиваясь в судорогах. Слишком быстро уходит жизнь, при рассечении сонной артерии.

Удивительно тихая и спокойная смерть. Наш герой рисковал. И сильно. Раньше ему быков забивать не приходилось. И все его знания носили строго теоретический характер. Он мог промахнуться. Он мог не прорубить мягкие ткани. А бык мог пуститься «в пляс», так как хоть голова его и была более-менее зафиксирована, то ноги — нет.

Но в этом, наверное, и заключался весь сакральный смысл жертвоприношения, которое одновременно с тем несло и некую порицательную нагрузку. Как пойдёт дело? Примут ли высшие силы подношение? Или «взбрыкнут»? Во всяком случае, именно такой подход частенько применяется и в XXI веке в тех же церквях, где прихожане с замиранием сердца следили за тем, как разгорается огонёк их свечи. Не потухнет ли? Не затрещит ли? Вот и тут так.

В гробовой тишине совершенно ошарашенных людей, оказавшихся неготовыми к такому поступку, он вложил окровавленную шашку в ножны, отстегнул их и аккуратно положил на шею уже затихшему животного, из шеи которого, впрочем, продолжала, едва заметно пульсируя, вытекать кровь. Он приносил её в дар высшим силам, каким бы они ни были, вместе с жизнью быка.

После он развернулся и встретился взглядом с Виктором Эммануэлем, отпрянувшим и начавшим лихорадочно креститься. Всё-таки Меншиков выглядел жутковато, облитый кровью с головы до ног. А глаза как сверкали! Ух! А вот Вильгельм не отшатнулся.

— Вы страшный человек, — тихо произнёс он.

Максим подошёл к нему вплотную. Внимательно посмотрел в глаза. И так же тихо ответил:

— Вы сожгли в топке этой войны миллионы людей, лишив их жизни. Вы искалечили под пулемётами и пушками будущее целого поколения, наводнив тылы ранеными и калеками. Вы обрекли на голод и страдания десятки стран… бесчисленное множество женщин, детей, стариков… Но страшный человек я? Не лгите хотя бы себе.

— Эту войну развязал не я один! — воскликнул уязвлённый Вильгельм.

— Эта война была интересна многим влиятельным лицам. Но Вы — капитан своего корабля. А значит, несёте всю полноту ответственности за то, что на его борту творится. Если бы Вы не поддержали этого престарелого психопата, то ничего бы страшного не случилось бы. Но нет. Вы рвались в бой и старались ухватиться за любой повод. И ради чего? Столько крови ради несколько клочков земли в пустыни? Или это просто предлог для того, чтобы потешить Ваше самолюбие?

— Нет… Вы не понимаете!

— Что не понимаю? Бисмарк был умён. Он умел лавировать и держаться интересов Германии и её народа. Он создал Германию. Он её отец. А вы — блудный пасынок, возомнивший себя великим полководцем, возжелавший славы. Вы без всякого стеснения поставили под удар всё то, что строили ваши предшественники. То, за что заплачено кровью и потом поколений. Вы бросили на алтарь собственного тщеславия всё, даже жизни близких. На что вы надеялись? Что сможете как Фридрих Великий воевать на два фронта годами? Смешно. Глупый, взбалмошный, инфантильный ребёнок, вздумавший поиграть в войну. Вы заигрались. Молчите? Правильно. Молчите. Это всё, что вам осталось.

С этими словами он прошёл мимо Кайзера, нарочито толкнув его плечом. И направился к автомобилю. А толпа журналистов и общественных деятелей отправилась за ним, оживлённо обсуждая и фиксируя увиденное и услышанное. Кайзера и Короля тоже повели, но чуть попозже, замыкая шествие, бойцы полка во главе с офицером, прекрасно понимавшим немецкий язык. Он был тогда в зале, где командир штурмовиков попытался бросить вызов Меншикову. И уже тогда почувствовал себя не в своей тарелке. Сейчас же ему было стыдно. Почему он тогда его не остановил? Почему позволил достать кинжал? Но сделанного не воротишь… в одну и ту же реку дважды не войдёшь. После того поступка между Максимом и теми офицерами прошла трещина в отношениях. Да, они подчинялись. Да, он мог им доверять… наверное… И вот это «наверное» все они отчётливо почувствовали. Пусть это явно и не проявлялось, но…

Максим ушёл с площади, направившись во дворец Сенаторов, что за статуей Марку Аврелию. Там он принял ванну и поменял мундир. Продолжать в этом, насквозь пропитанном кровью, было бы глупо и опасно. Простые люди могут и не понять. Да и выглядел он жутковато.

Управились быстро.

Заодно перекусили. Немного. Легко. Кофе и свежие булочки. Хотя предлагали и вина выпить, но Меншиков не стал. Ему требовалась свежая голова для того, чтобы продолжить творить задуманные непотребства. Его ждал Собор Святого Петра, Папа Римский и удивительно дерзкая провокация…

[1] Слава Римской империи!

## Часть 2. Глава 8

Глава 8

1916, 22 мая. Рим

Собор Святого Петра. Сердце и душа Рима и всей латинской цивилизации в её обновлённой — христианской — форме. Место по своей значимости сравнимое только с Гробом Господним в Иерусалиме для всех христиан всего мира. Кто-то, конечно, спросит: «А как же Константинополь, именуемый в русской традиции Царьградом?» Но, к сожалению, какую-то культурную значимость к началу XX века этот город имел только для православия и ряда восточных христианских традиций. Для тех же католиков этот город был не лучше и не хуже других крупных центров христианства вроде Антиохии. Рим же пронизал собой всю сущность этой культурной традиции, породив самые причудливые формы почитания и подражания, в том числе и на государственном уровне. Например, девиз «Москва — третий Рим». Рим. Рим, а не Царьград. И так повсеместно. Так что, несмотря на определённые политические и идеологические метания, именно Рим и Иерусалим являются для всех христиан мира сосредоточением и истоком их веры, их ценностей, их сознательного и бессознательного притяжения в той или иной форме…

И вот — двери открылись, и Максим Иванович Меншиков вошёл в собор. А там уже собрались зрители, желающие посмотреть на значимое событие. Ещё никто не знал какое, но… все были уверены: Меншиков удивит. Тут были и журналисты, и аристократы, и влиятельные дельцы. Все, кто сумел добраться и пробиться. Так как мест было намного меньше, чем желающих, которым оставалось только толпиться на площади.

Максим шёл первым, словно на острие атаки. Кровь удалось смыть. Мундир заменить. Поэтому выглядел наш герой свежо, бодро и удивительно дико… в своём мундире полковника. За его плечами располагались Кайзер Вильгельм и Король Виктор Эммануэль, идущие с мрачным, подавленным и каким-то обреченным видом. Меншиков слишком отчётливо подчеркивал их положение, что бросалось в глаза всем, кто хоть немного был знаком с придворным этикетом. Они ведь в текущей конфигурации выглядели как нижестоящие персоны по иерархической лестнице. В их случае так нельзя поступать. Но Максим поступил. Он шёл первым. Не ему идти перед монархами Великих держав, возглавляя процессию. Не ему. Но они не протестовали и покорно следовали молча с понурой головой.

Дальше двигались колонной менее значимые персонажи. Но это уже и не важно. По сути — их порядок роли уже никакой не играл из-за всеобщего внимания к Максиму и монархам. А если быть точным, то к трём монархам, так как чисто юридически Меншиков считался Великим князем Вендским, находящимся в вассальной зависимости от Императора России. То есть вполне проходил по категории монарха. Да, все вокруг понимали, что это фикция и в начале XX века вассальные отношения уже мало что значат и что это не более чем оформление новой, захваченной территории. Ну так и что? Моська ведёт на поводке двух слонов. Красота! И сенсация. Вон как журналисты зашевелились. Кое-где даже засуетились фотографы, которых здесь было на удивление много.

Прошествовали они таким порядком к кафедре, где их уже встречал Папа Римский — Бенедикт XV, известный в миру как Джакомо, маркиз делла Кьеза. Юрист, дипломат и очень осторожный человек, выбранный на этот пост незадолго до войны и пытавшийся эту войну прекратить или, во всяком случае, смягчить. Но у него ничего не выходило. И все попытки хоть как-то сгладить противоречия между воюющими сторонами приводили только к одному — к ухудшению международного положения Святого Престола. Мир не хотел дипломатии и разговоров. Мир хотел крови. А он никак не мог выбрать сторону в этой войне, усиленно раздражая всех участников. По сути Святой Престол, сделав ставку на дипломатию, категорически проиграл. Ему нужно было придерживаться своей традиционной стратегии, назначив виновных и поддержав тех, кто, по его мнению, сражался за правое дело. То есть тех, кто должен был выиграть. Но Папа решил придерживаться другой стратегии, подорвавшей авторитет Святого Престола самым решительным образом.

Ситуация усугублялась ещё и так называемым «Римским вопросом», который возник в 1870 году после оккупации Папской области образованным в 1861 году Итальянским королевством. Из-за чего Святой Престол до сих пор не признал ни новый итальянский королевский дом, ни королевство, ни всю этой затею с объединением Италии. И это было больно не только для Савойского дома и его амбиций, но и для всей Италии.

Казалось бы, мелочь. Кого это может волновать в начале XX века? Однако этот акт непризнания очень неслабо раскачивал лодку и дестабилизировал обстановку внутри Италии, где было очень прилично людей, ценящих католические традиции, а то и вообще верующих, в той или иной степени. Этот вопрос смог решить только в 1929 году Бенито Муссолини, подписав с Папой Латеранские соглашения. И Бенито это делал не просто так — только после этого шага он смог по-настоящему укрепить свою власть, опираясь на Святой Престол и его одобрение. Сейчас же отношения Папы и Короля Италии были крайне недружелюбны. Практически враждебны. Хотя Бенедикт XV и пытался это сгладить в силу дипломатической и объективно-политической необходимости. Пытался. Что никак не мешало развиваться системному кризису в отношениях Святого Престола и светской власти Италии…

Максим позволил сопровождающим втянуться на возвышение возле кафедры и приступил к главной части своего «Марлезонского балета». Он объявил о низложении варварского Итальянского королевства и возрождении славной Римской Империи. Вот так просто и незамысловато. Раз и всё. Одной фразой. Одним взмахом руки.

Пауза.

Тишина.

Зал затих, не зная, как реагировать. Ведь одно дело на улице толпе простолюдинов кричать что-то подобное. И совсем другое — вот так в торжественной, практически официальной обстановке…

— Признаёшь ли ты низложение королевства Италия и возрождение Римской Империи? — спросил он в гробовой тишине Виктора Эммануэля.

— Да… — после некоторой запинки ответил тот, глянув в глаза Максиму и тут же потупившись.

Зал ахнул и заволновался.

— Признаёшь ли ты низложение королевства Италия и возрождение Римской Империи? — спросил Меншиков Вильгельма.

— Да… — после долгой, очень долгой паузы ответил он. Кайзер прямо и твёрдо смотрел в глаза Максиму, в отличие от Короля Италии… бывшего уже, ибо этим согласием он прервал своё правление и лишился прав на престол как сам, так и всем своим домом. Кайзер думал. Лихорадочно. Нервно. И это хорошо проступало у него на лице. Там читалась целая гамма эмоций.

Он знал, что Максим от имени Антанты пообещал Италии часть старых западных австрийских земель. Но у Италии нет ни малейших прав на эти земли. У Италии, но не у Римской Империи. Россия, без всякого сомнения, будет претендовать на владения на востоке, населённые славянами и, вероятно, Чехию с Моравией. После поражения в войне Австро-Венгрия безусловно не устоит. Её и так весь XIX век трясло, а тут такой повод. А значит, Венгрия выделится в самостоятельное государство, отхватив скорее всего основной кусок этого пёстрого пирога. И что останется после этого от Двуединой монархии? Правильно. Доля Германии в виде старой Австрии вместе с Веной. Это было не вполне очевидно, но, чуть поразмыслив, Вильгельм пришёл именно к этому выводу.

Россия и Германия были противниками в этой войне. Противниками, но не врагами, что не раз подчёркивал сам Меншиков в разговорах. Кайзер знал, что Максим не испытывает каких-либо явных негативных эмоций к Германии — скорее, напротив. А вот Австро-Венгрию и Габсбургов ненавидит. Почему? Не ясно. Однако, что есть — то есть. Да и к Франции с Великобританией не испытывает никаких тёплых чувств.

«Что ты задумал?» — пронеслось в голове Кайзера. Но он промолчал, озвучив лишь то, что было здесь и сейчас в его интересах.

Виктор Эммануэль вздрогнул от этого слова и аккуратно, украдкой взглянул на стоящего рядом с ним Вильгельма. Губы его задрожали. Но он сдержался. Он надеялся, что его царственный брат скажет совсем иное. Он ведь не выглядел таким испуганным. Особенно сейчас. Особенно здесь. Лицо Кайзера в момент произнесения своего согласия оказалось на удивление торжественным. Таким, словно это он провозглашает возрождение давно почившей в Бозе легендарной старины.

И зал взорвался.

Это выражение лица Кайзера и тон, которым было произнесено согласие, не укрылись от окружающих. Шум, гам, эмоциональная болтовня.

Максим поднял руку, призывая к тишине. И когда люди утихли, он начал «раздавать слонов», то есть назначать временно исполняющих на руководящие посты в магистраты возрождённой Империи. Не все. Но ключевые, чтобы все зашевелилось.

Имел ли он на это право? Спорный вопрос. На первый взгляд — дичь: ведь Максим был гвардейским полковником одной из воюющих держав. Но это на первый взгляд.

Как происходило низложение королевства? Меншиков декларировал это действо, после чего обратился за подтверждением к суверену этого государства. И после того, как тот всё подтвердил перед огромным скоплением народа, обратился к монарху Великой державы за признанием этого акта международной политики. То есть фактически выступил в роли распорядителя.

Мог ли он так поступать? Конечно, мог, хотя это и выглядело фарсом. Более того, был немаловажный момент с его личным международным положением. После того как он захватил в плен Виктора Эммануэля и декларировал от его имени выход Италии из войны на стороне Центральных держав с переходом на сторону Антанты, той пришлось спешно и срочно подтверждать его полномочия. Чтобы не терять момент. Ведь проволочка могла позволить австро-венгерским войскам отойти с границы. Поэтому, декларируя низложение королевства Италия, Максим фактически говорил устами особо уполномоченного от всех стран Антанты для проведения переговоров с этим королевством.

Что же до постов, которые он так лихо раздавал, то тут всё ещё проще. У новообразованного государства не было ни правовой системы, ни суверена, поэтому вступал в силу фактор социального договора. То есть если большинство согласно с предложением или не может возразить, то так оно и будет. Впрочем, рисковать и проверять на практике эту теорию Максим не стал, назначая на командные посты в ключевых магистратах тех, кто и так по факту обладал реальной властью в этом направлении. Он ведь не зря заезжал в госпитали. Слушал, спрашивал, «мотал на ус». Ведь заигрывать с возрождением Империи он решил ещё в Мюнхене и времени для поверхностного изучения вопроса у него хватало.

Бенедикта XV он также не забыл, назначив Верховным понтификом Римской Империи. Выборы же монарха предложил отложить до конца войны, через всенародный референдум…

А журналисты-то записывали. Тщательно и кропотливо. И это было хорошо, потому что уже через два–три часа вся Италия будет знать о том, что произошло. Примет ли она эти преобразования? Неизвестно. Но шуму будет до небес. И просто так это уже будет не остановить. Многие свяжут возрождение Римской Империи с легитимацией претензий на австрийские земли. Это несложно. Да и король был весьма непопулярен в народе.

И тут кашлянул Бенито, привлекая к себе внимание. Он стоял рядом, и он тоже хотел должность в магистрате. А Максим его «забыл».

— Ах да, чуть не забыл! — Нарочито наигранно хлопнул себя по лбу Меншиков. — Друзья, осталось наградить настоящего героя Италии. Человека, который при приближении неприятеля побежал к нему, дабы предложить свои услуги, предавая присягу, данную перед лицом Господа Бога. Человека, который, увлечённый собственными сиюминутными интересами, предал свою Родину, свой народ, свою партию и своего короля. Человека, который срывал подготовку Рима к обороне. Человека, который указал, куда бежал его король. Человека, который, поддавшись примитивной лести, отринул ценности своей партии. Человека, который ради своих амбиций и жажды власти возжелал положить на кровавый алтарь весь свой народ…

И чем больше говорил Максим, тем большая тишина устанавливалась в зале. Когда же он замолчал — показалось, что только напряжённое дыхание толпы людей и биение их сердец — единственный источник хоть какого-то звука. Где-то в зале пустили газы, что оказалось отчётливо слышно в этот момент.

— Да, вы правы, — произнёс Меншиков и, плавным движением развернувшись к Дуче, выхватил пистолет и направил стволом Бенито прямо промеж глаз. — Вот Ваша награда, друг мой, — сказал он и выстрелил.

И тело Дуче упало навзничь, как подкошенное, обрызгав кровью кого-то из его ближайших спутников. Пару раз дёрнулось и затихло. Спокойным и уверенным движением Максим убрал пистолет в кобуру и повернулся к Папе.

— Вы чем-то обеспокоены? — поведя бровью, спросил наш герой.

— Боже! Вы убили человека… В Храме…

Немного подумав, наш герой, вновь достав пистолет, протянул его побледневшему как полотно Бенедикту. Рукояткой вперёд.

— Вы — Верховный Патриарх Римской Империи. Вы — Папа Римский, первый и самый славный среди епископов Пентархии. Вы — олицетворение гласа Всевышнего. Судите меня. Если я не прав. Если я ошибся. Если я виновен. Вынесите свой приговор и приведите его в исполнение. Ибо сказано — не суди, да не судим будешь. Я вынес свой приговор и привёл его в исполнение. Если я не прав — осудите меня. Если я ошибся — казните меня.

Пауза. Долгая и вязкая. Бенедикт даже не попытался протянуться к пистолету. Он с каким-то обречённым видом смотрел то на пистолет, то на труп Муссолини, вокруг которого потихоньку расплывалась кровавая лужа. Потом он закрыл лицо руками. Потёр его. Помассировал виски. И тяжело вздохнув, произнёс:

— Уберите пистолет. Вы правы. Он изменник, предатель и мерзавец, что баламутил народ. Одного не пойму — зачем его было убивать здесь? В Храме?

— Виноват. Готов понести наказание. — Спокойным, уверенным тоном произнёс Максим, убирая пистолет.

— Наказание?

— Епитимья, обет, — пожал плечами Меншиков. — Я готов искупить своё прегрешение.

— Даже не знаю, — покачав головой, ответил растерянный Бенедикт. Отправлять боевого командира молиться и каяться было глупо. Сажать на строгий пост — безумно. Но как его ещё наказать? Обязать паломничество в Иерусалим? Не к месту. Нужно что-то, что будет неприятно, сложно, но обыденно и реально. Иначе какой смысл в обете? Ношу надо давать по силам, чтобы не дискредитировать идею. — Вы курите? — принюхавшись, поинтересовался Бенедикт. — Да, Вы курите. — повторил он уже утвердительным тоном. — Вот Вам и наказание. Дайте обет, что более никогда не вдохнёте табачного дыма по доброй воле.

— Клянусь, — приложив руку к сердцу, ответил Меншиков, с трудом сдержав улыбку.

Он боролся с курением у подчинённых, а сам с зимы начал себе позволять. И много. Но это мелочи. Главное — табачный диктатор. Ведь грех убийства в храме ему по сути отпустили за «понюшку табака». Ну, не понюшку, а покурку, но роли принципиальной это не играло. Смешно. Ему было смешно. Бенедикт заметил эти эмоции, тщательно сдерживаемые нашим героем, но вида не подал. И вернулся как ни в чём ни бывало к торжественной части, благословив и освятив возрождение древних и славных традиций. Осторожно переступив при этом через труп Муссолини, который выглядел своего рода жертвой для освящения нового важного дела.

А потом был банкет. Стихийный.

Максим довольно скоро уединился и сел пить вино. То самое, которое использовали здесь для причастия. Дорвался. И да, это был не кагор[1], а хорошее, натуральное вино. Пил. И бренчал на гитаре, выдавая фееричные фрагменты песен на разных языках…

Это был самый странный день в его жизни. Даже там, в августе 1914 года, когда он появился в траншее в Восточной Пруссии, всё не выглядело настолько… необычно. Там была война. Простая и понятная. Здесь же… какая-то феерия.

Пытаясь осмыслить свои поступки, Максим не понимал, что его толкало на них. Можно же было всё сделать проще, легче и понятнее. Зачем весь этот цирк? Зачем он пустился во все тяжкие? Этот цирк с вороном. Байки про эльфов. Пирамида из отрубленных голов австро-венгерских солдат и офицеров, что прикрывались военнопленными. Рассказы про демонов. И, наконец, жертвоприношение быка на Капитолийском холме и Муссолине в главном соборе католиков…

Это был какой-то угар. Ураган бреда и какой-то изысканной наркомании. Ему было страшно представить, что творится в головах аборигенов. Ведь газеты без всякого сомнения освещали этот вопрос с самыми детальными подробностями. А те, которых никто не знал, выдумывали. А ведь ещё наверняка подключились всякого рода мистики и специалисты по эзотерике. Чего они там буровят — даже представить страшно…

Да. Максиму было страшно. Как он вернётся к жене? Как он вернётся к мирной жизни после своих лихих развлечений? Примут ли его люди? Да чего уж там? Доживёт ли он до этой самой мирной жизни? Или его свои же и прирежут?

— Я знаю, что дальше свои же и раньше… меня грохнут в той роще. Так будет всем проще… — тихо прошептал он слова из песни Павла Пламенева.

— Что Вы говорите? Максим Иванович, не расслышал, — поинтересовался один из офицеров.

— Ветер — друг перемен — бросит пылью в лицо, но героя опять назовут подлецом, даже если слова никогда не расходятся с делом. Для того, кто признал неизбежность войны, безмятежная жизнь не имеет цены… — задумчиво, после долгой паузы произнёс наш герой, декламируя строки из песни «Волки из Мибу». — Для любого безумца отмерен предел: сделать всё, что успел, но не всё, что хотел. А мосты сожжены, и обратной дороги не будет. Если вечно собрался по кругу идти — незавидный удел — быть на шаг впереди. А на чьей стороне ныне правда? Пусть время рассудит!

[1] Здесь есть неточность. Максим знаком с кагором, производимым по рецептуре конца XX – начала XXI веков, когда это стало по сути не вино, а виноградный сок, разбавленный ректифицированным спиртом. То есть по старой христианской традиции — совершенно непригодный для причастия напиток, ибо там требовалось чистое, натуральное вино без всяких примесей, зато он получался дешёвый в производстве, что вело к серьёзному сокращению расходов на ритуал причастия.

## Часть 2. Глава 9

Глава 9

1916, 24 мая. Флоренция

Поняв, что каждый день в Риме увеличивает накал бреда и мракобесия, Максим как можно скорее завершил свои дела и выдвинулся на севере. Туда, где гремел гром сражений. Там, во всяком случае, у него не было необходимости постоянно общаться с осаждающими его журналистами и всякого рода дельцами, стремящимися «под шумок» «погреть руки». И соблазн с каждым предложением становился всё сильнее и сильнее. Например, ему не раз и не два озвучивали желание увидеть его на престоле Итальянского королевства, то есть Римской Империи. Дикость и глупость. Но мысль эта всё равно точила его разум и начинала манить, всё больше находя оправданий и объяснений для столь опрометчивого поступка.

Да, Меншиков вёл игру на грани фола. Во всём. В том числе и с полномочиями. Пока в руководстве Антанты были вынуждены идти на уступки, ловя момент, всё было хорошо. Они просто не были в состоянии оперативно реагировать на всю ту дичь, что он творил. Но ведь там могли и отозвать его полномочия. А это грозило большими, просто чудовищными проблемами… если не фатальным кризисом. Да, он прекрасно понимал, что в сложившейся ситуации смерть шла за ним по пятам. И будущее его рисовалось очень призрачным, подёрнутым туманной дымкой неизвестности… настолько густой, что можно было бы предположить, что там не будущее уже, а непроглядная мгла и пустота. Но он не сдавался. Он продолжал трепыхаться и бороться за свою жизнь и будущее.

Чтобы не оказаться затянутым в пучину политической борьбы, Максим и рванул на север. К войскам и сражениям. Тем более, что отсутствие устойчивой линии фронта на австро-венгерской границе и каких-либо значимых контингентов в тех краях открывало перед Меншиковым большие перспективы. Он собирался, воспользовавшись моментом, проскочить обратно в старую Австрию и пошуметь там немного. Благо, что технику уже более-менее обслужили, а запасы топлива и масла пополнили.

Но что-то пошло не так — впрочем, как и всегда…

В Генеральном штабе Германии в целом смогли просчитать и понять, куда направится Меншиков после Рима. И постарались вместе со своими союзниками из Австро-Венгрии сделать всё, чтобы заблокировать его в Италии. Несмотря ни на что. Просто заткнуть пробкой как джинна в бутылке. Оставалось дело за малым — найти пробку и вовремя ею ткнуть в горлышко.

На роль этого замечательного изделия из коры пробкового дерева выдвинули спешно собранную «с бору по сосенке» механизированную бригаду. Бригаду! Громкое название! Очень громкое. Но только название. Потому что на деле эта бригада представляла сведенные воедино все найденные в Германии и Австро-Венгрии бронеавтомобили, усиленные грузовиками и мощными легковыми автомобилями, превращёнными в этакие «шахидмобили». Точно такими же, что и сам Меншиков применял в 1914 году. Только вооружали их не одними пулемётами, а всем чем ни попадя, всем, что было под рукой. В ход шли и крепостные ружья, и старые малокалиберные морские пушки, и новые лёгкие переносные пехотные орудия, и многое другое. Встречались даже автомобили, у которых на крыше были смонтированы «связки» банальных «слонобоев» Африканской охоты по схеме старых батарейных митральез XIX века[1].

Получилось стильно, модно, молодёжно. Только очень пестро. А главное — дискретно и практически неуправляемо. Фактически эта механизированная бригада была только на бумаге бригадой. На деле — до слёз неуправляемая россыпь различных подразделений, редко превышающих десяток единиц техники в каждой. Бригада больше напоминала орду или какое-нибудь племенное ополчение древности. Слишком всё на бегу. Слишком спешно. Времени-то не было. Доходило до смешного: автомобили загружали на железнодорожные платформы и отправляли к месту концентрации — и уже по ходу (где в пути, где на местах выгрузки) оснащали оружием и укомплектовывали экипажами.

В этой бригаде было много оговорок. Однако она была. За столь непродолжительный период времени немцам и австрийцам удалось её собрать и укомплектовать, что само по себе выглядело чудом. Пусть совершенно дурную, странную, неуправляемую, но весьма многочисленную и достаточно опасную. С ней-то Лейб-гвардии механизированный полк и столкнулся в пригороде Флоренции…

Передовой дозор из трех лёгких бронеавтомобилей БАЛ-1 «Новик» выехал из-за поворота дороги, огибавшей небольшой холм. Головная машина, скрипнув тормозами, остановилась. Её примеру последовали и остальные. Командир откинул крышку башенного люка и выглянул из него с биноклем в руках.

Секунда. Вторая. Третья.

— Твою мать… — присвистнув, произнёс командир, разглядывая в бинокль медленно выползающую вереницу бронеавтомобилей и различной эрзац-бронетехники. Помедлив ещё пару секунд, он хлопнул по крыше башни и крикнул: — Уходим! Ходу! Ходу! — и сам полез обратно, стремясь укрыться от возможного обстрела.

Головной «Новик» рыкнул мотором и тронулся, съезжая с дороги на обочину и далее на пашню для разворота. За ним последовал второй и третий. Когда же на вспаханную землю они забрались всей компанией, со стороны незваных гостей начали раздаваться выстрелы. Как одиночные, так и очереди со всё нарастающей интенсивностью. В том числе и из пушек. Поэтому вокруг начали подниматься не только мелкие фонтанчики от пуль, пролетевших мимо, но и «всплески» грунта посильнее, хоть и реже. Застучали пули по броне. Бронебойных, видимо, не завезли. Поэтому пули основного калибра со свинцовым сердечником просто расплёскивались, попадая в броню. Возможно, там были и бронебойные, но основных калибров, что на такой дистанции не имело никакого значения. «Закуска градус крадёт» никак не хуже дистанции, уменьшающей пробитие брони из-за потери кинетической энергии пули или снаряда. Тем более, что действительно чего-то сильно уж высокоскоростного у них не было: немцы и австрийцы ставили на свои бронеавтомобили и грузовики только обычные пулемёты или предельно слабые укороченные пушки — бороться с отдачей они ещё не научились. Да и некогда им было выдумывать что-то. Действовали экспромтом, по наитию, пытаясь любой ценой массировать парк бронетехники, пускай и совершенно уродской, ни на что не пригодной, ежели к ней присмотреться повнимательнее. Главное — остановить продвижение лейб-гвардии механизированного полка Его Императорского Величества.

И вот уже когда третий «Новик» почти скрылся за холмом, в него попал снаряд из малокалиберной старой морской пушки. Чугунный. Но под очень неудачным углом, почти по касательной. Поэтому, чуть помяв 10-мм лист брони, он срикошетировал куда-то в сторону…

— Немцы, — тихо произнёс Максим, расплываясь в улыбке от звуков перестрелки. — Немцы… — А потом, чуть погодя, но уже очень громко. — Останавливай полк!

Сигнальщик на соседнем автомобиле замахал флажками, передавая приказ по колонне. Ему вторили другие. И спустя каких-то секунд тридцать вереница грузовиков замерла. Благо что скорость их была небольшой.

Головной дозор шёл в отрыве на три–четыре километра. Поэтому полк успел и остановиться и даже перестроиться, подготовившись к отражению нападения.

Вперёд выдвинулись тяжёлые бронеавтомобили БАТ-1 «Витязь» с их 30-мм лобовой бронёй, установленной ещё и под достаточно острыми углами. Остальные же автомобили полка спешно разворачивались и откатывались назад, стремясь отойти на несколько километров к местечку, очень приглянувшемуся Максиму для обороны. Поэтому, когда в пыли «под всеми парами» выскочили «Новики» головного дозора, подготовка для встречи гостей уже шла полным ходом.

Лёгкие бронеавтомобили проскочили боевой порядок «Витязей» и, не сбавляя скорости, ушли вслед за автоколонной. А минуты через две из-за холма появились их преследователи. Один бронеавтомобиль и три «шахидмобиля», вооружённых пулемётами и даже одной лёгкой морской пушкой старых противоминных калибров. Какой именно — не понять: далеко.

Бах! Ударил один из «Витязей» из своей 75-мм «колотушки».

Снаряд лег чуть в стороне от артиллерийского «шахидмобиля», но того осыпало осколками и землёй. Что для личного состава, расположенного сзади на открытой платформе, оказалось крайне заметно. Двое упали.

Бум-бум-бум! Ударил короткой очередью 37-мм облегчённый Pom-Pom с соседнего «Витязя», перекрестив гостей лёгкими разрывными снарядами. Один из них залетел в кабину «шахидмобиля», навсегда прервав жизненный путь водителя и того человека, что сидел с ним рядом.

Бах! Ударил второй «Витязь» с 75-мм «колотушкой». Снаряд снова лёг мимо. Но с накрытием.

Тру-ту-ту-ту… — затянули спарки крупнокалиберных пулемётов. — Тру-ту-ту-ту… забили они короткими очередями. Экономно. Прицельно. Но ни секунды более не медля.

Неприятельский бронеавтомобиль, что шёл головным, получив свою порцию полудюймовых пробоин, скатился с дороги и уткнулся в кювет, так ни разу и не выстрелив. Его коллег ждала такая же судьба. Разве что в один из грузовиков угодил-таки третий снаряд из 75-мм «колотушки», разворотив его совершенно.

Ехавший следом пикап Ford T с установленным у него на крыше крепостным ружьём, резко свернув, скатился с дороги, где и застрял в пашне. К счастью для него прикрытый «телами» более крупных автомобилей. Поэтому экипаж смог его относительно спокойно покинуть и отойти.

Максим же, наблюдавший за ходом боя с гребня ближайшего холма, дал отмашку сигнальщику. И «Витязи», прикрывавшие отход полка, стали откатываться назад. Неспешно и осторожно, стараясь не подставлять свою мягкую попку под возможные снаряды. Всё-таки по здешним меркам лобовые 30 мм брони — это аргумент. И серьёзный аргумент.

Два часа спустя.

Гудение двигателей за холмами нарастало и усиливалось. Максим едва заметно усмехнулся и отхлебнул из чашечки кофе. Неизбежное приближалось. Он этот сценарий совсем не учитывал. Думал, что немцы так быстро не смогут перестроиться и адаптироваться. И вот результат. Глупо… глупо и смешно. Впрочем, он уже в известной степени привык к таким вывихам судьбы.

Полк успел развернуться в боевой порядок оборонительного ордера. Не в классическую для этих дней линию, а в узлы. Эшелонированные. Сначала коллективно окопавшиеся «Витязи», прикрывшие свои колёса небольшим импровизированным бруствером и подставившие по направлению атаки свою самую толстую броню. Потом, за ними, в небольшой глубине разместились артиллерийские узлы с миномётами и буксируемыми орудиями. Ну и дальше — подвижные резервы из «Новиков» и пехоты в колёсных бронетранспортёрах. На всякий случай. Скорее всего, они не понадобятся, но мало ли? Кто его знает, кого там чёрт принёс? А главное — какого хрена эти итальянские союзники ничего ему не сообщили?

Бах!

Ударило какое-то малокалиберное орудие за холмами — и моторы зарычали, взревели буквально, потащив железные туши вперёд. Минуты не прошло, как через гребень холмов стали переваливаться автомобили. Малым ходом. Пашня не позволяла им нормально разогнаться. Хотя они старались. Было видно — рвались. Но местность накладывала свои ограничения.

По дороге ринулись вперёд многочисленные лёгкие грузовики. Не останавливаясь они устремились вперёд, стремясь как можно скорее сблизиться.

А ещё… там была кавалерия…

Это был шок для Максима. Но факт. Среди надрывно ревущих моторами грузовиков шла рысью кавалерия. Прямо по пашне. Австрийская, судя по форме и общему облику. Её было немного, к счастью. Потому что Меншиков совсем не рассчитывал на её появление, панируя совсем другую оборону.

Застучали пулемёты. Заухали пушки. С обоих сторон.

Противник даже не пытался остановиться и открыть огонь на дистанции. Он пытался сблизиться. И задавив численным перевесом, смять.

Бам. Ударил снаряд по лобовой броне «Витязя» и свечкой ушёл вверх. Срикошетировал.

Бам. Чуть погодя снова ударил снаряд по той же машине. Только уже в лоб башни. От чего ту хоть и не заклинило, но тряхнуло хорошо. В этот раз снаряд ушёл в сторону и затих где-то в грунте.

Пули же цокали непрерывно, словно щекоча эти бронеавтомобили и вздымая целую россыпь земляных фонтанов вокруг. Среди которых постоянно вздымались «всплески» посильнее от снарядов. Всё-таки стрелять на ходу без стабилизации можно только «в ту степь».

И тут заработали миномёты. И 60-мм, и 90-мм. Они беглым огнём поставили целую завесу разрывов по фронту наступления. Досталось всем. Кавалерию просто слизнуло. А в небронированные грузовики словно горстью мелкого камня прыснуло порывом ветра. Только очень сильно. Пробивая дырки в обшивки и сдувая личный состав.

Досталось и бронеавтомобилям, но меньше. Впрочем, выкатившись из этой стены разрывом, они были нежно приняты «Витязями» со спарками крупнокалиберных пулемётов. Против такого оружия бронирование этих образцов бронетехники не было рассчитано. Так что выглядело это словно расстрел безоружных и беззащитных.

Полк экономил снаряды и патроны. Поэтому лишнего не стреляли.

Всё затихло.

Экипажи «Витязей» проверили исправность своей бронетехники. И, заведя моторы, выкатились из импровизированных укрытий. И пошли вперёд. А за ними прыснула небольшая стайка «Новиков» при поддержке колёсных бронетранспортёров с пехотой. Не всей. Совсем не всей. Часть её осталось прикрывать позиции артиллеристов, другая — проводить зачистку поля боя при поддержке четвёрки «Новиков». Осторожно продвигаясь вперёд, они вели огонь во всё, что шевелится. Раненые и пленные Максиму были совсем не нужны. Просто потому, что ему негде их было хранить, содержать и перевозить. А бросать их просто так выглядело ещё более странно и глупо, чем добивание.

«Витязи» же прошли по этому полю битой и брошенной техники и выкатились на кромку холмов. И, в отличие от своих супостатов, не стали бросаться в «ололо-раш», а, замерев, открыли спокойный, размеренный обстрел противника, который оказался перед ними как на ладони.

Больше вреда, конечно, наносили 75-мм «окурки», которые били далеко и довольно точно. Ну, относительно. Психологически же давили больше короткие очереди 37-мм разрывов. Те же «Витязи», что были со спарками крупнокалиберных пулемётов, заняли промежуточную позицию, так как убойность их пуль была значима даже на той дистанции огня, особенно по незабронированной технике.

Здесь, кстати, оказалась ещё пара дивизионов кавалерии, которые просто не успели к атаке. И им тоже досталось. Прямо на довольно свежей пашне, в которой застревали автомобили, создавая определённые сложности всем вокруг.

Кто-то пытался организовать оборону и отпор. Стреляли из пулемётов и пушек. Но всё как-то бессистемно и лихорадочно. Из-за чего только редкие снаряды падали с накрытием. Бронебойные. А прямых попаданий удалось достигнуть всего три штуки. Да и те — без толку. Разве что бронеплиту одного из «Витязей» сорвало последним попаданием. На болтах же вторую плиту 15-мм экрана крепили. Вот её и сорвало.

Но это было только начало кошмара. Поэтому что механизированная бригада продолжала прибывать. Она не имела общего управления. Особенно сейчас. Поэтому сражение в той или иной форме продолжалось ещё довольно долго. До вечера во всяком случае, пока под покровом темноты немцы и австро-венгры не отступили кто куда.

Максим же получил ранение. Первое ранение в этой кампании.

По округе много супостатов разбежалось. В том числе и с винтовками. Вот и постреливали они изредка. Шальные пули летали непрерывно. А иной раз и весьма прицельные. Немцы старались хотя бы напоследок ударить в цель. Хоть как-нибудь. Вот нашего героя и зацепило. Навылет. В предплечье. Причем под таким ракурсом, что могло и в левую часть груди залететь. Вовремя обернулся, привлечённый криками птиц. Два ворона что-то делили, прыгая возле трупа солдата. Водителя. Точнее даже не трупа, а головы, оторванной взрывом. Видимо, каждый из них хотел добраться до глаз, но самостоятельно и до обоих сразу, не желая делиться.

В любом случае — причина такого поведения была не важна. Для Максима. Который осел за бронеавтомобиль, зажимая руку, и лихорадочно пытался сообразить, откуда стреляли. Но второго выстрела прямо сразу не последовало. И эта нервозность, лихорадочность переключилась на птиц. Опять птиц. Опять воронов. Ведь если бы он не повернулся на их крик, то пуля могла бы пробить ему грудь и, вероятно, убить. Совпадение? Снова?

Он встряхнул головой, отгоняя бредовые мысли. И услышал крики о том, что нужен медик. Что командир ранен.

Плохая тема.

Чтобы не вызывать скисание личного состава, Максим, преодолев слабость и боль поднялся и выпрямился в полный рост. Окинул мутным взглядом округу. Рядом о броню щёлкнула пуля. Видимо, тот, кто стрелял по нему, никуда не делся. Он просто ждал и выбирал удачный момент.

— Ориентир — поваленное дерево на опушке, — холодно произнёс Меншиков, которому в этот момент оказалось довольно легко определить расположение стрелка. «Так легли звёзды». Тут и некое затишье на несколько секунд, и удачный поворот корпусом, позволивший в полной мере задействовать стереофоничность слуха, и просто банальная удача. Выстрел почти совпал с тем моментом, когда наш герой скользил по укрытию супостата взглядом.

— Есть, — козырнул стоящий рядом пригнувшись адъютант. И короткими перебежками бросился к связисту. Он был недалеко. Минуту спустя приказ уже передали на буксируемую 37-мм Pom-Pom, что стояла недалеко, и та дала короткую очередь по данному ориентиру. Откуда разошедшийся стрелок сделал ещё два выстрела. Но тоже мимо. Дистанция всё-таки была слишком велика для прицельной стрельбы из винтовки без оптики. По сути получалось, что первая пуля залетела просто случайно. Шальная дура. Остальные же ложились с хорошим разбросом.

Максим стоял в полный рост и наблюдал за полем боя. Спокойно, насколько это было возможно. Он знал, что в него целятся. Он знал, что в него стреляли и будут ещё стрелять. Но его переклинило. Потеря крови и шок сделали своё дело, как и накрутка предыдущих дней. Ему вдруг показалось, что он видит женщину в странной одежде, идущую среди трупов.

— Максим Иванович! Пригнитесь! — не выдержав, крикнул один из ближайших офицеров после очередной пули, что просвистела где-то совсем рядом. Но он не мог отвести взгляд от своего наваждения. Максим не мог её разглядеть, но она ему показалась удивительно красивой.

— Какая красивая… — тихо прошептал он. После чего протёр глаза правой рукой, пытаясь улучшить видимость. Но наваждение пропало.

— Кто красивая?

— Не знаю, — пожал он плечами и скривился от боли. — Там, вон у того горящего грузовика была женщина. Куда она делась?

— Мы не видим там никакой женщины. Так ведь?

— Да, да, — донеслось со всех сторон.

— И я не вижу. А она была. Стройная, изящная с удивительно плавными движениями… ступала словно дикая кошка… словно пантера, уверенная в своих силах… Ещё она была так странно одета. Вся словно укуталась в чёрном покрывале, не стесняющим, впрочем, её движений. А волосы белые. Длинные, вьющиеся и удивительные. Просто волшебные. К ним так и хотелось прикоснуться. Но она ушла… Жаль… Жаль… — тихо произнёс Максим и обессилено сел на землю, прикоснувшись спиной к колесу бронеавтомобиля.

— Максим Иванович, вы что, «косую» увидели? Неужто саму смерть?

— Да нет, — помотал наш герой головой. — Какую смерть? Просто привиделась глупость. Нужно больше спать и желательно с бабами. Мда. Вон уже среди трупов чёрт-те что мерещится. Да. Такая красавица, что и изменить супруге не грех.

Все вокруг перекрестились и замолчали.

— Что опять не так?

— Со смертью не шутят, Максим Иванович, — тихо произнёс солдат уже в возрасте.

— Да я и не шучу. Я честно восхищён этой дамой, кем бы она ни была. Хотя не думаю, что это смерть. Скорее всего она просто плод моего воображения. И это приятно: вон какие красавицы наяву снятся.

Но шутка народом не была поддержана. Слишком уж много он вокруг себя наплодил мистики. Поэтому бойцы, что стояли рядом, сумели заметить и то, что Максима привлекли крики воронов перед ранением. И про грёзы наяву никто не поверил. Лишь смотрели в ту сторону, куда указал командир, и крестились…

[1] У батарейныё митральез много стволов расположено в одной плоскости или параллельных плоскостях неподвижно, что принципиально отличает их от митральез с вращающимся блоком стволов, вроде «картечницы Гатлинга».

## Часть 2. Глава 10

Глава 10

1916, 5 июня. Верона

Максим сидел на складном стульчике и морщился. Смена повязки — дело неприятное и болезненное: ведь кровь засыхает и надёжно соединяет воедино кожу, волосы и перевязочный материал, который приходится каждый раз отдирать. А это не только больно, но и рану немало тревожит.

Левая рука у него была прострелена в предплечье. Осколок ударил его по лбу, рассекая кожу. Ещё одна пуля чиркнула по правому бедру, но удачно, Меншиков опять успел вовремя повернуться и вместо того, чтобы угрожающе ударить по внутренней стороне бедра, грозя перебить артерию, она всего лишь чиркнула по внешней, пробив кожу и чуть-чуть повредив мышцы. Да и то — очень незначительно и крайне удачно. Однако — это были три раны, которые нужно перевязывать. Более того — постельный режим Максим позволить себе не мог, поэтому постоянно тревожил их, вызывая регулярные — пусть и не значительные — кровотечения. Так что перевязочный материал вновь и вновь приходилось отдирать.

Встречное полевое сражение механизированных соединений закончилось полным разгромом сводной германо-австрийской бригады. О чем уже утром знал весь мир. Эта новость вышла во всех свежих газетах в Париже, Москве, Лондоне, Риме, Вашингтоне и других городах. Всюду, буквально везде говорили только об этом. Даже в Берлине и Вене были вынуждены уделить этой новости несколько строк в утренних газетах. Ведь интерес представляла не только победа, но и самое явление — совершенно уникальное для окружающих и эпохи в целом. Столкновение крупных механизированных соединений.

Политическое значение этой победы также оказалось сложно переоценить. Какова была идея Генерального штаба? Предельно проста. Навязать Максиму полевое сражение. Связать потерями, вынудив остановиться. После чего начать переговоры с Парижем о мире. Именно с Парижем, так как Франция оказалась истощена войной сильнее всех в Антанте. Почему, собственно, Париж должен был согласиться? Потому что сил для полномасштабных наступлений у Франции больше не было. И провал нашего героя грозил стабилизацией фронта на итало-австрийской границе. А это в сложившихся условиях могло вылиться в годы войны. Да, юг Франции при этом удавалось освободить от оккупации, но это мало что меняло в стратегическом плане.

Хорошая идея? Ну, неплохая. Особенно если удастся договориться с Парижем о сепаратном белом мире. Но в Берлине упустили два ключевых момента. Во-первых, Меншиков смог разгромить превосходящие силы и продолжить движение, пройдя по Флоренции парадом. Во-вторых, этот, казалось бы, небольшой успех вызвал удивительный душевный подъём во Франции.

Да, часть грузовиков и бронеавтомобилей тащили на буксире на этом параде. Да, часть бронеавтомобилей, что шли своим ходом, имели довольно серьёзные повреждения. Да, у многих грузовиков виднелись пулевые отверстия в бортах, а полк в целом нуждался в квалифицированной медицинской помощи. Но он продолжал двигаться вперёд. Он не был стреножен. И уже вечером 25 числа смог достигнуть Вероны. А там… Меншиков уступил обращению правительства возрождённой Римской Империи и принял командование над теми маршевыми ротами итальянцев, что там накапливались вот уже несколько дней.

Максиму был нужен отдых. Категорически. Ему нужно было несколько дней, чтобы провести сортировку раненых, разместив в местные союзные стационары неспособных продолжать поход, и привести в порядок технику. Многие повреждения были достаточно легко устранимы. Он ведь чтил и уважал сервисные подразделения, прекрасно понимая выгоды, что те давали. Поэтому не только их развернул в своём полку, но и оснастил всем необходимым, в том числе и запчастями, не говоря уже про максимально компетентный персонал, который он долго и мучительно собирал не только в России, но и в союзных или нейтральных странах. Механики, сварщики, жестянщики, мотористы… и так далее, и тому подобное. Они были хороши, очень хороши, получая свою выгоду от такого сотрудничества — в том числе и в материальном выражении.

Тут надо сказать, что хоть Меншиков и выковывался в горниле Российской армии, во многом впитавшей традиции Советской, выросшей из Имперской, однако это никак не помешало ему придерживаться совсем других ценностей и взглядов. Всё вышло как с воспитанием детей. Ребёнок ведь либо подражает родителям, если ему нравятся их поступки, либо старается поступать зеркально, отрицая их модель поведения как ошибочную.

В вопросах техники Максим оказался последовательным сторонником германской парадигмы времён Второй Мировой войны. В чем это выражалось? Советский Союз стремился массировать количество танков. В итоге одних только Т-34 разных модификаций было выпущено около шестидесяти тысяч, не считая самоходок на их шасси и послевоенных лицензионных копий. Немцы же танков PzKpfw V «Panther» выпустили ровно на порядок меньше — около шести тысяч. PzKpfw IV — около восьми с половиной тысяч, PzKpfw III — около пяти с половиной, и так далее.

Почему так? Не могли? Могли. Может быть немецкие танки были очень дорогие и сложные? Согласно распространенному мифу — да[1]. На деле — нет. Во всяком случае указанные модели. Та же «Пантера» стоила сопоставимо с Т-34-85, а PzKpfw IV был так и вообще — вдвое дешевле и проще в производстве, не уступая в целом «тридцатьчетвёрке» в боевых качествах, в то время как «Пантера» её существенно превосходила из-за более удачного дифференцированного бронирования, преимущества в вооружении и органах управления, в том числе и средствах наблюдения за полем боя.

Тут нужно немного отвлечься и дать небольшое пояснение, так как это известная тема для ругани и даже драк. Всё дело в том, что стоимость классического танка, не напичканного всякого рода электроникой, процентов на шестьдесят–семьдесят определяется сложностью изготовления его корпуса. В отдельных случаях — до восьмидесяти, но это редко и только у части лёгких довоенных танков. Ещё процентов двадцать–тридцать обычно дают двигатель и орудие.

Корпус у «Пантеры» по своей сложности сопоставим с корпусом Т-34. Такая же хитрая геометрия большого количества наклонённых плит. Только бронирование было дифференцированным, а не однородным, что давало кардинальное преимущество при правильном использовании.

Бензиновый двигатель у «Пантеры» выходил дешевле, чем знаменитый дизель «В-2», как в общей стоимости, так и в станко-часах и ресурсоемкости. Ведь картер и головку цилиндров нашего дизеля отливали из дефицитного в те годы алюминия, поставляемого в Союз по ленд-лизу в основном. Был, конечно, завод в Волхове, проработавший всю войну, но его продукция была каплей в море на фоне потребностей авиации и танкостроения. Хуже того, этот дизель оказался не только дороже «сердца» своего немецкого конкурента, но и имел существенно меньший ресурс, усугублявшийся совершенно неудачной трансмиссией. В частности, переключение скоростей на ходу в Т-34 было затруднено из-за несинхронизированной коробки передач, расположенной в корме. Привод до неё был обычный, механический, что лишало рычаг чувствительности и кардинально снижало точность переключения. В итоге зачастую требовалось усилие и механика-водителя, и сидящего рядом стрелка-радиста, чтобы «воткнуть» передачу из-за непомерных нагрузок и сложностей данной операции. Что, в свою очередь, вынуждало экипажи эксплуатировать танк на заранее включённой второй передаче. На ней трогались, на ней же и ездили. Из-за чего скромный ресурс дизеля «В-2» уменьшался ещё сильнее.

Немцы, столкнувшись с аналогичной проблемой, просто поставили коробку передач вперёд и сделали чувствительный рычаг. Да, это неприятно повлияло на компоновку. Но это позволяло нормально пользовать коробкой передач и нормально управлять танком.

На первый взгляд — малозначительная мелочь. Однако на деле это приводило к тому, что Т-34 был крайне уязвлен в эксплуатационных, манёвровых и маршевых качествах. Тут и кардинальное снижение подвижности, которая у Т-34 оказалась существенно ниже паспортных характеристик. Тут и проблемы с дальними марш-бросками для оперативного манёвра. А ещё была необходимость в частых капитальных ремонтах, для которых в войсках, как правило, постоянно не хватало запчастей и нужного объёма сервисных служб. Ведь фронту требовалось больше танков… а эксплуатироваться они там будут уже сами, как-нибудь…

Но мы отвлеклись. Разница в стоимости двигателей покрывалась более дорогим орудием у «Пантеры», что во многом уравнивала их цену в деньгах, человеко-часах и станко-часах. Дифференцированная броня и мощное орудие наделяли «Пантеру» категорическим преимуществом перед Т-34. При правильном использовании, конечно.

Союз старался. Он стремился оптимизировать крупносерийное производство своих танков и снизить их стоимость. Однако происходило это зачастую за счёт ухудшения их качеств. Так, например, переход на литую башню у Т-34 можно считать прекрасным образцом такого решения. Ведь литая броня имеет на четверть меньшую снарядостойкость, чем катаная-цементированная. Да и рикошетность ниже из-за заметно большей вязкости и меньшей поверхностной твердости. Но выходило да, дешевле, хотя и не сильно, из-за большого количества брака отливок, но всё равно — дешевле. И это было очень важно. Ведь в начале выпуска Т-34 лишь немногим уступал в стоимости тяжёлому танку КВ-1… Очень показательно. Но руководство Союза это не смущало. И мы продолжали творить своё чудо.

Так вот. Что делали немцы? У них не было ресурсов для того, чтобы героически выпускать десятки тысяч танков. Такой лихостью и удалью молодецкой могли похвастаться только Союз да Штаты. Немцы, сидящие на крайне скудной диете ресурсов, такого расточительства себе не могли позволить, даже если бы и захотели. Поэтому они внедрили в войска большое количество ремонтно-восстановительных подразделений и обеспечили их запчастями. Это оказалось дешевле и проще. В итоге существенно меньший парк техники был преимущественно на ходу, исправен и боеспособен. Даже такие проблемные машины, как PzKpfw V, VI и VII. Про такие аппараты, как PzKpfw III и IV, и речи не идёт, так как они были не только дёшевы, но и адаптированы конструктивно к упрощению ремонтно-восстановительных работ. Этот подход позволял немцам доминировать на поле боя или хотя бы держать паритет до тех пор, пока их экономика окончательно не «схлопнулась» в 1944 году. А у «толпы» советских танков постоянно были какие-то проблемы, не позволявшие их использовать в полную силу. То рукав порван, то сапог в дерьме, как говорится…

Максим не считал подход Союза правильным. Более того, он его раздражал, вызывая «жабье удушье» от чувства чудовищного количества бездумно слитых ресурсов. Поэтому он сам при формировании механизированного полка уделил самое пристальное внимание сервисным службам. Но им нужно было дать время. На ходу они толком не работали. Поэтому он согласился на предложение временного правительства Римской Империи и принял командование союзным контингентом в Вероне…

Итальянская и французская армии не справились. Они не смогли надёжно заблокировать австро-венгерские дивизии. Не сумели. Поэтому те прорвались и начали относительно организованный отход. Да, со значительными потерями. Да, потеряв всю тяжёлую артиллерию и приличную часть обозного хозяйства. Но как раз по той железнодорожной ветке, что шла через Верону. Вот Рим и спешил, идя на все возможные меры, дабы заблокировать противника, с каждым днём, с каждым часом терявшего боеспособность и организацию из-за острого дефицита продовольствия и боеприпасов. Именно по этой причине Рим к Максиму и обратился с предложением. Именно по этой причине Париж и решил подождать с ответом Берлину. Если австро-венгерским дивизиям удастся прорваться и добраться до своих земель, то они засядут на горных перевалах и продолжение войны потеряет всякий смысл. Италия эти позиции не прорвёт, даже с помощью союзников. Франция истощена. Сильно. Критично. Ещё год такой опустошительной войны она не вытянет. Развалится, погрузившись в череду обострённых внутренних конфликтов. Поэтому предложение Берлина заключить Белый мир будет выглядеть очень интересно. Да, по сути, это взаимное признание поражения без уступок, признание своей неспособности победить. Но это лучше гибели от истощения, хотя люди и будут крайне раздражены масштабностью бессмысленных жертв. Обострятся социальные противоречия с резким ростом волнений, а то и открытыми вооружёнными выступлениями, хотя и не так масштабно, чем в сценарии с продолжением этой безумной войны ещё на год. Это в оригинальной истории эта война на истощение продлилась до 1918 года, завершившись из-за окончательного развала тылов у части стран Антанты и всех Центральных держав. Здесь и сейчас же из-за куда большей интенсивности событий усталость от войны накопилась быстрее и намного сильнее. И тылы поплыли раньше. Намного раньше.

А вот если удастся остановить австро-венгерские дивизии на подступах к Вероне, то дело поворачивается совсем другой стороной. Это открывает возможность нанести Германии решительное поражение и достигнуть победы. А значит — всё не зря. А значит, что огромные жертвы можно будет оправдать какими-либо серьёзными территориальными и материальными приобретениями. А это мощный душевный подъём населения. Это возможность сгладить и как-то придушить давно накопившиеся социальные противоречия и, возможно, достигнуть социального компромисса за счёт побеждённых. Поэтому Париж молчал. Париж ждал, внимательно наблюдая за тем, что происходит в окрестностях Вероны. И не только Париж. Все затаили дыхание и наблюдали за сражением, в котором решалась судьба войны…

Перед Максимом не стояла задача выстроить оборону на широком фронте. Австро-венгерским частям требовалась железная дорога. Вот её он оборонять и собирался. Поэтому и эшелонировал свою оборону, сконцентрировав свои силы вдоль «железки».

Позиционная война в этом варианте Первой Мировой наступила на год позже, поэтому и продвинулась не так далеко, как могла бы. То есть по сути сводилась к эшелонированию траншей, лишённых большого количества укрытий и ходов сообщения. Про оборонительные узлы и концепцию эластичной обороны ещё даже не задумывались. Максим тоже. Зачем ему задумываться? Он ведь знал, как её строить. Эти «откровения» для него были дремучей древностью, хорошо отработанной и дополненной за XX век. Поэтому все маршевые роты итальянцев были вооружены лопатами, тачками и с какой-то матерью отправлены заниматься народной русской забавой — копать от забора и до обеда. То есть обустраивать позиции. Ну и значительная часть личного состава механизированного полка — тоже. Всё-таки дело важное и крайне полезное…

«Австрияки» не имели тяжёлой артиллерии, но обладали категорическим численным преимуществом. Поэтому решили применить довоенную схему наступления. Чуть доведенную до ума.

Батареи лёгких орудий открыли огонь шрапнелью с закрытых позиций, осыпая русско-итальянские траншеи свинцовыми шариками. Но тут прозвучали сигнальные свистки на позициях. И личный состав поспешил укрыться в нишах или отойти на вторую линию по изломанным ходам сообщения.

Минута. Максимум две.

И первая линия опустела. Остались только наблюдатели в защищённых НП, вынесенных вперёд. Там их было не достать. Территориально они были вынесены чуть вперёд и в сторону от оборонительных узлов и траншей, ну и перекрыты как блиндажи деревом. Их только прямым попаданием снаряда можно разрушить. Но вот беда — туда не стреляли. Там ведь не было наблюдаемых позиций. Зато там сидел человек и имелся телефон, проведенный по присыпанной и замаскированной канавке. А ещё было «поганое ведро» для естественных нужд и запас сухих пайков для питания.

Обстрел шёл около суток. Не прекращаясь ни на минуту. Австрийцы шрапнелей и обычных фугасных снарядов израсходовали не так, чтобы уйму, но много. Очень много. Особенно на контрасте с их скромными запасами. После чего на рассвете 1 июня пошли в наступление. Под прикрытием шрапнельного обстрела.

Сначала колоннами, как и рекомендовал устав. Потом, с каждым километром, разворачиваясь всё шире и жиже. Чтобы ответный огонь не наносил им столь губительного вреда. Да вот беда — ответного огня не было. Максим не обладал нужным количеством артиллерии для своевременной и ожидаемой встречи на таких дистанциях. Пять-шесть километров было для него ещё далеко… слишком далеко и бессмысленно.

Максим знал, что на первой стрелковой позиции, удалённой примерно на километр от наблюдаемых передовых траншей, противник начнет концентрироваться, накапливаясь. И ждал этого момента. Терпеливо и спокойно. В оборонительных узлах, особенно передовых, где сидели почти исключительно итальянцы, конечно, нервничали. И сильно. Но на их запросы — открыть огонь — непременно приходил отрицательный ответ. Рано. Ещё слишком рано. Поэтому они просто нервничали, но держались. Итальянцы были наслышаны о Меншикове. Они знали, что он — победитель. И верили в него. Боялись за свою жизнь и судьбу до дрожи в коленях, но верили. Кто-то даже разогревался крепкими напитками. Но войска на передовых позициях воздерживались от открытия огня, выглядя совершенно вымершими.

И вот — ключевой момент.

Первая стрелковая позиция оказалась заполнена подтянувшимися австро-венграми. И те с угрожающим воем поднялись в решительную атаку. Но только для того, чтобы 90-мм миномёты, расположенные во втором эшелоне оборонительных узлов, обрушили на них град мин. Такая мина ведь не снаряд. Падает почти отвесно и даёт хорошую осыпь осколками. Лучше только подрыв над землёй.

Минута. И австро-венгерское наступление захлёбывается в собственной крови.

Но следом идёт новый эшелон. И он уже начал накапливаться на первой стрелковой позиции. А там, в поле, в совершенно камерных условиях — третий эшелон пехоты. Много. Очень много людей. Поэтому спустя уже минут десять новая волна австро-венгров поднимается в массированную атаку. А потом ещё.

Миномёты же, хоть и обладают хорошей скорострельностью, но и боеприпасы расходуют с той же самой интенсивностью. А их рядом много не навалишь: опасно. Один неудачный снаряд — и огромная воронка. Поэтому уже третья волна наступления смогла прорваться ко второй стрелковой позиции примерно в трёхстах–четырёхстах метрах от передовых траншей.

Дальше — больше. «Австрияки» начали концентрироваться на второй стрелковой позиции. В то время как бойцы в обороне лихорадочно таскали ящики с минами для 90-мм миномётов.

И вот — новый рывок.

Теперь уже включились 60-мм миномёты, стоящие на первом эшелоне узлов обороны. Теперь уже они стали долбить. Теперь уже они смогли остановить первую атаку, а потом и вторую.

Но запас боеприпасов у полка был не безграничен. Не только непосредственно у орудий, но и вообще. Так что к исходу второго дня боёв Максиму лично пришлось возглавить фланговую контратаку, дабы выбить австро-венгров с передовых позиций. Там, конечно, узлы обороны ещё держались, обеспечивая фланкирующий стрелковый огонь. Всё-таки их строили так, чтобы можно было обороняться вкруговую. Но вот траншеи между ними австро-венгры заняли, вытеснив оттуда итальянцев, и давили на узлы, угрожая их захватить.

Контратака спасла положение, но на очень непродолжительное время. Ведь к австро-венграм постоянно подходили свежие подкрепления, которые бросались в бой. И изнурённые бойцы были вынуждены отражать новую волну атаки. Только ночью не было наступлений. Зато с утра творился ад. Настоящий ад. Так как супостату удалось накопить и сконцентрировать очень значимые силы.

Пришлось снова действовать.

Максим запрыгнул в свой бронеавтомобиль и повёл вперёд отряд тяжёлых «Витязей». За ними следом пошли бронетранспортёры с пехотой и «Новики». Все бронеавтомобили вели огонь на поражение. Но не бездумно, а с коротких остановок. Всё-таки боеприпасов у них было не бесконечное количество.

Прокатились по сектору между двумя ветками обороны, выбив или обратив супостатов в бегство. Но наступление дальше не развивали. Просто развернулись, достигнув передовых траншей, и ушли обратно, чтобы не попасть под обстрел лёгких полевых орудий.

Пехота, в принципе, в такой атаке была не нужна. Если бы не одно «но». Траншеи. Вот бойцы и выполняли функции инженерно-сапёрных войск, везя с собой на бронетранспортёрах материал для наведения эрзац-мостов через не очень широкие траншеи. Под прикрытием огня с бронеавтомобилей. А потом, отходя, забирали их с собой. И всё. Никаких штурмовых задач. Во всяком случае — в рамках данного формата операций.

Такие мероприятия были не единственные операциями. Лобовые контратаки с участием бронетехники Меншиков комбинировал с фланговыми обходами по ходам сообщения. В таких задачах очень помогало то стрелковое вооружение, которым были вооружены бойцы полка. Самозарядное и автоматическое преимущественно. А ещё он активно применял артиллерийское наступление, благо, что квалификация его артиллеристов позволяла это делать. Но так — ограниченно. Артиллеристы предваряли наступление штурмовых групп очень осторожным обстрелом противника «за поворотом». Из-за чего взрывы мин шли как бы перед штурмовиками, словно двигаясь в авангарде. Наступая перед ними…

Особенно ему пригодились и помогли пулемёты, снятые в великом множестве с германских и австро-венгерских единиц бронетехники под Флоренцией. Без них он бы не вооружил должным образом итальянцев. Не своё же оружие отдавать. А ещё 60-мм миномёты. 90-мм миномёты были намного лучше и мощнее, но с ними оказалось тяжело маневрировать. Вес мешал — не только самих установок, но и боеприпасов к ним. А вот 60-мм были довольно легки и подвижны.

Приказ. Отход по пути сообщения на вторую линию обороны. Продольный рывок по ещё занятым своими траншеям. И проход вперёд — в держащийся на последнем издыхании узел. Качественное его усиление. И плотный удар 60-мм миномётами по ничего не подозревающему противнику…

И так — по кругу. И так — несколько дней подряд.

Всё поле боя оказалось самым натуральным образом завалено трупами. Тысячами… многими тысячами трупов. Раненых было ещё больше. По ночам и в промежутках между перестрелками было слышно, как они стонали, кричали, выли, плакали… звали на помощь… матерились… проклинали свою судьбу… и умирали, так как никто не мог им оказать помощь. Да и даже добить.

Кто-то пытался ползти сам. Если мог.

Кто-то стрелялся, не в силах выносить более свои мучения.

Но большинство же мучительно умирали, истекая кровью на жаре. Особенно это стало заметно на третий день боев. Ужас. Кошмар. Жуть. Настоящий ад. И вонь… чудовищная, просто нечеловеческая вонь от начавших массово тухнуть на жаре людских тел. Что только ускорило отход в мир иной тех, кто ещё не преставился, валяясь в предполье оборонительных позиций.

И вот по столь причудливо сложившимся узорам этого «чудовищного ковра» австро-венгерским солдатам становилось всё сложнее проходить. Он демотивировал невероятно, отбивая всякое желание воевать. Поэтому атаки 3 июня были уже вялыми. А за 4 июня — только одна, да и та захлебнулась прямо на первой стрелковой позиции, после небольшого артналёта 90-мм миномётов. На большой у русских просто уже не было мин.

Итальянцы и русские испытывали не меньшее психологическое давление, чем австро-венгры. Ведь этот ужас был у них перед глазами. Ведь это им каждую ночь приходилось вываливать трупы противника за бруствер, откатывая подальше. Предварительно обшарив на тему полезного имущества. Деньги деньгами, да, но больше искали патроны и медикаменты. Третьего июня даже ночной рывок на первую стрелковую позицию сделали за этими припасами. Запасы запасами, но всё имеет особенность подходить к концу.

А запах? Особенно когда ветер с поля. Им ведь в этом амбре приходилось находиться постоянно. Тем более что регулярно постреливала артиллерия. Лёгкая полевая, преимущественно. Потому что другой в австро-венгерских дивизиях практически не было. Но и взрывы 76–77-мм снарядов — не фунт изюма. Даже если они где-то в стороне разрываются и не могут тебя убить или ранить. Всё равно — ничего хорошего. Как и регулярно прилетающие комки земли, иногда с фрагментами тел, и резкие звуки взрывов…

Максим 4 июня выбрался на передовую позицию, чтобы осмотреться. Незадолго до последней атаки. Той самой, которая захлебнулась на первой стрелковой позиции.

Стояла удивительная пора. На какое-то время даже раненые в целом замолчали. Лишь лёгкий туман, стелющийся по самой земле, закрывающий поле боя. Пришлось выбираться на бруствер, чтобы подняться над этой пеленой и хоть что-то увидеть.

В этот момент-то и произошёл выстрел.

Видимо, кто-то из раненых попытался отомстить и захватить с собой на тот свет хотя бы ещё одного врага. Но Максим вновь удачно отвлёкся, и пуля лишь чиркнула его по внешней стороне бедра. Он покачнулся и, чтобы удержать равновесия, шагнул вперёд. Да так и покатился, свалившись с валика бруствера.

К нему выбежали несколько бойцов, пытаясь вытащить. Помогли подняться. И тут начался артналёт, предваряющий наступление австро-венгров. Снаряд разорвался где-то за первой линией траншей и осколок попал Меншикову прямо в лоб. Но уже на излёте и мелкий. Так что, пробив кожу и забившись под неё, он успокоился.

Выглядело всё это необычно. Осколок был небольшим и пробил в коже компактное отверстие, вздыбив края раны. Со стороны такое ранение очень напоминало пулевое. Словно пуля пробила лоб с летальными последствиями. А Максим был жив. Даже сознание не потерял, выглядя в глазах окружающих удивительно и жутко.

Одного из бойцов, что выскочил ему на помощь, убило наповал, разворотив голову крупным осколком. На глазах окружающих. Что только добавило мистике фигуре Меншикова. Итальянцы ведь общались с русскими. Где-то офицеры знали язык, где-то обходились всякого рода эрзац-переводчиками — например, через английский, французский или немецкий. Поэтому за эти дни итальянские солдаты очень неплохо осведомились о том фольклоре, что бытовал в полку относительно их командира. Приукрашенном и дополненном, само собой. Так что это появление Меншикова с дыркой во лбу их не смутило. А что тут такого? Он же не человек. Может, ему так и надо? Кто их, этих эльфов, разберёт?

Осколок вынули. Голову забинтовали. Но народная молва от того меньше не стала, на ходу обрастая деталями.

Максим же сидел на раскладном стуле и чуть не плакал от чувства бессилия и раздражения. Он катился в пропасть внутреннего духовного кризиса.

Он был жив. Снова жив. Мог бы уже погибнуть. И не раз. По глупости. Странно и непонятно. Жив случайно. Словно кто-то в последний момент или его поворачивал, или руку врага отводил. Даже тот осколок, что убил парня там на бруствере, должен был достаться ему. Но нога подвернулась, зацепившись за камень, и его потащило в сторону. В итоге ему досталась странная, но царапина, а тому парню — смерть. Очень показательная смерть.

Наш герой вырос удивительно бездуховной скотиной, лишённой всяких мистических порывов. Разве что в форме сатиры. Он не верил ни в Бога, ни в Дьявола. Он не считал, что у природы есть что-то кроме безумных, бесстрастных и бессловесных естественных законов, лишённых всякой одухотворенности и личности. Он никогда не верил в высшие силы, но теперь он не знал… его уверенность уплывала как взломанный по весне лёд.

Зачем он здесь?

Как он смог провалиться в прошлое?

Почему удивительные случайности оберегают его жизнь и судьбу? Так ведь не бывает, чтобы из года в год пули и осколки летели мимо… чтобы из года в год он выживал несмотря ни на что. Вот и сейчас. Казалось бы — три ранения. Три раза — он прошёл по грани жизни и смерти, лишь чудом выжив. Как так? А успехи в делах? Он ведь рисковал. Продумывал, просчитывал, но играл-то «от бедра». Однако выигрывал. Почему? Кому понадобилась эта пешка на шахматной доске или зачем?

— Максим Иванович, разрешите доложить, — подбежав, козырнул вестовой. Очень бодрый и весёлый. Вон, глаза светились.

— Докладывайте, — пустым, лишённым всякой страсти и жизни голосом ответил Меншиков.

— Мы победили! Максим Иванович! Победили! Пришла телеграмма из Рима — командующий австро-венгерской армией на Западном фронте подписал капитуляцию. Мы устояли!

— Устояли… — едва слышно произнёс Меншиков, уходя ещё сильнее в тоску. Очередная победа. Славная победа. Но зачем? — Ступайте к Андрею Петровичу. Передай мой приказ — пусть свяжется с полевым командованием австро-венгров. Нужно оказать помощь раненым.

— Слушаюсь! — вытянувшись, гаркнул вестовой, повторил приказ и умчался его сообщать адресату.

— Максим Иванович, вам нехорошо? Голова кружится? — осторожно спросил врач, наблюдавший за сменой повязок. Мне не нравится ваш вид. Совсем осунулись.

— Глупый мотылёк догорал на свечке. Жаркий уголёк, дымные колечки. Звездочка упала в лужу у крыльца… Отряд не заметил потери бойца… Отряд не заметил потери бойца… — тихо-тихо прошептал наш герой, вспоминая ещё одну песню Егора Летова. Почему именно её — непонятно и непостижимо. Именно она всплыла в его сознании.

— Что-что? — подался вперёд доктор, но не стал переспрашивать, привлечённый звуком чеканных шагов.

— Максим Иванович, разрешите доложить, — подал голос вестовой. Другой. И этот был мрачно серьёзен. А в руке держал телеграмму, слишком сильно сжимая листок, на который была наклеена телеграфная лента.

[1] Очень часто сравнивают нормо-часы (н-ч), идущие на изготовление Т-34, и человеко-часы (ч-ч), идущие на производство «Пантеры», говоря, что условно 1000 н-ч это в 5 раз меньше, чем 5000 ч-ч, из-за чего танк в 5 раз дешевле и проще. А это, по меньшей мере, не компетентно. Нормо-час — время, на которое будет занят участок конвейера, человеко-час — время, которое работал отдельно взятый работник. Чтобы понять смысл, приведу пример. Деталь обрабатывается в цеху 10 часов (10 н-ч), из них 2 часа на токарном станке 1 мастером (2 с-ч, 2 ч-ч), 1 час на фрезеровальном станке 1 мастером (1 с-ч, 1 ч-ч), остальное время её доводят до ума напильниками и какой-то матерью 7 работников (7 раз по 7 ч-ч). Что это? Это 10 нормо-часов, 3 станко-часа и 52 человеко-часа.

## Эпилог

Эпилог

Судьбу не всегда можно изменить. Она упрямая девка и очень своевольная. Нужно прикладывать много усилий, чтобы сойти с той дороги, что она тебе уготовила. Вот и Николай II свет Александрович в очередной раз это подтвердил. Он не смог. Он не справился. Ему не хватило энергии и воли для того, чтобы коренным образом изменить свою судьбу и будущее своих близких.

Зимний дворец взорвали. Точнее не сам дворец, а столовую. Прямо во время трапезы Самодержца Всероссийского. Вместе с ним погибли его супруга, младшие дети, включая наследника, и брат — Великий князь Михаил. Что породило династический кризис. Те наследники, что рвались к власти раньше, погибли ещё в 1915 году во Франции, вместе с Николаем Николаевичем Младшим. А оставшиеся имели права только номинально, проходя в сознании подданных не иначе как «седьмая вода на киселе».

Этим обстоятельством немедленно воспользовались организаторы покушения. То есть те самые люди, кто и в 1917 году воду мутили. В оригинальной истории, правда, они старались использовать амбициозных и, как правило, очень ограниченных Великих князей. А здесь… здесь оказалось даже проще. Император умер. Прямого, очевидного всем наследника нет. По закону-то, конечно, найти можно, кого на престол посадить. Но эта неопределённость позволила им спровоцировать созыв Учредительного собрания, только под новым названием. В этот раз его назвали по-старому — Земским собором, которому надлежало решить судьбу Империи. Как ей жить, куда идти и быть ли монархией?

События повторялись. Иначе, на новый лад, но повторялись…

Татьяна Николаевна положила телеграмму, полученную от мужа, и откинувшись на спинку кресла в своём кабинете, устало потёрла лицо. Штормградский дворец был практически в осаде. Она едва не взбунтовалась против самоуправства Хоботова, а тут ещё Максим прислал странную телеграмму:

«Не посещай Петроград. Это очень опасно. Сиди в Штормграде. Муж».

Великая княгиня встала и медленно прошлась по кабинету. Постояла немного у окна, выходящего во внутренний двор. Посмотрела на облака… далёкие облака, плывущие в небе. И скосилась на толстую папку, что ей недавно передала Марта.

Марта…

От одной мысли о ней Татьяну скривило. Поэтому, памятуя о безопасности, она заставила её развязать завязки и вручную перебрать каждый листок голыми руками. Осматривая. Прошла неделя. Следов отравлений не наблюдалось. Поэтому, тяжело вздохнув, Татьяна решилась посмотреть, что же там за послание такое монументальное от «любимой тётушки».

Подошла к столу. Села в кресло. Надела тонкие резиновые перчатки и, придвинув папку поближе, развязала завязки.

Сверху лежало запечатанное письмо.

Опасно.

Максим не раз рассказывал ей о том, как в былые годы травили. Поэтому она выдвинула ящик, достала оттуда противогаз с угольным фильтром и стеклянными очками. И только после того, как его надела, вскрыла письмо. Осторожно. Не сломав сургуч, которым для пущей достоверности было запечатано письмо, а осторожно срезав его. Письмо ведь было не в конверте, а просто свёрнуто и запечатано.

«Дорогая моя Татьяна, здравствуй.

Здорова ли ты? Всё ли хорошо с сыновьями?

Пишу тебе в эти нелёгкие времена, потому что боюсь, страшно боюсь за судьбу своего супруга…»

Великая княжна фыркнула, усмехнувшись, продолжила чтение.

«… Наша разведка смогла установить, что супруга твоего, Максима Ивановича, не существовало в природе до августа 1914 года. Его никто не видел, не слышал, не знал. Он нигде не жил, нигде не учился…»

Кайзерин не очень сильно ораторствовала. Просто описала кратенько всё, что знала, и в завершение сказала, что не знает, какую судьбу уготовил его супругу Максим. Или как его правильно звать? Феанор? И предостерегла свою «любимую племянницу».

Сказать, что Татьяна Николаевна была шокирована письмом — ничего не сказать. Она несколько раз его перечитала, пытаясь понять — в чём подвох. Но всё тщетно. Текст был написан аккуратным, хорошо знакомым почерком тётушки совершенно серьёзно.

Чуть помедлив, она отложила письмо и начала разбираться с материалами, приложенными к нему. Там были копии справок и докладных записок разведки Генерального штаба, на основании которых Кайзерин и делала свои выводы.

Противогаз давно был отброшен в сторону. Равно как и перчатки. На столе, заваленном бумагами из папки, стояло вино и лёгкие закуски. Вино. Она выпила уже много. Очень много. Но её никак не брало опьянение. Только вызывало лёгкие мурашки по всему телу.

В дверь кабинета постучавшись вошла служанка.

— Татьяна Николаевна, к Вам прибыл господин Хоботов.

— Хоботов? — повела она бровью. — Зови. И принеси ещё вина. И бокал Льву Евгеньевичу.

— Слушаюсь.

— И вот ещё. Марта во дворце?

— Мне это не известно.

— Выясни. Пусть придёт и подождёт в приёмной. Я позову.

Служанка вышла и, придержав дверь, пропустила внутрь коменданта Штормграда. Уставшего и заматеревшего интеллигента. Удивительного и очень странного человека. Татьяна посмотрела на него чуть мутным взглядом и усмехнулась. Пародия. Он ведь был одной сплошной пародией. Но, как это ни странно, справлялся с работой. Как? Никто не знал и не понимал. Не должен был. Но он справлялся.

— Татьяна Николаевна, — осторожно начал он, приближаясь, — мне сказали, что вы пьёте. Что-то случилось? Я могу вам помочь?

— Помочь? Ха!

— Я понимаю, — кивнул он, — гибель близких — всегда испытание. Ваши отец, мать, брат, сёстры и дядя… они… их гибель просто чудовищна.

— Вы немецкий хорошо знаете?

— Свободно. Читаю, пишу.

— Тогда садитесь и читайте, — кивнула она на стол. — Начните вот с этого, — произнесла она, швырнув ему письмо Кайзерин. То пролетело недалеко и, закрутившись, упало на пол.

Лев Евгеньевич нагнулся. Осторожно его расправил. Прочёл и, удивлённо захлопав глазами, уставился на Великую княжну.

— Как это понимать? Это же… это же вздор!

— Вы читайте дальше, читайте… Проклятье!

Воскликнула она и забросила бокал с недопитым вином в стену. Он разбился и осыпался к своим братьям, убившимся об стену ранее. К чести Татьяны Николаевны надо сказать, что бокалы она кидала хоть и в сердцах, но так, чтобы убирать было проще. И не разбрасывала по всему кабинету, а укладывала довольно компактно.

Кинула. Встала. Выхватила из рук служанки бокал, что та принесла Льву Евгеньевичу, распорядилась принести ещё, и, налив вина, отошла к окну. Дальше смотреть на облака. А Хоботов читал, то и дело протирая потеющую лысину платочком.

— Это… это просто что-то невероятное… — тихо произнёс Лев Евгеньевич, отложив очередной документ и начав протирать вспотевшие очки.

— Невероятное?! О да! Удивительное и невероятное! За какие-то несколько дней я потеряла всю мою семью. Мать, отца, брата, сестер. Даже родного дядю. А теперь ещё и муж — не человек. А сыновья? Кто он? Боже! За что мне всё это?! За что?! Чем я перед тобой провинилась?!

— Татьяна Николаевна, Вы не правы, — тихо, но твердо произнёс Хоботов.

— ЧТО?! — с вызовом и пренебрежением в голосе спросила Великая княжна.

— Из документов следует, что Максим Иванович человек. Он им родился… или переродился, если угодно. Конечно, это очень необычно. Раз — и сразу из ниоткуда взрослый мужчина. Но мало ли что мы не знаем о нашем удивительном мире? Главное в другом: Максим Иванович человек. И он любит Вас, насколько я вообще могу судить. И ваши сыновья тоже люди, ибо от вашего союза ничего иного родиться не могло. А его душа? Его прошлая жизнь? Позвольте, но какое это имеет значение? Он разве давал вам повод считать иначе?

Татьяна Николаевна, внимательно глядя в глаза Хоботову, подошла. Почти в упор. Нервно усмехнулась. Налила полный бокал вина. Одним махом его опорожнила. Прошла в своё кресло. Рухнула туда. Помолчала с минуту. А потом произнесла:

— А может быть, Вы и правы… да… Какое это имеет значение? У Вас есть свежие сведения о Максиме? Где он? Что собирается делать?

— Достоверных сведений нет. Но по Петрограду начали ходить слухи, будто бы он собирается разогнать Земский собор и захватить власть самолично.

— Боятся… ой как боятся… — прошипела Татьяна. — Если бы не верили в то, что его там под Вероной австрийцы сомнут, то никогда бы не решились.

— Приглашают Вас на похороны членов Августейшей фамилии. Татьяна Николаевна. Вам бы не ездить туда. Я опасаюсь, как бы чего не вышло. Вы — дочь покойного Императора. Да, по закону не Вам наследовать, но…

— Я понимаю, — кивнула она, вспоминая телеграмму мужа. — Отпишитесь, что я слегла с простудой. У меня жар и встать с постели не могу.

— Отлично! Ой, то есть, я понял Вас. Жар, это, конечно же, не отлично. Но то, что Вы не едете — это замечательно. Напишу, обязательно напишу.

— Вам Максим тоже телеграмму послал?

— Да, — несколько неловко потупившись, ответил Лев Евгеньевич. — Написал, чтобы я костьми лёг, но ни Вас, ни сыновей в Петроград не пускал. Он думает, что Вас там убьют.

— Предусмотрительный… — нервно фыркнула Татьяна и чуть погодя улыбнулась. По-доброму так. Светло. Война войной, кровь кровью… но ей стало почему-то удивительно приятно. А эльф он там или человек — какая разница?

## Приложение

Новые виды вооружений

Для вновь созданного лейб-гвардии Его Величества механизированного полка применялось следующее вооружение. Много нового и необычного. Однако тут нужно помнить: всё это изготавливалось для вооружения всего лишь одного полка, пусть и усиленного. Пусть пестро, ново и необычно, но одного полка, а не корпуса и даже не дивизии. Да ещё и с привлечением большого количества иностранных подрядчиков.

Пистолет Люгера ПЛ-1

Luger P-08 Parabellum под патрон 9x19 Para в обычном виде.

Шёл как личное, индивидуальное оружие всем офицерам и унтерам, а также личному составу. В том числе и нестроевому. Например, все медики были вооружены именно этими пистолетами.

Лёгкий самозарядный карабин ЛСК-1

Сделан на базе пистолета Люгера. Ствол удлинён до 300 мм и закрыт перфорированным кожухом по типу того, что у ППШ-41, то есть завершается импровизированным дульным тормозом-компенсатором. Крепится кожух к нижней части рамы.

Приклад П-образный, выполнен из согнутого профиля с деревянной накладкой на пятке. Крепится сваркой к тыльной части затворной рамы и нижней части рукоятки.

Прицел заменили на кольцевой апертурный, разместив его целиком на стволе по разным его торцам.

Поначалу производство налажено путём переделки оригинальных пистолетов Люгера. Однако довольно быстро нанятые Меншиковым люди сняли чертежи, и он смог организовать распределённую мануфактуру, подключив малые частные производственные мощности. С сентября 1915 года подключились и крупные игроки (такие как, например, Путиловский завод), наладив изготовление деталей.

Пистолет Люгера в этом плане очень хорош, потому что, вопреки распространённым убеждениям, довольно дёшев в производстве. Особенно в условиях России, потому как технология его производства подразумевает обширное применение горячей штамповки с последующей доводкой напильником по лекалу. Даже в 1930-е годы его себестоимость была существенно ниже, чем у нового Walther P-38, поставляемого в казну дороже — на 1 рейхсмарку, но дороже. Проблема крылась в том, что держатели прав на Люгер всегда с него хорошо «стригли купоны». Так, например, в 1938 году коммерческая наценка на него составляла без малого 50% от себестоимости. Максиму же требовалось много лёгких эрзац-карабинов для вооружения большого штата всякого рода вестовых, водителей и прочих специалистов не совсем уж гражданского характера.

Карабин оказался настолько дёшев и хорош, что на него возник спрос в войсках. Во всяком случае в Северной армии Ренненкампфа, куда их стали отгружать по мере изготовления. Они шли поначалу на вооружение команд, готовящихся по методике Меншикова к штурму траншей.

Основной самозарядный карабин ОСК-1

Создан путём переделки самозарядной винтовки Remington Model 8 под патрон .25 Remington, по баллистическим характеристикам относящийся к промежуточным (6,54х52 и 1744 Дж на 7 граммовой пуле, вылетающей со скоростью 710 м/с). Патрон серийно производится в США с 1906 года. Это бутылочный патрон умеренной конусности без закраины.

Почему Remington Model 8, а не его более технологичного конкурента Winchester Model 1907? Потому что подходящих патронов у Winchester в серии нет и готового оружия под него тоже. То есть нужно будет дорабатывать имеющееся оружие, подгоняя его под патрон конкурента. А это время.

Переделка заключалась в комплексе мер.

Встроенный несъёмный магазин заменён быстросъёмным коробчатым двухрядным на двадцать пять патронов.

Вместо классического деревянного приклада поставили полый трубчатый Т-образного вида с регулируемой длиной и композитной накладкой из дерева и перфорированной резины на подпружиненную пятку. Плюс приклад дополнили ухватистой пистолетной рукояткой с хорошим наклоном, как у «Люгера». На металлический стебель приклада надевался шнурованный тканевый чехол для работы зимой.

На ствольный кожух надет дульный тормозом-компенсатор, ориентированный так, чтобы не столько отдачу гасить, сколько не давать оружию сильно подпрыгивать. На ствольную коробку приварили П-образную скобу ручки для переноса с кольцевым апертурным прицелом на ней. Мушку при этом пришлось поднять для удобства прицеливания.

Вот и все. Получалось крайне футуристично для своих лет, но очень действенно. Всё-таки удобный и ухватистый самозарядный карабин под, фактически, промежуточный патрон — это вещь. Этакий эрзац-вариант штурмовой винтовки.

Для вооружения лейб-гвардии механизированного полка их особенно много не требовалось. Тысячи полторы–две. Но Максим не жадничал и сразу разместил заказ на десять тысяч. На всякий случай — он ведь, как известно, бывает разный.

Егерский карабин ЕК-2

Модернизация ЕК-1, производимого в начале 1915 года, то есть развитие Mauser Gewehr 98.

Установлен более тяжёлый вывешенный ствол, оснащённый активно-реактивным дульным тормозом-компенсатором. Цевьё перфорированное, адаптированное для вывешенного ствола. На торце цевья крепятся складные сошки.

Приклад полый трубчатый Т-образного вида с регулируемой длиной и композитной накладкой из дерева и перфорированной резины на подпружиненную пятку. Приклад сочетался с ухватистой пистолетной рукояткой с хорошим наклоном, как у «Люгера». На металлический стебель приклада надевался шнурованный тканевый чехол для работы зимой.

Оптический прицел с кратностью 2,5. Отъёмный коробчатый магазин на 10 патронов (7,92x57 Mauser) с шахматной их укладкой.

Если ЕК-1 производился штучно, то ЕК-2 с конца сентября 1915 года запущен в мелкосерийное производство (по 50 штук в месяц).

Для вооружения лейб-гвардии механизированного полка (фактически бригады) требовалось порядка трех сотен таких карабинов.

Штурмовое ружьё ШР-1

Модификация самозарядного ружья Browning Auto 5 под патрон 12 калибра с длиной ствола 508 мм.

Переделка заключалась в замене магазина с трубчатого подствольного (4 патрона) на коробчатый, отъёмный, однорядный на 8 патронов. Замена имеющегося деревянного приклада на уже традиционный для «Меншиковских переделок» Т-образный трубчатый приклад с ухватистой пистолетной рукояткой, унифицированный с самозарядным карабином. Добавлена передняя вертикальная ручка и активно-реактивный дульный тормоз, закреплённый на кожухе ствола.

Лёгкий ручной пулемёт ЛРП-2

Разработан на основе Lewis под патрон 7,92x57 Mauser. Максим развернул его производство на Австро-Венгерской артиллерийской фабрике в Брно (после 1918 года она называлась Zbrojovka Brno), то есть там, где разработали и производили знаменитый ZB-26, породивший целое семейство. В будущем. Но не факт. Главное — квалификация персонала и оборудования это позволяла делать.

Ствольная коробка делалась не фрезеровкой, а горячей штамповкой по схеме итальянского Specter M4 с последующей проваркой отдельных швов газовой сваркой.

Деревянный приклад заменён на трубчатый Т-образный, регулируемый, с композитной накладкой (дерево и резина) на подпружиненную пятку. На металлический стебель приклада надевается кожаный чехол на шнуровке для работы зимой. Ухватистая пистолетная рукоятка с хорошим наклоном. То есть принципиальная копия приклада основного самозарядного карабина, отличающаясё лишь размерами. Новый приклад позволил поставить нормальную возвратную пружину, избавившись от отригинального «часового механизма» «Льюиса» со спиральной пружиной патефона.

Ствол поставлен толще. Алюминиевый радиатор и кожух убраны. Система быстрой смены ствола как у ZB-26. Дополнительно ствол оснащён активно-реактивным дульным тормозом-компенсатором для повышения кучности.

Боепитание из вертикально устанавливаемых коробчатых двухрядных магазинов на 30 патронов, как у ZB-26. Прицельные приспособления аналогичные тем, что ставились на ZB-26 — чуть смещённые вбок.

Имелась ручка для переноски (за неё удерживался ствол при его смене). Предохранитель по схеме Remington Model 8, закрывающий окно выбрасывателя при включении. Его дополняла подпружиненная заглушка приёмника патронов.

Для вооружения лейб-гвардии механизированного полка требовалось порядка трёх сотен таких пулемётов. Однако первый заказ размещён сразу на тысячу. После выполнения и приёмных испытаний первой сотни правительство Российской Империи расширило заказ до пяти тысяч.

Основной пулемёт станковый ОПС-1

Пулемёт MG-08 (немецкая версия пулемёта Максима) под патрон 7,92x57 Mauser, доработанный для установки на технику.

В целом он остаётся все тем же MG-08 с новым креплением казематного или стоечного типа. Конструктивно же сам пулемёт отличается от оригинала минимально. Например, кожух водяного охлаждения оснащён системой принудительной циркуляции воды, связанной с баком большей емкости. А боепитание теперь осуществляется из матерчатой ленты на 500 патронов, уложенной в подвесной жестяной короб.

Крупнокалиберный пулемёт станковый КПБ-1

Разработан и выпущен Джоном Браунингом. Выполнен на основе механики его собственного пулемёта образца 1895 года, доведенной до ума. В частности, газоотводный узел изменён с рычажного варианта на поршневой, как у ещё не созданного Marlin Rockwell M1918.

В остальном пулемёт тупо отмасштабирован под патрон .505 Gibbs, благо, что он производился серийно. Пусть и малыми партиями, но серийно. Да, легче и слабее, чем классический .50 BMG. Но в тех условиях это было не важно.

Браунинг сделал несколько вариантов своего пулемёта. После испытаний на вооружение поставили вариант с массивным, толстым стволом, прикрытым лёгким перфорированным кожухом.

Скорострельность 500 выстрелов в минуту. Боепитание из матерчатой ленты на 250 патронов, уложенной в жестяной короб.

Имелся в двух вариантах.

Первый — спаренный, для установки в башенные установки.

Второй — одинарный, вертлюжный, для открытой установки на технике.

Автоматический гранатомет станковый АГС-1

Выполнен на основе 37-мм автоматической пушки Maxim Pom-Pom Mk. I (их серийно производили с 1880-х годов) под выстрел 37x57 R Hotchkiss, освоенный в производстве на заводе Skoda.

Орудие немного модифицировано. Ствол обрезали, укоротив. Заряд в гильзе уменьшили втрое. Снаряд поставили туда новый — тонкостенный, стальной с большой навеской ВВ и проволочной спиралькой, надсечённой на готовые сегменты. Плюс чувствительный ударный взрыватель, чтобы снаряд в грунт не зарывался. Размер снаряда по сравнению с оригиналом существенно увеличен, так как из-за уменьшения порохового заряда в гильзе появилось место, чтобы было куда снаряду расти без увеличения внешних габаритов выстрела. Кроме того, на кожух установлен дульный тормоз-компенсатор.

Скорострельность 250 выстрелов в минуту. Боепитание из матерчатой ленты на 50 патронов, уложенных в жестяной короб.

Имелсё в двух видах.

Первый вариант — буксируемый. Его ставили на лёгкий стальной лафет с подрессоренными колёсами и раздвижными станинами. Плюс — лёгкий противопульный стальной щиток. Общий вес получался около двухсот килограмм.

Второй вариант предназначен для монтажа в башенные установки бронеавтомобилей. Как следствие — лишён полевого лафета. Однако дульный тормоз-компенсатор вполне сохранился. Ведь башни бронеавтомобилей были лёгкие и серьёзной отдачи бы не выдержали.

Лёгкая зенитная установка ЛЗУ-1

Представляет собой все тот же Pom-Pom. Только ствол длиннее. И установлена не на классический пушечный лафет, а на четырёхколёсный буксируемый лафет, как у зениток 1930–1940-х годов. Это даёт и сектор обстрела 360 градусов, и большой угол возвышения, и возможность «в две руки» быстро наводиться и сопровождать даже быстро летящие цели.

По выстрелу унифицирована с АГС-1. То есть баллистика из-за сниженного заряда — не очень. Это в какой-то мере компенсируется удлинением ствола. Однако таких орудий заказано всего несколько штук — в качестве эрзац-решений.

Лёгкий миномёт 60-мм

Классический калиберный миномёт, спроектированный по схеме мнимого треугольника.

Разборная конструкция. Оснащён ствольным ограничителем, не позволяющим совершить повторное заряжение до вылета предыдущей мины.

Основной миномёт 90-мм

Увеличенный вариант 60-мм миномёта.

Ручная граната РГМ-1

Граната имела литой яйцевидный чугунный корпус, напоминающий Eierhandgranate 16, но с двумя отверстиями по торцам. Корпус гладкий, за исключением пояса выступающих граней по миделю, облегчающих удержание.

Один торец заворачивался пробкой с чеканной надписью: «Меншиков М», откуда неофициальные названия: «Эмка» или «Максимкины яйца». С другого торца вворачивался взрыватель типа УЗРГ. Взрыватель очень прост и доступен для изготовления даже в плохо оборудованных мастерских.

Взрывчатое вещество было разным. На начальном этапе — дымный порох, которого имелось много. Но для «Берлинского рейда» Максим оснастил гранаты эскадрона тротиловой начинкой. В войсках дымный порох стихийно меняли на бездымный для повышения мощности весьма удобной в обращении гранаты. А с сентября 1915 года при развертывании массового производства гранат, тротил стал единственным видом взрывчатого вещества, идущего для наполнения гранаты. Одновременно с массированием производства надпись на заглушке поменялась на «РГМ-1» и указание года.

Стальной шлем СШ-1

По типу СШ-36, только без гребня, с подвеской парашют и Y-образными ремнями крепления. Изготавливался горячей штамповкой из высоколегированной марганцевой стали Гадфильда.

Лёгкий противоосколочный жилет ЛПЖ-1

Несколько слоёв плотно простёганной брезентовой ткани. Защищает от шрапнели и мелких осколков, кардинально уменьшая объём лёгких ранений.

Штурмовая кираса ШК-1

Максим её делал только для нужд штурмового батальона, куда отбирал «кабанов», то есть невысоких, коренастых, мускулистых ребят.

Кираса построена не по аналогии с теми конструкциями, что «лепили» в те годы, а опираясь на вековой опыт. Меншиков знал, что крепкую кирасу лёгкой не сделаешь, поэтому озаботился вопросом доспехов времён Ренессанса и Нового времени. Там ведь хватало толстых противопульных кирас. И оказалось, что всё довольно просто. Во-первых, нужно, чтобы кираса ложилась нормально на плечи как можно более широким полем, для чего применялся горжет, надеваемый под кирасу. Он как раз неплохо распределял нагрузку. Во-вторых, нижняя часть кирасы должна иметь жёсткую короткую юбку, которой и опираться на бёдра, чтобы отводить на них часть своего веса и облегчать носку.

Поэкспериментировав, он остановился на кирасе наиболее простого раннего миланского типа из высоколегированной марганцевой стали Гадфильда переменной толщины. В центральной передней части кираса достигала 8 мм, уменьшаясь до 6 мм на боках. Спинная пластина всего лишь 2 мм толщиной, а опорный горжет — 1,5мм. Все элементы кирасы изготавливали горячей штамповкой с последующим механическим упрочнением внешней поверхности (дробеструйный наклёп).

Вес грудной детали составил 12,3 кг, вес спинной детали 3,1 кг, вес двухчастного горжета 0,7 кг. Общий вес кирасы составил 16,1 кг, плюс 0,45 кг ушло на ремни и пряжки. Кираса надевалась на жилет ЛПЖ-1, выступавший в качестве поддоспешника, и утягивалась в поясе, что позволяло короткой жёсткой юбке опираться на бёдра. Весьма немалый вес. Но в штурмовики отбирали только крепких ребят, добирающихся до места штурмовой операции на автотранспорте. Кроме кирасы, стального шлема, трёх гранат, штурмового оружия с запасом патронов и фляжки с водой они ничего не несли. И всё. Никаких сухарных сумок или шинелей скаткой. Общий вес нагрузки укладывался в 25 кг.

8 мм стали Гадфильда держало в упор (под прямым углом) даже винтовочную пулю. Да, её попадание роняло человека на пол, но без повреждения внутренних органов, потому что кираса не бронежилет — она выполняет функции экзоскелета. Такого рода тяжёлая штурмовая защита радикально повышала эффективность штурмовых операций, но накладывала ряд ограничений на применение штурмовиков в обычных полевых боях.

Грузовая платформа «Витязь»

Построена на заводе Stoewer при деятельном участии Nesselsdorfer (будущая Tatra) и Skoda как развитие Daimler Marienfelde DM6, прекрасно зарекомендовавшего себя в боевых условиях.

Классическая лонжеронная рама из швеллеров довольно высокого профиля усилена одной Х-образной поперечиной и тремя обычными, вертикальными двутаврового профиля.

Бензиновый двигатель Stoewer рядный, 6-цилиндровый, объёмом 11,16 литров, мощностью 120 лошадиных сил дефорсирован до 70 лошадей с целью радикально повысить ресурс. Установлена 4-ступенчатая коробка передач Nesselsdorfer с валом отбора мощности для привода лебёдки самовытаскивания.

Главным ноу-хау грузовика стало три оси вместо двух. Причём две задние оси — ведущие. Привод карданный с червячным механизмом передачи. Максим хотел реализовать концепцию сквозной оси, однако не успевали разработать и отладить эту конструкцию, а время поджимало. Поэтому он комбинировал привод. Первую ведущую пару приводил в движение кардан, а вторую — двухсторонняя цепная передача.

Не менее интересно оказались размещены и топливные баки, общей ёмкостью 400 литров. Их поместили во внутреннем пространстве несущей рамы, прикрыв толстым швеллером рамы как с боков, так и с торцов. Что в известной степени обеспечило их стойкость к обстрелу из стрелкового оружия. Уязвимыми они оказались только от обстрела сверху и снизу.

Колёса посадочным радиусом 25” (635 мм) также оказались совершенно необычны для эпохи — они получены горячей штамповкой. Другой их особенностью стала ширина — 15” (381 мм).

Покрышки специально изготавливались на Петроградском заводе «Треугольник» и имели массу новшеств. Тут и металлические кольца в ободе для облегчения монтажа и более надежной фиксации покрышки на колесе. И радиальное расположение корда, да не из полос ткани, а из толстых нитей, что совокупно серьёзно подняло их прочность, ресурс и грузоподъёмность. И серьёзное увеличение толщины вертикальных стенок.

На покрышках применен развитый протектор с узором «косая елочка». Это было интересно тем, что сам узор уже существовал и выпускался с нулевых годов XX века. Причём в России. А вот идея развитого протектора — гость из 1936 года, подаренный миру финской компанией Hakkapeliitta. Ничего сложного в нём не было, просто никому не приходило в голову, что так можно и нужно. Как совсем приспичило, так и изобрели. Максим этого не знал. Он с удивлением обнаружил отсутствие на рынке всякого рода покрышек такого рода. Вот и договорился с заводом «Треугольник» их изготовить.

Для возможности продолжать движение с простреленной покрышкой на обод колеса надевалось центральное кольцо из резинового монолита. Остальное пространство занимала пневматическая камера.

На передний мост надевалось по одному колесу на каждый борт. На задние — по два спаренных колеса.

Автомобиль получился довольно крупный. Длина 8520 мм, ширина 2610 мм, колея 2100 мм. Высота профиля несущих лонжеронов рамы 200 мм.

По шоссе автомобиль мог разогнаться до 35 км/ч. Мог бы и больше, но коробка передач взята с большими передаточными числами для повышения крутящего момента на малых скоростях. Впрочем, для 1915 года и такая скорость у грузовика была неплохой. Не каждый серийный образец разгонялся больше 20–25 км/ч. Грузоподъёмность автомобиля составляла 10 тонн — совершенно выдающийся по тем годам результат. Расход топлива на 100 км пути по шоссе при полной загрузке и на максимальной скорости составляет 35 л (могло быть и больше, если бы скорости были выше, а двигатель мощнее). То есть баков собственных хватит минимум на 1100–1150 км пути.

Сборка автомобиля происходила на заводе Stoewer в Штормграде из компонентов, изготавливаемых на разных предприятиях как России, так и оккупированных территорий. Производились следующие модели:

— «Витязь» ГАС-1 — стандартный базовый вариант. Выходил из сборочного цеха без грузового кузова. Кабина водителя базовая, однорядная, 3-местная: водитель слева на одиночном сиденье, 2 пассажира справа на общем диване. Сиденье водителя стоит на продольных салазках и регулируется в горизонтальной плоскости. Сиденье пассажиров не регулируемое, под его откидной нижней панелью размещён ящик для инструментов и имущества.

— «Витязь» ГАБ-1 — отличается от базового варианта трёхрядной 11-местной кабиной: за стандартным первым рядом разместились два сплошных дивана для посадки на каждый по 4 человек. Нижняя панель задних длинных сидений откидная — под ней ящики под различное имущество. Так же, как и стандартная модель, выходит из цеха без грузового кузова.

Кроме того, на базе этой грузовой платформы разработаны три бронеавтомобиля «Витязь» БАТ-1. Его общая компоновка выдержана в духе так полюбившейся Максиму парадигме британских Lanchester, только доведенной до ума. Сварной бронекорпус выполнен из катаных 15-мм плит марганцевой стали. В лобовой проекции корпус и башня имели усиление — экраны, крепящиеся на болтах и доводящие общую толщину броневой защиты до 30 мм. Бронеавтомобиль имел три варианта:

БАТ-1А — вооружён 75-мм короткоствольной пушкой QF 2,95";

БАТ-1П — вооружён 37-мм АГС-1;

БАТ-1К — вооружён спаркой КПБ-1.

Во всех трёх случаях довеском шёл 7,92-мм пулемёт ЛРП-2, установленный в башне для самозащиты. Да и не всегда же нужно использовать основное оружие.

Завершал список вариантов реализации грузовой платформы колёсный бронетранспортёр «Витязь» ТБТ-1. По своей компоновке сильно напоминал советский БТР-152. Сварной корпус выполнен из 10-мм катаных плит марганцевой стали. В лобовой проекции смонтированы экраны на болтах, увеличивающие толщину брони до 20 мм.

Грузовая платформа «Новик»

Построена на базе Jeffery Quad — полноприводного американского грузовика, серийно выпускаемого с 1913 года. В отличие от платформы «Витязь» большого разнообразия не имел. Существовал по сути только в двух вариантах: бронеавтомобиль «Новик» БАЛ-1 и бронетранспортёр «Новик» ЛБТ-1.

На переднюю часть рамы Quad’а наваривались небольшие выносные фермы для крепления элементов бронекорпуса. Радиатор уменьшенного размера выдвигался вперёд и заваливался назад под заметным углом. Двигатель оставался прежним. Колёса Quad получил новые — от платформы «Витязь». Рессоры усилены.

В варианте бронеавтомобиля концептуально повторял своего старшего товарища, только в уменьшенном варианте. И не трёхосный, а двухосный. Корпус сваривался из 10-мм катаных плит марганцевой стали, в лобовой проекции — из 15-мм. В качестве вооружения нёс 7,92-мм пулемёт ОПС-1 в лёгкой вращающейся башне.

В варианте бронетранспортёра концептуально напоминал советский БТР-40. Корпус также сваривался из 10-мм катаных плит марганцевой стали, в лобовой проекции — из 15-мм.

Тяжёлый истребитель-штурмовик ТИШ-1 «Овод»

Построен по схеме биплана.

Корпус деревянный с полностью фанерной обшивкой, где-то наборный, где-то монокок, то есть выклеенный по форме из распаренных листов фанеры. Весь корпус. И крылья тоже.

Силовые установки представлены спаренными ротативными двигателями Bentley BR1 по 150 лошадиных сил каждый. Установлены они были в крылевых гондолах. Первый тянул, второй толка. И крутились они в разные стороны. Между ними стоял общий топливный бак, сварной из 8-мм листов катаной марганцевой стали. Сверху всё это прикрывалось клееным фанерным обтекателем, дополненным развитыми «колпаками» винтов. Что давало очень неплохую аэродинамику силовой установке. Совокупная энергоовооружённость получилась также на уровне — 600 лошадиных сил. При массе самого самолёта это порождало очень высокую удельную энерговооружённость. А вкупе с хорошей аэродинамикой — довольно приличную скорость. Кое-кто был в воздухе и побыстрее, но не основная масса самолётов.

Кабина двухместная. Её прикрывала лёгкая сварная «коробка» из всё той же 8-мм катаной марганцевой стали. Пилот сидел как обычно, а второй член экипажа развёрнут спиной вперёд и выполнял функции стрелка, прикрывающего из пулемёта самолёт в задней полусфере.

В носовом обтекателе поставили четыре крупнокалиберных пулемёта КПБ-1. Они стреляли не синхронно, а по очереди для снижения нагрузки на деревянный планер самолёта. Нажал пилот на гашетку — выстрелил первый «ствол», за ним второй, потом третий, далее четвёртый и по новой, пока патроны не кончатся. Пятый крупнокалиберный пулемёт стоял у второго члена экипажа и обеспечивал прикрытие «мягкой жопки». Также его можно было «гнуть» вниз с хорошими углами, чтобы на отходе стрелять по наземным целям.

В общем машинка получилась тяжёлая, дорогая и очень продуктивная. Впрочем, массовое серийное её производство и не планировалось. Она была нужна Максиму для создания кратковременного локального превосходства на конкретном участке фронта.

Перспективные виды вооружений

Несмотря на все усилия, Максим просто не успел реализовать все свои задумки. В частности, он так и не успел довести до ума целую партию САУ на базе грузовых колёсных платформ. Слишком поздно он за них взялся. Вот и не успел. Но наработки такие были.

Самыми важным и нужными на взгляд Максима были САУ открытого типа, на колёсной платформе. Они должны были радикально поднять огневую мощь механизированного полка. Собственно, они должны были стать «длинной рукой» полка. Но, увы, их не удалось довести до ума в срок и пришлось воевать без них.

САУ открытого типа

Строились на базе грузового автомобиля «Витязь» ГАБ-1.

На несущую раму грузовика над Х-образной поперечиной, размещённой над парой задних мостов, устанавливается компактная силовая рама артиллерийской установки. Форма рамы — равносторонний треугольник, ориентированный одной из сторон поперечно несущей раме, а одной из вершин смотрящий в корму.

К передним вершинам силовой рамы крепятся поворотные станины, складывающиеся вперёд в походном положении. Для приведения в боевое положение их нужно снять с фиксаторов, выдвинуть вдоль корпуса, повернуть до упора ограничителя и зафиксировать штифтом. Задняя станина выдвигается из-под силовой рамы и фиксируется штифтом.

На конце каждой станины расположен домкрат, позволяющий вывешивать силовую раму САУ, снимая нагрузку с подвески автомобиля. Разведенные в боевое положение, станины имеют между собой угол в 120°. Для дополнительного фиксирования на грунте могут вбиваться костыли через специальные отверстия лап станинных домкратов.

На силовой раме расположена боевая площадка с тумбовым размещением орудия, которое обеспечивает ему горизонтальное наведение в 360°. Линия расположения орудия такова, что при нулевом угле вертикального наведения его ось проходит на 200 мм выше укрепленной крыши кабины.

Между боевой площадкой и кабиной размещён двухрядный зарядный ящик с горизонтально-поперечным размещением боеприпасов. Доступ к зарядному ящику осуществляется с бортов. Борта (как боковины, так и задняя стенка) откидываются, образуя подножку, так как на верхней внутренней их части размещена откидная ступенька.

САУ «Сосна»

Вооружена морской 75-мм пушкой системы Канэ с длиной ствола в 50 калибров. Начальная скорость снаряда 823 м/с. Импульс отдачи 4041 кг. Дальность огня до 14,2 км (при угле возвышения 45°). Боекомплект взят от морской пушки.

Фугасный снаряд массой 4,91 кг (3,36 калибров), начинённый 0,52 кг тротила;

Шрапнель (пулевая) массой 4,91 кг (2,9 калибров) с 184 пулями, диаметром 12,7 мм по 10,6 грамм каждая. Трубка 22-секундная.

Для снижения мощного импульса отдачи орудие оснащено двухкамерным активно-реактивным дульным тормозом. Это позволило сократить длину отката с 400 мм до 150, а также снизить нагрузку на станины.

Тумбовая установка оснащена двумя сиденьями. На первом сидит наводчик, педальным приводом осуществляющий горизонтальное наведение, а ручным — вертикальное. Это обеспечивает быстрое наведение и оперативное сопровождение цели. Чтобы можно было относительно легко поворачивать такую установку, на силовую раму крепят уровни, позволяющие станинами выровнять установку в горизонтальной плоскости. На втором сиденье — замковый: он открывает замок и стреляет.

В переднем секторе (30°) корпуса угол вертикального наведения от +10° до +70°. В остальных — от –5° до +70°. Чтобы в переднем секторе орудие не опустили ниже, там устанавливается скоба ограничителя.

Место наводчика оснащено не только оптическим прицелом с 5-кратным увеличением для стрельбы по открыто расположенным целям, но и классической панорамой.

Боекомплект размещён по 15 снарядов в ряд по 6 ярусов с каждого борта. Итого — 180 выстрелов по 9,4 кг каждый: 32 фугаса, остальные — шрапнели.

В батарею САУ «Сосна» входят 4 боевые машины, 2 зарядные (на базе «Витязь» ГАС-1, везут по 720 выстрелов), 1 машина обеспечения (на базе «Витязь» ГАС-1) и 1 штабная машина (на базе «Витязь» ГАБ-1). Штабная машина оснащена специальным постом наблюдения.

Пост наблюдения — это поворотная платформа (привод горизонтального поворота — педали) для одного наблюдателя с круговым поворотом. Оснащена регулируемым креслом наблюдателя. Морской 3-х метровый стереоскопический дальномер для определения дистанции до цели. Двухтрубная установка акустической разведки, поворачиваемая вместе с платформой.

Назначение — тяжёлое орудие ПВО с дополнительной функцией контрбатарейной борьбы.

САУ «Дуб»

Является вариантом «Сосны».

Вооружена 10 cm M. 14 Feldhaubitze производства фирмы Шкода. Точнее — не оригинальный вариант, а спешно изготовленный с немного (с 19 до 24 калибров) удлинённым стволом, потому что на стандартный не удавалось прикрепить дульный тормоз-компенсатор (двухкамерный активно-реактивного типа — как у «Сосны»). Таким образом Максим получил фактически послевоенную модификацию 10 cm M. 14/19.

Начальная скорость снаряда 415 м/с. Импульс отдачи 5644 кг. Дальность огня до 10 км. Боекомплект остался стандартный — из 13,6 кг фугасной гранаты и 13,6 кг пулевой шрапнели.

Зарядный ящик боевой машины вмещает 60 выстрелов.

В батарею САУ «Дуб-1» входят 4 боевые машины, 2 зарядные машины (на базе «Витязь» ГАС-1, везут по 240 выстрелов), 1 машина обеспечения (на базе «Витязь» ГАС-1) и 1 штабная машина (на базе «Витязь» ГАБ-1). Штабная машина, в отличие от батареи «Сосны», поста наблюдения не имеет. У неё обычный укороченный бортовой кузов с тентом.

Назначение — основная полевая артиллерия.