# Безумный Макс. Том 4. Генерал Империи

Ланцов Михаил

Позади два года Первой Мировой войны, которую наш современник смог изменить до неузнаваемости. Безумный рейд по Восточной Пруссии. Рейд на Берлин. Штеттинское сидение. Рейд на Рим. Флорентийское "танковое" сражение. Это уже совсем другая война... и другой мир...

Впрочем, точка пока не поставлена. В России произошел переворот. Убита царская семья. Утвердилось временное правительство во главе с Керенским. Созывается Земский собор для определения пути развития России. История неумолимо пытается вернуться в свою колею и пойти задуманным маршрутом.

Наш герой хочет остаться в стороне. Но не судьба. Он будет втянут в вихрь потрясений назревающей Гражданской войны? Сумеет ли предотвратить ее, спасая Россию от Великих потрясений? Сумеет ли спасти Империю?

## Краткое содержание предыдущих томов

Краткое содержание предыдущих томов

Наш современник, напившись до изумления, провалился в прошлое. Пришёл в себя в траншее прямо на поле боя где-то в Восточной Пруссии как раз в то время, когда генерал Самсонов уже терпел сокрушительное поражение.

Максим участвовал в военно-исторической реконструкции, поэтому в траншее оказался в форме поручика Российской Императорской армии начала войны. Но без документов, оружия и хоть какого-то понимания: где он, кто он и зачем.

Впрочем, он не растерялся. Война была его стихией, благо успел и послужить, и повоевать изрядно, в том числе в ЧВК. Сколотив банду из солдат разбитых подразделений, Максим ураганом прошёлся по немецким тылам. Сначала пешим марш-броском, а потом на захваченных грузовиках. Смог взорвать мост через Вислу, отрезав германские войска в Восточной Пруссии от снабжения. Разгромил штаб армии, лишив немцев управления и пленив генералов Гинденбурга и Людендорфа. Ну и так далее.

Порезвился. Поураганил. Но как итог — всё равно попал в госпиталь. Да не в абы какой, а в элитный — Царскосельский. Казалось бы — лежи и лечись. Он и там вляпался в историю. Устроил несколько сцен и провокаций, а потом зажал в подсобке медсестру, оказывающую ему знаки внимания, и слегка увлёкся этим делом. Хорошо? Безусловно. Но он упустил одну деталь: в этом госпитале трудились обычными медсёстрами Царские дочери и августейшая супруга. Геройский парень привлёк внимание второй дочери Императора — Татьяны Николаевны. Вот и увлеклись они… к обоюдному желанию.

Все вокруг прекрасно знали, кем она является. Поэтому вели себя подчёркнуто вежливо и скованно, не рискуя проявить инициативу. А Максим понятия не имел: кто она и что происходит. Девчонка? Красивая? Не против, но явно стесняется? Так чего ему ещё нужно? Раз и готово. Лихой гусар борозды не испортит. А вот головы может лишиться. Но Татьяна вмешалась. Она ещё больше увлеклась Максимом и уговорила отца разрешить им брак.

Не без проблем, но Николай согласился. В конце концов он и сам в своё время женился по любви, пойдя против воли отца и матери. Тем более, что для легализации нашего героя воспользовались удачной легендой. Дескать, Максим внебрачный сын Светлейшего князя Ивана Николаевича Меншикова-Корейши — потомка того самого «Полудержавного властелина» — и Елены Григорьевны Строгановой — дочери Великой княжны Марии Николаевны, что «тянула лямку» старшего ребёнка в семье Николая I. Иными словами, брак выходил, конечно, морганатическим, но с не самыми большими натяжками, так как Максим оказывался не чужим для Августейшей фамилии…

Во время рейда по германским тылам Максим вёл журнал боевых действий. С пометками. Он сам попал в бессознательном состоянии в госпиталь, а этот журнал — «в люди». Эффект не замедлил себя ждать. Великий князь Николай Николаевич Младший воспользовался подвернувшимся поводом и обрушился на военного министра. Так что Сухомлинов оказался арестован ещё в 1914 году и за дело взялся его сменщик. Тот, кто, несмотря на критическую обстановку, смог разрешить проблему со «снарядным голодом» 1915 года. Только начал раньше. И дорогу до будущего Мурманска начали прокладывать раньше. И вообще — много всего началось раньше.

Кроме того, важнейшим моментом, который он смог осуществить, стало прекращение травли германского населения Российской Империи. Ещё в госпитале, не понимая, что общается с Императрицей в костюме медсестры, Максим смог до неё донести простую как мычание истину. Дескать, вести травлю немцев — что стрелять себе в ногу. Ведь правящий дом представлен практически чистокровными этническими немцами и если что-то пойдёт не так, то гнев народа, разогретого этой травлей, падёт на них самих. Поняли. Услышали. Осознали. Ужаснулись. И перестали так действовать. Наоборот: начали привлекать, мотивируя и используя… Дескать, наши немцы лучше тех, других.

Османская Империя и Италия не вступили в войну в 1914 году. Они ждали удобного момента. Да и слишком уж неоднозначно сложилась кампания 1914 года. На Западном фронте «чуда на Марне» не произошло. Немцы уверенно разбили французов и отступили от Парижа только из-за того, что произошёл кризис в Восточной Пруссии. Но отступили. И надежды на лёгкую победу больше не было.

Но в 1915 году османы решились. На Кавказе они оставили только заградительные силы. Основной же удар нанесли по Египту, стремясь захватить Суэцкий канал и отрезать страны Антанты от снабжения из Индии.

Итальянцы подождали, пока англичане и французы перебросят подкрепления в Египет. Выждали, пока Антанта завезёт им обещанные кредитные средства для войны на своей стороне. И вероломно напали на Францию, скоординировав свои действия с Австро-Венгрией и Германией. Граница-то была почти ничем не прикрыта. Марсель пал так быстро, что французский флот едва успел уйти. Из-за чего Антанта оказалась в очень сложном положении в Средиземном море, особенно на его востоке и севере. Потеряв не только потенциальные базы в Италии, но и свою главную базу в Марселе.

Немцы же, выждав, пока французы, лихорадочно затыкая «итальянскую дыру», ослабят северный фронт, ударили масштабным наступлением. Прорвали французскую оборону, и только очередная выходка Максима заставила их остановиться.

Наш герой, командуя своим механизированным дивизионом, прорвался в тыл к немцам. Порезвился в Пользене и Силезии. Уклонился от лихорадочно расставленной засады, выманив на ловлю себя любимого в том числе и Берлинский гарнизон. Заглянул в Потсдам, выпив чашечку кофе с Кайзерин. Ворвался в Берлин, где разграбил Рейхсбанк, взял Генштаб и в качестве вишенки на торте — поднял российский флаг над Рейхстагом. И всё это быстро. В темпе. Пока немецкое командование не чухнулось и не заблокировало его в городе.

Вырвавшись на оперативный простор, он ещё немного помотался по северу Германии, срывая немцам всю логистику и снабжение. Ведь экстренная переброска войск по железной дороге имеет именно эти последствия. Разграбил и сжёг авиационный завод в Померании. И, наконец, прорвался в Штеттин, засев там в круговую оборону.

Немцы оказались не готовы штурмовать город, где Максим организовывал оборону в духе Сталинграда, только с «поправками на ветер». Опыт боёв в Грозном и наработки, в том числе боевиков, очень здесь пригодились. Немцы входили в город. Попадали в засаду. Гибли. По засаде работала артиллерия, но там уже никого не было. И так далее, и тому подобное. Как итог — город устоял. А генерал Третьяков, действуя по приказу Ренненкампфа, смог разбить отрезанные от «большой земли» германские контингенты по правому берегу Одера. После чего, разблокировав Штеттин, начал развивать через него наступление в Померанию. Это привело к очередной истерике на фронте. Немцы остановили наступление во Франции и спешно стали перебрасывать войска на восток, чтобы закрыть образовавшуюся дыру.

Но на этом шоу не закончилось.

Произошёл новый виток кризиса власти. Главнокомандующий прямо запретил Ренненкампфу наступать на Штеттин. Но тот ослушался и добился очень значимого успеха. А Максим вывез из Генштаба документы, где было чётко зафиксировано, что именно Николай Николаевич Младший слил план его рейда немцам. Зачем? Вопрос. Но глубоко второстепенный. Ведь налицо доказанное предательство Главнокомандующего.

Великий князь Николай Николаевич Младший, понимая, что «попал», решился на побег из России через Швецию. Ведь при самом благоприятном раскладе его ждала судьба отца — пожизненное заключение в каком-нибудь провинциальном дворце как душевнобольного. Это если Николай II не решится отдать его под трибунал, поддавшись требованиям народа и армии. Всё-таки Меншиков был популярен, а тут такая подстава. С Великим князем сбежали все причастные старшие офицеры и члены августейшей фамилии. Прежде всего Великие князья Владимировичи. Из Швеции они перебрались во Францию, откуда попытались мутить воду, выступая в роли оппозиции Императору. Но недолго. В Париже прекрасно знали, что эти кадры фактически предали общее дело в угоду своей конъюнктурной выгоде, а потому их всех уничтожили при задержании. «Нечаянно». Николай II высказал негодование гибелью своих родственников. Париж принёс свои глубочайшие извинения, сославшись на юность, усталость и неопытность жандармов. Дескать, все нормальные ребята уже на фронте. На этом все и разошлись, прекрасно понимая необходимость этого цирка.

Политический кризис в России миновал, перейдя в политический фарс. Провозглашено создание на оккупированных немецких территориях Великого княжества Вендского со столицей в Штеттине. Великим князем назначен Максим, дабы законным образом вернуть дочери Царя статус Великой княгини. Зачем? Россия до конца войны не могла законно присоединить эти территории. Надежды на то, что эти земли удастся «отжать» по её итогам, было немного. А отжать хотелось. Поэтому решили разыграть такую партию… не без участия нашего героя. Ведь создано формально независимое государство. Да, Максим принёс Николаю вассальную клятву в лучших традициях феодального права. Но это не подчиняло Императору эти земли напрямую, не распространяло на них российские законы и так далее. Так что — ход получился очень неудобным как для самих немцев, так и для союзников России…

И вот — наступает 1916 год.

Максим развернул свой дивизион в лейб-гвардии механизированный полк. Переименовал Штеттин в Штормград и запустил в нём на полную мощность автомобильный завод с верфью, что там имелись. Восстановил и даже повысил их возможности. Да и вообще — суетился как мог. Но тучи сгущались и над ним, и над Империей. Люди, рвавшиеся к власти в России, используя недалёких членов Августейшей фамилии, оказались вынуждены действовать без этих костылей, повыбитых у них из рук. В воздухе отчётливо запахло грозой: в России назревал государственный переворот. Скорее всего дворцовый, но с далеко идущими последствиями.

Армия раскололась. Сформировавшаяся кодла заговорщиков опиралась на генералитет Юго-Западного фронта, возглавленного Брусиловым после кризиса 1915 года. В то время как Северный фронт, возглавляемый Ренненкампфом, оставался верен Императору. Это привело к миграции командного состава с одного фронта на другой, усиливая настроения и рафинируя настроения личного состава, с одной стороны, а с другой — укрепляя уверенность заговорщиков в своих силах. Максим же, всё это наблюдая, считал: войну требовалось как можно скорее заканчивать. Ведь каждый день промедления усиливал вероятность переворота и, вероятно, бунта.

Первая Мировая война была другой, нежели в оригинальной истории. Но в конце 1915 года, на год позже, она перешла к позиционному состоянию, стремясь вернуться в предусмотренную ей судьбой колею. По другой причине перешла — от общего истощения: очень уж кошмарными были потери первых двух лет. И глухая оборона стала выбором для всех сторон. Хотя бы на время. Чтобы собрать силы и поймать момент. Чтобы подготовиться.

Максим тоже готовился. Только иначе. Он привнёс на поля Первой Мировой ещё никому не знакомые знания и приёмы. Поэтому легко прорвал раннюю форму позиционной обороны и вновь ушёл в отрыв. Но его вновь предали. И немцы вновь знали о плане операции до её начала. Поэтому, учтя опыт 1915 года, подготовились лучше. Да — Максим, прорвался. Но дальше пришлось импровизировать, чтобы не попасть в ловушку. Тем более что Кайзер, неудовлетворённый работой старого Генерального штаба, заменил его на молодых и горячих ребят. Среди них оказались восходящие звезды Германии — такие, как Гальдер, Бек и прочие.

Наш герой, чудом вырвавшись из западни и захватив в плен самого Вильгельма II, решил добавить мистики во всю эту историю. Перчинки. Лёгкого налёта безумия. От скуки и дурацкого желания пошутить. Слишком всё нервно и глупо выходило. Но что-то пошло не так…

Дело в том, что немцы весь остаток 1915 и начало 1916 года потратили на изучение личности Максима и смогли выяснить, что до августа 1914 года его попросту не существовало. Вообще. Так не бывает, но факт. А тут и наш герой подоспел со своей дурацкой шуткой, стравливая им байки про эльфов, демонов и прочие чудеса. Бред? Бред и наивный лепет. Но для начала XX века, насквозь пропитанного кокаином и мистикой — вполне нормальная тема. Там и не таким загонялись. Особенно если это не просто слова и под ними есть какие-то эмпирические основания. Хуже того, Максим невольно запустил совершенно излишние байки и среди своих солдат с офицерами. Ужаснувшись, он постарался всё спустить на тормозах и замять, но было уже поздно. Тем более, что поступки его были странными и необычными…

Так, например, проскочив мимо Берлина, он устремился на юг. Прорвался к Зальцбургу. Освободил военнопленных в местном лагере. И всё бы ничего, но он взял и велел сложить небольшой курган из отрезанных голов тех австро-венгерских военнослужащих, что пытались использовать русских военнопленных в качестве живого щита. В устрашение другим. Очень уж его задел такой поступок. Вот и решил попугать супостатов, чтобы больше так не поступали. Но все вокруг поняли эту выходку несколько не так, как он ожидал.

Потом, вильнув жопкой, он отправился не к Вене, а в Италию — походом на Рим. Перепуганный король Италии сбежал из своей столицы, из-за чего и был захвачен в плен. А дальше начался натуральный цирк. Максим вынудил Виктора-Эммануэля перейти из лагеря Центральных держав на сторону Антанты, запугав расправой над всей его семьёй. После чего принёс в жертву быка на Капитолийском холме Рима. И, следом — в Соборе Святого Петра! — низложил короля и весь его род — с полного одобрения и согласия самого Виктора-Эммануэля и присутствовавшего там Кайзера. Провозгласив возрождение Римской Империи. Шок! Бред! Маразм! Но народу понравилось! И вполне легло на ту легенду, какую он — из дурацкого желания пошутить — сочинил в Мюнхене.

Дальше он отправился на север — блокировать отступающую австро-венгерскую армию. И таки добился того, чтобы враг не прошёл: надёжно запер Верону. А по пути, под Флоренцией, успешно провёл первое в мире встречное сражение достаточно крупных масс бронеавтомобилей. Берлин и Вена стремились заблокировать Максима и не дать ему действовать. Но не справились.

Австро-венгерская армия на французском фронте капитулировала. Итало-австрийский фронт рухнул, так и не появившись. Что ставило шах и мат всем Центральным державам. Удача. Победа. Успех. Но Максим не успел…

В Петрограде произошёл теракт. В результате него погибли сам Император, его супруга, брат, сын и практически все дочери, кроме Татьяны Николаевны, находившейся в это время со своими детьми в Штормграде.

По законам Российской Империи это означало только одно: Император умер? Да здравствует Император. Ведь порядок престолонаследия вполне ясен. В частности, на престол должен был взойти двадцатичетырёхлетний Дмитрий Павлович, сын Великого князя Павла Александровича и принцессы Греческой и Датской Александры Георгиевны. Но это если по закону. Проблема заключалась в том, что Дмитрий Павлович в свои 24 года был никому не известен и не интересен. За ним не стояло серьёзных людей. Как и за оставшимися Великими князьями, способными на что-то претендовать в случае коллективного отречения двух–трёх законных наследников разом. Так что заговорщики были «на коне» и действовали вполне уверенно, провозгласив учреждение Временного правительства и созыв Земского собора: он должен был определить судьбу России.

Максим же находился со своим полком в Северной Италии. Сам изранен. Люди истощены. И боеприпасов почти нет. Но главное — совершенно очевидно, что Керенский не сможет удержать власть и своими выходками спровоцирует ещё большие проблемы, от которых Россия не сможет избавиться и столетие спустя…

## Пролог

Пролог

1916, 6 июня. Верона

Максим подошёл к домику, где держали под охраной Кайзера. Подождал, пока ему откроют дверь. И вошёл внутрь. Молча прошёл по небольшой комнате и поставил на стол корзинку.

— Что это? Зачем? — поинтересовался Вильгельм, насторожённый необычным поведением Меншикова.

— Николая Александровича убили, — тихо произнёс Максим, раскупоривая бутылку вина.

— Что?! — ахнул Вильгельм, подавшись вперёд. — Как убили? Когда?

— Вчера. Взорвали. И его, и супругу, и брата, и сына, и дочерей…

— И Татьяну Николаевну?

— Нет, её к счастью, нет. Она в Штормграде сидела, вот и убереглась.

— Боже…

— Полагаете? — поинтересовался Максим и отпил вина прямо из бутылки.

— Нет. Нет. Что Вы? — замахал руками Вильгельм. — Конечно, нет. Это явно происки Лукавого.

— У вас, христиан, явно какие-то проблемы с логикой.

— Что? Но почему? — переспросил Вильгельм, которого царапнул оборот «у вас, христиан». То есть Меншиков себя к ним не относил и был иной веры. Но какой? Он вполне посещал храмы и совершал христианские ритуалы. Впрочем, как и другие. Вильгельм с содроганием вспоминал тот мини-курган из отрезанных голов. А принесение в жертву быка на Капитолийском холме? Ни один здравомыслящий христианин такое делать не станет. Но кто он тогда? Какому Богу молится? Уж не Светлому ли будущему или ещё какому-нибудь экзальтированному мракобесию идеалистов?

— Если Бог всемогущий, то как он мог допустить успешный бунт против него? Смешно. Совершенно очевидно, что в рамках христианской парадигмы он манипулировал примитивным подростковым протестом Люцифера, вынудив его заняться делами, за которые никто бы добровольно не взялся. Развёл как ребёнка. Что и не удивительно. Они несоизмеримые сущности в плане своих интеллектуальных возможностей. Так что, если судить по концепции, прописанной в Священном писании — во всём промысел его. И в добре, и во зле. Даже в птичке, которая обосрала жениха, спешащего на собственную свадьбу. И судя по той войне, что сейчас происходит, назвать христианского бога всеблагим у меня язык не поворачивается. Исходя же из тех проказ, что он регулярно совершает, можно добавить — чувство юмора у него очень странное. Чёрное и весьма дурное. Садистское, я бы сказал. Нет в нём ни света, ни добра. Одна лишь сплошная коричневая субстанция. Но он власть. А значит — он любит нас. И для нас нет бога кроме Алл… кхм… Иисуса там или Яхве. Кто вам больше нравится? На мой взгляд, все эти благие словечки обычная болтовня, за которой прячется кровь, боль и безнадёга…

— Вы серьёзно? — спросил Кайзер, посмотрев на Максима с немалым удивлением. Такой трактовки он ранее не встречал. Тем более он не ожидал её услышать от человека, с уважением общавшегося с Папой Римским. Странно. Очень странно. И необычно. Впрочем, судя по тому, что он слышал и видел, иной раз ему в голову закрадывались мысли: человека ли? Слишком он вёл себя нетипично.

— Нет, конечно, я пришёл сюда развлекать Вас забавными шутками. Жаль только, клоунский колпак не нашёл и лицо гримом не раскрасил. Впрочем, речь не о том. Мне нужна Ваша помощь.

— Вам?! Моя?! — ещё сильнее удивился Вильгельм.

— Николая Александровича убили. И я хочу знать: кто. Исполнителей, скорее всего, всех перебили, чтобы концы в воду. Но вот заказчики этого грязного дела вполне живы. Уверен: это сделали не Ваши люди. Но они могут мне помочь найти виновных.

— Это не так-то и просто…

— Согласен. Но это и в Ваших интересах.

— В моих? Отчего же?

— Если я найду и покараю тех, кто убил Николая Александровича, возможно, их коллеги не станут трогать Вас и Вашу семью. Испугаются. Вдруг я и за Вас стану мстить. Родственник как-никак. Месть ведь не приносит удовлетворения. Нет. Она уберегает от новых бед, заставляя задуматься перед тем, как совершить очередную глупость.

— Вы говорите страшные вещи. Но я подумаю над Вашими словами.

— А пока думаете — напишите супруге, чтобы постаралась подключить к этому вопросу всех, кто ей ещё верен. Уверен, что при пособничестве кое-каких наших высокопоставленных лиц ваш Генштаб уже обновил сеть агентов в России. И мне не интересно: кто они. Плевать. Главное — найти заказчиков. Всех до единого. Чтобы никто не ушёл от возмездия. Это для нас общее дело, так как убийство Императора касается не только Романовых… но и Гогенцоллернов, над которыми также сгущаются тучи.

— Я не уверен, — покачал Кайзер головой.

— Зато уверен я. Помните — ещё в 1915 году я Вам говорил об этом?

— Я помню. Но вы не просите о помощи, — вновь покачал головой Кайзер. — Вы пытаетесь заставить её оказать. Я помню рассказы Виктора-Эммануэля. Вы обещали своими руками отрезать головы его детям. Мне тоже станете угрожать, если я откажусь?

— Я сказал — Вы услышали, — с раздражением произнёс Меншиков. — Думайте сами. В конце концов, выяснить, кому было выгодно убивать Николая Александровича, я могу и сам. Заказчики и так очевидны, так как попытались воспользоваться плодами своего преступления без всякого стеснения и осторожности.

— Будете им мстить? Не боитесь убить невиновного?

— Грехом больше, грехом меньше, — пожал плечами Максим. — Мне всё равно в христианский ад нет дороги.

— Отчего же?

— Уезжая из Рима, я прихватил целую пачку индульгенций.

— Но их же запретили выдавать.

— Всем, кроме Папы. А он мне их собственноручно оформил.

— Неудачная шутка, — скривился Кайзер, словно от кислого яблока. — Не стоит глумиться над верой.

— Это — не шутка, — с нажимом произнёс наш герой и молча вышел, оставив на столе Кайзера корзинку с вином, сыром и фруктами да початую бутылку вина. Максим сделал свой шаг. Теперь оставалось прорасти брошенному зерну.

Меншиков вышел на крыльцо и с огромным желанием сдержал желание закурить. Очень уж хотелось. Сигарету. А лучше сигару. Но нельзя. Тем более перед людьми. Он ведь дал обет и нарушать его публично было плохой затеей.

Игра становилась всё острее. Первая Мировая война оказалась слишком тяжёлым испытанием для Европы. И закономерно привела к локальным государственным кризисам. Что будет дальше? Получится ли отсидеться в Великом княжестве? Или его не оставят в покое? Не станет ли это смертельной ловушкой? Слишком много вопросов навалилось на простого, в сущности, человека. А теперь на нём ещё и судьбы многих других людей, что доверились ему. Что здесь, что в Великом княжестве Вендском. Десятки, сотни тысяч, которые могут сгореть в горниле Гражданской, если её допустить. Тот ещё психологический груз. Можно было бы, конечно, относиться к этому вопросу попроще — наплевав. Но Максим так не мог. Поэтому хмуро потёр лицо и пошёл спать. Утро вечера мудренее. Да и устал он что-то. Голова уже совсем не соображала…

## Часть 1. Глава 1

Часть 1 — Дикая охота

— Правильно. Но лучше избегать заражения. Поэтому, борясь с грайвером, нельзя приближаться к поганцу вплотную. Надо всегда держать дистанцию, а удар наносить с наскока.

— Хм… А в какое место лучше всего его трахнуть?

— Не трахнуть, а треснуть. Теперь перейдём именно к этому.

Весемир, Цири

Глава 1

1916 год, 25 июня, Вена

Австро-венгерские войска капитулировали под Вероной 5 июня. Казалось бы — кризис настал. Садись за стол переговоров и заканчивай уже эту удивительно напряжённую войну. И Центральные державы были готовы. Но во Франции посчитали иначе.

Сразу после капитуляции австро-венгерских войск на итальянском фронте Париж начал перебрасывать все свои силы с юга на север. К немцам, чья оборона была слабой и жидкой. Пока что стабильность и равновесие обеспечивал взаимный недостаток войск. Теперь же чаша весов энергично качнулась в сторону Франции. Ведь сначала немцы были вынуждены затыкать дыру на русском фронте, ослабляя остальные рубежи. А теперь Париж смог радикально поднять плотность войск переброской подкреплений с юга, оставляя итальянцев с Австро-Венгрией один на один. Формально-то на востоке Двуединую Империю подпирал и русский Юго-Западный фронт. Но именно оттуда Вена спешно снимала войска при полном попустительстве со стороны Брусилова, чтобы заткнуть «итальянскую дыру».

Рим, Париж и Лондон, конечно, высказали своё «фи». Но кому его адресовать? Император мёртв. Законного правителя в России нет. А Временному правительству в сложившейся обстановке было начхать на их акции протеста. Поэтому немцы вновь обрели надежду. Пусть и не на победу, но хотя бы на Белый мир. Да — плохо. Да — больно. Но Австро-Венгрия могла вполне успеть запереть фронт, остановив итальянское наступление. А они… сдержать натиск французов, жаждущих реванша.

Держаться за каждый клочок земли было бы глупо в этой обстановке. Ведь резервов не было, чтобы разменивать людей на территорию. Поэтому Берлин решил применить тактику конфедерации в годы Гражданской войны в США, разменивая территорию на людей. То есть «боши» начали изматывать противника оборонительными боями и отходить, выигрывая время для подготовки мощных оборонительных рубежей на непреодолимой для французов преграде — Рейне… А французы, пытаясь догнать супостатов и навязать им генеральное сражение, раз за разом умывались кровью, натыкаясь на ожесточённое, но непродолжительное сопротивление на новых рубежах. Натолкнулись. Попытались сковырнуть. Подтянули тяжёлую артиллерию. Начали «утюжить» позиции. А толку нет. Немцы оттуда уже снялись, оттянув последний заслон с началом артподготовки. И так раз за разом. Однако французы продвигались, освобождая свою территорию и стремясь принести войну на земли врага. Тем более, что, не заняв вражеской территории, довольно глупо и жалко будет пытаться просить её во время мирных переговоров. А французы жаждали платы за свою кровь, страх и страдания. Большой платы. В частности, по всей Франции стал невероятно популярен лозунг отъёма у Германии Рейнского промышленного района. Чтобы лишить этого агрессора фабрик и заводов, защитив мир от его новых посягательств. И было бы справедливо, если бы французы, как наиболее пострадавшие в этой войне, получили этот район. Так что, несмотря на все усилия немцев, боевой дух французов был на высоте, и они продолжали давить и наступать. В то время как сами немцы — прежде всего пехотные части — этот самый боевой дух теряли с каждым днём боёв. Отступления — не мотивируют, знаете ли. Тем более, что в целом обстановка на фронтах складывалась мрачная.

Максим нервно жевал соломинку и смотрел на карту. Значки и пометки на ней складывались в его голове в целые образы и даже кинематографические композиции. Вот маршевые колонны стремятся как можно скорее достигнуть назначенных им рубежей, надрываясь на марше. Вот корпусные склады и толпы мужчин, решающих весьма нетривиальные задачи снабжения. Вот редкие, жидкие перестрелки немногочисленных сил, время от времени происходящие в горах…

Общая обстановка и успехи Меншикова при Флоренции и Вероне убедили правительство Рима в правильности сделанного выбора. И на Меншикова увеличили ставку. Как в казино. То есть временное правительство Римской Империи присвоило нашему герою звание генерала, нарезало участок фронта и начало усиливать его, вводя в подчинение самые боеспособные роты и батальоны. Всё-таки сражение на французской границе с австро-венграми немало потрепало итальянскую армию и далеко не все её подразделения были способны продолжать войну.

Собственных наград у новообразованной Римской Империи не было. Поэтому для придания пущего веса в глазах окружающих это дело хоть как-то компенсировал Папа Римский. За битву при Флоренции он наградил Максима орденом Золотой шпоры, а за Верону — военным орденом Христа. То есть высшими наградами Святого престола. Что само по себе довольно уникально: ведь Меншиков не был католиком. Впрочем, эффект это дало весьма немалый, так как католиков хватало в самой Италии, и они оценили отношение Папы к этому иноземцу.

Когда Максим понял, что ему придётся руководить столь сложной операцией, то пришёл в шок, близкий к ужасу. Он и во время сражения под Вероной едва справлялся. А это была оборона и войск под его началом находилось куда как меньше. Но, поняв, что это единственный шанс прорваться в Великое княжество Вендское с верными ему людьми без каких-либо значимых потерь — взялся за дело с особым энтузиазмом.

Прежде всего он начал загружать на грузовики полка людей и отправлять маршевыми колоннами к наиболее опасным участкам. Прежде всего — перевалам и высоткам, контроль над которыми мог бы привести к доминированию на наиболее ключевых направлениях. Само собой — при поддержке бронеавтомобилей, обеспечивающих необходимую устойчивость маршевых колонн.

Грузовики разгружались и возвращались. Но только для того, чтобы снова оказаться забитыми людьми под завязку и снова двинуться вперёд — на рубежи австрийской обороны. А иной раз не просто загружались, а ещё и прицепы захватывали с полезными грузами. Водители падали от усталости. Однако времени на отдых не было. Каждая секунда повышала шанс фиаско. Поэтому им скармливали «бодрящий белый порошок», чтобы поднять работоспособность и свежесть хотя бы ещё на несколько часов. И снова отправляли в рейс.

Жестокий и безнравственный поступок… на первый взгляд. Однако именно он позволил итальянским войскам под руководством Меншикова опередить в развёртывании на поле боя своих противников. Из-за чего «макаронники» смогли занять оборону прежде, чем австро-венгры — подойти. Следовательно — успели окопаться и приняли «австрияков» плотным огнём с укреплённых позиций. Решительного перевеса сил у Двуединой монархии на данном участке не было, да и взяться им было неоткуда. Поэтому у Вены начались проблемы и её план по закрытию границы начал стремительно буксовать.

Максим же ждал. Нутром чуял: надо давить, прессовать и наступать. Но его полк был пуст. Боеприпасов практически не осталось. Да и с запчастями имелись проблемы, из-за чего уходить в продолжительный рейд было бы очень рискованной затеей.

Ещё 5 июня, поняв, что завис в Вероне надолго, он заказал доставку всего необходимого своим доверенным людям. Из России — через Швецию. Из Соединённых Штатов — по Атлантике. Заказал. И ждал, держа невозмутимый вид. Отчаянно боялся упустить момент. Чуть не стонал в голос от обуревающих его волнений, но держался и сохранял внешнее спокойствие.

И вот наконец пришёл железнодорожный состав из Франции. Хоботов загрузил шведский корабль и рискнул, отправив его сначала к берегам Швеции, а потом бочком-бочком и через датские проливы. Присутствие германского флота в Балтике было минимальным из-за потери практически всех баз. Русские ведь уже находились в Померании, контролируя и Кёнигсберг, и Данциг, и Штеттин. Однако определённые риски всё же оставались. Дальше было Северное море, но там безраздельно господствовал британский флот, так что прорыв транспорта в один из портов Франции был делом в целом безопасным.

Флот… да… В 1915 году Германия решила объединить свой ударный кулак с итальянским, чтобы гарантированно блокировать силы Антанты в Средиземном море. То есть Ютландского сражения не произошло. На какое-то время это дало свой эффект. Однако выходка Меншикова и переход Италии на сторону Антанты вынудили германский флот спешно покидать свои итальянские базы. А куда дальше? Прорываться на север мимо берегов Франции и через Ла-Манш? Прямо в объятия решительного генерального сражения с превосходящими силами англичан? Или отходить на восток — к османам, с риском оказаться запертыми там в смертельной ловушке? Ведь если они туда отойдут, Антанта сможет потихоньку накопить силы, сосредотачивая их на театре боевых действий. Как итог — Кайзермарине будут вынуждены иметь дело с ещё более превосходящими, нежели в Ла-Манше, силами англичан, подпёртыми их союзниками. И отступать или прорываться им окажется по сути — некуда.

Поэтому, плюнув через левое плечо, прямо в лицо старшему помощнику капитана, адмирал Франц фон Хиппер повёл свои корабли в Гибралтар с тем, чтобы дать бой англичанам здесь и сейчас. Надеясь на то, что они не успеют подготовиться.

Все члены экипажей — от капитанов до матросов — знали, что идут, скорее всего, на верную смерть. И понимали, что альтернатива — хуже. То есть либо смерть после долгого и мучительного ожидания, либо позор капитуляции. Что и определило многое в развернувшимся у берегов Бретани сражении.

Англичане, имея преимущество в числе, водоизмещении и бортовом залпе — осторожничали. А вот немцы шли на прорыв с совершенно самоубийственной дерзостью и наглостью. Оказавшись в обстановке, близкой к той, в какой оказались русские при Цусиме, они смогли выйти из неё достойно и в целом — успешно.

Высокая выучка и мотивация личного состава вкупе с решительностью и тактической грамотностью командиров позволила немцам не только прорваться, но и нанести англичанам серьёзные потери. Потеряв два своих дредноута, они смогли потопить огнём основного калибра пять линейных кораблей «лайми», а также девять эсминцев и лёгких крейсеров. По большому счёту немцы и не надеялись на успех, желая продать свои жизни подороже. Однако англичане ретировались с поля боя, позволив германскому флоту пройти в Ла-Манш и далее — в Вильгемсхафен.

Джон Рашуорт Джеллико, командующий британским флотом в этом сражении, после его завершения и подведения итогов попросту застрелился. Позор, который лёг на него и весь Королевский флот от такого поражения, был нестерпим. Да и альтернатива — не так, чтобы лучше: ведь его, судя по настроениям в Лондоне, ждал трибунал и, вероятно, расстрел. А так… хотя бы честь семьи сохранить получалось, избежав суда и публичного осуждения. Казалось бы: Великобритания — владычица морей. Но такой решительный провал… такая трагедия… такая оплеуха…

Впрочем, на контроле над Северным морем это никак не сказалось. Состояние выживших германских линкоров после этого сражения было довольно тяжёлым. Они требовали долгого и вдумчивого ремонта. На такой у немцев уже не было ни сил, ни времени. А у короля Англии кораблей хватало, равно как и моряков. Поэтому, несмотря на тяжёлое и позорное поражение, Великобритания продолжила контролировать Северное море. Из-за чего шведский грузовой корабль с боеприпасами и запчастями для лейб-гвардии механизированного полка проскочил без всяких проблем. Перегрузил в Дюнкерке боеприпасы и запчасти на железнодорожный состав. Тот и отправился через Францию к новому союзнику. Быстро. Экстренно. Придерживая все остальные составы, так как в Париже понимали ценность скорейшего восстановления боеспособности лейб-гвардии механизированного полка. А через сутки после прибытия железнодорожного состава под Верону, пришла весточка из Генуи — туда пришёл корабль из Соединённых Штатов. Так что уже 25 июня 1916 года полк смог выступить в поход.

Невысокие горы отделяли равнинную часть Северной Италии от Люблянской котловины. Вот на этом направлении Максим и действовал, захватывая перевалы и высотки вверенными ему итальянцами. Туда он и отправился со своими молодцами, дабы пошуметь немного…

Очередная атака австро-венгерской пехоты захлебнулась. Но, к счастью, в этот раз удалось занять передовые позиции итальянцев. Здесь они располагались не очень удачно. Поэтому полковник Йозеф Шрёдер был доволен. Да, кровь. Да, тяжёлая победа и далеко не с первого раза. Но она обнадёживала. Итальянцы ведь только подтягивали свои войска с западной границы. Расстроенные войска, как вопили все газеты наперебой, из-за тяжёлых боёв с героями получившие предательский удар ножом в спину. А значит, оставались шансы более-менее пристойно закрепиться. И, может быть, даже продвинуться вперёд — к более выгодным позициям.

— Господин полковник, — козырнув, подбежал его денщик Отто Швейк. — Беда, господин полковник!

— Беда? Какая беда? — с раздражением поинтересовался Йозеф, пытаясь сообразить, почему новость ему приносит денщик, а не кто из посыльных.

— Русские, господин полковник.

— Русские? Что ты мелешь?! Откуда здесь русские?

— Так слышите? Моторы гудят. Много. А там, под Вероной, как сказывают, русский полк колёсный не дал нашим отойти.

— Ты слушаешь слишком много баек! — рявкнул Йозеф Шрёдер, излишне побледнев. Потому что действительно — из-за холма слышалось много работающих двигателей. Откуда здесь такая концентрация автомобилей? Или это самолёты? Но они звучат иначе, наверное. Во всяком случае полковник не мог сказать однозначно.

Понимая, что ничем хорошим этот звук не грозит, он бросился к войскам и начал приводить бойцов в чувство, готовить к отражению контратаки. И тут из-за пологого холма показался первый источник шума…

Тяжёлый бронеавтомобиль, собранный на платформе грузовика «Витязь». 30 мм катаной из марганцевой стали брони в лобовой проекции, 15 мм — в остальных. Мощное вооружение и очень хорошая проходимость трёхосной платформы, усиленной широкими колёсами низкого давления с развитым протектором.

Вот ещё один выкатился, появившись на гребне пологого холма. Ещё. И ещё. А у Шрёдера как назло нет ни одного средства для борьбы с такими гостями. Ни лёгких пехотных пушек, ни крепостных ружей, ни даже подходящей полевой артиллерии, что можно было бы поставить для огня прямой наводкой. Только гранаты, разве что — но противопехотные, лёгкие. Да и тех — мало. Очень большой расход был во время штурма итальянских позиций.

Максим выдвинул вперёд все бронеавтомобили «Витязь», а за ними «Новики» и колёсные бронетранспортёры. Так что спустя минуты три весь пологий склон соседнего холма, откуда показались русские, оказался усыпан разного рода колёсной боевой техникой. И выглядело это очень впечатляюще.

Ещё пару минут спустя за автомобилями появилась итальянская пехота, бегущая рваными колоннами в атаку. Сама бы она не решилась. Отброшенная и деморализованная. Но появление такой поддержки очень сильно помогло и приободрило их.

— Спокойно! Спокойно! — кричал Йозеф Шрёдер. — У них нечем стрелять! Это просто устрашение! Спокойно!

Бах! Ударил 75-мм «окурок» одного из «Витязей», подняв крупный фонтан грунта недалеко от полковника. Он был слишком заметен, выбравшись на бруствер.

Та-та-та. Заговорил крупнокалиберный пулемёт второго «Витязя», чиркнув по тому же участку. Одна из пуль попала в полковника, фактически оторвав ему часть левого плеча и предплечье. Он рухнул в траншею, где и затих. А пехотный полк Двуединой монархии, занявший эти позиции, бесхитростно начал задирать руки «в гору». Отступать по полю от бронеавтомобилей с пушками и пулемётами — плохая затея. Да и морально он был слишком истощён…

А лейб-гвардии механизированный полк продолжил своё наступление, сдав пленных итальянцам. Перестроившись в походный ордер и подтянув грузовики тылов, Меншиков двинулся по дорогам Австрии на северо-восток. К Вене. Ведь Вена лежала совершенно беззащитной. Все войска, народные ополчения и даже сводные отряды городской полиции были переброшены к итальянской границе, дабы её запереть. Дабы смягчить поражение страны и удержать её в целостности. Ведь каждый в Вене уже знал: Меншиков пообещал итальянцам многие их земли, многие их богатства. Вот и двинулись на защиту родных пенатов. Все силы, какие можно было снять с чешской границы — также были переброшены к границам Италии и засели в горах. Как и несколько дивизий, что перешли с русского фронта на итальянский. Всё. Финиш. Больше сил у Двуединой монархии не было. Даже за порядком на улицах её столицы следили сводные дружины из военных инвалидов, безруких там или ещё каких, усиленных охочими из подростков и женщин, вооружённых по остаточному принципу. Иной раз и просто дубинками.

Поэтому Максим смело ринулся на Вену, сметая никчемные заслоны. Остановить крупную группу колёсной бронетехники все эти группы из десятка–двух стрелков не могли. Нечем. Подвижных соединений нет и сформировать их по эрзац-образцу тоже не представляется возможным. Совсем недавно, под Флоренцией, оказалась разгромлена сводная механизированная бригада, куда отправили все бронеавтомобили и доступные для мобилизации грузовики из Двуединой монархии.

Вена отдалась без практически боя… Вена… Вена…

Максим был мрачен и недоволен собой. Он вошёл в город, видя, как люди разбегаются перед его полком. Ужас охватывал прохожих. Никто не стрелял. Никто не сопротивлялся. Но все бежали от него и его людей. Словно он Атилла какой-то. Даже Император сбежал. Успел. И, в отличие от Виктора-Эммануэля, сделал это очень грамотно. Преследовать его, выдвигаясь в Венгрию, Меншиков не видел никакого смысла. Переправа через Дунай могла оказаться трагедией. Да и Будапешт в сложившейся обстановке выглядел куда более защищённым городом, чем Вена…

Здание Австро-Венгерского банка стояло в совершенно разгромленном виде. Небольшая охрана разбежалась при приближении русских. Золотого запаса не было никакого. Он и так-то был небольшой, не позволяя рассчитывать на большую добычу. Но так и его вывезли. По коридорам этого здания только бумажки валялись, вяло шевелимые ветерком из открытых окон.

Шёнбрунн — основная летняя резиденция Габсбургов в Вене — также стоял в запустении. Разве что слуги оставались на своих местах. Им было явно страшно. Но они оставались, хоть и не все. А вот из имущества ничего интересного не оставалось. Никаких документов или ценных вещей. Во всяком случае таких, какие можно было бы прихватить с собой. Разве что шёлковые занавески на портянки распускать, хотя это так себе увлечение.

Пустой рейд.

Рим не был им разграблен в силу обстоятельств. А в Вене оказалось попросту нечего грабить. Вот так вот, чтобы с наскока. Так-то да, конечно, вывозить из города было много чего. Но на это требовались месяцы — если не годы — вдумчивой работы.

Прокрутив всё это в голове, Максим снова нахмурился. Отхлебнул прекрасный кофе из чашки и выглянул в окно. На площадь перед Шёнбрунном, заполненную бронеавтомобилями, грузовиками и людьми. Его людьми.

— И что дальше? — тихо произнёс женский голос по-немецки из-за спины.

Максим медленно обернулся и увидел перед собой молодую женщину в дорогом платье. Тонкое, довольно приятное лицо. Большие чуть миндалевидные глаза. Вьющиеся русые волосы, уложенные в практичную, но непростую прическу. В своей хрупкой ладошке она сжимала Parabellum.

— Добрый день. Кофе? Эклер? — произнёс Меншиков, свободно пройдя несколько шагов вперёд и усевшись на свой стул. — Слышал, что в Вене больше уважают вафли, но я предпочитаю хорошие эклеры.

— Вы… Вы… — начала говорить эта женщина, явно потерявшись от реакции Максима.

— Вы, я полагаю, сидели в этом шкафу с одеждой, — кивнул он на конструкцию у неё за спиной. — Дорогое платье в наши дни уже не показывает ничего. Учитывая то, что в Вашей руке пистолет, Вы могли его отнять у какой-нибудь менее удачливой особы. Но на служанку Вы не похожи. Слишком ухожены. И нет следов тяжёлого труда на ладонях. Нежная кожа рук выдаёт Вас с головой. Может быть, представитесь?

— Эржи, — неуверенно произнесла она.

— Очень приятно. Эржи, в ногах правды нет. Садитесь к столу. Вы ведь в шкафу столько времени просидели. Так нельзя. Дайте ногам отдых. Да и по глазам вижу: давно не ели. Сколько так сидите-то?

Но она промолчала и не двинулась с места.

— Что с Вами, Эржи? Вы плохо себя чувствуете?

— Феанор… невероятно… — произнесла она и покачала головой. Кайзерин передала Габсбургам плоды своих изысканий и многие члены Августейшего дома были в курсе этой легенды. Вот Эржи и начиталась.

— Вы бредите? Вам плохо? — спросил Максим. Встал и спокойным шагом направился к ней.

— Нет! Не подходите! Нет!

— А то что?

— Я застрелю Вас!

— Стреляйте, — произнёс Меншиков и развёл руки в стороны, продолжая медленно приближаться.

Руки этой самой Эржи затряслись. И, когда наш герой упёрся грудью в ствол пистолета, она не выдержала. Она не смогла в него выстрелить и, нервно сглотнув, уронила оружие на пол.

— Вы убьёте меня?

— Зачем?

— Вы не узнали меня по имени? Я Эржи. Любимая внучка Франца-Иосифа. Дочь его сына. Всем известно, что Вы ненавидите Габсбургов. А я… кровь от крови…

— Почему Вы не уехали с ним?

— Меня забыли, — скривилась она. — Просто забыли. А потом было уже поздно. Я попыталась добраться до вокзала, но поезда никуда не шли. Вся Вена была охвачена паникой. Попыталась покинуть город на извозчике. Но мы вдали увидели вас… и спешно ретировались. Я не знала, куда мне идти. Я гостила во дворце. Подумала, что, узнав о бегстве деда, Вы за ним последуете. Вот тут и спряталась.

— Вас видели слуги?

— Нет. Войти сейчас тихо несложно. Слуг осталось очень мало, — она нервно сглотнула. — И что дальше?

Максим взглянул ей в глаза и понял, что у него катастрофически давно не было женщины. Так-то не очень давно. Но все эти потрясения вымотали и истощили его невероятно. Поэтому он взял её за плечи. Прижал к себе и, заглянув в глаза, поцеловал. Эржи не сопротивлялась, податливо уступая его желанию. Она была, видимо слишком шокирована происходящим. А потом… было уже слишком поздно останавливаться. В конце концов секс — неплохой способ снять напряжение… обоим…

## Часть 1. Глава 2

Глава 2

1916 год, 29 июня, Штормград

Вену лейб-гвардии механизированный полк покинул через день. Отдохнувший и выспавшийся.

Вечер и ночь, проведенные с Эржи, остались их маленьким секретом. Ну как — их? Ещё слуги знали, да кое-кто из нижних чинов догадывался. Но не более. Татьяне Николаевне они вряд ли побегут об этом докладывать. А утром, ещё по заре, её осторожно вывели и помогли покинуть город. От греха подальше. Наш герой почему-то был уверен: после его ухода простой народ может броситься грабить оставленные особняки. И судьба миловидной молодой женщины явно аристократической наружности в таком случае может сложиться очень мрачно.

Зачем он ей помог? Сложный вопрос. Столкнувшись лицом к лицу с представительницей дома Габсбургов, он понял, что она, в общем-то, ни в чём не виновата. И убивать или как-то третировать её было глупо и странно. Франц-Иосиф — да, старый маразматик и мерзавец. Его окружение — безусловно те ещё мрази. Но эта женщина… она была явно другой. Во всяком случае он себя тешил именно этой иллюзией.

Почему переспал? Вопрос, вообще не поддающийся объяснению. Тупое животное желание. Его умудрилась взвинтить и возбудить сама суть ситуации. Угроза смерти от рук достаточно красивой женщины. Определённая интимность обстановки. И… простое как мычание сексуальное желание. Его можно было бы сдержать. Но зачем? Тем более, что дама была не против. Оставался только моральный аспект. Он ведь человек женатый. Но кто без греха? Тем более, что ради Эржи он не собирался бросать свою супругу. Она хоть и милая дама, но Габсбург. А у тех с генами одна сплошная беда. Впрочем, у Романовых тоже не блеск. Близкородственные браки кого угодно до ручки доведут.

Возможно, это просто авантюристка, обманувшая его, не имея никакого отношения к Габсбургам. Но зачем она вообще в это ввязалась? И почему не выстрелила? Боялась, что не убежит после содеянного? Глупости. Полупустой дворец — прекрасное место, чтобы поиграть в прятки. А потом? Он ведь её не неволил. Даже предлагал ей уйти… сразу после первого поцелуя. Но она не ушла. Осталась. И не только осталась, но и проявляла немалую осведомлённость и активность в сексуальных утехах. Странно всё это выглядело… слишком странно и запутанно. Однако Максим не сильно ломал над этим вопросом голову. Он устал. Ему требовалось время, чтобы подумать и переварить события последних пары месяцев.

Он устал от всего. И от этой войны в частности. Глупо всё как-то выходило и непрофессионально. То тут, то там начинали голосить бесноватые идеалисты, призывая учинить какую-нибудь дичь. Те за то, эти — за это. А дремучее население заводилось. Дремучее насквозь — от верхов до самого донышка. Только на каждом ярусе одержимость и бредни свои были. И он устал от них. Просто устал. Видеть уже не мог и слышать. Смотреть на страх, глупость, жадность и мерзость людей, прикрывающихся красивыми лозунгами.

Его ждали новые бои. Но они ему надоели. Скучно. Что нового они несли? Да и ради чего всё это? Добраться бы до Штормграда и просто отдохнуть. Рыбку половить. В бане попариться… с девочками… массажистками. Хотя это, наверное, нет. Жена не допустит. Ну да и ладно. Мысли о жене заставили Максима улыбнуться. Их брак был одной сплошной авантюрой. Но он состоялся и, несмотря ни на что, складывался неплохо. В большинстве аристократических семей дела обстояли намного хуже. Поэтому, не желая более медлить и заниматься невразумительной ересью, он послал одному из австро-венгерских генералов на чешском фронте телеграмму о том, что он, Максим Иванович Меншиков, имеет честь атаковать его.

И сработало! Подействовало!

На этом участке фронте началась неразбериха и бардак. Узнав, что их с тыла скоро атакуют русские, австрийские и венгерские солдаты начали разбегаться. А смежники — разворачивать боевые порядки и укреплять фланговые позиции. Что сформировало тихий и относительно безопасный коридор для прохода его войск. Так что, обвешавшись российскими флагами, Максим прошёл линию фронта чуть ли не под музыку. А потом двинулся дальше — в Штормград. Благо из Чехии туда недалеко даже своим ходом — на колёсах.

За его спиной остался взбаламученный итало-австрийский фронт, где итальянцы продолжили наступление, а немцы и австро-венгры — общий отход. Прорыв в Вену и дальше в Чехию породил на этом участке чудовищный бардак, чем воспользовались итальянцы. Через коридор на чешской границе устремилась русская пехота, расширяя прорыв. Что в итоге привело к их встрече под Зальцбургом. Рассекая таким образом Центральные державы, лишая их единства и обеспечивая возможность прямого железнодорожного сообщения между основными союзниками по Антанте.

Сам Максим ещё в Вене послал в Рим телеграмму, прося отправить его в отпуск по состоянию здоровья. Дескать, командовать итальянскими войсками он больше не может. Формальность, но она была нужна. Пренебрегать Италией было неразумно. Он знал, что в Риме всё прекрасно понимали. И ставить их в безвыходную или неловкую ситуацию не хотел. Впрочем, за исключением этой малости, его мало заботило то, что осталось «за кормой его драккара». Он ехал домой. К Татьяне. В полном смятении и волнении. Так как не знал, чего от неё ждать. Как она на всё отреагирует. Столько ведь всего произошло…

И вот — Штормград.

Полк Максима входит в свой город пыльной, уставшей колонной. Машины прошли во время этого Итальянского похода около четырёх тысяч километров. Что для техники тех лет — много. Очень много. Несмотря на своевременный ремонт и наличие запчастей — всё равно их состояние было тяжёлым. Всё-таки полевая походная мастерская и нормальные заводские условия — разная вещь. Требовался спокойный, вдумчивый ремонт. Много сварки. Переборка двигателей и коробок передач. Замена повреждённых элементов корпуса и броневой защиты. А кое-где и монтаж новых узлов и компонентов — взамен категорически изношенным.

Завод Stoewer, расположенный в Штормграде, заработал благодаря этому рейду прекрасную репутацию во всём мире. Мощные, тяжёлые и надёжные грузовики с прекрасной проходимостью. Пусть и созданные по эрзац-варианту по схеме «комиссионной винтовки»[1], но это и не важно. Главное — репутация. А значит, после войны будут заказы, что ценно и значимо. Если вообще это «после войны» наступит когда-нибудь…

Штормград встречал своего Великого князя овациями. Цветами. Радостью. Такая слава! Такой успех! Но ему было не до этого. Он стремился во дворец. К жене. Пытаясь прекратить уже свою нервозность от ожидания неизвестности.

Спешил. Но обрёл лишь печаль. Потому что Татьяна Николаевна хоть и вышла его встречать, но была предельно холодна и отстранённа. Словно вымученно выполняет положенный ритуал, а не рада возвращению любимого мужа. Вряд ли это из-за Эржи. Узнай она об измене — ярость бушевала бы дай боже, а из глаз сыпались молнии. Но что тогда? Неясно. Молчит ведь.

Дежурно обнялись и поцеловались. Отобедали, ведя совершенно заштатный разговор. Супруга нехотя задавала вопросы, Максим скупо и односложно отвечал. После чего, видя, что Татьяна морозится, отправился в свой кабинет, прихватив вина и фруктов. Где и засел за работу. Требовалось хотя бы пробежаться глазами по отчётам, что ему присылали. Их, конечно, супруга уже посмотрела и даже ответила от его имени. Но всё равно — нужно самому понять, что к чему. Всё-таки, пусть и формальный, но глава государства. Маленького. Но в нём жили люди, которые ему доверились.

Вечерело.

Ему пришлось включить зелёную настольную лампу, чтобы не ломать глаза о мелкие буквы. Тишина. Вино кончилось. Принесли ещё. Вместе с сыром. А Максим мысленно отметил, что из-за нервозности стал слишком много и часто пить. Пусть не водку или иные крепкие напитки, но пить. Опасное дело. Нужно бы остановиться. Но вкус терпкого красного брюта подходил под ситуацию лучше всего. Ещё бы сигару… но он держался. Всё-таки обет, данный в Соборе Святого Петра в Риме — что-то да значит. Пусть и не перед богами, в которых Максим не верил, а перед собой.

Щёлкнул замок и едва слышно скрипнула дверь. Максим даже головы не поднял. Мимолётно отметил, что надо бы сказать персоналу о смазке. Не любил он скрипы. Несколько тихих шагов, лишённых даже намёка на шарканье. Таких знакомых и легко узнаваемых. Щелчок захлопываемой двери. И голос Татьяны:

— Не хочешь мне ничего рассказать?

— За столом ты дала понять, что тебя мало заботят мои рассказы. Что случилось? Почему ты меня так принимаешь?

— А ты не догадываешься?

— Ты так жаждешь каких-то оправданий с моей стороны? Так расскажи. Мне любопытно. Каких и за что?

— Оправданий?

— Да, оправданий. Как вот это всё понимать? Муж вернулся из похода. Перебинтованный. Раненый. С победой. А родная жена встречает его как врага. А теперь ещё и каких-то невнятных признаний в чём-то жаждет. Какая муха тебя укусила?

— Муха? — горько усмехнулась она. — А как это понимать? — спросила она и кинула на стол перед ним папку. Ту самую, что прислала ей Кайзерин.

— Что это?

— Почитай, — холодно поджав губы, произнесла она. После чего прошла в глубину кабинета и села в кресло. Так, чтобы не видеть Максима и смотреть в окно.

Меншиков развязал завязки на папке и вчитался. В полной тишине. Только часы-ходики тикали.

— И как это всё понимать? — наконец не выдержав в своём ожидании, спросила Татьяна Николаевна.

— Я ещё не дочитал.

— Какая разница?! Ты ведь и так всё это знаешь!

— Серьёзно?

— Это ведь правда?

— Это буквы, начертанные на бумаге.

— Очень смешно, — фыркнула Татьяна. А потом развернулась в кресле и вперившись в Максима взглядом, спросила: — Почему ушли эльфы?

— Ты серьёзно?

— Да.

— Танюш, ты взрослая уже девочка. Ну какие эльфы? У старой кошёлки просто разыгралась фантазия. Ты ещё спроси, почему русалок в омуте не поймать сетью, а если напиться в синь, то иной раз они сами к тебе выныривают. Августейшая тётушка слишком много кушает кокаина и, вероятно, каких-то других расширяющих сознание веществ.

— Не смешно… совсем не смешно… — покачала головой Татьяна. — Я кое-что проверила. И… её фантазии подтвердилась.

— Кое-что?

— Выборочно. То, до чего я могла дотянуться. И этих проверок оказалось достаточно, чтобы доверять её словам. Всё выглядит очень реалистично. Я перечитала всё, что нашла про эльфов. Старого. Вроде Старшей Эдды. Заказала научные изыскания и старые тексты из Англии и Франции. Они пока не пришли. Но… не думаю, что они ответят на мои вопросы. А я не понимаю, почему они ушли? Ведь они были сильны и могущественны. Странно.

— Милая, в правде августейшей тётушки слишком много игры слов. Как в той шутке про Тора и Иисуса. Не знаешь? Смотри. Иисус обещал избавить землю от плохих людей и от страданий. Тор обещал уничтожить всех ледяных великанов. И я что-то не вижу ледяных великанов. Не понимаешь?

— Нет. И не хочу. Почему ты мне всё не рассказал?

— Что рассказал? Что я должен был тебе рассказать? — нахмурился Максим. Рассказывать ей правду он не хотел. Видно было — не поймёт. А выдумывать легенду на ходу? Бред. Он и так уже заврался до последней крайности. Но другого выхода, по всей видимости, не оставалось.

— Что ты — не человек!

— Ты в себе, милая? Вот представь, встречаемся мы в коридоре госпиталя. Я подхожу к тебе и говорю: Татьяна Николаевна, Вы должны это знать — я эльф. Хотя нет. Лучше тролль. Да. Я — тролль. Это хотя бы смешно.

— Ты меня настолько не уважаешь? — спросила она, а её губы дрогнули и глаза намокли. — Зачем ты утрируешь? Всегда можно было найти способ. Или, раз я человек, то и сказочкой обойдусь?

— Что ты несёшь?! Танюш — ты моя жена! И это — главное.

— Тогда расскажи!

— Что ты хочешь знать? — покачав головой, спросил Меншиков.

— Почему ушли эльфы?

— Откуда я знаю? Об этом известна только легенда… — после долгой паузы ответил Максим. — Просто легенда… — после чего встал. Взял гитару. Немного ею потренькал и начал играть «Балладу об Аскалхорне» от Валайбалалай. Чем не версия? — … И мы для защиты ко злу обратились, но сами при этом во зло превратились… — продолжал он петь, смотря прямо в глаза Татьяны. — … И все мы погибли тогда, но при этом вернули баланс между Тьмою и Светом. Зачем проклинать нас на нашей могиле? Мы кровью и смертью грехи искупили. Так вместе ж споём на кладбищенском дёрне о нашем прекрасном родном Аскалхорне… Аскалхорне…

— Это… это ужасно… — тихо произнесла Татьяна.

— Это просто легенда. Одна из многих.

— Да… да… А что было потом? Что с эльфами стало потом?

— А что бывает после смерти? Их тела истлели, а города пришли в запустение, развалившись под тяжестью лет. Годы… да, годы способны разрушить всё.

— Ты ведь говорил своим людям, что эльфы вольны по доброй воле возвращаться в мир живых.

— Это так, — неохотно кивнул Максим. — Говорил.

— И они живут среди нас? Почему же о них раньше ничего не было слышно?

— А кто тебе сказал, что они рвутся возрождаться в этом мире? Миров много. А этот… в нём нет магии, и он несёт им слишком много боли. Ради чего им рваться сюда? Чтобы возродиться людьми, из-за которых они были вынуждены пойти на страшное преступление? Я не уверен, что они жаждут этих встреч.

— Они? А ты?

— Я — человек, малыш.

— Ну да, конечно, — фыркнула Татьяна. — Чем же они теперь занимаются?

— Кто? Эльфы?

— Да.

— Разным.

— Это не ответ.

— А на мой взгляд, вполне ответ. Что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Правда у каждого своя. Эльфы были одарены создателем. Но не справились с этим даром и несут сквозь вечность своё проклятье.

— Проклятье?

— Считай, что это ещё одна легенда. Они смогли вырваться из порочного круга и избавиться от влияния демонов. Но какой ценой?

— Какой?

— Хм, — фыркнул Максим. — Это только легенда.

— Спой!

— Нет… не все легенды облачены в стихи… — покачал головой Максим и начал тихо декламировать песню «Душа Дракона» группы Rage Titanium feat Max Lefler. Только чуть исказив, чтобы встроить в легенду. — К войне прикована душа. Моя судьба не решена. И только пламя может всё остановить. Но не согреет, не сожжёт. В душе моей дракон живёт. А за стенами только небо меня ждёт. Сдувает ветер пыль с груди. Рождается война внутри. И пожирает день за днём. Меня. Душа дракона рвётся ввысь. Себе кричу я вновь: «Держись!». Но пепел душит голос мой. Всегда. Я улетаю в небеса. Вместо доспехов — чешуя и меч свой я сменил на когти и огонь. Свой путь держу я в никуда. Межмирье — вот моя судьба, которую определила древняя война…

— Это какое-то безумие…

— За всё нужно платить. С того, кому много даётся, много и спрашивается. Что взять с блохи? Живёт-грызёт и испражняется. Много ли с такого существа спросить? Эльфам же было дано многое. И они не справились. Они слишком развратились в своём всевластии. Ослабли духом. Уступили лёгким решениям. Их души скисли и заплесневели. И только очищающий первозданный огонь в состоянии их от всего этого избавить. Но сколько веков нужно прокаливать души в этом пламени, чтобы избавить их от скверны? Этого никто не знает…

— Зря я этот разговор начала, — покачала головой Татьяна, с каким-то мистическим ужасом глядя на Максима. — Ты ведь, получается, убил много людей… хм… нет, не так… разумных. Так?

— Я бы не назвал всех, кого я убил, разумными, — криво усмехнулся наш герой, вспоминая религиозных фанатиков, с которыми сталкивался во время службы в ЧВК.

— И всё же. Ответь.

— Да. Я убил многих.

— Сколько?

— Танюш — хватит! — рявкнул Максим вставая. — Чего ты добиваешься?!

— Я?! — воскликнула испугавшаяся Татьяна Николаевна, вжавшись в кресло. — Я… мне просто любопытно… что ты злишься? Я же твоя супруга…

— Прекрати этот балаган! Я остался здесь только ради тебя. Или ты принимаешь меня таким, какой я есть. Или я просто уйду и оставлю тебя саму разгребать те Авгиевы конюшни, что оставили после себя твои августейшие родственнички.

— Мои родственники?!

— Нет! Мои! Или, скажешь, смерть твоего отца не закономерный финал?! Для него всё было «слишком»! — Максим подошёл к ней и навис над креслом. — Посмотри на меня. Я — убийца. Карл Великий — тоже был убийца. Пётр Великий — убийца. Наполеон — убийца. Этот мир — построен убийцами и принадлежит им. Тем, кто может. Тем, для кого это не «слишком». А он был жертвой. Мясом. Вкусной хрустящей августейшей овечкой, постной от скорбных мыслей. В нём не было огня. В нём не было жизни. Он не готов был драться за своё и своих. Он не готов был убивать всех, кто встанут у него на пути. И его отец был таким же. И дед. Николай Александрович умер. И это закономерно. Он должен был утащить с собой в могилу всех остальных. Не только твою мать, сестёр и брата, но и тебя… наших детей. И многих других. Или ты скажешь, что нет? Что я не прав?

— Не скажу… — тихо прошептала Татьяна Николаевна. А из её глаз побежали тоненькие струйки.

— Ну хватит! — раздражённо рявкнул Максим, которого стали бесить эти слёзы. — Приди в себя! Начиталась чуши и теперь бредишь! Подумай — зачем тебе дали эту папку. Кто и зачем? Какие цели преследовал?

— Сказать правду…

— Кому эта правда нужна? Тысячи лет люди прекрасно обходились ложью, а теперь правды захотелось! Ну что за вздор?! Цель этого послания — поссорить нас! Кому-то очень нужно, чтобы мы разругались. Не думаешь? Это же очевидно…

— Феанор…

— Максим, — с нажимом произнёс наш герой. — Меня зовут Максим.

— Хорошо, — нехотя кивнула Татьяна. — Я принимаю тебя таким, какой ты есть. Я… больше не буду тебя расспрашивать тебя о прошлом. Ответь мне только на один вопрос. Это, — кивнула она на папку, — правда?

— Как я уже говорил — правда у всех своя. На твой вопрос невозможно ответить ни да, ни нет. Кроме того, я не дочитал всего, что там понаписали.

— Хорошо, — кивнула она после небольшой паузы. — Тогда другой вопрос. Один. Всего один вопрос. Прошу.

— Хорошенько подумай над ним, — произнёс Максим, немигающе смотря прямо в глаза супруге.

— В той папке написано, что они не смогли найти никаких следов твоего пребывания в мире живых до августа 1914 года. Всё выглядит так, словно ты появился сразу на поле боя, там, под Танненбергом. И до того тебя не было среди живых. Во всяком случае в обозримом прошлом. Это так?

— В мире живых?

— В нашем мире, — поправилась Татьяна, вспомнив оговорки мужа о том, что миров много и этот далеко не единственный.

— Да. Это так, — после долгой… очень долгой паузы произнёс Максим. Это ведь была правда. Он родился не до 1914, а сильно позже. Больше чем на полвека позже.

Татьяна Николаевна вздрогнула так, будто её ударили током. Побледнела как полотно. Но сдержалась. Максим осторожно взял её за плечи. Поднял из кресла и нежно прижал к себе. А потом шепнул:

— Вижу, что хочешь ещё спросить. Но не нужно. Поверь… не нужно. Каждый ответ будет плодить новые вопросы. Ты утонешь. Ты просто не сможешь со всем этим справиться. Лучше постараться это всё забыть и жить дальше так, как мы жили. В конце концов — я люблю тебя. У нас дети. И было бы неплохо постараться обеспечить им счастливое будущее.

— Я постараюсь… — тихо шепнула Татьяна и уткнулась носом Максиму в плечо.

Но супругу не отпустило. Ну так, чуть-чуть… Поэтому она ещё долго не так, так эдак пыталась его расспрашивать и выпытывать. Даже когда они оказались обнажёнными в постели и Максим начал нежно и осторожно массировать её тело. В какой-то момент она нарушила привычный характер их сексуальных игр и постаралась взять всё в свои руки. Наш герой уступил, заинтригованный этим поступком. Но с удивлением заметил, что она, пользуясь случаем, просто изучает его тело. Выискивает какие-то необычности.

— Да человек я, человек! — со смехом воскликнул Меншиков.

— Серьёзно?

— Если бы я не был человеком, то как бы ты от меня родила? — спросил он, вновь роняя её на спину и беря инициативу в свои руки…

[1]https://ru.wikipedia.org/wiki/Gewehr_1888 «Прусская оружейная комиссия (GewehrPrufungsKomission, GPK) стремилась создать самое лучшее ружьё, используя компоненты различного происхождения».

## Часть 1. Глава 3

Глава 3

1916 год, 4 июля, Штормград

— Недолго музыка играла, недолго пел наш балаган… — с усмешкой произнёс Максим, выслушав донесение секретаря.

— Может быть, их просто вывезти за город и расстрелять в овраге? — холодно спросила Татьяна Николаевна. — Сунулись. Мерзавцы. И не испугались. Как им наглости хватило?

— Думаю, что среди них нет никого, кто принимает решение, — возразил Максим Иванович. — Там только те, кого они готовы потерять. Так что эта демонстративная казнь ничего не решит. Просто станет актом объявления войны.

— Войны? — удивилась Татьяна.

— Формально Великое княжество Вендское не является частью Российской Империи. Или ты забыла? Мы с тобой управляем совершенно независимым государством. Связь шла через мою вассальную клятву твоему отцу. Он умер — клятва потеряла смысл. Во всяком случае, до вступления на престол его наследника: он может предложить мне восстановить вассальные отношения с Российской Империей. Таким образом эти люди — официальные представители сопредельного государства. Юридически. Посольство. И их казнь — повод для категорического обострения отношений. В былые годы и меньшего было достаточно для войны. А война с Россией — последнее, что нам сейчас нужно.

— Плохо… очень плохо… — покачала головой супруга. — Может, примешь их в подданство?

— Думаешь, они согласятся?

— Проклятье! Ну что за невезение…

— Судьба полна превратностей и курьёзов, — пожал плечами Максим. А потом, обратившись к секретарю, произнёс: — Проси.

— Вы примете их здесь?

— Почему нет? Короны у меня нет, как и тронного зала. Так что обойдутся и рабочим кабинетом. Их там ведь немного.

— Восемь человек.

— Вот и славно. Только перед тем, как пригласишь, попроси слуг вынести из моего кабинета вот эти три кресла и вот те стулья. Пускай стоят.

— Слушаюсь, — кивнул секретарь и засуетился, передавая распоряжения. Максим же продолжил тихо обсуждать с супругой её решения в области финансовой политики. Она в его отсутствие успела развернуться.

Минут через пятнадцать, как слуги управились и вынесли лишнюю мебель, зашла делегация Временного правительства во главе с Гучковым. Лихой парень. Бонапартист до мозга костей. Максим с ним и раньше пересекался, пытаясь сколотить партию, направленную на возрождение Империи, а не её разрушение. Однако теперь он оказался в делегации фактически врагов. Они встретились взглядом. И бинго! Гучков немного смутился и потупился. Он знал. Прекрасно знал, что натворили его новые соратники. И стеснялся этого. Однако не отказался от весьма рискованной в общем-то роли — отправиться во главе делегации Временного правительства в пасть к самому Меншикову.

Поговорили.

Пусто и глупо.

Делегация выразила своё соболезнование трагической гибелью Августейшей фамилии. И поинтересовалась здоровьем Татьяны Николаевны.

— Она жива, что уже неплохо, — холодно произнёс Максим.

— Я Вас не понимаю? — нахмурился и чуть побледнел Гучков.

— Как идёт расследование убийства?

— Семеро из преступников убиты при задержании. Ещё четверо скрылись в неизвестном направлении. Их ищет полиция.

— Это исполнители. А что с теми, кто заказал это убийство? Удалось их вычислить?

— Заказчики? — чуть охрипшим голосом поинтересовался Гучков и оглянулся на своих спутников.

— Заказчики. Вы ведь, я надеюсь, понимаете, что такое убийство без высокого покровительства и больших денег провернуть не удалось бы. Это большая и очень непростая спецоперация. Чай не кофр с нитроглицерином кинуть на улице. Как обстоят дела с их поиском? Полиции и жандармерии удалось выйти на их след?

— Максим Иванович, — вкрадчиво произнёс Гучков. — Мне ничего не известно о том, чтобы в этом деле фигурировали заказчики. Полиция ни о чём таком нас не извещала.

— Александр Иванович, Вы видите суслика?

— Суслика? — переспросил он и огляделся. — Нет. Я не вижу никакого суслика.

— И я не вижу. А он есть. Вы умный и опытный человек. И должны понимать: уличные психопаты так не действуют. Я изучил публичные сведения о произошедшем покушении и могу точно сказать: те клоуны, которых постреляла полиция — простые исполнители. Тупые попки, не способные ни продумать, ни организовать такое непросто дело. Теми, кто заказал эти убийства, были задействованы связи при дворце, в жандармерии и полицейском управлении. Безусловно кто-то потворствовал из высших чинов министерства Двора. Возможно, кто-то из приближённых лиц. Совершить то, что совершили эти балбесы, невозможно без высокого покровительства и обширной помощи деньгами да связями.

— Я… я не знаю, что сказать, — развёл руками Гучков.

Ещё немного поговорили. Но всё пусто и бессмысленно. Делегация Временного правительства пыталась выторговать сотрудничество — или хотя бы нейтралитет — Меншикова. Однако тот каждый их заход сводил к поиску виновных в убийстве Николая II и его семьи. С какой бы стороны ни подходили они к вопросу. Поэтому делегация взяла паузу и удалилась в отель, снятый ими на свои собственные деньги. Не солоно хлебавши, кроме Гучкова: он получил анонимную записку о приватной встрече в одном из ресторанов на восточной окраине Штормграда. Её как раз неплохо уже восстановили, да и от боёв она пострадала меньше всего…

Александр Иванович вошёл в это питейное заведение и огляделся.

— Добрый день, — поздоровался с ним распорядитель. — Вас ждут. Следуйте за мной.

Он сдал шляпу и трость сотруднику ресторана и пошёл следом за распорядителем. За небольшой декоративной перегородкой находился столик с видом на сцену и на вход. Однако вследствие того, что перегородка решётчатая в мелкую клетку, от входа разглядеть — кто там сидит — не представлялось возможным. Более того, не вполне понятно было — сидит ли вообще кто. А дверь, подёрнутая занавеской, позволяла покидать этот столик без лишней огласки.

— Удивили Вы меня, Александр Иванович, — произнёс Максим, аккуратно отрезая кусочек мяса. — Неприятно удивили. Впрочем, присаживайтесь.

— Мне казалось, что Вы хотите, чтобы я стоял.

— Вы — нет. Они — да.

Чуть помедлив, Гучков присел к столу, и официант споро поставил тарелку и стал раскладывать приборы. Заказывать было ничего не нужно: за него всё уже сделали и ужин подали без лишних слов.

— Я, знаете, люблю, когда мясо с кровью. Если не по душе, только скажите.

— С кровью? — задумчиво переспросил Гучков, внимательно наблюдая за Максимом. — Зачем Вы пригласили меня на беседу? Почему не стали говорить открыто?

— Почему? — хмыкнул Меншиков и уставился на певицу, что пела со сцены. — Обратите внимание: певица Натали.

Гучков повернулся на аплодисменты и окинул взором невысокую женщину с несколько плотной, но прямо-таки точёной фигуркой и с хорошо уложенными длинными, тёмными волосами.

— Всё равно года проходят чередою и становится короче жизни путь, — затянула она песню из кинофильма «Ликвидация». И неплохо так затянула… — Не пора ли мне с измученной душою на минуточку прилечь и отдохнуть? Всё что было, всё что ныло, всё давным-давно уплыло, истомились лаской губы и натешилась душа. Всё что пело, всё что млело, всё давным-давно истлело, только ты, моя гитара, прежним звоном хороша…

— Неплохо, — согласился Гучков, больше присматриваясь к прелестям певицы, чем прислушиваясь к её голосу. — И всё же, Максим Иванович, я Вас не понимаю. Зачем всё это?

— Зачем? Хочу обновить репертуар. Я здесь обкатываю новые песни и смотрю за реакцией людей.

— Я не об этом, — покачал он головой и начал отрезать кусочек мяса.

— Скажите начистоту, Александр Иванович, Вы верите в Керенского?

— Верю? Странный вопрос.

— Зачем Вы с ним? Просто из-за того, что он предложил Вам должность?

— Да, — долго и слишком тщательно прожевав мясо, ответил Гучков. — Император погиб. Ситуация вышла из-под контроля. Александр Фёдорович контролирует ситуацию, и он единственная сила, которая может сохранить целостность Империи.

— Формально — он государственный преступник. Вас это не смущает?

— Вы имеете в виду законное право престолонаследия?

— Да. Он не имел право присваивать себе власть и созывать Земский собор. Это всё незаконно.

— Вы знакомы с Дмитрием Павловичем? Это ещё большая амёба, чем Николай. Да, незаконно. Но он взял власть и держит её крепко.

— То есть Вы догадываетесь относительно заказчика?

— Да Бог мой! Об этом не догадывается только слепой и глухой. Во всяком случае в Петрограде. Но за Керенским власть. За ним армия.

— Вся ли?

— Юго-Западный фронт уж точно. С Ренненкампфом тоже идут переговоры. Ещё немного и он сможет объединить рассыпающееся полотно Империи.

— Вы, я вижу, оптимист. Безудержный оптимист.

— Вы так не думаете?

— Я думаю, что в человеке всё должно быть прекрасно: погоны, кокарда, исподнее. Иначе это не человек, а млекопитающее, — хохотнув, произнёс наш герой и отхлебнул брюта.

— Что?

— Друг мой, Александр Фёдорович не обладает никакой реальной властью. Он мыльный пузырь. Кто за ним стоит? Часть крупных промышленников и купцов, часть военной аристократии и радикально настроенные маргиналы, анархисты там или эсеры. Его группа поддержки — противоестественна и возможна только в моменте. Потому что их интересы взаимно исключают друг друга. Но если купцы да промышленники ещё смогут как-то поладить с офицерами, то с маргиналами им точно не по пути. Очень скоро все эти эсеры и анархисты, вкупе с прочей шушерой бесноватой, начнут кристаллизироваться вокруг тех, кто пообещает им разрушить мир до основанья и уже завтра на его обломках построить Светлое будущее. Керенский уже мечется, пытаясь собрать воедино расползающееся лоскутное одеяло своих временных союзников. Я бы даже сказал — попутчиков.

— Но останется армия, — чуть нахмурившись, возразил Гучков.

— Часть армии. Не забывайте — заказчик слишком очевиден, поэтому войска, что были верны Императору, воспринимают Александра Фёдоровича крайне негативно. Ренненкампф не пойдёт на союз с ним. А значит — и Северный фронт. Юго-западный фронт также неоднороден. Там как Ноев ковчег: всякой твари по паре. По сути — просто неоднородная мешанина из разнообразных оппозиционно настроенных офицеров и генералов. Оппозиционно настроенных против Николая. Его смерть была большой ошибкой. Нужно было его как-то свергать и держать на даче как пугало. Но наши заговорщики поступили так, как смогли в силу своих куцых умственных способностей.

— Вы слишком мрачно настроены, — покачал головой Гучков.

— Отнюдь не мрачно, отнюдь. Просто реалистично. Помяните моё слово: через месяц–другой красные и анархисты попытаются устроить переворот. И за Александра Фёдоровича никто не заступится. В нём обманутся и разочаруются. Он всем чужой. Кому-то был, кому-то стал, кому-то только станет.

— Красные с анархистами?

— А разве не они оказались главной действующей силой этого бунта? Промышленники и купцы давали деньги. Армия не вмешивалась, будучи вне политики. Что стало важной поддержкой и надёжным тылом для заговорщиков… и они всё сделали сами. Те люди, что сейчас всплыли во Временном правительстве — просто пена. Что Вы так на меня смотрите? Или Вы бегали и взрывали чиновников? Вы годами промывали мозги рабочим и крестьянам идеалистичным бреднями? Вы, наконец, полезли взрывать Царя? Нет. И все эти люди, что годами работали на переворот, не удовлетворены. Они хотят большего. Их интересы, их мечты и чаяния проигнорированы. А значит — что? Думаете, они просто так разойдутся по домам? Смешно. Наивно и смешно. Хуже того: Керенский не может дать им того, что они желают. Просто потому, что тогда против него повернётся армия и промышленники с купцами. Сейчас он в позиции обычного лавочника, который торгуется за лоток с несуществующими пирожками.

— Пока он успешно торгуется.

— Ключевое слово: пока. И я, друг мой, делать ставку на политический труп не хочу. Николай, положив руку на сердце, был полным ничтожеством. Но за ним была власть. У него были преданные ему войска и чиновники. Народ, который видел в нём что-то, выдуманное самим же народом, но это что-то было светлым. Ведь далеко не все оказались в восторге от гибели Царя. А убийство его дочерей так и вообще посчитали редкой низостью. Взрывая юных дев, славы да доблести не стяжают. За Керенским нет ничего, кроме шаткого табурета, на котором он пытается устоять, и сомнительной славы. Ставить на него — плохая затея.

— Хорошо, допустим, — произнёс Гучков, прожевав очередной кусочек мяса. — Но на кого тогда ставить?

Максим глянул Александру Ивановичу в глаза, мягко улыбнулся и перевёл взгляд на сцену, где Натали продолжала петь, радуя публику песнями из будущего. Очередная композиция закончилась. Зрители захлопали. Натали стала кланяться, благосклонно принимая эти овации. Потом сошла со сцены и отправилась подкрепиться, приняв приглашение одного из столиков. Оркестр же продолжал играть что-то совершенно незнакомое Гучкову. Меншиков продолжал задумчиво смотреть на пустую сцену. В этом был какой-то особый символизм.

— Максим Иванович, — не выдержал этой затянувшейся паузы Гучков. — Так на кого по-Вашему ставить?

— Певица ушла, и сцена опустела. Да. Полагаете, что гардеробщик сможет её заменить?

— Это слишком общие слова. Вы предлагаете ждать?

— Мда… — покачал головой Максим. — Вы знаете, Александр Иванович, иногда я завидую рабам. Они всё знают заранее. У них твёрдые убеждения. Когда вставать. Куда идти. На кого ставить. В жизни нет ничего предопределённого. Разве что глупость, страх, низость, слабость. Этого добра так много, что можно определённо быть уверенным в том, что оно тебя окружает.

— Я Вас не понимаю, — хмуро произнёс Гучков.

— Как ясно солнце всходит снова, — нараспев начал проговаривать Меншиков фрагмент из песни «Князь» Пламенева, — так же извечна наша Русь. Князь, умирая, молвил слово: «Вернусь. Я вернусь…» И много лет с тех пор минуло. Кровь на Руси мешает грязь. Ждут воплощения святого духа. Кто ж князь? Кто же князь? Падали замертво их тела! Есть слово «Родина»! И честь одна! «Я умер, но я вернусь!» … — Меншиков выдержал большую паузу, а потом с вызовом спросил: — Антропология с тех пор одна: «Осталась и правит мразь! Ну где ты, Великий князь?!»

— Что это? Снова стихи… — покачал Александр Иванович головой, — Вы иногда просто невыносимы. — Николай II мёртв. Вы служите призракам.

— Ошибаетесь, Александр Иванович. Ошибаетесь, дружище. Я служу только себе.

— Себе? — неподдельно удивился Гучков. — Но это — безумие!

— «Самоубийца!» — слышу за спиной. Но знаете, на том, на этом свете ли, я не вступаю в безнадёжный бой. Там выход был, вы просто не заметили. — продекламировал Максим четверостишье песни Альвара «Безнадёжный бой». — Стратег? Ну да, возможно, я такой. Один клинок на сотню небожителей. Я не вступаю в безнадёжный бой. Я собираюсь выйти победителем.

— И как понимать? — напрягся Гучков, в чьей голове этот разговор стал складываться в очень неожиданную для него мозаику. А на лице его выступила лёгкая испарина, собравшаяся в капельки пота.

— Понимайте, как знаете, — улыбнулся Максим как можно более беззаботным образом. — Главное, не болтайте попусту и будьте осторожны. Керенский — политический труп. Петроград его усилиями довольно скоро окунётся в кровавую трясину. Прольётся кровь. Вероятно, много крови. И армия не придёт ему на помощь. Он сам её испугается. Будьте осторожны и помните: Империя жива до тех пор, пока жив хотя бы один её солдат.

— Это всё иллюзии… — покачал головой Гучков… — просто иллюзии… Ваше положение ещё призрачнее, чем позиции Керенского.

— Александр Иванович, Вы бы знали, сколько людей сами себе выдумывают иллюзий и живут, почитая их за реальность. — усмехнулся Меншиков. Встал. Кивнул на прощание и, пожелав приятного вечера, удалился через дверь за занавеской. Предавать огласке ужин с Гучковым было лишним. А тот ещё долго сидел в этом ресторане и думал над словами нашего героя, пытаясь понять, что ему самому делать. От осознания того, что он сейчас услышал и понял, его бросало то в жар, то в холод. Максим ведь ничего не сказал прямо. Но намёки… они были горячи и остры… ох как остры…

## Часть 1. Глава 4

Глава 4

1916 год, 5 июля, Петроград

Практически параллельно с событиями в Штормграде, в Петрограде руководство Временного правительства встречалось с министром иностранных дел Германии. Тот прибыл в Россию на шведском корабле по приглашению Керенского и был до крайности заинтригован. Официальная цель переговоров — перемирие. Но как-то так получилось, что представителей Австро-Венгрии и Османской Империи туда не пригласили. Как и французов с англичанами.

— Война до победного конца! — скандировал Керенский с трибуны. Но на деле не видел в продолжении этой войны смысла. Во всяком случае, в такой конфигурации.

Так уж получилось, что в этом варианте истории Северный фронт под руководством Ренненкампфа овеял себя неувядающей славой. Именно здесь прошли самые успешные военные кампании и операции. Именно он смог занять обширные германские территории и захватить несколько крупных и хорошо укреплённых крепостей. В то время как Юго-Западный фронт, на чьё руководство опирался Керенский, выступил неудачно. Одна с трудом взятая крепость и очень скромные захваты территорий у австро-венгров, полученные очень дорогой ценой. Слишком дорогой ценой. Юго-Западный фронт обладал куда большей численностью и ресурсами, чем Северный, однако он умылся кровью совершенно кошмарно. Тупые лобовые атаки в начале войны дали о себе знать…

Конечно, кто-то начал говорить, что австрийцы — сильные солдаты. Но столкновение бойцов Северного фронта с этими самыми молодцами в районе Чехии и Словакии показали: ничего подобного. Заметно хуже немцев. Да и у французов было аналогичное мнение.

Поэтому Керенский был вынужден искать варианты удовлетворения своих союзников с одной стороны и ослабления практически неподконтрольного Северного фронта — с другой. В оригинальной истории такой необходимости не было из-за того, что оба фронта находились на стороне заговорщиков, да и какой-то особой славы они не стяжали. Им не в чём было конкурировать. А в этом варианте реальности условия изменились. Поэтому Керенский стремился заключить с Германией перемирие под каким-нибудь благовидным предлогом. Но только с Германией…

Берлин в таком развитии ситуации был заинтересован чрезвычайно и намного больше, чем глава Временного правительства. Ведь перемирие позволяло снять с восточной границы войска и бросить их против французов. То есть не только остановить их наступление, но и, возможно даже отбросить назад. Все прекрасно понимали: «лягушатники» рвутся из последних сил. Обломи их — и всё, поплывут окончательно… Оставалось только обговорить цену, которую Берлин заплатит за возможность заключения Белого мира.

— Вы уверены, что Максим Иванович всё не испортит? — осторожно спросил посол, внимательно, может быть даже слишком внимательно наблюдая за мимикой и жестикуляцией собеседника.

— Максим Иванович? — переспросил Керенский, старательно делая вид, что не понял о ком речь.

— Меншиков, Максим Иванович Меншиков, — едва заметно улыбнувшись, уточнил посол. Игра в небрежение была слишком груба и топорна. Он прекрасно заметил, как Керенский едва заметно вздрогнул, как от оплеухи, услышав имя и отчество этого человека.

— Ах… этот полковник… — продолжая топорно играть в небрежение, протянул Керенский. — Как же он может нам навредить? Без приказа он никуда не атакует. Да и сил у него явно недостаточно.

— Вашего приказа? — уточнил посол, задав удивительно неудобный вопрос.

— Он полковник Российской Императорской армии и обязан подчиняться своему главнокомандующему. Не такой он человек, чтобы открыто нарушать приказы.

— И Вы можете гарантироваться его невмешательство?

— Безусловно, — уверенно и энергично кивнул Керенский. На взгляд посла это был слишком уж энергичный кивок, вызывающий больше подозрений. Этакий фиглярский кивок. — Будьте уверены, этот полковник вас не побеспокоит.

— А Великое княжество?

— Император Николай II мёртв. Вассальные отношения больше не связывают Великое княжество Вендское с Россией. И мы не намерены их заменять чем-то другим. России не нужна эта территория. Более того, если Германия подтвердит наши интересы в землях Австро-Венгрии и Черноморских проливах, то мы, в свою очередь, подтвердим ваши интересы в Великом княжестве Вендском. Как вы с ним станете поступать — не наше дело.

— Татьяна Николаевна может обратиться за помощью в Лондон.

— Может, — кивнул Керенский. — Но Лондон истощён войной. И если против сохранения княжества выступит и Россия, и Германия, они не рискнут перечить.

— Возможно… — задумчиво произнёс посол.

— Будьте уверены, всё так и будет! — убеждённо и порывисто произнёс Керенский.

— С Максимом Ивановичем никогда нельзя быть уверенным в чём-то. Он умеет удивлять.

— Что Вы заладили: Максим Иванович да Максим Иванович? Какое он вообще имеет значение? Повторяю: этот полковник не представляет угрозы.

— Юридически, — очень осторожно и вкрадчиво продолжил посол, — он — лейб-гвардии полковник Российской Императорской армии. Император — мёртв. Нового нет. Главнокомандующий, назначенный покойным Императором, отправлен на покой. Вами, — подчеркнул посол, намекая на незаконный захват власти, проведенный Временным правительством, и его крайне шаткое положение. Но тонко. Не явно. — А новый назначен Вами. Однако Вы — не Император и приказывать ему не можете. Как и главнокомандующий, назначенный Вами. Он Вам присяги не приносил, а старая на Вас не распространяется, так как повторюсь: Вы не Император.

— Что?! — взвился Керенский, которому фактически наступили на больную мозоль.

— Так-то да, Вы правы, — подчеркнул посол, примирительно подняв руки. — Но чисто юридически есть некоторые нюансы, порождающие простор для вариантов. Кроме того, он не только лейб-гвардии полковник Российской Императорской армии, но и полный генерал Римской Империи. Имеет высшие награды Святого престола. И правитель де юре независимого государства, до сих пор держащий в плену Кайзера Германии. Что, как Вы понимаете, налагает определённые сложности и неудобства.

— Вы слишком высокого мнения о нём, — процедил изрядно раздражённый Керенский. — Да, он талантливый офицер и полевой командир. Но не более.

— Что же, воля Ваша, — развёл руками посол с мягкой, вежливой улыбкой. — Если Вы уверены, что сможете разрешить эту проблему, то кто я такой, чтобы возражать?

— Мне кажется, я чего-то не знаю, — после долгой паузы произнёс Керенский. — Чего-то очень важного. И Вы пытаетесь мне на это намекнуть? Ведь так?

— Так, — мягко улыбнувшись, произнёс посол и подвинул ему одну из трёх папок, принесённых им на переговоры. Красную. — Не стоит верить всему, что здесь написано. Я немало удивился полёту фантазии сотрудников нашего Генерального штаба и разведке. Но это очень интересное чтиво.

— Вы собрали о нём целую папку? — удивился Керенский, слегка уязвленный германским интересом к «какому-то там полковнику». — Он не столь важная птица, чтобы так переживать о нём.

— Александр Фёдорович, — перестав улыбаться, произнёс посол, — я понимаю Ваше недоумение. Но, сами понимаете, у нас были определённые резоны опасаться человека, который складывает курганы из отрезанных голов своих врагов. В наши дни это несколько… экстравагантно что ли…

— Так это правда?! — подавшись вперёд, спросил Керенский. — Я думал, что германские и австрийские газеты врут и приукрашивают, пытаясь выставить этого полковника чудовищем.

— Фотокарточка в папке. Жутковатое зрелище. В центре кургана была воткнута жердь, на которую насадили голову коменданта лагеря военнопленных под Зальцбургом. Тот использовал военнопленных в качестве живого щита, надеясь на то, что Меншиков не решится атаковать. Он хотел избежать кровопролития. Избежать боя. Избежать лишних смертей. Но «этот полковник» и его солдаты перебили всех людей, что пришли на поле боя. Там творилось что-то жуткое. Отрезанные головы, собранные в курган — это то, что на слуху. Тела некоторых солдат Австро-Венгрии буквально растерзаны, словно их рвали дикие звери. Вы уверены, что человеком, учинившим такое, можно пренебрегать?

Посол ушёл готовиться к официальному мероприятию по подписанию перемирия. Требовалось согласовать все нюансы с Берлином и получить подтверждение своих полномочий. А Керенский Александр Фёдорович развязал завязки папки. Откинул плотную картонную обложку. И погрузился в чтение, от которого очень быстро ошалел. Ведь перед ним находилась дополненная и расширенная версия «папки», что передавалась от имени Кайзерин её родственнице — Татьяне Николаевне. Проработанность в этот раз была выше и появились многие интересные подробности итальянской кампании Меншикова, включая допросные листы командира его штурмовиков. А ещё туда были включены аналитические записки о роли нашего героя в снятии Сухомлинова и фатальном крахе команды Великого князя Николая Николаевича Младшего. Очень интересные, надо сказать, записки…

## Часть 1. Глава 5

Глава 5

1916 год, 28 июля, Штормград

Ознакомившись с содержимым переданной ему папки и проверив выборочно сведения, Керенский не на шутку испугался. И начал действовать, стремясь как можно скорее ослабить и вывести нашего героя из игры. Практически любой ценой.

После славной Итальянской кампании он не мог открыто выступить и уж тем более приказать арестовать Максима под надуманным обвинением. Если судить по материалам папки, обычные покушения также не работали. Он раз за разом выходил из самоубийственных предприятий если и не без потерь или ранений, то, безусловно, с выгодой для себя. А значит— что? Правильно. Нужно действовать проверенным веками методом. Не можешь наказать? Награждай. Но так, чтобы награды обернулись проблемами.

Прежде всего Керенский попытался вырвать Меншикова из его среды обитания и лишить командования полком. Но как это сделать так, чтобы он не посмел отказываться? Правильно. Повысить.

Формально полковник для лейб-гвардии полка — звание заниженное. Обычно командирами таких частей выступают генерал-майоры. В отдельных, особых случаях — полковники и генерал-лейтенанты. Поэтому рейд Максима разделили на три части — Берлинскую, Римскую и Венскую. Каждую обозвали отдельным рейдом и наградили повышением по званию. Что привело полковника в положение полного генерала. Командир такого ранга командовать полком, пусть даже и лейб-гвардии, не может. Это абсурд. Поэтому в связи с повышением Меншиков должен был в течение двух недель сдать командование и явиться в Петроград — в резерв чинов Ставки. Вакантных ведь должностей генеральского уровня не имелось…

Кроме обозначенных целей Керенский стремился ещё и вызвать ненависть к Меншикову в генеральской среде. Чтобы они разозлились на выскочку, прыгнувшую через их головы в своих грязных сапогах.

Прорыв фронта при Штормграде был отмечен орденом Святого Георгия 2-й степени. Захват Кайзера Германии — первым признаком[1] к только что выданному Георгию. Битва при Зальцбурге и освобождение лагеря военнопленных отметили третьим признаком к Анне 2-й степени. Неаполитанскую операцию, сопряженную с захватом короля Италии — третьим признаком к Георгию 2-й степени. Привлечение Италии — то есть новообразованной Римской Империи — на сторону Антанты — третьим признаком к Владимиру 3-й степени. Битва при Флоренции добавила к Анне 2-й степени последний, четвёртый признак. Битва при Вероне — добавила четвёртый признак к Георгию 2-й степени, закрывая его. Иллирийская операция — украсила Станислава 2-й степени третьим признаком. Захват Вены — дал четвёртый признак Владимиру 3-й степени. Прорыв фронта в районе южной Чехии, с созданием условий для Австрийской наступательной операции, приведшей к соединению русских и итальянских сил — завершал Станислава 2-й степени четвёртым признаком.

Богато? Очень.

Меншикова осыпали наградами с головы до ног. Что по мнению Керенского также должно было добавить генералитету раздражения на этого выскочку.

Оставался определённый шанс отказа. Александр Фёдорович предполагал, что наш герой прекрасно поймёт задуманное и может соскочить. Например, через прошение об отставке по состоянию здоровья. Полк при этом останется там, где стоит — в Штормграде. Как и Меншиков. Чтобы этого не произошло, во всех крупных газетах Российской Империи вышли совершенно роскошные статьи, повествующие о героических приключениях Максима Ивановича. Не только в 1916 году, но и ранее. Прямо с августа 1914. Его подавали Суворовым наших дней. Человеком, который фактически выиграл войну с «германцем».

Этот шаг поставил нашего героя в тупик. Задумка была нехитрой. Однако, как ей противостоять? Как выкрутиться и не попасть впросак? Если бы это произошло сразу после переворота — не вопрос. Кто он такой, чтобы подчиняться этому разбойнику? Но прошло время, и глава Временного правительства нашёл кое-какие очень интересные ходы. Например, с присягой. В оригинальной истории как было? Войска всех фронтов поддерживали заговорщиков, что позволило привести их к присяге Временному правительству практически сразу. В этом варианте истории так не получилось сделать хотя бы потому, что Северный фронт был очень прохладно настроен по отношению ко всему этому цирку с Земским собором. С какой стати его вообще нужно собирать, если есть законный наследник? И раздражение зрело день ото дня. Да и Юго-Западный фронт оказался не таким монолитным, как думали заговорщики. Если генералитет ещё выступал более-менее единым блоком, то офицеры ниже шли кто в лес, кто по дрова.

Так или иначе Керенскому пришлось «переобуваться в прыжке». Изначально Земский собор собирался для определения судьбы державы. Очень пространно, но с жирным намёком на возможный переход к республике. Теперь же, чтобы избежать открытого вооружённого выступления войск, пришлось говорить о неоднозначности в вопросе законного престолонаследия. Дескать, не вполне ясно как трактовать казавшиеся ранее простыми прописные истины.

Как трактовалось престолонаследие раньше? Сначала должны править сыновья действующего монарха. Если они умрут, не оставив наследников мужского пола, то наследование престола переходило брату действующего монарха и его сыновьям, а потом и внукам. По пресечении этой ветви — к следующему брату. Когда братья монарха кончились, как и мужчины в их родах, то престолонаследие переходит к ближайшему дяде по мужской линии и всё повторяется вновь. Когда же все мужчины в Августейшей фамилии пресеклись, престолонаследие переходит к особам женского пола в том же порядке. Просто, ясно и однозначно. А главное — никакой путаницы. Всегда ясно: кто будет наследовать. Однако в акте об Учреждении Императорской фамилии 1797 года оказалось написано всё не так однозначно — во всяком случае, при внимательном прочтении. И Земскому собору надлежало разобраться.

Присяга же… её не потребовалось давать Временному правительству: оно стало выступать как некий общественный институт аварийного управления. Никто не стал отменять Империю и старую символику-атрибутику. Керенский объявил, что присяга давалась войсками Императору как правителю России, а не как конкретному частному лицу. То есть повторно давать её не обязательно. Она остаётся в силе и после смерти конкретного монарха. Натяжка? Натяжка[2]. Но в целом она позволила стравить пар в стремительно закипающих войсках. Особенно на слишком близко расположенном Северном фронте.

Эти обстоятельства усугубили ситуацию с Максимом. Керенский с огромными допущениями мог награждать и повышать. И опереться на недовольство войск или широких масс в своём нежелании Меншиков не мог.

Что делать? Подчиниться? Значит — потерять верных ему людей, реальную власть и, вероятно, жизнь. Так как убить в сложившихся условиях его смогут очень быстро и просто. И совсем не обязательно — люди Керенского. Какая-нибудь банда анархистов или социалистов, коих на волне государственного переворота стало вылупляться как грибов после летнего дождика. Они-то уж точно не были удовлетворены всеми этими «переобуваниями» эсера Керенского. А значит, охотно постараются избавить Империю от её лучшего командира, явно находящегося с ними в непримиримой борьбе.

Отказаться? Значит, не подчиниться формально руководству страны. А идти на открытый бунт со всеми вытекающими последствиями Максиму было невыгодно. Во всяком случае не сейчас и не в сложившихся обстоятельствах.

Можно, конечно, ещё подать в отставку, сославшись на здоровье, но тогда Керенский мог назначить командиром полка кого угодно. И перевести его куда угодно. Да и выглядело бы это в глазах окружающих мелко и трусливо. Чай не дураки люди, всё прекрасно бы поняли. А репутация в сложившихся условиях стоила очень дорого. Слишком дорого, чтобы ею вот так разбрасываться.

Положение спас Ренненкампф…

— Пришли мне пособолезновать, Павел Карлович? — грустно улыбнулся Меншиков вместо приветствия.

— Отчего же, господин генерал? Напротив, пришёл поздравить.

— Это не очень удачная шутка, — покачал головой Максим.

— А это и не шутка.

— Вы разве не понимаете?

— Понимаю.

— Тогда я Вас не понимаю…

— Максим Иванович, — с лукавой улыбкой произнёс Ренненкампф. — Я, как командующий Северным фронтом, изучив опыт ваших рейдов в этом и прошлом году, принял решение о создании Ударного механизированного корпуса. Разворачивать его мыслю от Вашего полка, переводами наиболее боеспособных рот и батальонов ото всех частей и соединений фронта. Нужды же корпуса в автомобилях думаю закрыть переводом в него закупленных для фронта грузовиках. По моим подсчётам — их должно хватить. Чай с осени прошлого года при Вашем содействии покупаем. В том числе и «Витязи». Вас же, Максим Иванович, как полного генерала, находящегося в резерве чинов Ставки, прошу занять должность командира этого корпуса. Уверен, Ставка возражать не станет. Не посмеет.

— Оу… — только и смог выдавить из себя наш герой.

— Теперь понимаете?

— Павел Карлович, какой из меня командир корпуса? — горько усмехнулся Меншиков. — Смех один. И цирк да посмешище. Опыта-то нет.

— С Веронской оборонительной операцией и Иллирийским наступлением Вы вполне справились.

— Это не одно и тоже.

— То есть Вы отказываетесь принять командование? — повёл бровью Ренненкампф, ехидно улыбнувшись.

— Нет, но… — после долгой паузы произнёс Максим.

— Что — «но»?

— Лейб-гвардии ударный механизированный корпус.

— Лейб-гвардии? Вы уверены? Корпуса никто так не называет. Кроме того, такой статус может присвоить только Император лично.

— А почему нет? Корпус личной Императорской гвардии. Механизированной. Если Керенский вправе распоряжаться вещами, на которые у него нет прав — почему бы командованию Северного фронта не выступить с инициативой развёртывания лейб-гвардии механизированного полка в корпус? В этом случае можно будет трактовать вопрос не как присвоение статуса лейб-гвардии новому соединению, а как его наследование.

— Скользко.

— В наши дни каждый вздох скользкий, ибо воздух пропах изменой. Кроме того, это позволит вернуть Керенскому ответ в должной степени болезненный. И он не посмеет ему открыто противодействовать. Или, думаете, решится?

— Нет, — покачал головой Павел Карлович с озорной улыбкой. — Не посмеет…

Так и поступили.

Получили официальные документы из Петрограда. Выждали две недели. Провели торжественную, с помпой, сдачу полка одному из его штаб-офицеров. Дополнив всё это небольшой гулянкой. И на третий день после сдачи полка Ренненкампф собрал журналистов, чтобы объявить о создании лейб-гвардии ударного механизированного корпуса во главе с прославленным генералом Меншиковым. Он ведь всё равно в резерве чинов Ставки. Поэтому он, Павел Карлович, сделал ему предложение занять вакантную должность, в полной мере соответствующую его званию, личным качествам и способностям.

Это был фурор!

Керенский ведь всё время до сдачи дел вёл газетную кампанию, старательно рассказывая, какой Меншиков молодец и как он поможет России на новых генеральских постах. Да и вообще — негоже такому молодцу сидеть со столь скудными возможностями. Ему размах нужен, чтобы показать удаль молодецкую. Ну и так далее и тому подобное. Чуть ли не в дёсны его целовал фигурально. Взасос. А тут такой удар. С разбегу. По яйцам.

Нет, конечно, Главнокомандующий мог отменить приказ Ренненкампфа. Но просто не посмел. Да и никто бы не посмел, даже несмотря на определённые — весьма значимые — натяжки. Даже гвардия, чей личный состав в немалой степени сменился, восприняла эту новость терпимо. Были удивлены. Кое-кто ворчал. Но не более.

— Твою мать! — только и выдавил из себё Керенский, прочитав эту новость в газете. Рухнул в кресло и безвольно выронил газету из рук. Это было неожиданно. Это было больно. И это было страшно. Вспомнился посол Германии и его предостережения. Такие непонятные, такие потешные… тогда, не сейчас.

Немного посидев вот так, бесцельно смотря в окно, Керенский встал и направился к сейфу. Открыл его. Извлёк три красные папки с документами. И начал их изучать. Он не поверил немцам. Мало ли какие цели они преследовали, передавая столь одиозные сведения ему. Он начал их проверять. Какие мог. Из-за чего сначала папок стало две, а потом три. И чем больше фактов из германского досье подтверждалось, тем страшней ему становилось. В какой-то момент отпустило. Ведь Меншиков согласился сдать командование полком и явиться в Петроград, в резерв ставки. Но сейчас Александра Фёдоровича вновь накрыло с ещё большей силой.

Часа четыре он ворошил эти бумажки, вчитываясь в почерки разных людей и машинописный текст. А потом, уже поздним вечером, ближе к полуночи, взял чистый лист бумаги и написал письмо Великому князю Вендскому, где поздравлял с назначением, высказывал свои самые наилучшие пожелания и напоминал, что, несмотря на дела военные, Меншикову всё равно надлежит прибыть в Петроград, пусть и на время.

«… Столица ждёт вас, Максим Иванович. Люди ждут. Они хотят увидеть своего героя. Да и награды вручить надобно. Не в посылке же столь ценные ордена посылать?»

Написал. Отправил с фельдъегерем. Написал записку секретарю, чтобы тот оповестил журналистов о прибытии в скором времени генерала Меншикова в столицу. А сам начал готовиться ко встрече. Максимально тёплой и нежной.

[1] С середины 1915 года в РИ проведена реформа наград. В частности, теперь появилась возможность повторного (до 4 раз) награждения одним и тем же орденом, что отмечалось как признак. Четыре признака — максимум. Подробнее можно почитать в Приложении.

[2] В Российской Империи присягали каждому новому монарху немедленно после его появления, не дожидаясь коронации. Но случаев, когда старый монарх уже не у дел, а новый ещё не известен, до 1917 года не было.

## Часть 1. Глава 6

Глава 6

1916 год, 3 августа, Петроград

Максим с отчаянным рвением ухватился за идею Ренненкампфа — и очень скоро дополнил её весьма разумным предложением. Ведь он не хотел оказаться в положении, аналогичном тому, в каком оказалась сводная механизированная бригада Центральных держав. Нет, конечно, можно действовать и так. Но времени на формирование и утряску новых полков и дивизий корпуса просто не было. Вообще. Ситуация развивалась слишком быстро и новое соединение могло потребоваться в самом скором времени. Поэтому он предложил укомплектовать задуманное Ренненкампфом соединение из уже существующих полков, зарекомендовавших себя самым лучшим образом. Желательно гвардейских, но там как карта ляжет. И уже их насыщать автотранспортом и новым вооружением.

Павел Карлович эту идею поддержал. И уже через день корпус был готов. Во всяком случае — на бумаге. Теперь всем войскам надлежало собраться в одном месте дислокации, получить необходимое вооружение и снаряжение, и начать притираться друг другу в ходе слаживания. Возможно, и через какие манёвры или учения совместные, что вряд ли. Но вдруг получится? Само собой — всё это должно было происходить на территории Великого княжества Вендского под фактическим контролем Меншикова и вдали от ловких щупальцев его неприятелей.

Дел было много. Поэтому Максим бегал с первых часов нового проекта так, что жопа в мыле. И нисколько не рвался в Петроград даже в качестве гостя. Тут дела. Тут верные или хотя бы лояльные люди. Тут жизнь и перспектива. А там? Петроград и при жизни Николая II был не самым спокойным местечком. Сейчас же, после его смерти, там стало совсем печально. Распустил блаженный суверен всех вокруг. Распустил. Правил повозкой, отпустив вожжи и перебравшись на пассажирское сиденье. Вот и приехали чёрт знает куда. Чего стояли одни только банды уголовников и экстремистов, заполонивших столицу и не отличавшихся порой между собой совершенно. Как там было в кинофильме «Свадьба в Малиновке»?

— Я хотел спросил у тебя, пан-атаман Грициан…

— Таврический.

— Ага. Врический. Есть ли у тебя, как говорится, какая ни на есть программа?

— Ну а как же можно без программы? Ну что я вам, бандюга с большой дороги? Я же атаман идейный! И все мои ребята, как один…

— Стоят за свободную личность.

— Значит, будут грабить.

В общем, Максим Иванович разницы между ними не видел. Что эти с тебя сапоги пытаются снять, что те. А честные они люди, стремящиеся к светлому будущему, или обычные проходимцы — разницы, в сущности, никакой. Так-то оно, конечно, понятно, что Меншиков и сам своё состояние заработал грабежами. Но он-то грабил на войне и врагов. А тут свои и в родимом доме. В общем — мерзкие ребята. Недолюбливал их Максим. Недолюбливал. И встреч не искал.

Хуже того, было совершенно очевидно, что в сложившейся ситуации у Керенского остаётся только один ход для его нейтрализации — убийство. И как он будет действовать, тоже несложно догадаться. Официально арестовать и расстрелять не посмеет. Даже по подложному обвинению. Значит, будет работать через этих общественных аскарид. Так что в столицу если и можно Меншикову ехать, то только с толпой до зубов вооружённых мужчин. Но, увы, Максима приглашали без корпуса. И даже без полка. А лично. И максимум, что он мог прихватить — это несколько человек сопровождения. Так что всё вырисовывалось слишком очевидно…

Ну вот какой для него смысл ехать в город, кишащий общественными паразитами, в который его приглашал «любимый» враг? Правильно, никакого, если без войск. Ведь как известно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят… если только у тебя нет должного количества солдат для наведения «конституционного порядка». А вот их-то как раз брать было и нельзя. Ведь это станет открытым выступлением против Керенского. Чего пока что допускать не имело смысла. Игра-то шла по правилам. Умные люди, конечно, всё прекрасно понимали, но основная масса обывателей — нет. В их глазах тот, кто ошибётся и первым нарушит правила игры, станет главным злодеем и мерзавцем, потеряв общественное уважение и поддержку толпы. Кроме того, кое-какие промахи Александра Фёдоровича были Максиму даже на руку. Выступи он против него, так что — отказываться от звания генерала и командира корпуса? Очень плохая идея. Очень. Так что пришлось ехать.

Проиграв первый раунд, Керенский пытался отыграться во втором. Сменив оружие, тактику и поле боя…

Петроград был обычным для лета. Смесь жара, идущего от камней, со свежим морским воздухом. Удивительный контраст, грозящий опасными сквозняками и топлением от пота и духоты.

Вокзал. Оркестр. Ревущая радостно толпа. Цветы. Ничего неожиданного. Всё предсказуемо. Кроме автомобилей. Их не было. Меншикову и его людям подали извозчиков. Шутка? Или злой умысел? Сложно понять. Во всяком случае с таким транспортом он словно стреноженный. На нём быстро не разгонишься. Да и пулю он держит так себе. Особенно волосатый двигатель, время от времени «стравливающий лишнее давление» прямо в лицо пассажирам.

С вокзала поехали они прямиком в Зимний дворец. Да-да. Именно туда. После гибели Императорской семьи он пустовал… несколько часов. Поэтому Временное правительство «без всякого зазрения совести» заняло его для своих нужд и «во славу будущей демократии». Поначалу ведь всё шло по плану заговорщиков. И никто не знал, что Северный фронт откажется приносить им присягу. А потом, когда пришлось переобуваться в прыжке, отступать из Зимнего дворца уже было поздно и как-то неправильно…

Награждение прошло пресно, скучно и тошно.

Глава Временного правительства зачитал приказ о награждении. Лично. Пожал руку Меншикову. Вручил приказ. И всё. Награды нашему герою надлежало заказать самостоятельно, за свой счёт: чай не бедствует и чин генеральский по правилам 1915 года не давал права на государственное изготовление наград. Вопрос же Максима о награждении личного состава полка был отклонён как несвоевременный. Мерзко. Очень мерзко.

Банкета не устраивали по экономическим соображениям. Война же. Поэтому вместо него дали приём, где присутствовали только сторонники Керенского. Даже его бойцов сопровождения не пустили. Из-за чего Максим чувствовал себя категорически неуютно. Да, играла какая-то музыка. Да, все вокруг говорили ему льстивые слова. Но аромат фальши был такой, что казалось: он попросту задохнётся. Страх и ненависть, обращённые к нему, чувствовались кожей так, словно они были чем-то материальным, осязаемым и до тошноты приторным.

Наконец Керенский не выдержал и пригласил Максима для приватного разговора в кабинет. По странному стечению обстоятельств им оказалось то самое помещение, где Меншиков первый раз беседовал с Николаем II и его супругой по поводу беременности Татьяны Николаевны. Что всплыло в голове у молодого генерала очень ярко и сразу, навеяв разные воспоминания, вызвав немало раздражающие ассоциации. Дескать, Керенский в курсе и на что-то намекает.

— Присаживайтесь, — нейтрально произнёс Александр Фёдорович, указывая на стул рядом со столом. Словно посетителю. Максим же демонстративно не подчинился и сел на роскошный, но небольшой диванчик. Тот самый, где тогда сидел монарх с супругой. Керенский едва заметно вспыхнул, но сдержал себя в руках. — Утомительный приём. Не так ли?

— Вам не нравятся эти люди? — шутливо поинтересовался Максим.

— Отчего же? Нет. Хорошие люди. С ними очень приятно работать.

— Да? Странно. Мне показалось, что Вы на некоторых из них смотрите с отвращением. Или слово «хорошие» у Вас значит что-то большее, чем принято?

— Не важно, — нахмурился Керенский, недовольный и уязвленный словами собеседника. Он не думал, что его отвращение к ряду коллег, с которыми он вынужден работать, так очевидно окружающим.

— А что важно?

— Что? Хм. Максим Иванович, мне нужен Ваш совет. Недавно мне попалась фраза на одном древнем языке, и я хотел бы найти её перевод. Очень уж любопытно. Знающие люди сказали, что Вы в курсе.

— Эти люди были хорошими?

— Безусловно, — ответил Керенский, нервно дёрнув подбородком.

— Насколько мне известно, Александр Фёдорович, я не лингвист и вряд ли Вам помогу.

— Аш назг дурбатулюк… — начал говорить Керенский, озвучив формулу кольца Всевластья. — Вы, насколько я знаю, однажды употребили эту фразу, сказав, что это древнее проклятье. Что оно значит?

— Полагаю, Вас не устроит версия: «Я всё придумал по пьяни?» — с довольно мерзкой ухмылкой поинтересовался Меншиков, которому этот разговор совсем не нравился.

— Не устроит, — холодно и с явно проскакивающим раздражением ответил Керенский. Прошёл к шкафу. Открыл его. Достал бутылку виски и стакан. Один. Себе. Кое-как выдернул пробку и чуть трясущимися руками, постукивая по бортику стакана, налил «живительной влаги». С четверть ёмкости. А потом одним махом влил в себя.

— Занюхивать будете? — со всё тем же полным отвращения выражением на лице спросил Максим, отмечая отсутствие в кабинете закусок. Керенский дёрнулся как от оплеухи и слегка осоловевшими глазами уставился на нашего героя.

— Как эта фраза переводится?

— Как Вам угодно. Хотите так, а хотите — этак.

— Не юродствуйте! Вы же знаете смысл этих слов! Почему Вы не хотите их перевести? Они несут какую-то угрозу? Или как это понимать? — взвился Керенский.

— У древних высказываний много вариантов перевода. Далеко не всё из того, что имел в виду автор фразы, могут услышать и понять окружающие. И тем более — далёкие потомки. Такие фразы как ребус, головоломка. Их истинный смысл открывается лишь тогда, когда становится уже слишком поздно.

— И всё же я прошу Вас удовлетворить моё любопытство.

Максим как можно более приторно улыбнулся и произнёс:

— Одно кольцо — чтобы всех отыскать, воедино созвать и единой волей сковать.

— И что это значит? — как-то опешил Керенский. — Это совсем не похоже на проклятье.

— Не похоже. Но этот перевод краткий и лишён многих смыслов. Древний язык полон образов и сложных смыслов, которым не подобрать аналогов в русском языке. А если долго и подробно описывать, то нормальный перевод требует пояснения в виде лекции. И её не уложить меньше, чем в пару часов, что, как Вы понимаете, даст понимание очень смутное и приблизительное. Там один контекст произнесения достоин многих дней повествования. А без него смысл фразы просто не понять, даже если я Вам переведу каждое слово и дам исчерпывающую картину смыслов, несомых им как вообще, так и в текущей ситуации.

— Допустим… допустим, — покачав головой, произнёс Керенский. — Но к чему Вы произнесли это проклятье?

— Просто так, — пожав плечами, произнёс Меншиков. — Вспомнилось отчего-то. Это просто старая легенда. Я вообще не понимаю, чем правителя — пусть и временного — России заинтересовала эта мелочь.

— Что это за легенда? — с нажимом произнёс Александр Фёдорович.

— Обычная. Таких сотни, если не тысячи. В стародавние времена один … хм… человек захотел власти. Ради чего разрушил мир и единство в целой стране. Стравил брата с братом, подло убив их отца. И, пользуясь этим раздором, добился своего.

— На что Вы намекаете? — напрягся глава Временного правительства.

— Я просто кратко пересказываю вам легенду, — нагло скалясь в лицо Керенскому, ответил Максим. — Вы же сами просили.

— И чем всё закончилось? — недовольно пробурчал его собеседник.

— Он победил. Почти. Но в самый последний момент всё пошло не так. Вступая в это противостояние, он просто не знал, что у него нет ни единого шанса. Но разве это что меняло и кого-то оправдывало?

— Максим Иванович! — воскликнул Керенский, вскинувшись, прекрасно понимая, что его собеседник намекает ему на него самого. Во всяком случае, эксцентричность Керенского не позволяла смотреть на вопрос отвлечённо.

— А что Вам не нравится, Александр Фёдорович? Вы хотели получить ответы, а получили новые загадки. С прошлым всегда так. Поясню. В любой игре всегда есть хищник — и всегда есть жертва. Вся хитрость вовремя осознать, что ты стал вторым, и сделаться первым. Тот деятель прошлого в какой-то момент слишком уверился в своём превосходстве. Потерял чувство реальности. И закончилось всё это очень печально. Для него. Он, конечно, смог сбежать, но потерял всех своих союзников, воинов, земли и даже тело…

— Как можно сбежать, лишившись тела?! — перебил Максима Керенский. — Впрочем, не важно… Древние легенды слишком поросли мхом. Не стоило их ворошить. Я Вас больше не задерживаю. Я благодарен Вам, что Вы утолили моё любопытство.

— Надеюсь, и Вы утолите моё.

— Максим Иванович, я ужасно устал, — демонстративно глянув на часы, стоявшие в комнате, произнёс Александр Фёдорович. — Давайте продолжим разговор позже, завтра, — нервно буркнул глава Временного правительства и, видя, что Меншиков не собирается вставать и уходить, вышел сам. Просто вылетел из кабинета.

Немного помедлив, Максим встал и медленно, никуда не спеша, покинул эту комнату. Керенского нигде не было видно. Он исчез. Как сквозь землю провалился. Поэтому наш герой поехал к себе на Елагин остров. Зря что ли ему там старый дворец ещё Николай II подарил?

Ему было очевидно из их разговора, что Керенский принимал решение: как лучше поступить. Он колебался. Он надеялся на то, что с Меншиковым, возможно, удастся договориться. Но, не смог этого сделать. Поэтому решился на ожидаемый поступок. На покушение. И совершенно очевидно, что оно должно случиться в самое ближайшее время, иначе бы Керенский не обещал продолжить разговор завтра. Поэтому наш герой проложил до Елагина острова наиболее неожиданный маршрут, заехав туда с Выборгской стороны. На всякий случай. Вдруг засада? Это вряд ли что-то поменяло бы, но даже в такой малости напакостить своему супостату было приятно.

## Часть 1. Глава 7

Глава 7

1916 год, 4–5 августа, Петроград

Раннее утро.

— Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город… — тихо произнёс Меншиков и отхлебнул ещё вина. Ночь приближалась к концу, а Керенский ещё не сделал своего хода. Странно.

Желание покурить стало нестерпимым. Но попадаться на нарушении обета очень не хотелось. Поэтому, прихватив пачку папирос, спички и ещё одну непочатую бутылку красного брюта, Меншиков отправился в лесопарк, что раскинулся на острове. Дикий и неухоженный. Но тем лучше. Меньше глаз.

Одеваться не требовалось, так как Максим сидел в мундире после приёма. Только пуговицы расстегнул. Переодеваться было лень. Поэтому он накинул дождевик с большим, глубоким капюшоном. Погасил свет. И тихонько вышел. Так, чтобы не попасться на глаза слугам — направившись через чёрный ход. Проскользнув мимо возможных взглядов, он вышел на свежий воздух. Такой желанный. Такой благостный. Балтийское море порадовало его приятным морским бризом, что для человека подшофе всегда в радость.

Но только Максим удалился в гущу леса, как во дворце прогремел взрыв. А потом начался пожар. Удивительно сильный. Слишком сильный для того, чтобы быть естественным. Там явно что-то крайне горючее и, вероятно, жидкое полыхнуло. Керосин, или бензин, или что-то подобное. Всё выглядело так, будто заговорщики ждали, когда Меншиков погасит свет и уснёт. Опасались что-то делать при нём бодрствующем. Он слишком часто выходил живым из, казалось бы, безнадёжных ситуаций. Так что рисковать они не решились.

Наш же герой аккуратно подошёл к опушке леса и стал наблюдать за суетой. Вот забегали люди, выжившие при взрыве. Вот приехала пожарная команда. Хотя зачем она тут при таком пожаре в одиноко стоящем здании? Потушить огонь они явно не в состоянии. Но не суть. Главное — приехала. А потом ещё одна. И ещё. Следом прибыла полиция, жандармы, журналисты. Часа не прошло, как вокруг дома была уже целая толпа людей — как состоящих на службе, так и зевак и любопытствующих.

Понимая, что скоро тут от людей станет не протолкнуться, Максим натянул пониже капюшон и тихонько покинул остров. Благо люди шныряли туда-сюда по мосту и творилась удивительная неразбериха. В том числе и в дождевиках, так как полчаса назад закончился дождик. Почему Максим так поступил? Вышел бы к людям и вся недолга. Облом для Керенского выходил всё одно — крайне неудобный. Но ему почему-то захотелось подождать и посмотреть, как из этой ситуации станет выкручиваться его оппонент. Ну и природная любовь к глупой шутке взяла верх.

Наш герой спокойно прогулялся до небольшой конспиративной квартиры. Крохотной. На чердаке. Где и засел в ожидании. Максим её в своё время купил для оперативных нужд, потому что отсюда открывался прекрасный вид на подъезд к Елагину острову со стороны Каменного острова. И пока он не перебрался в Штормград — держал в этой точке наблюдателя круглосуточно. Теперь же это просто осталось резервом. Очень своевременным.

Тихо и спокойно дошёл пешком, держась тени. Зашёл в парадную. Поднялся по лестнице. Достал ключ из тайного места. Вошёл. Прикрыл за собой дверь. И выдохнул.

Здесь был небольшой джентльменский набор, необходимый для выполнения работы. Запас продовольствия в виде непортящихся продуктов. Вода. Поганое ведро. Мощный морской бинокль и подзорная труба. Небольшой запас денег. Пара пистолетов. Запас патронов. Большая аптечка. Запасная одежда. И прочее.

Свой брют Меншиков допил ещё в парке, пока наблюдал за пожаром в доме. Поэтому испытал немалое сожаление, что не прихватил ещё. Скучно время коротать на воде и сухом пайке. Впрочем, выпил он к тому времени уже немало. Так что, чуть поворчав, завалился спать. Вырубился. Слишком перенервничал.

Проснулся уже днём. Умылся. Открыл маленькое окошко под самой крышей, что вечно находилось в тени. Принюхался. С Елагина острова несло гарью. Звонили колокола. Слишком много. Видимо, его посчитали убитым. Это было неплохо. Очень неплохо. Прекрасное начало для интересной комбинации.

К обеду начал накрапывать дождик, постепенно усиливаясь и разгоняя людей с улицы. Питер даже после его переименования в Петроград не стал солнечным Сочи, регулярно радуя своих жителей пасмурной погодой. И этот день не стал исключением.

Подождав, пока все окончательно уберутся с улиц, Максим вышел погулять. Тут и ведро поганое нужно было вынести, и определиться с происходящим. Новости требовались как воздух. Ну и вина ещё купить не помешало бы. Без него было скучно сидеть.

Надвинув капюшон дождевика пониже, он вышел из домика и побрёл по мокрым улочкам. Подошёл к жмущимся под навес крыши мальчишкам, что торговали свежими газетами в разнос. Взял у них всё, чем они торговали, и пошёл обратно, не став закупать алкоголя. Дождь несколько освежил его мысли. Он не хотел брать ни водки, ни настоек, ни пива, ни бормотухи. А хорошее вино продавалось только в приличных заведениях, куда его в текущем виде никто не пустил бы. Без раскрытия инкогнито. Да и газеты требовалось прочесть с трезвым умом и ясным рассудком. Насколько это вообще было возможно.

Вернувшись к себе на чердак, он затопил небольшую печку-буржуйку. Очень уж продрог и промок. Благо до звона просушенные дрова тут имелись. И начал читать.

Как Максим и предполагал — его признали погибшим в результате теракта. Керенский выступил с пламенной речью, сказав, что смерть Меншикова — великая утрата для России. И так далее, и тому подобное. Не менее красочно выступали и другие сообщники главы Временного правительства. Ожидаемо. Насколько, что Максим лишь желваками поиграл от злости. Но самым интересным оказалось другое. Гражданская панихида с Меншиковым должна состояться в храме Спаса на Крови, известном также как Собор Воскресения Христова на Крови. Гроб будет закрыт из-за сильно обгоревшего и изуродованного тела.

— Очень интересно… очень… — тихо проговорил Максим, откладывая газету и многозначительно улыбаясь.

Дождаться темноты оказалось очень непросто. Нервно. Максима сильно распирало от переполнявших его эмоций и жажды действий. Но он справился. Усидел.

Вышел, правда, ещё в сумерках. Ему было нужно понять: не скопилась ли перед храмом толпа. Поэтому к Екатерининскому каналу он шёл с особым волнением.

Оцепление, как и ожидалось, было развёрнуто. Поэтому пришлось искать варианты максимально анонимного проникновения на объект. Заглянув в ближайшую питейную, Максим купил водки и направился к Русскому музею Императора Александра III. К нему не прошёл, но нашёл дворницкую перед оцеплением. Зашёл туда и без лишнего стеснения предложил местному обитателю выпить с ним за упокой души славного человека.

Да не на словах, а поставив перед ним на стол штоф водки. Целый штоф! Дворник, будучи и без того навеселе, охотно принял предложенное угощение и, накатив стоя, не чокаясь, стакан, опал как озимые прямо на пол.

Этого Максиму и требовалось. Прикрыв входную дверь на задвижку, он пошёл искать варианты. Это было не точно, но он предполагал наличие ещё одной двери, ведущей в Михайловский сад. Чай дворник не только улицу мёл, но и помогал за парком присматривать. Грабли да вилы с тачками у него и хранились. Поэтому, проверив, что дверь нормально открывается и можно свободно выйти, Максим уселся и начал ждать, пока окончательно стемнеет.

Один раз дворника пришлось даже успокоить поленом, когда тот попытался встать. Осторожно. Чтобы не убить. И переложить на спину, чтобы по пробуждении он подумал о неудачном падении. В остальном же всё прошло тихо и спокойно.

Ну вот, наконец, наступила ночь. Максим аккуратно вышел из укрытия и осмотрелся. Тучи и в целом пасмурная погода давали неплохую темноту, совсем не типичную для лета. Михайловский сад словно вымер. Лишь вдали были видны и слышны люди, подсвеченные огнями. Это продолжали собираться желающие проститься с ним.

Медленно и осторожно, стараясь держаться в самых густых тенях, Максим подошёл к храму. У дверей был всего один сторож. Да и тот — пьяный. Дальние кордоны надёжно перекрывали подходы к храму и позволяли избежать ненужных эксцессов. Поэтому этот «постовой» здесь был больше для порядка. Старый солдат. По выправке даже в подвыпившем состоянии это хорошо заметно. Явно из тех времён, когда ещё считали порочным кланяться пулям. Вон, едва на ногах стоит, а спина такая, словно лом проглотил.

Тихо подойдя к сторожу с подветренной стороны, Максим откинул капюшон и осторожно похлопал его по плечу. Тот охнул, просыпаясь. Протёр глаза. И нервно икнув, потерял сознание, осев безвольным кулём на землю. Его психика оказалась совершенно не готова встретиться с мертвецом вот так — лицом к лицу.

Двери в храм были не заперты. Поэтому, открыв их, Меншиков прошёл внутрь.

Здесь было пусто, душно и смердело жжёным мясом. Им и возле храма пахло заметно, но тут — совсем невыносимо. Словно несколько мангалов поставили рядом, «зарядили» шашлыком и бросили на произвол судьбы. Горело много свечей. Воскуривался ладан. Тлели огоньки лампадок. Но это всё не сильно помогало, лишь выжигая кислород и добавляя удушливости.

Недолго думая, Меншиков прошёл к стоящему на постаменте богатому гробу из полированного дерева и откинул крышку. Там лежал сильно обгорелый труп его роста. Примерно. Сказать точнее не представлялось возможным. Причём, что занятно, без одежды. Каким нашли, таким и швырнули в гроб, не сильно по этому поводу переживая. Даже в мундир не одели. Да и зачем? Всё равно гражданская панихида будет при закрытой крышке.

Сняв с себя дождевик и постелив рядом с гробом, Максим бесхитростно вытряхнул жильца «на улицу». И завернув в дождевик, взвалил на плечо. Ему тут явно было не место.

Сторож всё также лежал без сознания. Поэтому, пройдя всего пару десятков шагов до Екатерининского канала, наш герой аккуратно столкнул труп в воду. Предварительно завязав дождевик получше и подгрузив пятёркой камней из мостовой, не очень прочно в ней державшихся. Так, чтобы труп не всплывал по возможности. Нехорошо. Дыра может в глаза броситься. Но всплывший труп был намного худшим бедствием, ведущим к массе ненужных подозрений. И да, пузо он этому бедолаге обгорелому также вспорол, чтобы при разложении не раздувался пузырём от распиравших его газов.

Вернулся. Отряхнулся. Вернул на место гроб, напрочь лишённый внутренней отделки. Затушил все свечи, ладанки и лампадки, кроме той большой свечи, что горела рядом с гробом. Оставил открытой нараспашку входную дверь. Открыл таким же манером алтарные ворота. И забравшись в гроб, накрылся тяжёлой крышкой. С трудом. А чтобы не задохнуться, пробил местным инвентарём, что лежал в ящиках для служек, небольшое отверстие под декоративным украшением на крышке гроба. Вроде не видно снаружи, так как над ним венок, а воздух свежий хоть немного да поступал. Что уже неплохо.

Завершив приготовления, он лёг, накрылся крышкой и начал ждать, коротая время воспоминаниями и размышлениями. Очень надеясь не уснуть. Потому что храп из гроба мог сорвать всю задумку в самом её начале.

Сторож очнулся часа через два, по субъективным оценкам нашего героя. Это было легко понять, так как он отчаянно закричал, привлекая внимание окружающих. Прибежали служки и полиция. Засуетились. Но уже светало. Так что они ограничились только тем, что вновь зажгли свечи с лампадами да воскурили ладан. И подготовились к гражданской панихиде. Мистика мистикой, а дела делами. В конце концов это слишком сложная ситуация, чтобы её можно было с кондачка как-то объяснить. Записать, зафиксировать и подать наверх — да. Но не более.

Минут через двадцать после начала суеты в храм начала набиваться толпа людей и чуть погодя началась служба. Но продлилась она очень недолго, так как Максим быстро начал задыхаться. Слишком быстро… быстрее его ожиданий. Свечи и лампады снова стали выжигать кислород, только теперь к ним присоединились ещё и люди. Вон как дышали. Как не в себя. Нет бы через раз. А они — туда же, злодеи. Им тоже явно не хватало воздуха из-за общей духоты помещения. Этим обстоятельством активно пользовались священники, говоря, что легко в храме дышит только человек безгрешный, а вас, злодеев, грехи душат. Ну или что-то в этом духе. Очень удобно для манипуляции толпой. Очень. Но сейчас у нашего героя начало медленно уплывать сознание из-за недостатка кислорода. Видимо, грехи его были очень тяжкими. Так и отключиться недолго. А потом очнёшься в могиле закопанный — и поминай как звали.

Так или иначе, но после очередного «Господу помолимся!» он психанул и рывком толкнул крышку гроба. И руками, и ногами. От всей души. Из-за чего та, хоть и была тяжёлой, но недурно так подлетела и рухнула на каменные плиты пола, едва не зашибив стоящих подле людей. Потом он сел в гробе и нервно, резко и удивительно уж жадно вдохнул воздух. Оно и понятно: задыхался. Однако для окружающих это выглядело совсем не так… люди ахнули и отпрянули, прижавшись к стене.

Обведя осоловевшим и слегка мутным взглядом окружающих, Максим с трудом вылез из гроба и на несколько ватных ногах едва устоял у постамента. В мундире. Красивый. Только гарью пахнет и жжёным мясом. Провонял за то время, что в гробу лежал. Всё-таки натекло с предшественника там немного соков. Да и сам гроб несколько провонял. Хотя Меншиков всё и вытер, всё одно — не спасся от того, чтобы изгваздаться и переполниться ароматами пожарищ.

— Твою мать… — выдохнув, произнёс Максим, пытаясь прийти в себя после жуткого удушья.

Усмехнулся, нервно хохотнув, и направился в сторону алтаря. Там, где он несколькими часами раньше видел святую воду. Запасы. Небрежно отбросил крышку с серебряной утвари и с удовольствием умылся. Вода была тёплой, но после удушливой духоты гроба даже она чрезвычайно освежала.

Довольно фыркнув и вытерев лицо и руки какой-то расшитой ритуальной тряпкой, Максим выхватил бутылку кагора для причащения. Лихо её раскупорил и вылил в себя прямо из горла с половину.

— Ну и пойло… — поморщился Меншиков и отбросил бутылку на пол, расколотив вдребезги. — Эй, — крикнул он оторопевшему священнику, — не надо экономить на причастии! Что это? Кровь Господня или бормотуха? Вино должно использовать доброе, славное, а не эту погань. Чай приличный собор, а не деревенский приход на краю света.

И чуть покачиваясь пошёл обратно. Остановился возле гроба в гробовой тишине. Окинул взглядом всё ещё бледных как полотно окружающих его людей и поинтересовался:

— А что это вы тут делаете?

— Так… Вас проводить пришли, — нервно сглотнув, произнёс Гучков, стоявший в первых рядах и смотревший на Максима совершенно диким, непередаваемым взглядом…

— Да? Ну, благодарствую. Только я передумал.

— Боже правый… — тихо ахнул кто-то из дам.

— И как там, Максим Иванович? Как на том свете? — спросил кто-то задних рядов.

— Каждому по вере его, — пожав плечами, ответил Меншиков. — Во что веришь, то тебя и ждёт. Всевышний полон разнообразия в своём проявлении. Веришь, что уйдёшь в небытие — туда тебе и дорога. Жаждешь попасть в Вальхаллу? Пожалуйста, если соблюдёшь условия. Рвёшься в христианский рай? Тоже милости просим, но только если ты достоин его. Вера и совесть — вот мерила твоего посмертия. Особенно совесть. Даже в аду, который у каждого свой, двери не закрыты. Каждый волен уйти в любой момент. Да только совесть не пускает. Она же и в муки ввергает.

— А Вы? А где были?

— Я? О! Это было великолепное приключение! — хохотнул Максим и начал нараспев декларировать песню «Норманны» от Княzz. — Причалим ли мы к чужим берегам? Иль сгинем в пучине на радость врагам? Валькирии о подвигах наших расскажут Великим Богам! М-м-м-м. Ни Локи, ни Змей из бездны морской не в силах сломить наш дух боевой. Здесь нету сопливых мальчишек! Здесь каждый отважный герой! Да. Путь до той звезды, что светит в небе ярче остальных, смертью нам грозит, но дело того стоит! Один — Бог войны — услышит в небе звон клинков стальных! Буря, лютый шторм нас только раззадорят! У! У-у-у! У-у-у! У-у-у! Норманны! У! У-у-у! У-у-у! У-у-у! Норманны! — выкрикнул последнее слово. Замолчал. Обвёл взглядом пятящихся людей. Дико рассмеялся, откинув голову и прямо-таки заливаясь. А потом резко собрался, посерьёзнел и, повернувшись к распятию, размашисто, демонстративно перекрестился. — Ну извини. Очень любопытно было. Сам знаешь — я одним глазком.

Замолчал.

Чуть постоял молча.

И пошёл твёрдой походкой к выходу.

— Максим Иванович, — окликнул его Гучков, когда тот проходил мимо. — Куда же Вы теперь?

— К войскам. Эта война ещё не закончена.

— Но… говорят… пишут, что настало время переговоров.

— Серьёзно? Я думал, грешным делом, что переговоры начинают после победы или поражения, а не когда удобно отдельным проходимцам. Война не закончена. Враг не повержен. Победа не достигнута. Нужно быть полным дерьмом, чтобы вот так глупо, мерзко и ничтожно выронить славу победы в Великой войне. Нужно самым отчаянным образом презирать всех, кто отдал свою жизнь и здоровье на фронтах и в тылу, чтобы так жиденько обосраться.

— Но… — попытался что-то возразить Милюков, стоявший неподалёку, но осёкся и как-то попятился, встретившись со взглядом Меншикова… который смотрел на него как на кусок мяса перед разделкой.

— Вспомни героев минувших дней, — тихо произнёс Максим, напевая песню Сколота, смотря прямо в глаза Милюкову. — В подмогу их призови. Всех, кто ушёл в пучину морей, стоя по пояс в крови. Всех тех, кто ушёл в пучину морей, стоя по пояс в крови. И нет из битвы пути назад, как нет следа за кормой. Сам Один вряд ли рискнёт сказать — когда ты вернёшься домой. Сам Один вряд ли рискнёт сказать — вернёшься ли ты домой… Так крепче, воин, сжимай топор, врываясь во вражеский строй. Наш ярл неистов в сечи как Тор! Мы вернулись домой!

И вновь расхохотавшись, направился к выходу из храма. Буркнув на ходу в сторону распятия:

— Ну извини. Ребята там уж очень заразительные. Весёлые. Никак не отпускает…

## Часть 1. Глава 8

Глава 8

1916 год, 5 августа, Петроград

Керенский спокойно работал с документами, пребывая в приподнятом настроении. Это проклятый Меншиков сдох, сгорел в своём особняке. А сколько было слов! Сколько предупреждений не связываться с ним. Даже немцы и те — рекомендовали поступать предельно осторожно: дескать, он вообще не человек и от него можно ожидать всего, чего угодно. А он взял и сдох. Как паршивая собака. Ну как тут не радоваться? Да ещё так удобно!

Он уже договорился с министром внутренних дел и тот готовился дать официальную информацию в газетах о том, что покушение совершено эсерами-бомбистами. И это не могло не радовать. Ведь одним удачным ходом он устранял опасного оппонента и перенаправлял народный гнев на ставших уже совершенно неудобными вчерашних союзников. И расследование покушения на царскую семью пора заканчивать, назначив тех же виновных. Чтобы посильнее. Чтобы от души их приложить.

Да, республика пока не получалась. Возможно даже, придётся признать права какого-то из Романовых. Но уж что-что, а конституционную монархию с резко ограниченными правами суверена получится сделать совершенно точно. И он, скорее всего, войдёт в историю как спаситель Отечества. Сейчас главное — не прозевать момент. Он за вчера уже успел написать целую статью и с десяток заметок в разные газеты: рассказывал, какого замечательного человека потеряла Россия и какие мерзавцы — революционеры, совершенно потерявшие край в своей ненасытной жажде крови. Сегодня–завтра они пойдут в печать. К нему уже подключились «лучшие люди России» в своём решительном осуждении «кровожадности сторонников Директории». Так что травля уже началась и скоро грозит стать поистине всеобъемлющей. Они плохие — он хороший. Армия за Меншикова? Так и он за него. Уж теперь-то полиция на его старых союзничков да соратничков спустит всех собак… охотно и радостно. И армия ей поможет. И народ, среди которого Меншиков был весьма популярен. Вот была проблема. Раз — и проблемы нет. Сама издохла.

Александр Фёдорович довольно улыбнулся и, откинувшись на спинку стула, потянулся. День грозил стать удивительно удачным.

— Чёрт побери… — тихо произнёс он, — до чего же приятно, когда твои враги дохнут!

С этими словами встал. Прошёлся до шкафа. Достал бутылку виски и коробку с сигарами. Гильотинку. Спички. Пепельницу. Бокал. Разложил на небольшом журнальном столике, что стоял возле диванчика. Плеснул себе виски в тару. Аккуратно обрезал кончик сигары. Пригубил виски. Прикурил. Пыхнул. Посмаковал. Ещё раз пыхнул. И, откинувшись на спинку, зажмурился от удовольствия. В такие моменты он особенно любил жизнь и верил в свою звезду.

Вдали послышались частые, быстро приближающиеся шаги. Нервные. Нехорошо. В обычные дни он бы напрягся, но сейчас ему было плевать. У него — всё хорошо. Просто отлично!

Рывок дверной ручки. И в кабинет влетает Милюков, вспотевший и совершенно запыхавшийся.

— Он воскрес! — полным ужаса голосом воскликнул Павел Николаевич. — ВОСКРЕС!

— Что Вы несёте?! — скривился Александр Фёдорович, совершенно недовольный таким началом разговора. — Кто воскрес? Что за бред?

— МЕНШИКОВ!!! — срываясь на визг, прокричал Милюков. — МЕНШИКОВ ВОСКРЕС!!! — после чего сделал три быстрых шага. Схватил с журнального столика едва початую бутылку виски и, опрокинув, начал заливать в себя. Глоток за глотком. На глазах ошарашенного Керенского.

— Павел Николаевич, потрудитесь объясниться. Что произошло? — спросил он, когда Милюков, отпив с треть бутылки, громко рыгнул и, отшатнувшись к шкафу, сполз на пол. Где и сел с потерянным видом.

— Боже правый, да как же это возможно? — тихо прошептал он и истово перекрестился.

— Что возможно? Что?! Скажите уже толком!

— Меншиков… Вы понимаете, Александр Фёдорович, я своими глазами видел, как обугленный труп этого мерзавца укладывали в гроб. Своими глазами… да… И вот, Вы представляете, стою я сегодня на службе на помин его души, как этот мерзавец отбрасывает крышку гроба и вылезает… Скучно ему там было, видите ли… СКУЧНО!!!

— Что Вы несёте? — покачав головой, произнёс Керенский, с жалостью глядя на Милюкова.

— Если бы это всё было бредом… Боже! Ну пожалуйста! Пусть это всё будет бредом! Молю! — перекрестился. Грустно взглянул на Керенского. Вздохнул. И продолжил: — Ночью, ближе к утру в церкви случилось что-то странное. Охранник весь белый как лунь и заикается. Говорит: призрак к нему приходил. Вот сознание и потерял. А как пришёл в себя — увидел ворота храма нараспашку: как входные, так и алтарные. Свечи и лампады потушены все, кроме одной свечи, что у гроба стояла. Чего только человеку не почудится? Я подумал: перепил. Хотя он вёл себя очень странно.

— А он был пьян?

— Ещё как. В хлам. Едва языком ворочал. Но говорят, он напился уже после. На глазах полицейских.

— Мистика, — покачал головой Керенский. — Впрочем, с Меншиковым её много. Всё вокруг него ею пропитано.

— Вызвала меня полиция. Благо ночевал в отеле неподалёку. Вошёл в храм. Стало там сильно свежее. Только от гроба несло по-прежнему. Разве что к запаху горелого мяса добавились ещё нотки тухлятины. Всё-таки жара стоит. Неудивительно. Зажгли служки свечки с лампадками. Пригласили людей. Начали службу… И тут как крышка от гроба вверх подлетит! Словно её какая-то сила неведомая отшвырнула. Чуть людей не зашибла. И Меншиков садится в гробу.

— Прямо горелый? — скептически поинтересовался Керенский.

— Если бы… если бы… Живой, здоровый и то ли с бодуна, то ли пьяный. Даже в мундире. Как поговаривают — в том самом, в котором сгорел. Только грязный, помятый и пованивает. Всё-таки с тела натекло. Хочешь не хочешь изгваздаешься.

— Бред какой-то… — покачал головой Керенский, всё ещё не веря Милюкову.

— Так вот, этот бред оживший вылез из гроба. Прошёл в алтарь. Умылся святой водой. Выжрал бутылку кагора. И, распевая странные песни, отправился на вокзал. Хотел на вокзал. Но я его уговорил хотя бы привести себя в порядок, помыться и передохнуть. Он сейчас в моём номере в том отеле, где я ночевал.

— Вы серьёзно?

— Во — слышите? — сказал Павел Николаевич, подняв указательный палец.

Александр Фёдорович прислушался — колокола. Они звонили. И звон потихоньку нарастал, так как подключались всё новые и новые колокольни.

— Чудо… это настоящее чудо… человек воскрес…

— Нет, — покачав головой произнёс Керенский.

— Да.

— Нет.

— Да.

— НЕТ!!!

— Криком дело не исправишь, — грустно усмехнулся Милюков. — Этот мерзавец взял и воскрес.

— Он был пьян? — после паузы, наверное, в пару минут, поинтересовался Керенский.

— На вид — да, слегка осоловевший. Будто стакан на грудь принял чего креплёного. Песни пел и вообще вёл себя несколько буйно. Хотя кто его знает, как должен вести себя воскресший человек?

— Опять… Не может быть… неужели это всё правда?

— Что правда? — напрягся Милюков. — Что опять?

— Во время первых переговоров о перемирии немцы передали мне досье на Меншикова. Там много что написано странного, похожего на бред престарелого опиумного курильщика или больную фантазию ополоумевшего. Например, они писали, что на поле боя под Танненбергом все, кто видел его в первый раз, будто бы отмечали помятый вид формы и состояние, словно после вчерашнего. Только не грязный, а просто извалявшийся в пыли. Но первый, кто его увидел, говорил, будто бы тот из траншеи вылезал.

— Что Вы имеете в виду? И при чём здесь Восточная Пруссия?

— Максим Иванович — это не его настоящее имя. Скорее всего его зовут Феанор.

— Феанор? Что за вздор?

— Не больший, чем Ваш рассказ о воскрешении. Он древний эльф, которому надоело лежать в могиле. Вот и решил он поразвлечься среди простых смертных. Вы что-нибудь слышали про эльфов?

— Это такие маленькие человечки, помогающие Санта Клаусу с подарками? — повёл бровью Павел Николаевич.

— Это эльфы из сказок для детей. Настоящие эльфы фигурируют в древнем фольклоре германцев, скандинавов и кельтов. И это поистине кровожадные чудовища. По легендам только они смогли выйти против демонов в открытом бою и победить. Вы, вероятно, слышали про удивительную кровожадность кельтов? Так вот — она напрямую связана с эльфами: те, видимо, в глубокой древности с ними контактировали. Слышали про маленький курган из отрезанных голов, что сложили по приказу Меншикова? Так это — самая обычная мелочь, обыденная для эльфов. Чем больше я читаю, тем сильнее ужасаюсь. Они были какими-то поистине чудовищными созданиями. С виду прекрасными, но лютыми до ужаса. Пели хорошо. Музицировали. Любили природу. Хорошее вино. И кровь… много крови…

— Александр Фёдорович, Вы серьёзно? — несколько обескураженно спросил Милюков.

— Павел Николаевич, Вы же сами только что прибежали с криками, что Меншиков воскрес! — разозлился Керенский. — И теперь не верите материалам досье, которое это объясняет?!

— Но как оно объясняет воскрешение?

— Эльфы могут по своему усмотрению покидать мир мёртвых и возвращаться к жизни. Меншиков сам об этом проговорился. Я не верил. Думал, что выдумка. Мне вообще показалось, что германский посол просто решил поиздеваться надо мной, подсунув сборник сказок. Но, оказалось, что нет. Нет! НЕТ! О Боже! Как же такое возможно? Как ты вообще это допустил? — истово перекрестившись, воскликнул совершенно неверующий Керенский. — Этот эльф — это настоящее чудовище во плоти. Древний ужас, привлечённый запахом человеческой крови…

— А Феанор… откуда это имя?

— Он рассказал, заодно приоткрыв историю своей судьбы. В древности он выступил с верным отрядом на войну против какого-то бога и погиб в ней.

— Очень мило… воевать с Богом… — покачав головой, произнёс Милюков. — А почему не с ветряными мельницами, ой, то есть горными великанами?

— Не смешно, — покачав головой, произнёс Керенский. — По той легенде Феанор погиб в бою. Но и тот бог не выиграл. И также был уничтожен. Жертва Феанора не была напрасной. По сути он разменял свою жизнь на жизнь бога.

— Это совсем не смешно, — серьёзно произнёс более верующий Милюков. — Как можно убить бога?

— Как можно воскреснуть, сгорев практически до углей? Не знаете? Вот и я не знаю. И что-то не сильно хочу спрашивать. Вы понимаете? Убивать это чудовище бессмысленно. Его нужно сковывать цепями и, спрятав на дне глубокой шахты, заливать цементом. Чтобы он оттуда выбраться не мог. Хотя и в этом случае нет надежды на успех, потому что мы не понимаем природы этого воскрешения. Он там, на поле боя появился сразу в траншее: вряд ли в ней лежало его тело. Видимо, если тело его окончательно разрушается, он в состоянии воскреснуть где угодно.

Милюков с минуту внимательно смотрел на своего собеседника внимательным, немигающим взглядом. Потом молча поднял початую бутылку виски и начал заливать в себя, жадно, крупными глотками поглощая «живительную влагу». Допил. Поставил бутылку на пол. Рыгнул. Хихикнул. И упал, рухнув как мешок с картошкой, потеряв сознание…

Тем временем на одной из конспиративных квартир Петрограда происходило собрание руководителей левых сил. Основной костяк составляли эсеры.

— Это невероятно… — тихо произнёс Чернов Виктор Михайлович. — Меншиков воскрес! Воскрес, вы понимаете?

— Воскрес и воскрес, — пожав плечами, произнёс выступивший вперёд Савинков. — В этом мире много странных вещей происходит. Но в нашем деле главное — что? Правильно. Что теперь этому отступнику и изменнику Керенскому придётся иметь дело ещё и с этим странным малым.

— А нам? — поинтересовался Чернов, бывший главный теоретиком революционных социалистов.

— А что нам? Он — суверен небольшого независимого государства — Великого княжества Вендского. У него свои интересы, у нас свои.

— Он муж Татьяны Николаевны Романовой, — заметил Чернов.

— Она не наследник престола. Я бы на её месте вообще сидел тихо и не отсвечивал. Чай не дура — прекрасно понимает, что за минувшие два года Романовых заметно поубавилось. И она сама если и жива, то скорее чудом.

— Боюсь, что Вы слишком оптимистичны, — покачал головой Чернов.

— Товарищи, а что мы теряем? — Абрам Рафаилович Гоц. — Этот изменник сейчас слаб. Северный фронт его не поддержит…

— Но поддержит Юго-Западный, — перебил его Чернов. — А там хватит войск, чтобы нас раздавить. Достаточно будет пары казачьих дивизий.

— Мы точно этого не знаем.

— Чего? Что на нас довольно и двух дивизий?

— Нет, — возразил Гоц. — Что Юго-Западный фронт поддержит Керенского. Более того, мы можем сделать так, чтобы его никто не поддержал. У Меншикова очень высокая репутация в войсках. Что мешает нам выйти с официальным заявлением, будто бы мы не знали, во что нас вовлекает этот мерзавец Керенский? И что покушаться на столь славного и полезного для России человека никогда бы не стали.

— Рискованно, — покачал головой Чернов. — Максим Иванович, как показала практика, очень опасный человек. Не боитесь, что из наших голов он сложит небольшой курган прямо посреди Невского? Хотели или не хотели, мы признаемся, что покушались.

— Верно, — кивнул Савинков. — В Меншикова стрелять — себе дороже.

— Значит нужно заявить, что нам стало известно, кто совершал на него покушение, — не унимался Гоц. — И Николая с семьёй кто взорвал — тоже сказать. Что это не настоящие эсеры, а отщепенцы и предатели, изменники делу революции и просто мерзкие люди. Иуды, что за тридцать сребреников продали дело революции.

— Нам не поверят, — тихо произнёс Семён Леонтьевич Маслов.

— Почему же, батенька, не поверят? — выступил вперёд Владимир Ильич. — Разве Керенский не изменил делу революции? Разве не прогнулся под этих золотопогонников? Испугался. Не поверил в народ и его силу. В итоге что? Революция захлебнулась. Революция утонула. Оставив после себя только маленькую горстку мерзавцев.

— Я попросил бы выбирать выражения! — вскинулся Маслов, выполнявший во Временном правительстве функцию министра.

— Керенский предал революцию! — твёрдо повторил Ленин, вскинув свою испанскую бороденку. — А Вы служите ему. Да, Вы одумались. Но поступок Ваш достоин осуждения. В таких делах компромиссов быть не может!

— Я могу немедленно выехать к Юго-Западному фронту со своими людьми и начать работать с солдатами, — звонко и решительно произнёс Лев Давидович. — Мы должны воспользоваться этим шансом!

— А что делать с Меншиковым? — нахмурившись, поинтересовался Чернов.

— А что с ним делать? — переспросил Ленин. — Он хочет воевать? Пускай воюет. Авось убьют.

— А если нет? Как показали события сегодняшнего дня — это не так-то и просто.

— А если не убьют, тогда и поговорим, — заметил Троцкий. — После своего воскрешения он явно не в себе и склонен к героическим поступкам. Воскреснет ли он снова — неизвестно. Главное нам сейчас — выиграть время и взять власть. Крепко взять. Чтобы она не качалась как у этого изменника в руках. И тогда один человек, пусть даже и уважаемый, нам угрожать не сможет.

— К тому же я уверен, — продолжил за Льва Давидовича высказывание Владимир Ильич, — с ним можно договориться. Керенский боялся за свою власть и жизнь. Он прекрасно знает, что Меншиков в курсе, по чьему приказу убиты его тесть с тёщей и родичи. Поэтому с Керенским Максим Иванович не договорится никогда. Между ними кровь близких людей. Такое не прощают. А с нами? Всё возможно. И я бы сказал больше. Было бы недурно его привлечь на нашу сторону. Ибо такой командир одним своим присутствием в наших рядах обеспечит безопасность коммуны.

— Вы слишком оптимистичны, — с едва заметной усмешкой заметил Чернов. — Меншиков по своей крови Романов, пусть и в каком-то там колене. Его супруга — Романова. Другие его ветви уходят в очень влиятельные аристократические роды. Он богат. Очень богат. Наверное, сейчас он самый богатый человек в мире. Он суверен пусть небольшого, но независимого государства. И лично я не вижу ни единого повода ему с нами договариваться. Зачем? Какая ему в том выгода?

— Может, и так, — кивнул Владимир Ильич. — Может быть, Вы и правы. Но мы обязаны попробовать. С ним ведь можно поговорить и попытаться выяснить, что он хочет. Может, не всё так плохо?

— Помнится мне, — произнёс один насмешливый тип, стоя в уголке и внимательно за всем наблюдая, — в прошлом Меншиков однозначно высказывал свою политическую позицию. Или вы забыли, как он стрелял анархистов?

— Которые стреляли в него, — невозмутимо ответил Троцкий. — Максим Иванович в этом плане очень прост и предсказуем. Он, как правило, не щадит тех, кто тронул его или его близких.

— То есть ты предлагаешь пустить нас в расход ради этой морды? — прорычал анархист, потянувшись к пистолету.

— Я предлагаю сначала поговорить, — холодно произнёс Троцкий, процедив слова с изрядным презрением. — Или вы, товарищ, руководили тем отрядом анархистов и имеете причастность к покушениям на Меншикова?

— Нет.

— Тогда прекратите устраивать истерику! Смотреть тошно.

— Так что мы решили? — поинтересовался Савинков, которому эта перепалка совершенно не понравилась. Вот и перебил, вклинившись и даже встав между Троцким и закипающим вождем анархистов… одним из.

— Я за то, чтобы начать агитировать войска Юго-Западного фронта против Керенского! — воскликнул Владимир Ильич. — Мы можем лишить его и этой поддержки. После чего легко вышвырнем из Зимнего и возьмём власть в руки Революционного комитета. Кто за то, чтобы начать уже действовать, а не прозябать, наблюдая как херится дело революции? Прошу поднять руки.

Медленно и неохотно поначалу люди голосовали «за». Один за другим. И чем дальше, тем быстрее они вскидывали «лапку» вверх, подтверждая своё согласие. Последним руку с зажатым в ней «Маузером» поднял анархист. Всё ещё злой, но идея брать власть в свои руки и вышвыривать куда-то Керенского ему понравилась и немало смягчила приступ ярости.

— Ну что же, товарищи, решено! — довольно воскликнул Владимир Ильич. — Теперь нужно определиться с тем, кто что делать будет. Чтобы мы друг другу не мешали…

## Часть 1. Глава 9

Глава 9

1916 год, 6 августа, Лондон

Столица Туманного Альбиона в это утро радовала чистым небом и весёлым солнышком. Казалось, что нет больше ни туч, ни тумана. Одно лишь тёплое солнце и удивительное в своей бездонности голубое небо. Карета, медленно покачиваясь, двигалась по брусчатке, неся в себе раннего путника. Тот дремал. Пытался. Но мысли не давали ему покоя уже который день.

Воскрешение! Это же надо? Как это вообще возможно? Злые языки даже что-то про Антихриста стали говорить, но робко и неловко. Слишком не похож Меншиков на него. Тот если может предстать агнцем, то каким-то саблезубым. Так что народу эта версия не очень понравилась. Тем более, что Меншиков был союзником Великобритании в этой войне и имел удивительную популярность среди союзников. В том числе и на островах. Он, в массовом сознании, и сделал победу. Тысячи и тысячи убитых в боях соотечественников меркли перед ним. Они ведь просто умерли, а он — победил. В общем — сложно с ним всё было… слишком сложно…

Карета остановилась. Скрипнула дверь, кем-то услужливо открытая, и премьер-министр Великобритании Герберт Генри Асквит, 1-й граф Оксфорда и Асквита, медленно вылез наружу. Чуть-чуть постоял. Наслаждаясь возможностью выпрямить тело. Но долг звал. И сильно мешкать он не стал. Он нехотя пошёл вперёд. Шаг за шагом, неуклонно приближаясь к кабинету, где его уже ждали. Во всяком случае, он был в этом уверен, так как ранее все его министры собирались до его прибытия. Слуга услужливо распахнул дверь, пропуская «директора Великобритании» в помещение.

Застыв на пороге, он окинул кабинет взглядом. Удивлённо вскинул брови. И поклонившись, произнёс:

— Ваше Королевское Величество.

— Добрый день, сэр Генри. Прошу. Мы ждём только Вас.

— Приношу свои извинения за то, что заставил Вас ждать.

Сказал и, дождавшись кивка Георга V, направился на выделенное ему место. Король решил поприсутствовать на экстренном заседании правительства. Что и не удивительно, если верить слухам о происходящих событиях. Ситуация явно вышла из-под контроля и была не только неуправляемой, но и непредсказуемой…

— Насколько достоверны сведения о воскрешении Меншикова? — спросил Георг V у Генри Герберта, когда тот едва сел в кресло.

Премьер-министр выразительно взглянул на главу Foreign office Эдуарда Грея и тот, чуть прокашлявшись (больше от нервов, чем от пересохшего горла), заговорил.

— Тело Меншикова обнаружили в развалинах его дома сильно обгоревшим. И на глазах многих, прибывших к трагедии, уважаемых людей переместили в гроб. Сначала обычный. А спустя три часа — прилюдно переложили в гроб подобающего качества. Всё это время поблизости были члены правительства и старшие чины полиции.

— Тело было сильно обгоревшим? — поинтересовался Первый лорд Адмиралтейства Артур Бальфур.

— Да. Голова обгорела до кости и частично обуглилась. От одежды ничего не осталось, как и от кожных покровов.

— То есть его было не узнать. Почему же все решили, что это он?

— Он лёг спать незадолго до взрыва и был найден в обломках дворца именно в том крыле, где и должно. По росту подходил и по комплекции. Убило трёх слуг, но их опознали. Лица и одежда сохранились. Остальных тоже нашли. Опрос показал, что во дворце больше никого и не было. А адская машинка, которая взорвалась, работала от часового механизма.

— Удалось выяснить, кто его убил? — поинтересовался Георг V.

— Нет. Керенский обвиняет социалистов. Социалисты — Временное правительство. Всё это очень похоже на попытку использовать обстоятельства в своих интересах.

— А может так случиться, что Меншикова в дворце и не было вовсе? — поинтересовался не успокаивающийся Бальфур. — Мог он проникнуть в храм и занять место в гробу? Сами понимаете: воскрешение не каждый день происходит.

— Гроб с телом всё время находился на виду. Только на ночь его оставили закрытым в пустом помещении храма. Да и то — под охраной сторожа. А чтобы возле храма не случилось давки — оцепили периметр. Как сказали нам полицейские чины, никто не смог бы пройти к храму, минуя кордоны.

— Но вдруг это удалось бы сделать?

— Тогда Меншикову требовалось бы куда-то деть труп. В храме его не спрятать. Да и вонь бы осталась.

— А канал? Там ведь рядом канал.

— Так и есть. Рядом. Но как бы Меншиков тащил тело? Остались бы следы как в самом храме, так и на брусчатке и далее. Всё было чисто. Во всяком случае явных признаков перетаскивания обгоревшего тела не наблюдалось. Мои люди специально обследовали территорию.

— Так что же? — недовольно поджав губы, спросил Бальфур. — Он действительно воскрес?

— По всему выходит именно так.

— А как же история со сторожем? — поёжившись, уточнил король. — Я слышал: там странное дело какое-то произошло с ним.

— Перепил. Говорит, что призрака увидел. Потерял сознание. Когда очнулся — все двери в храме оказались открыты. А свечи и лампады погашены, кроме одной свечи — той, что рядом с гробом находилась. Он недолго провалялся. Всего несколько минут. С его слов. Полиция согласна с ним. Долго без сознания он бы не провалялся. Полицейские, стоявшие в оцеплении, также клянутся, что не видели ничего подозрительного.

— Плохая новость… очень плохая… — покачал головой Георг V. — Я уж грешным делом надеялся, что этот ловкий проходимец просто всех обдурил. Не потому, что я желаю ему зла и смерти. Нет. Если бы не он — война бы могла быть нами давно и безнадёжно проиграна. Просто теперь совершенно не ясно, что нам делать дальше. Как реагировать на человека, вернувшегося с того света?

— Ваше Королевское Величество, — вкрадчиво произнёс премьер-министр, — мы все на это надеялись.

— Керенский контролирует ситуацию? — после начавшей затягиваться паузы поинтересовался Первый лорд Адмиралтейства.

— Формально — да. Но его положение крайне неустойчиво. С левыми радикалами он вступил в открытую конфронтацию. А Меншиков, вернувшись с того света, стал ещё более притягательной фигурой для народа и армии. На Керенского также легли обвинения в покушении на Меншикова и Николая.

— Говорят, он был в Вальхалле. Это правда? — спросил король.

— Это известно только с его слов, — пожав плечами, ответил Эдуард Грей. — Как это проверить, мне неведомо. Если верить его словам — каждый после смерти получает по вере его, если окажется достоин собственных убеждений. Честный христианин с чистой душой? Добро пожаловать в рай. Отчаянный воин, павший в бою во славу Одина? Вот тебе ворота Вальхаллы. Как он сам туда попал — вопрос. Его ведь взорвали. Это, если верить верованиям древних германцев и скандинавов, недостаточное условие. Но они — не возвращались оттуда, чтобы подтвердить или опровергнуть собственную веру. А Меншиков, видимо, всё же вернулся. И условия там немного иные выходят. По его словам — мерилом всего является твоя совесть, которую ТАМ уже не обманешь и с которой ТАМ не договоришься. Даже в аду открыты двери так, что ты волен уйти, но именно совесть держит тебя в этой тюрьме и подвергает мучениям, соразмерным совершённым или мнимым злодеяниям. Самостоятельно. Если это так, то путь в Вальхаллу открывается иначе. Как и в любое другое из посмертий.

— Что вы несёте… — покачав головой, произнёс премьер-министр. — Какая Вальхалла? Какое посмертие? Что за вздор?!

— Этот вздор, сэр, только вершина айсберга. Немцы уже год очень вдумчиво пытаются что-то интересное найти на Меншикова. Что-то, что позволило бы подцепить его на крючок или хотя бы понять, как с ним договариваться. И его воскрешение никак не выбивается из общей череды странных вещей. Как, впрочем, и посещение Вальхаллы.

— О чём Вы? — напрягся король, подавшись вперёд.

— Если верить результатам германской разведки, то Меншикова до августа 1914 года просто не существовало. Он вылез из траншеи в Восточной Пруссии сразу взрослым, пьяным и в мундире.

— Бред! Это бред! — воскликнул раздражённый премьер-министр.

— Бред, — согласился с ним министр иностранных дел. — Но немцы в него верят. И не только в это. Мне сфотографировали досье, лежащее в сейфе начальника Генерального штаба Германской Империи, на Меншикова. Он лично им занимается. И, если, отрешившись от всего, почитать эти материалы, покажется, будто там безумные бредили. Но херр Гальдер не выглядит безумцем. И его команда тоже. Они едва не сумели заблокировать Меншикова, нашли способ остановить русское наступление в Померании и удачно контратаковали французов. Из последних сил. Сейчас же, узнав о воскрешении Меншикова и его желании вернуться к войскам, они начали поспешно отводить войска на западе за Рейн и перебрасывать высвобождающиеся батальоны к Берлину. Они могли в этот раз окончательно сломать хребет французам. Но бросили и стали готовиться встречать этого полоумного.

— Что из того досье, что было у Гальдера в сейфе, нам нужно знать? — спросил король, поигрывая желваками.

— Ваше Королевское Величество, — осторожно произнёс Эдвард Грей, — я бы не хотел озвучивать их выводы прилюдно. Они слишком одиозны.

— Что может быть одиознее прилюдного воскрешения? — тяжело вздохнув, произнёс премьер-министр. — Рассказывайте уже.

— Я согласен с сэром Генри, — кивнул король. — Расскажите нам.

— Ох… о Боже… — произнёс Эдуард Грей и тяжело выдохнув, начал. — Германский Генеральный штаб считает, что Меншиков Максим Иванович — это не настоящее имя данного человека. Более того, они убеждены в том, что он — не человек.

— Но кто же?

— Эльф из дремучей старины, которому надоело лежать в своей могиле и он, привлечённый кровью с полей войны, решил развлечься. Эти существа фигурируют в легендах германских и кельтских народов. Нам они более известны как сиды или туаты. Самоназвание высших туатов — нолдоры. Настоящее имя Меншикова — Феанор, что переводится как «Пламенный дух». Он старший сын и наследник верховного короля нолдор — Финвэ.

— Ух… — выдохнул премьер-министр, поражённый этими словами.

— Он уже второй раз воскресает? — поинтересовался король.

— Согласно легенде, нолдоры могут по своей воле возвращаться из чертогов Мандоса. То есть своего загробного мира. Как показали события недавних дней — не только оттуда. Наш мир они не привечают из-за того, что из него ушла магия и они не могут возрождаться здесь в своём истинном обличье. Им доступен только облик людей, которые, в отличие от эльфов, стареют и болеют. Кроме того, судя по всему, в прошлом имел место какой-то очень нехороший эпизод, что вынуждает их избегать этот мир.

— Сид, значит, — покивав произнёс Георг V. — Кто бы мог подумать…

— И что он хочет? — поинтересовался казначей.

— Сложно сказать, — пожав плечами, ответил Эдуард Грей. — Мы сейчас изучаем старые легенды и сказания, пытаясь понять, что двигало сидами. Выяснить удалось немного. Например, если верить словам командира его штурмовиков, захваченного немцами в плен, в этом мире довольно много воплотилось демонов. Они себя не осознают из-за того, что человеческие тела для них слишком чуждые и неподходящие, но это не делает их безобидными. У эльфов с демонами, судя по всему, застарелый конфликт. По легендам они когда-то сражались открыто.

— Демоны?

— Меншиков считает, что демоны волей-неволей возглавляют всевозможные революционные кружки и банды уголовников. Это самая естественная для них деятельность.

— Очень интересно… очень… — задумчиво произнёс Георг V. — Значит, Керенский обречён. Как и его бывшие друзья-социалисты.

— Меншиков вряд ли пойдёт на Петроград, — осторожно возразил Эдуард Грей. — У него нет никакого повода для этого. А этот парень старается играть по правилам и не сильно стремится к огласке того, кто он такой и с кем на самом деле борется.

— Если всё так, — хмуро произнёс первый лорд Адмиралтейства, — то это ровным счётом не имеет никакого значения.

— Но почему? — поинтересовался министр иностранных дел.

— Вы ведь сами нам на прошлом совещании говорили о том, что немцы и в прошлом, и в этом году знали о готовящемся рейде, но никак не смогли предотвратить его. Да и заблокировать тоже. Это очень показательно. Всё-таки у того, кто веками ведёт войну с демонами, уровень несколько выше, чем у простых людей.

— Вы считаете, что Керенский обречён? — спросил премьер-министр.

— Я считаю, что он уже труп, — продолжил Бальфур. — Просто ему ещё это не известно. Как и те его старые соратники-революционеры, что сейчас сцепились с ним. Им всем уже можно ставить свечку за упокой души. Но что будет дальше? Как поступит Феанор? Судя по характеру, ему будет скучно без войны. Пламенный дух. Просто так таким именем не нарекают. Да и его самоназвание. Максим. Maximus. Величайший.

— Если бы его можно было убить — так и следовало поступить. Он слишком опасен и непредсказуем, — твёрдо произнёс премьер-министр.

— Если. Это ключевое слово, — грустно усмехнулся король.

— Ваше Королевское Величество, — осторожно произнёс сидевший до этого тихо Лорд-канцлер Джон Саймон. — Мне кажется, что мы упускаем одну очень важную деталь.

— Какую же? — поинтересовался Георг.

— Меньшиков — человек. Да, необычный, но человек. Да, он может воскресать по своему желанию, но, совершенно очевидно, не стремится к этому. Видимо, это непросто либо сопряжено со страшными мучениями. Но главное — он явно проявляет заботу о своей супруге и своих детях. Он оберегает их и стремится обеспечить им покой и благополучие. С какими бы он демонами ни сражался, к чему бы ни стремился — это не мешает ему вести себя как нормальному человеческому мужчине.

— И его дети мне троюродные племянники, — задумчиво произнёс Георг.

— А их мать — двоюродная племянница, — продолжил Лорд-канцлер. — Да и сам Меншиков, если верить легенде, старший сын правителя сидов. Очевидно, что их статус никак не меньше королевского. Также следует отметить, что Максим пусть и странный, но христианин. Во всяком случае, он воскрес именно в храме. Значит без божьего провидения тут не обошлось. Что косвенно доказывает тот факт, что он прилюдно оправдывался перед распятием.

— И что Вы предлагаете делать? — подавшись вперёд, спросил Бальфур.

— Я предлагаю не делать поспешных выводов. И уж тем более не пытаться его убить. Кто мы такие, чтобы идти против воли Всевышнего, позволившего Меншикову воскреснуть в своём храме? Вы хотите потом перед ним оправдываться? — подняв глаза к нему, поинтересовался Джон Саймон, перекрестившись. — Тем более, что совсем не обязательно, что вы перед ним предстанете. Если верить словам Меншикова, то совесть сама нас загонит в ад, где мы станем истязать себя веки вечные.

— Вы сгущаете краски, — осторожно заметил министр иностранных дел.

— О! Я сгущаю краски! — воскликнул Лорд-канцлер. — Как ещё мне реагировать на человека, который возник из ниоткуда, три года последовательно громит превосходящие силы противника, полностью перекраивая всю войну, меняет внутреннюю политику целой Империи и под конец ещё и воскресает?! КАК?! — воскликнул Джон. — Да боже мой! Мы даже не знаем, кто он! Все эти легенды — им же и рассказаны!

— Это так? — повернувшись к министру иностранных дел, спросил король.

— Да, сир, — нервно дёрнув щекой, ответил Эдуард Грей. — А откуда это знает Лорд-канцлер?

— Я купил досье неделю назад, — ответил он, пожав плечами. — Подумал, что меня просто провели, и не стал придавать этим документам значения.

— А почему вы им поверили? — спросил Первый лорд-Адмиралтейства у Эдуарда Грея.

— Потому что люди слышали эти слова, когда Меншиков был пьян, а что у пьяного на языке, то у трезвого в голове. Кроме того, люди видели, как Меншиков общался с воронами. Они именно переговаривались. Да и другие странности, вполне подтверждающие его слова.

— Да уж… — тихо произнёс король, вставая из-за стола. — Это какое-то безумие.

— Это Меншиков, Ваше королевское Величество, — вкрадчиво ответил Эдуард Грей, так же, как и все присутствующие, вставая вслед за королём…

## Часть 1. Глава 10

Глава 10

1916 год, 7 августа, Штормград

Первый день после «воскрешения» прошёл относительно нормально. Нервно, но нормально. Люди просто не успели осознать произошедшего. Да и не то что осознать, но даже и узнать. А вот потом началось…

Наш герой сразу даже и не понял, какого джинна он выпустил из бутылки. Нервно, тревожно было вокруг. Люди как-то терялись и дёргались рядом с ним, чувствуя явный дискомфорт и неловкость в первый день. На второй день это усилилось, разбавившись странными взглядами. На третий же он столкнулся с настоящей бедой — толпами желающих к нему прикоснуться… и попросить его благословения…

Единой официальной позиции у Русской православной церкви не было. Патриарха ещё не выбрали, хотя его им успел пообещать ещё Николай II. Не успели… ни Император, ни сами иерархи. Слишком сложно было им организовать данный процесс после стольких лет существования церковников в формате когорты государственных чиновников. А тут — такое известие. Оно кого угодно выбило бы из колеи и заставиль смутиться. Поэтому — сверху молчали, не зная, что сказать. А снизу священники на местах, вынуждаемые к реакции народными массами, рассудили просто. Воскрес прилюдно? Значит, было дело. В церкви? Значит, с Божьего благословения. То есть это не что иное как чудо. Самое что ни на есть обыкновенное чудо. То самое, которое так нужно для укрепления веры простых людей. Так или иначе, но уже 6 августа во многих церквях и соборах Петрограда, Москвы и многих иных крупных городов Российской Империи зазвучали благодарственные молитвы и прославления великого чуда. Что, дескать, воин и заступник земли русской, Меншиков Максим Иванович воскрешён к жизни божьим промыслом после воровского убийства, совершённого не иначе как лично врагом рода человеческого или его прислужниками. К 7 августа эта служба в разных форматах уже звучала практически во всех церквях России… а ещё Сербии и Италии, ну, то есть новообразованной Римской Империи. Папа Римский, обескураженный поначалу, терялся недолго и поступил так, как выгодно для укрепления своего положения. Ведь он лично отпускал Максиму грехи и благословлял на дела ратные. Значит вот — не прошло это даром. Значит, имеет силу его благословение.

И это не прошло бесследно.

На вокзалах, через которые проходил поезд Меншикова, собиралось огромное количество людей. И ему приходилось выходить к ним, чтобы уважить. И благословлять. И речь произносить благодатную. Очень неожиданное для него амплуа.

Но это — полбеды. На вокзале в Штормграде ему пришлось не просто выйти к людям, а пройти сквозь толпу. Забраться в автомобиль и как-то доехать до своего дворца. А кругом были люди. Много людей. Очень много. Наверное, весь город вышел да из окрестностей подтянулись. Фактически он продвигался по узкому коридору из моря людей. И ему было страшно до жути. Как никогда.

«Это какое же чудовище я пробудил?» — проносилось в его голове.

Но вида подавать было нельзя. Он должен приветливо их встречать и радостно им улыбаться, даже если у самого едва ли ноги не тряслись от холодного, липкого ужаса, что стекал по спине прямо в подштанники. Штормградский дворец казался ему спасительным островком в этом бушующем море. К нему и стремился, стараясь самыми короткими путями туда пробираться. Что было непросто из-за толп людей. И чем ближе он подходил к своему дому, тем больше и гуще были толпы. Попытка же въехать в ворота едва не закончилась катастрофой. Люди ломанулись внутрь. Прямо на бойцов охраны. Началась давка, по которой автомобилям с нашим героем и сопровождению необходимо было как-то проехать вперёд. Если бы это были враги — он бы просто приказал давить. А так…

В конце концов Максим плюнул. Вышел из автомобиля и с кирпичным выражением лица пошёл вперёд. Прямо сквозь толпу этих зомби, почему-то считающих себя людьми. Они пытались к нему прикоснуться. Но не более. Никто не посмел ни дёрнуть, ни схватить, ни преградить дорогу. Этим обстоятельством воспользовались охранники и достаточно ловко вытеснили людей наружу, за забор. Закрыли ворота, оставив авто за периметром, чью целостность кое-как удалось восстановить.

На пороге дворца Меншикова ждала супруга… с ТАКИМ выражением лица, что описать его в двух словах совершенно невозможно. В нём смешалось всё: ужас и восторг, радость и страх, надежда и обречённость. Эти чувства проявлялись едва-едва. Она держалась. Обычно она себе такой демонстрации чувств не позволяла, но зрелище того, как её муж идёт сквозь расступающееся море людей её, видимо, добило.

— Привет, — чуть более нервно чем обычно произнёс наш герой, когда подошёл к супруге на дистанцию пары шагов. — Ты не рада мне?

Она нервно фыркнула и кивнула в сторону забора, где плескалось море людей. Максим обернулся и промолчал. Всё понятно без слов. ЭТО выглядело страшно. Особенно для человека, не закалённого толпами будущего… стадионами, собирающими по тридцать–сорок и более тысяч человек. По местам массовых гуляний в крупных городах, где может и все сто тысяч набиться. Для неё это был ужас… кошмар… что-то совершенно невообразимое.

— Пойдём внутрь. Там вид не столь монументален.

— Это не помогает, — чуть дёрнув губами в попытке обозначить улыбку, произнесла она. — Выглянешь в окно и жуть берёт. Да и шум. Кажется, что забор вот-вот рухнет и волна погребёт дворец под собой.

— Может, и так. Но я хочу покушать. И было бы недурно это сделать в кругу семьи.

— Как пожелаешь, — кивнула Татьяна Николаевна с какой-то странной интонацией. Во всяком случае Максим её смог лишь заметить, но не понять. Супруга уже почти взяла себя в руки и стала столь же выдержанной, как и раньше. По крайней мере, на людях.

Прошли во дворец. Он отправился принимать ванну и приводить себя в порядок. А пока плескался, готовили завтрак. Поздний. Но так и что с того?

Завершив все желаемые процедуры, наш герой переоделся в свежую, приятно пахнущую одежду и в приподнятом настроении направился в столовую. Так-то его, конечно, тянуло на кухню, откуда одуряюще приятно пахло. Но он сдержался. Чай статус уже не тот, чтобы на кухне трапезничать. Заложник общественного положения.

Шёл и ловил на себе взгляды из-за каждого угла, из каждой ниши и тени. Здесь, наверное, собрались все слуги и прочие обитатели дворца — или, во всяком случае, их большая часть. Меншиков уже который день был предметом НАСТОЛЬКО пристального внимания, что чувствовал себя манекеном на витрине. Это немного бесило, но психовать было нельзя. Увы. Любой жест, любое слово, любая выходка в текущей ситуации без всякого сомнения стала бы достоянием общественности. Личная жизнь? О ней можно забыть. Совсем забыть. Даже секс выходил теперь делом публичным… можно сказать общественным. Ситуация выходила сопоставимой с монархами Средневековья, где эти персонажи даже оправиться не могли без фиксации этого события окружающими…

Столовая была пуста.

Это немного разозлило Максима, но он не стал тушеваться. Сказал же, что хочет кушать, вот — садись и жри. Благо стол накрыт хоть и на скорую руку, но вполне достойно. Было что и скушать, и выпить. Скушать. Именно скушать, а не съесть. Ибо в его текущем статусе он мог себе позволить только вкушать. Очень аккуратно, максимально воспитанно и без всяких там сельских выходок. Даже если очень хотел ЖРАТЬ. С алкоголем та же беда. Увы. Слишком много глаз и ушей вокруг…

Через несколько минут после того, как наш герой приступил к трапезе, в столовую зашла Татьяна, а следом — Вильгельм. Меншиков как-то уже и позабыл за всей этой кутерьмой, что оставил пленённого Кайзера у себя почётным пленником. На особом, так сказать, положении. Он ведь был не только монархом государства, с которым у России шла война, но и дядей… троюродным, но дядей для Татьяны.

Вильгельм зашёл бледный с удивительно шевелящимися усами. Они у него по обыкновению были очень интересно уложены так, чтобы лихо торчать вверх. Поэтому некоторое движение губ, даже совсем незначительное, вызывало их хорошо заметное шевеление. Пляс. Который дополнялся настолько диким выражением глаз, что не передать. Татьяна Николаевна на его фоне была само спокойствие. Впрочем, этот контраст достаточно легко объяснить. Несмотря на кровное родство, общего между Татьяной и Вильгельмом практически ничего не было.

Татьяна была внешне не красавицей. Просто приятная дама. Но вот характер её сплетался из лучших качеств отца и матери. И к величайшему счастью она сумела, в отличие от отца, избежать чудовищной губительности воспитания Победоносцевым и подобными ему людьми.

Каким человеком был Николай от природы? Удивительно собранным, с сильной внутренней волей и организацией. Прекрасная заготовка для будущего монарха! Если бы за дело не взялись Победоносцев с компанией. Этот злодей сумел внушить Николаю, непрерывно нависая над ним с самых малых ногтей, массу опасных заблуждений, которые и привели монарха в могилу. Что в этой сборке реальности, что в оригинальной. Он вырастил из Николая человека публично скромного, на глубинном уровне религиозного и абсолютно уверенного в своём особом божественном предназначении. Из-за чего вся его воля, вся его внутренняя сила оказалась не только скована цепями идеологических заблуждений, но и сокрыта от народных масс, считавших его воспитанность и тактичность слабостью. Он не боролся за свою власть, ибо был убеждён, что это не имеет смысла. Что всё в руках Господа Бога.

Татьяна Николаевна практически не застала старика Победоносцева и находилась всецело под влиянием матери. Женщины чопорной и в известной степени жёсткой, если не сказать жестокой, несущей в своей душе ядро протестантской идеологической модели. Прагматичной, приземлённой и безжалостной. В итоге выросло то, что выросло. Хорошо воспитанная молодая женщина, способная держать себя в руках и контролировать свои эмоции хуже, чем отец, но всё же. Но главное — это её сочетание мощного внутреннего стержня и очень гибких духовных убеждений. Для неё не было ничего «слишком» в борьбе за своё и своих. Особенно теперь, после брака с Меншиковым. Получалась этакая Маргарита из известного романа Михаила Булгакова. Только сталь покрепче и закалка получше.

Вильгельм же был артистом. Любителем позы. Страстным обожателем приватной дипломатии, где его любовь к театральным импровизациям находила возможность для самореализации. Этот странный человек искренне полагал, что можно решать международную политику вот так — по наитию, за кружкой пива, отбросив стыдливо всю эту бесполезную мишуру из логики, экономики и здравого смысла. Страстный коллекционер мундиров, званий и орденов. Кем он только не был. А злые языки поговаривали, что, беря в руки маршальский жезл, он расцветал. Трудно было найти людей в большей степени разных, нежели Николай II и Вильгельм II. Татьяна, впрочем, диссонировала со своими троюродным дядей не меньше…

Супруга подошла к столу и села подле нашего героя. По правую руку. Всё её тело было напряжено, а движения несколько угловаты, что выдавало в ней высшую степень напряжения. Но она держалась. Вежливая улыбка Максиму. Ответный кивок с куда более естественной улыбкой. И она тоже приступает к трапезе. Нехотя. Всем своим видом демонстрируя, что сыта.

Вильгельм же продолжал стоять в дверях столовой и пялиться на Меншикова.

— Дядюшка, что же Вы? Идите к нам поближе, — вымученно улыбнувшись, произнесла Татьяна. И Вильгельм нехотя подошёл ближе. Ещё ближе. А слуги, как назло, отодвинули стул по левую руку от Меншикова. Совсем рядом с ним. Соседний стул. И Вильгельм на негнущихся ногах был вынужден подойти и сесть.

— Вы плохо спали? — поинтересовался Максим. — На Вас лица нет.

— Да… — нехотя и не сразу ответил тот… — Видимо.

— Я бы порекомендовал Вам прогулки перед сном, но, боюсь, врач из меня посредственный. Вы пробовали нагружать себя физическим трудом? Поговаривают, что это недурственно помогает. Дрова там наколоть, воды на кухню натаскать, — от этих слов Кайзер дёрнулся как от пощечины. Вроде бы никаких угроз, но его тонкая душевная организация была не готова к таким вот параллелям.

— А я думала, что этот образ про душу дракона и огонь, который не греет и не сжигает — просто образ, — нервно дёрнув щекой, произнесла супруга и с вызовом взглянула Максиму глаза в глаза. Шутить над дядей, конечно, интересно, но её занимали совсем другие вопросы.

— Я просто всех разыграл, — пожав плечами, ответил наш герой.

— Серьёзно?

— Да. Узнал, что готовится взрыв, и тихо ушёл. Переждал до ночи. На следующий день услышал, как говорили, будто бы панихида и прощание с моим телом состоится в Спасе на Крови. Явился ночью. Напугал до обморока пьяного сторожа. Выкинул из гроба чей-то обожжённый труп и сам лёг туда. А утром эффектно вылез. Просто глупая шутка.

— Конечно, — скептически скривившись фыркнула супруга. — Так всё и было. Не хочешь рассказывать? Не надо. Вот только, прошу милосердно, от откровенных глупостей и сказок меня избавь.

— Хочешь, чтобы я поднёс руку к свече и показал тебе ожог? Я — не обладаю неуязвимым телом. Да ты и сама видела раны на нём.

— Максим, я знаю, что тебя можно ранить. И даже убить. Но ты говорил ранее, что можешь воскреснуть по своему желанию. И теперь воскрес. Я не имею ничего против. Я чуть ума не лишилась, когда узнала, что тебя убили. Но… пойми и меня. Как мне на всё это реагировать?

— Как и должно супруге — спокойно и невозмутимо.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Ты, как моя супруга, должна быть готова ко всему. Даже если завтра к нам в гости зайдёт ангел, тебе надлежит вежливо его принять, поинтересоваться, не желает ли он с нами отобедать, и выделить комнаты для размещения.

— А если прибудет Дьявол с деловым визитом?

— Это что-то меняет? — встречно поинтересовался Максим. — Хм. Разве что подачу блюд…

— Ты думаешь, мне так легко это принять? — покачав головой, спросила она.

— А почему нет? И ещё — зачем ты об этом говоришь при нашем любимом дядюшке?

— Я решила ему показать то, что прислала мне его супруга. Ты недоволен? Он всё равно бы узнал рано или поздно. У меня есть такое ощущение, что это всё секрет полишинеля. Либо уже, либо станет в самом скором времени.

— Полагаю, Вы желаете что-то сказать? — обратился Максим к Вильгельму после небольшой паузы. Но тот лишь дёрнулся от этого вопроса, как от удара током, и опустил взгляд. — Зря. Или может, хотите вернуться в Берлин? Сейчас, в обстановке перемирия, это легко устроить. Ваша супруга, наверняка, сильно переживает.

— Я успокоил её в письмах, — тихо ответил Вильгельм, не поднимая глаз.

— Я разрешила, — прокомментировала Татьяна удивлённо поднятую бровь. — Ты ведь не против?

— Нет, что ты? — а потом вновь повернувшись к Вильгельму, поинтересовался. — И как она себя чувствует? Всё ли у неё в порядке?

— Всё хорошо… точнее не всё. До неё доходят нехорошие слухи. Будто бы Гогенцоллерны не справились. Будто бы Германию создал Бисмарк, а мы привели её к тяжёлому поражению и, вероятно, развалу.

— Есть над чем подумать, не так ли? — криво усмехнулся Максим. — Кажется, там, в Вероне я Вам говорил что-то подобное. Или нет?

— Говорили… — тихо ответил Вильгельм, ещё больше сгорбившись.

— Вы не хотите уезжать?

— Не хочу, — покачал он головой.

— Но почему? Разве не хотите вновь увидеть жену, детей, внуков? Разве Вам не хочется вновь взять руководство Германией в свои руки?

— Вы были правы, говоря в прошлом году то, что в России и Германии пытаются свергнуть монархию. Николай Александрович погиб. Весь дом Романовых залит кровью невинных. И я боюсь, что, вернувшись, окажусь в такой же ситуации.

— Понимаю, — кивнул Максим. Он был уверен, что немцы со своим монархом так не поступят. Но разубеждать Вильгельма не спешил. Впрочем, этот вариант реальности был полон сюрпризов и неожиданностей.

— Вы действительно эльф? — после долгой паузы поинтересовался Кайзер.

— Вы наблюдаете у меня большие миндалевидные глаза серебристого цвета, удлинённые уши, светлую кожу с лёгким бронзовым оттенком и длинные, прямые золотистые волосы? — произнёс Максим, на ходу сочиняя облик эльфов.

— Нет.

— Так я и думал. Тогда к чему Ваш вопрос?

— Вы ведь всё поняли.

— Нет. Не понял. И понимать не хочу. Я человек. И точка. Во всяком случае здесь и сейчас. Давайте не будем плодить сущности. Мы здесь и сейчас такие, какие есть. Старые легенды мертвы. А мы — нет.

— Ты тоже был мёртв, — колко заметила Татьяна.

— Ты предпочла бы видеть меня мёртвым в гробу? — вопросительно подняв бровь, спросил Максим. — Поверь, обожжённый труп человека — зрелище не из приятных. Впрочем, на вкус и цвет…

— Прекрати! — повысила на него голос Татьяна, в чьих глазах вспыхнула ярость. — Ты прекрасно понимаешь, что это не так. Что я рада и счастлива твоему воскрешению. Зачем эта игра?

— Зачем эти вопросы? Мы же договорились. Не нужно всё это ворошить. Не хочу.

— … И мы для защиты ко злу обратились, но сами при этом во зло превратились… — тихо произнесла Татьяна, вспоминая озвученные Максимом слова неведомой ей песни.

— Смерть искупила зло.

— Но оно не прошло для вас бесследно.

— Ничто на Земле не проходит бесследно… — прошептал наш герой и чуть подавшись вперёд, положил свою ладонь на пальцы Татьяны. После чего, неловко выдавив из себя как можно более ласковую улыбку, тихонечко запел песню Градского. — Оглянись, незнакомый прохожий, мне твой взгляд неподкупный знаком… — пел. Тихо-тихо. Практически шёпотом. И глядя Татьяне прямо в глаза. — Нас тогда без усмешек встречали все цветы на дорогах Земли. Мы друзей за ошибки прощали, лишь измены простить не могли…

Её рука подрагивала, а лицо едва заметно менялось. Сдерживаемая мимика творила удивительные вещи — казалось, что по лицу Татьяны ходят натуральные волны из лёгких напряжений кожи. Но лишь одному шайтану было ясно, что творилось у неё в голове в эти моменты. Эта очередная выходка Максима, видимо, попала в самую цель…

— Извини, — тихо прошептала Татьяна, когда наш герой пропел последний куплет и с грустной улыбкой замолчал.

— И ты меня извини… — произнёс он и отвёл взгляд, привлечённый чьим-то вздохом. И сокрушённо покачал головой. В столовой, кроме слуг, необходимых в текущей ситуации, хватало и иных зрителей. Так что он был уверен, что и песню, и весь этот разговор уже завтра узнают многие. И одному чёрту известно, что ещё. Каждое слово… каждый жест… каждый поступок… ничто не уходит от внимания окружающих. Как там в американской полиции говорится? Всё, что Вы скажете, может быть использовано против Вас?

«Каналья!» — Прорычал про себя Максим, внешне сохраняя невозмутимость и спокойствие. Более того, вернулся к трапезе и постарался вернуть разговор в конструктивное русло. Насколько это было вообще возможно…

## Часть 2. Глава 1

Часть 2 — Каменные сердца

— Песню, как говаривает один мой знакомый, не задушишь, не убьёшь…

— Песню — да. Но песенника — вполне.

Геральт, Алкид Фьерабрас

Глава 1

1916 год, 15 августа, Берлин

Уже престарелый полковник Генерального штаба Германии вошёл в кабинет и мрачно уставился на своего начальника одним глазом. Повязка, прикрывающая левый глаз, была не для красоты. Зрительного органа под ней действительно не имелось. Выбило во время боёв в 1914 году на французском фронте.

— Вижу, Вы не в духе, — бесстрастно произнёс Гальдер, оторвавшись от чтения какого-то документа.

— Я могу не отвечать?

— Конечно, — ответил вместо Гальдера фон Бек. — Простите Франца. Он всё время забывает о Вашей боли и отказе принимать опиум, дабы не туманить разум. Забывает, но ценит. Приступайте. Вы ведь пришли по делу?

— Благодарю. Так точно. Поступили новые сведения из Петрограда.

— Они связаны с Меншиковым?

— Так точно. Через нашего посла Керенский передал устно, что Меншиков готовится к проведению военной операции на территории Германии.

— Значит, глава Временного правительства больше не контролирует ситуацию… — тихо и задумчиво произнёс Гальдер. — Или это какая-то игра?

— По сведениям, которые удалось добыть нашим послам, Керенский готовится к бегству. Несколько денежных переводов в банки Швеции и Соединённых Штатов. Бегство планируется на эсминце типа Новик.

— Вот так и сказал «эсминца типа Новик»?

— Конкретный корабль ещё не определён. Керенский параллельно прорабатывает разные варианты. Не доверяет капитанам и экипажам. Не все к нему не то что хорошо, а просто удовлетворительно относятся. Кроме эсминцев он прорабатывает семь вариантов с иными судами, включая гичку контрабандистов. Сверх того, приобрёл и держит в полной готовности три грузовика и два легковых автомобиля в разных концах города. Он очень обстоятельно готовится к бегству.

— Получается, что господин Керенский больше не верит в себя.

— И в своих союзников. В свете пропаганды, которую начали левые, его положение стремительно слабеет. Его прямо обвиняют в заказе убийства Меншикова и Императорской семьи.

— Когда бегство? — чуть поиграв желваками, поинтересовался фон Бек.

— Это не известно, но скоро. Наш посол телеграфирует, что Керенский словно на иголках. Судя по всему, он пытается выгадать удачный момент, лихорадочно обеспечивая себе старость, стараясь любыми способами вывезти за границу как можно больше ценностей. Денежные переводы через банки. Корабельные посылки. Даже поговаривают, что он покушается на золотой запас.

— И как же? Это нешуточное дело.

— Он начал переговоры с Великобританией о покупке линкора для Балтийского флота. Фиктивной, вероятно. Платить за него будет золотом. Во всяком случае, под предлогом оплаты постарается его вывезти.

— Неужели на него так подействовало воскрешение Меншикова? — задумчиво спросил Гальдер.

— Воскресение Меншикова никого не оставило безучастным, — ответил вместо полковника фон Бек.

— А воскресение ли? — возразил Гальдер. — Он тот ещё проходимец и наглец.

— Он был уличёён во лжи? — удивился фон Бек. — Да, Меншиков ещё то чудовище, скорее всего псих… но он не склонен ко лжи. И, судя по словам Кайзерин, предупреждал её о планах по ликвидации Николая II и его семьи ещё в 1915 году.

— Всегда что-то происходит первый раз, — пожал плечами Гальдер. — Согласитесь, воскресение человека — то, что находится за гранью реальности и разумности. Так не бывает.

— «Так не бывает» — это второе имя Меншикова, — хохотнув, заметил фон Бек. — Или ты забыл, как он начал? Один поручик с бодуна. Горстка солдат, которой и на взвод не наскрести. Однако именно этот отряд смог изменить и переломить всё, что происходило в Восточной Пруссии. А вместе с тем и на войне. Так не бывает, дорогой мой Франц.

— Это случайность. Глупая череда совпадений.

— Как и всё, что с ним случается? Вспомни ту историю с журналом боевых действий. Опять совпадение? Однако эта «бумажка» смогла свалить и отправить под суд целого министра. А «случайный» роман Меншикова с «безымянной» медсестрой, внезапно оказавшейся царской дочкой?

— Он же не знал!

— А ты в это веришь? Я — нет. Мне кажется, что эта наглая морда всё прекрасно знал. И в Восточной Пруссии, и с журналом, который специально составлял таким образом, чтобы побольнее задеть Сухомлинова, и так далее. Не говоря уже о том, что сам журнал боевых действий им передан очень интересному человеку, который бы наверняка довёл его до нужных глаз. Опять случайность? И заметь — он не врал.

— Как же? А с Татьяной?

— Он не врал. Он прикидывался, не подавая признаков того, что узнал их. Хорошая игра, но не ложь. Но, и это очень важно, именно при них он произнёс свою, казалось бы, морфийную речь о немцах. Что, дескать, травля простых немцев обратится против правящего дома. Опять совпадение? Пятнадцать минут разговоров — и какой колоссальный эффект, изменивший в одночасье огромный пласт внутренней политики Российской Империи. Вам не кажется, мой друг, что их слишком много?

— Кажется, — кивнул Гальдер, недовольно поджав губы. — Но тогда что же получается? Он что, действительно воскрес?

— Получается, что так. И нам это нужно как-то принять.

— Интересно, что он задумал? — после долгой паузы произнёс Гальдер. — Он ведь мог уничтожить Керенского сразу. Что это за игра?

— По слухам, которые начали гулять в последние дни по Петрограду, — произнёс одноглазый полковник, — Керенский — узурпатор и самозванец. Ведь нет же таких законов, по которым надлежит созывать Земский собор при живом наследнике без его санкции и воли. Да и в первые дни он выступал с совсем другими воззваниями, что сохранилось в газетах. Захватил Зимний дворец, устроив там себе резиденцию, едва тела несчастных членов августейшей фамилии успели вывезти. И это, судя по всему, только начало.

— Кстати, а куда этот самый наследник делся? — поинтересовался фон Бек.

— Проживал в Петрограде, но его никто уже пару недель не видел. Посол считает, что его убили без лишнего шума, либо он сбежал, не выдержав накала обстановки.

— Ясно, — кивнул Гальдер. — Про Меншикова, полагаю, говорят в народе намного позитивнее?

— Так и есть. Что он божественный заступник земли русской, воскрешённый Всевышним для пущего её благоденствия. Непобедимый воин. Оплот справедливости. И так далее. Ходят и шутливые анекдоты, но в том же ключе.

— Анекдоты? — оживился фон Бек. — Интересно. Расскажите.

— Хм… — кашлянул одноглазый полковник, зыркнув на Гальдера. Тот кивнул. И он, переложив с пятёрку листов в своей папке, начал. — Говорят, что Меншиков играл на гитаре… и выиграл.

— Что-что? — подавшись вперёд, переспросил Гальдер.

— И выиграл, — повторил одноглазый полковник, нервно дёрнув щекой. А потом пояснил семантику и игру слов этого анекдота в русском языке.

— А ещё? — широко улыбаясь, спросил фон Бек.

— Однажды Меншиков задумался и нечаянно намазал нож на хлеб маслом.

— Ха! — выдал явно развеселившийся фон Бек.

— По весне Меншиков любит пить свежевыжатый берёзовый сок с мякотью, — продолжил одноглазый полковник.

— Хватит! Это бред!

— Бред, — охотно согласился одноглазый полковник. — У меня три листа подобного бреда. Народная молва воспринимает Меншикова как что-то непобедимое и несокрушимое. Даже про смерть шутить начали в студенческой среде. Что, дескать, однажды Меншиков чуть не попал в объятья смерти. С тех пор она не решается к нему приближаться.

— Безумие… это просто какое-то безумие… — пробормотал Гальдер, схватившись за голову.

— И нам это безумие нужно как-то победить, — заметил фон Бек.

— КАК?! — подал лихорадочный возглас Гальдер.

— Ну хорошо, проиграть, — поправился фон Бек. — Но так, чтобы потерять минимум.

— Для этого сделано всё необходимое.

— Да, — кивнул фон Бек. — Мы ввели в войска свыше тысячи 37- и 47-мм лёгких орудий, переделанных из морских пушек. Сформировали мощные резервы для контрудара и блокирования сил Меншикова. Но если подобные настроения в Петрограде, то какие у нас в войсках? Вы, мой друг, уверены, что наши люди не побегут, узнав, что на них наступает Меншиков? Вы уверены в них? Лично я — нет.

— И что Вы предлагаете? — нахмурился Гальдер.

— Для начала нужно понять, что он задумал. Что мы знаем? Меншиков очевидный противник Временного правительства и лично Керенского. Но не спешит его убивать. Если бы он после воскресения сказал, кто его убил, то Керенского бы растерзала толпа. Но он этого не делает. Почему?

— Меншиков отбыл к войскам, объявив, что война не закончена, — сказал одноглазый полковник.

— И, если верить словам Керенского, — кивнув, произнёс фон Бек, — он планирует атаковать Германию. Дожимать нас.

— Если им верить, — осторожно заметил одноглазый полковник.

— А есть основания им не доверять?

— Сам Меншиков не сказал и слова о том, кого собирается атаковать. Он сам сказал, что переговоры начинают после победы или поражения, а не когда их удобно проводить отдельным проходимцам. И что война ещё не закончена и враг не побеждён. А значит, начинать переговоры в таких обстоятельствах — выронить свою победу из рук. О Германии ни слова.

— А о ком были слова?

— Этого никто не знает. Его корпус размещён в Великом княжестве Вендском. Однако это ничего не значит.

— Да какой там и корпус — одно название, — махнул рукой Гальдер. — Раздутая дивизия.

— Так и есть, — кивнул фон Бек. — И от этого становится особенно интересно. У него уже слишком много людей для стремительных, летучих операций. Но и ещё слишком мало для нормальной войны. Кого он атакует такими силами?

— Как будто это имеет большое значение… — недовольно проворчал Гальдер. — Точнее, имеет. Но мы опять не понимаем, чего он хочет добиться.

Фон Бек встал и подошёл к большой карте, изображающей Европу, Азию и Африку в крупном масштабе. Да так и застыл в раздумьях. Он никак не мог поставить себя на место Меншикова… он просто не понимал, к чему тот стремится. А в идею войны ради войны он не верил.

— Должен быть смысл во всём этом… должен быть… — медленно проговорил фон Бек.

— Феанор сын Финвэ, — громко и отчётливо произнёс Пауль Смекер, сидевший до того молча и разглядывая что-то за окном. Тот самый Пауль, что расследовал похождения Максима весной этого года.

— И что? — с некоторым раздражением спросил Гальдер.

— Финвэ — верховный правитель нолдор. Следовательно, Феанор — сын верховного правителя. Старший сын. То есть наследный принц. Вас это не наводит ни на какие мысли?

— Вы думаете, что Меншиков пытается вернуть трон отца?

— Кто знает? — пожал плечами Смекер. — Но он явно ведёт слишком сложную и неочевидную игру. Почему он не тронул Керенского? А зачем ему самому трогать? Зачем ему мараться? Керенский сам подставился. Меншиков, очевидно, дорожит репутацией.

— Если бы он дорожил репутацией, то не стал бы складывать пирамиду из отрезанных голов.

— Голов кого? Правильно, преступников. Вы же помните результаты допроса командира штурмовиков. Для Меншикова начальник гарнизона концентрационного лагеря — военный преступник: человек, грубо нарушающий обычаи войны.

— Преступник и преступник, — пожал плечами Гальдер. — Повесил бы, как того бедолагу в Польше.

— Ему нужно было предотвратить повторения подобных выходок. Поэтому он провёл казнь демонстративно и уничижительно. Он показал, что будет с теми, кто станет прикрываться живым щитом из пленных. Да, нам эта выходка не понравилась. Кое-кого она вгоняет в ужас. НО, — назидательно поднял он указательный палец, — никто больше не решился на такую выходку. Никто. Не хватило духа.

— Это интересное предположение, — задумчиво произнёс фон Бек, рассматривая карту.

— Что именно? Публичная казнь в назидание?

— Предположение, что Феанор пытается вернуть корону Финвэ. Только где эти земли? Кем он будет править? Людьми? Или постарается вернуть эльфов?

— Одно кольцо — чтобы всех отыскать, воедино созвать и единой волей сковать, — громко и отчётливо произнёс одноглазый полковник в наступившей тишине.

— Что-что? — резко обернувшись оживился фон Бек.

— Это перевод того проклятья, которое произнёс Меншиков в Мюнхене. Он сам такой перевод озвучил Керенскому, сказав, что он очень упрощён.

— Очень интересно… очень… осталось понять, что является кольцом, — с блуждающей улыбкой пробормотал себе под нос фон Бек.

— Вы забываете, что сам Меншиков указал на то, что это древнее проклятье давно потеряло силу и теперь лишь пустые слова.

— Пауль, это было обязательно говорить? — с явно расстроенным видом спросил фон Бек. — Хорошая же теория получалась.

— Неверная.

— Так и есть. Но для того, чтобы понять мотивацию Меншикова, нам остро не хватает информации. Что мы знаем? Он противник демократии. Он противник уголовников и революционеров. Он очень фривольно обращается с церковными традициями, но не отрицает их. Более того, публично обращается к символам Всевышнего так, словно тот может услышать его. Да и вообще ведёт себя как закоренелый язычник, воспринимающий Христа как «ещё одного Бога». Он безжалостно карает за нарушения обычаев войны. Что ещё?

— Хорошо поёт и играет на фортепьяно с гитарой, — заметил Гальдер. — Но все эти сведениям нам ничего не дают. Вообще ничего. Мы не знаем, куда он поведёт свой корпус. А это важно. Срыв наступления на Западе нам больно аукнется. Мы отступили за Рейн, потеряв всякие захваченные земли. Теперь что французы, что русские могут вступать с нами в переговоры с позиции победителей. Ведь они вынудили нас отойти в глубину наших земель. Особенно русские. Австро-Венгрия тоже потеряла много земли. Чехия, Галиция, Западная Австрия и так далее. Антанта уже сейчас может начинать переговоры. И мы, скорее всего, уступим их требованиям, если они не будут сильно наглыми.

— Англичане ничего не получили и сербы, — чопорно дополнил его одноглазый полковник. — Османская Империя и болгары ещё держатся без убытков земли. И даже напротив — османы теснят англичан на Синайском полуострове. Только подвод флота и удерживает положение в равновесии. Османам нечем их выбивать.

— Англичане и Османская Империя, — проговорил фон Бек, вновь обернувшись к карте.

— И Болгария с Сербией.

— Ну да… и они… очень интересно… очень… Что же задумала эта древняя тварь? И что это за кольцо, о котором ты говоришь? Вы не знаете, может быть, Меншиков носит какое-нибудь кольцо?

— Обручальное только, — безэмоционально заметил одноглазый полковник.

— Не обязательно на пальце. Может, на цепочке или ещё как?

— Других колец при нём не видели.

— Берлин, Рим, Вена… если соединить их линиями, то получится треугольник. Если добавить Стамбул и Софию, то всё равно ничего не сходится.

— Я думаю, что вы не там ищете, — произнёс Пауль Смекер. — Какой из древних народов теснее всего взаимодействовал с эльфами? Правильно. Кельты. У ирландцев — кельтов, кстати — легенды о них до сих популярны. Причём о настоящих эльфах, а не о сказочных карапузиках Санта-Клауса. Только они их называют иначе.

— И что? — не понял фон Бек.

— Какой смысл вкладывался в символ кольца кельтами?

— Какой?

— Кольцо или круг выступает в качестве границ некой значимой территории. Например, крепостной стены, которые кельты предпочитали строить круглыми. Насколько я знаю, идея круга или кольца в кельтской мифологии сакральна и очень значима.

— И что это нам даёт?

— То, что вольный перевод проклятья можно трактовать как план действий. «Одно кольцо» — это символ единого центра, единства, столицы. Осталось только понять, кого это «всех» он собирается отыскать, созвать и единой волей сковать. Чья это будет воля — у меня сомнений не вызывает. Но вот кого и зачем?

— Хм… — фыркнул фон Бек и вновь посмотрел на карту. — Нет, не сходится.

— Да Боже мой! Что не сходится?! Вдумайтесь. Два года назад он был никем и звали его никак. Объявился случайный человек в самом сердце битвы и всю её сломал. Но это ладно. Главное, что уже тогда он сумел подставить Сухомлинова под удар Великого князя Николая Николаевича Младшего. Знал, что тот не устоит перед соблазном и заглотит наживку. И тот заглотил, как какой-то туповатый окунёк в период жора. И подставился. Следующим шагом Меншиков убил сразу двух зайцев. С одной стороны — обеспечил себе положение, с другой — разъярил Николая Николаевича Младшего. Тому ведь не разрешали никакого брака, даже морганатического. А тут — раз. И Татьяна Николаевна стала его супругой, вопреки всякому здравому смыслу, обычаям и порядкам. Это было больно. Это было обидно. И этот туповатый окунёк снова проглотил наживку, в очередной раз подставившись. Что привело его к гибели. Его — и всех его высокопоставленных последователей. Обычный парень играючи смалывает в кровавую кашу таких тяжёлых игроков, о противостоянии которым не помышляли даже генералы или чиновники самых высоких рангов. Победа? Безусловно. Но что он делает дальше?

— Что? — холодно поинтересовался Гальдер.

— Отправляется в рейд весной этого года. Судя по имеющейся у нас информации, Меншиков прекрасно знал о планах заговорщиков. А также о том, что они не решатся, будь он где-то рядом со своими воинами. И он уходит в дальний рейд, скармливая им Николая II. Без жалости. Без сожалений. Холодно и расчётливо, словно фигуру в шахматной партии. Заговорщики, точно так же, как и Николай Николаевич Младший, заглатывают наживку. Император мёртв. Его семья мертва. За исключением Татьяны Николаевны — супруги Меншикова. Однако заговорщики не могут насладиться победой. Пары месяцев не проходит, как они уже переругались и вцепились в горло друг другу. А он? Полагаю, что Меншиков не мог не знать, что Керенский попытается его убить. Но всё равно поехал в Петроград. И не только поехал, но и демонстративно подставился. Интересная диспозиция, не так ли?

— А дальше-то что? — уперев руки в боки, спросил фон Бек. — У Меншикова нет прав на престол. Да, он вырос из простого поручика до фигуры поистине монументальной. Но — он правнук Императора по женской линии. Причём незаконнорождённый. Перед ним в очереди на престолонаследие стоит добрая полусотня человек, если не больше.

— А вот на этот ответ я ответить ничего не могу, — пожав плечами, ответил Смекер. — Судя по всему, мы просто не обладаем всей полнотой информации. Главное то, что уже в августе 1914 года там, в Восточной Пруссии он начал осуществлять свой план. И пока у него неплохо получается.

— Нет, нет, — покачал головой фон Бек, — это совершенно невозможно.

— Пусть так, — нехотя кивнул Пауль. — Меншиков же может верить в успех своего предприятия?

— Может.

— А значит— что? Правильно. Продолжить свои попытки достижения цели.

— Вопрос только — как, — хмуро произнёс Гальдер. — Сейчас мы не уверены в том, что он вообще атакует. А если и пойдёт в бой, то где и зачем? Дожимать Германию? Какой во всём этом смысл? Зараза! Он ведь может специально выжидать, чтобы Петроград накрыла кровавая волна революционного бардака, и повести свой корпус на столицу. Может же? Может! Герберт, — обратился он к одноглазому полковнику, — передай послу, чтобы он любой ценой постарался выйти на окружение Меншикова. Слуги, уборщицы, солдаты, да кто угодно! Главное — сбор сведений. Любых. Он мог проговориться. Он мог сболтнуть. Повторяю — любой ценой. Если понадобится много денег дать — они будут. Если будет нужно решить какой-то щекотливый вопрос — тоже не тушуйтесь. Эти сведения нужны нам как воздух. И уже вчера…

## Часть 2. Глава 2

Глава 2

1916 год, 8 сентября, Штормград

— Добрый день, Павел Карлович, — максимально благодушно поздоровался Максим, входя в кабинет, где его ожидал Ренненкампф. — Рад Вас видеть. Здоровы ли? А то, знаете, слухи ходят.

— Максим Иванович, и Вам доброго дня, — улыбнулся, вставая генерал. — А слухи пусть ходят, пока могут. А то, не ровен час, им ноги-то и повыдёргивают. Вот ведь мерзавцы что удумали. Болтать! Уже совсем ничего лично обсудить нельзя.

— А кому Вы на здоровье жаловались? — спросил Максим, пожав собеседнику руку и размещаясь на диване.

— Так Керенскому, — недовольно поморщившись от этого слова, сказал Павел Карлович, возвращая свою тушу в кресло. — Этот мерзавец никак не угомонится. Всё вытащить меня в столицу желает для участия в каких-то советах. Вот я и отказываюсь под предлогом плохого самочувствия. Дескать, ехать в столицу совсем нельзя.

— Опасно на этом стоять долго. Он может и воспользоваться этим, чтобы Вас сместить с должности командующего армией.

— Нет. Не сможет, — улыбнувшись, произнёс Павел Карлович. — Он сейчас уже ничего не может. Слышали? Этот мерзавец линкор хотел у англичан купить.

— Слышал. Линкор нам не нужен. Но допустим. А почему мерзавец?

— Так золото он собрался вывозить для оплаты, в то время как англичане ещё даже и не решили — продают они линкор или нет. Мне Николай Оттович о том телеграмму отбил. Он его кораблик с золотом перехватил и арестовал.

— Вот прямо так взял и арестовал?

— Как есть. Взял и арестовал. Керенский, конечно, взвился. Но что он может сделать? Балтийским флотом он не командует. Сам-то о том не ведает. Пытается. Но с Николаем Оттовичем так просто не получится. Он с него бумагу потребовал о полномочиях. Мандат! — подняв указательный палец правой руки, с выражением произнёс генерал. — Да не простой, а за подписью Императора. А то, понимаешь ли, назначили тут всякие сами себя куда ни попадя. И что? Всем сразу подчиняться? Сейчас многие говорят, что не гоже этому самозванцу подчиняться.

— А от Вас он что хочет? Заманить и тоже попытаться взорвать, как Николая Александровича с семьёй и меня?

— Так это он?

— Разумеется. Не своими руками, правда. Чтобы алиби было. И исполнителей скорее всего уже давно в живых нет. Но что это меняет?

— А чего Вы не обвинили его в покушении?

— А у меня есть доказательства? Я твёрдо знаю, кто. Но не более. Да и выгодно ему это было. Видели, как газеты попытался сразу задействовать. Явно же заранее готовился. Я бы сильно удивился, если бы человек, непричастный к покушению, заранее писал статьи поминальные на ещё живого человека. С Императором получилось то же самое. Грубо работает. Хочет поймать момент, но подставляется в мелочах.

— Ясно, — нахмурился Ренненкампф. — Нет, меня он вряд ли хочет убить. Скорее купить. Но сюда ехать на переговоры боится. А я к нему не желаю.

— Купить?

— Ему нужно вывезти золото.

— Почему же он обратился к Вам, а не к своей доброй фее — Брусилову?

— Потому что Алексей Алексеевич после недавних событий Юго-Западный фронт не контролирует. Говорят, что социалисты устроили в войсках агитацию: дескать, Керенский и Царя убил, и Вас пытался, а Брусилов — пособник его и соратник. Будто бы покушения на Царя и на Вас без его ведома не совершались. Так что на Юго-Западе сейчас разброд и шатание, а сам Алексей Алексеевич контролирует теперь в лучшем случае штаб фронта и несколько особенно надёжных полков. Провезти золото через Юго-Западный фронт будет рискованно слишком. Да и куда вывозить? Единственный путь ведёт в Румынию. А оттуда-то куда? Боюсь, что вывозить золото через воюющие страны — пусть даже посредством нейтральных посредников — рискованно слишком. Не то что здесь: вывез в Швецию и готово. А там уже в какой-нибудь банк международный положил, английский или американский. Главное — договориться. Не с Балтийским флотом, так со мной. Мерзавец ведь знает, что Николай Оттович не трогает корабли, идущие в наших интересах.

— А почему через Финляндию не везёт?

— Балтийцы не дают. Они взяли в свои руку таможню всю по Балтике и оставляют сборы в свою пользу на поддержание флота. Правительство ведь попыталось задушить финансирование. Дескать, в сложившихся обстоятельствах России флот не нужен. Поставить его на прикол, моряков на берег списать и так далее.

— А Северный фронт не задушит?

— Северный фронт — это много штыков, сидящих совсем рядом. Боится он.

— А если через Архангельск или Николаев-на-Мурмане?

— Так там наших кораблей нет. Английские да американские. Керенский же на самом деле не собирается покупать линкор. Это же очевидно. А тут… в общем, это почти верный способ золото потерять. Причём англичане, может быть, линкор нам даже и продадут какой-нибудь старый. У них, чай, сейчас не сахар. Вон сколько месяцев Суэцкий канал парализован. Поставки продовольствия из Индии категорически снижены, так как идут вокруг Африки, и они вынуждены еду у американцев закупать. За дорого. Да и не еду только. Много чего им нужно покупать. В общем — золото им самим нужно, и они охотно нам какое-нибудь старьё впарят за него, если поторговаться или оказия подвернётся. Попади им золото в руки — не отдадут уже.

— Хм. Остаётся Дальний Восток. Хотя…

— Вот-вот. Хотя. Ежели в наши дни повезти там золото, то доедет оно куда-нибудь обязательно. Только не туда, куда нужно. Концов не сыщешь. Слушайте, Максим Иванович, может быть пора его арестовать?

— Успеется, — криво усмехнувшись, произнёс Максим.

— Успеется? — подался вперёд Павел Карлович. — Так, значит, Вы не против?

— Россию разрывают на части противоречия. Одни хотят одного, другие другого. И таких группировок масса. Удалённые районы, такие как Кавказ и Средняя Азия, Финляндия и Польша, Украина и Крым, казаки и Прибалтика, стремятся к независимости. Есть борцы за местечковую независимость и самостийность, в том числе и среди высокопоставленных офицеров. Того и гляди — в каждом хуторе и каждой деревне появится свой пан-атаман с претензиями на мировое господство и вон тот лужок. Страну разрывает на части…

— Так значит, её нужно спасать!

— Нужно. Но как предлагаете это сделать? Ввести войска в Петроград, свергнуть воровское правительство и установить своё? Такое же незаконное, к слову. К чему это приведёт? А я вам скажу — к большой крови. Это укрепит позиции Брусилова. Если он пообещает всем этим борцам за всякого рода независимость столько свободы, сколько они унесут, то мы окунёмся в большую и страшную Гражданскую войну. Когда нужно будет каждое село давить силой оружия и принуждать к миру. Смута наступит не хуже той, что после смерти Годунова началась. А это значит — что? Правильно. Мы потеряем все завоевания в этой тяжёлой войне: земли, ресурсы, людей. И в самом лучшем случае останемся при своих на начало войны. Но на это рассчитывать не стоит. Ту же Польшу мы можем не удержать, как и Финляндию и кое-какие регионы Украины, Кавказа и Средней Азии. То есть получится, что мужики на фронте гибли зря. Женщины в тылу голодали зря. Вся страна надрывалась зря. И Император умер зря… и вся его семья… и вообще всё зря. Тлен и мусор. Коту под хвост. Нет, Павел Карлович, спешить не надо.

— Но страна же рассыпается!

— Знаете, если дать общий залп картечью из пушек, то во многих солдат, идущих в первых рядах, попадёт по несколько картечин. Залп сильный. Урон — слабый. Несколько раз убить одного солдата — не одно и то же, что и убить несколько раз разных. Поэтому стрелять нужно поочерёдно, давая первым рядам опадать на землю. Так и тут.

— Не понимаю Вас.

— Социалисты и Керенский сцепились, вгрызаясь друг другу в глотку. Их борьба ослабляет позиции Брусилова и, как следствие, лишает сепаратистов единого центра кристаллизации. Керенский не хочет бороться, он хочет сбежать. Этого допустить нельзя. Он должен понять, что всё пропало и отступать некуда. Что вынудит его вцепиться в социалистов мёртвой хваткой, борясь за своё место под солнцем.

— Было бы неплохо, — чуть подумав, кивнул Ренненкампф. — Но как этого добиться?

— Для начала пригласите его доверенных лиц и предложите сделку. Устно. Никаких бумаг. Дескать, Вы готовы ему помочь вывезти золото. Но нужно будет делиться. И Вам долю, и Николаю Оттовичу, и командиру корабля, и датской там или шведской таможне. И так далее. То есть с каждой тонны золота по 2–3 или больше, если получится, сверху. А как он это золото привезёт, попросите у него мандат. Но уже официально.

— Смешно. Но что это даст? Он ведь и так вывез кое-какие средства.

— Эти средства всегда можно заблокировать. В конце концов кусок золота и в Парагвае кусок золота. А бумажный рубль в любой момент может оказаться пригодным только в сортире подтираться. Потому он и старается вывезти золото. После войны, как уже бывало не раз, может начаться инфляция и в считанные месяцы лишить его средств.

— Допустим, — кивнул Павел Карлович.

— Главное — поставить его перед выбором: либо убегать голытьбой, либо оставаться и бороться за своё будущее — продолжив курс на удержание политической власти, пусть и формальной. Хотя бы в столице, чтобы потом было от чего отталкиваться в торге за свою жизнь и судьбу. То есть решать уже вопрос с социалистами самым кардинальным образом. Они ему больше не нужны. Единственный способ разрешения проблемы социалистов — введение войск. Каких войск? Правильно. Тех, кто ещё верны Брусилову. Остальные он не только не контролирует, но и не рискнёт с ними связываться. Все верные полки Брусилов не даст, но сколько-то выделит. А значит, ослабит свои позиции в Юго-Западном фронте.

— Ослабит… этого недостаточно.

— В какой-то мере. Пока у Брусилова есть достаточно лично преданных полков — он пусть и в сложной ситуации, но ещё на коне. Он самый сильный в этой камере. Как только у князьков сепаратизма сил окажется больше, он перейдёт в статус свадебного генерала, потеряв остатки реальной власти. Да, он сможет с ними договориться, но не со всеми, не быстро и не просто. Чем меньше у него будет лично преданных сил, тем сильнее градус противоречия станет нарастать среди войск Юго-Западного фронта.

— Допустим. А что дальше?

— А дальше… — загадочно улыбнулся Максим. — Я подготовил небольшой сюрприз. Корпус в целом готов. Ну как корпус? Считай, усиленная дивизия. Так как грузовиков на большее у нас просто нет. И над ней ещё работать и работать. Но для задач, которые ему надлежит решать, вполне достаточно.

— Вы всё-таки пойдёте в рейд?

— Да.

— А куда?

— Я пока не могу сказать.

— Максим Иванович, мне же нужно подготовиться!

Немного помедлив, Меншиков встал. Подошёл к столу. Взял перьевую ручку и чистый лист бумаги. Обмакнул перо в чернила. Аккуратно смахнул капельку. И написал слово. Потом ещё одно. И ещё. И ещё. Вернул перьевую ручку в подставку и поднял взгляд на стоящего уже подле него Ренненкампфа.

— Это безумие! — тихо воскликнул тот.

— Тс-с-с, — произнёс Максим, скосившись на дверь.

— Вы уверены?

— Да. И мне будет нужна Ваша помощь — вот здесь. — Ткнул он пальцем в одну из надписей.

— Это будет непросто.

— И всё же поговорите с Николаем Оттовичем. Возможно, он сможет что-то придумать.

Ренненкампф поднял удивлённый взгляд на Меншикова. Несколько секунд помолчал. А потом кивнул и улыбнулся.

— Попробую. Это безумно, но…

— Этот план не более безумен, чем взятие Рима. А Вы ведь в него не верили изначально.

— Не верил, — кивнул с улыбкой Павел Карлович. — Считал, что Вы пытаетесь дезинформацию кому-то продать. Через меня, чтобы подороже…

Проболтали они ещё с полчаса. После чего покинули кабинет и отправились трапезничать. А уходя, Максим остановился у секретаря и попросил просушить комнату, немного протопив. Несколько дней шёл дождь и в помещении стало слишком влажно…

Отобедав и проведя ещё несколько часов в общении, то с Павлом Карловичем, то с супругой и сыновьями, то со старыми друзьями, Меншиков вернулся в свой кабинет. На первый взгляд всё было аккуратно и пристойно. Жарковато. Но не сильно. Истопник толково успел прогреть небольшую комнату, подсушив от излишней влажности, а потом ещё и проветрить, убирая лишний жар в дымоход.

Впрочем, нашего героя интересовало совсем не это. Все свои документы он хранил под замком. В большой напольном сейфе ли, в закрывающихся ли ящиках стола — не важно. Главное — когда он покидал кабинет, на столе могла оставаться только чистая бумага и писчие принадлежности. Чтобы не смущать любопытные носы. В этот раз всё получилось точно так же. Он взял лист, на котором начеркал Ренненкампфу свой план рейда, сложил его несколько раз и убрал во внутренний карман мундира. С ним и ушёл.

В мусорной корзине же оставил лежать заранее заготовленную «утку» в виде скомканного листа бумаги, исписанного чем-то. Он уже не раз так делал, надеясь на то, что шпион, который в его окружении безусловно был и не один, отреагирует. Раз за разом забрасывал удочку и всё без поклёвки. Он даже стал сомневаться в том, есть ли в его окружении шпионы. А тут, пройдя к мусорному ведру и достав скомканный лист, расплылся в улыбке. Тот, что лежал в ведре, был девственно чист… То есть оригинал забрали, оставив для вида лежать наспех сделанный муляж.

Своих Максим держал под изрядным колпаком посредством Марты. Эта его случайная любовница оказалась очень кстати. Никто не знал, кто она, откуда и почему Максим её приютил. Основной версией была доброта душевная: дескать, не смог в те дни ещё полковник проехать мимо голодающей матери с малолетним ребёнком на руках. Вот и пристроил. А Марта не спешила эти слухи опровергнуть. Встречались они только в рабочем порядке, так как женщина сделала карьеру, «выслужившись» в горничные за услужливость. Но поднята была не самим Максимом, а его супругой. В общем — всё выглядело непросто и запутанно, сама же Марта казалась окружающим просто баловнем судьбы. Нос она не задирала. Что помогало ей лучше видеть и слышать все сплетни и пересуды среди прислуги. И своевременно доносить. Но не Максиму, а Татьяне Николаевне, у которой она горничной и стала.

Марта стала только одним из источников поступления информации. Их хватало. Поэтому странное поведение тех или иных персонажей в ближайшем окружении отслеживалось очень легко. И появление шпиона удалось выявить на самом старте. Слишком уж он совал нос куда не надо. Осторожно, но недостаточно для того, чтобы простые слуги его не заметили. Вот Максим и пытался скормить этому шпиону дезинформацию относительно своих планов.

На кого он работал? В сложившихся условиях это было не важно. На Керенского? Так он всё равно всё немцам передаст. На самих немцев? Тем лучше. На австро-венгров? Неожиданно, но в этом случае они тоже всё сольют в Берлин. На англичан? Так и они так же поступят. Им дальнейший успех России в войне не нужен. Слишком уж она усилилась. Но и явно препятствовать ей они не смогут. Поэтому что? Правильно. Постараются сломать планы Меншикова. На кого бы этот шпион ни работал — сведения всё равно попадут в Берлин. Вопрос лишь сроков и путей. Оставалось придумать схему передачи шпиону этих сведений. Наш герой и так, и этак старался. А он всё мимо заходил. Видно, туповат или совсем неопытный. И вот наконец успех. Наконец-то. Поклёвка. Значит— что? Правильно. Оставалось подсечь и начать вываживать эту рыбу… безусловно, очень крупную. Наверное, самую крупную в его жизни…

## Часть 2. Глава 3

Глава 3

1916 год, 19–21 сентября, Штормград, Прага, Берлин

Семён Семёныч вёл свой тяжёлый истребитель спокойно и уверено. Чай, не первый раз. И даже не десятый. Налёт был — дай боже. За триста часов. По тем годам — очень много. Почти запредельно. Его ведомый пока имел всего за сотню, но этого хватало для прикрытия тыла в парном звене.

Четыре лёгких радиальных двигателя воздушного охлаждения, собранные в парные гондолы, мерно гудели. Обороты он не выкручивал. Куда рваться-то? А ресурс у них — дело конечное, причём быстро и легко. Запас был. Но ему не нравилось жечь движки зазря.

Второй номер его самолёта — Петрович — был молчуном от природы. Сидит себя, смотрит в небо, выискивая самолёты немцев. Молча и неподвижно. Словно бы и не человек, а механизм какой. Ни песни спеть, ни поболтать о чём-нибудь лишённом всякого смысла. Да он даже стволом пулемёта и то от скуки не водил из стороны в сторону. Просто держал его на фиксаторе. Иной раз Семён Семёныч даже забывал, что он летит не один.

Тишина. Небо в горизонт. Благодать.

Лёгкое, едва заметное движение за спиной — на месте второго номера. Ду-ду-ду… застрочил пулемёт. Семёныч от этого аж вздрогнул и дёрнул ручку, что изрядно качнуло самолёт.

— Семёныч! Твою мать! — рявкнул Петрович. И вновь дал короткую очередь из своего крупнокалиберного пулемёта. Устав — уставом, но он слишком погрузился в свои мысли, чтобы предупредить командира экипажа, бывшего по совместительству ещё и пилотом, о появлении противника. А теперь ещё и возмущался тем, что тот дёрнулся при внезапном начале стрельбы. Потом, конечно, придёт раскаяние, возможно даже с получением выговора, вплоть до списания с экипажа, но это будет потом. Сейчас же он был абсолютно уверен в собственной правоте и искренне негодовал.

— Петрович, что там?! — раздражённо крикнул Семёныч.

— Тройка. Справа. Сзади. Атакуют от солнца.

И словно в подтверждении его слов ударил кормовой пулемёт ведомого. Тяжёлые истребители шли экономичным ходом, что и позволило немцам попытаться их атаковать. Шли бы полным — не догнали бы. Уже пробовали и не раз. Хорошая обтекаемая форма фюзеляжа, кабины и гондол двигателей, вкупе с тонкой, но фанерной обшивкой и отличной энерговооружённостью, решали. Истребитель выходил хоть и тяжёлый, но очень шустрый. Манёвренность страдала, конечно. Но он и не работал от неё, предпочитая бить на проходе и проводить штурмовку. А легкобронированная коробка кабины защищала от пуль основных калибров и шрапнельных шаров зениток.

Тр-р-р. Тр-р-р. Протарахтел пулемёт на одном из немецких истребителей. Тр-р-р. Раздавая короткие очередь. Несколько пуль свистнуло рядом с кабиной. Одна даже пробила фанерную обшивку крыла. Впрочем, без последствий. Тяжёлый истребитель таких повреждений мог выдержать очень много.

Семён Семёныч оглянулся.

Германские этажерки были уже совсем рядом. Пару раз цокнули пули о броневую коробку его кабины. И вот они уже ушли в пологом пикировании ниже парного звена, набирая энергию для атаки снизу — с самого беззащитного ракурса. Но просто от земли тяжёлые истребители атаковать сложно: быстро, рывком подняться этажерки не могли. Мощности двигателей им для этого категорически не хватало.

Семён Семёныч подал ручку от себя и плавно поддал газа. Движки взревели. И самолёт довольно круто нырнул к земле, стремительно разгоняясь. Его весьма крепкий тяжёлый истребитель мог позволить себе полёт со значительно большей перегрузкой, чем лёгкие перкалевые этажерки противника. Тем более, что на нём уже стояли новейшие беспоплавковые карбюраторы, позволяющие двигателям не глохнуть при отрицательных перегрузках. Собственно, только Меншиков этим вопросом задался ещё на стадии проектирования, что дало его тяжёлым истребителям очень серьёзное преимущество. Эти аппараты могли по-настоящему пикировать! Крепкие, мощные, бронированные и дорогие… но при грамотном применении они являлись силой практически непреодолимой в текущих условиях.

Вслед за ведущим ведомый поступил так же. Поэтому германские этажерки, дёрнувшиеся было вверх, выбираясь из пологого пике, просто проскочили мимо без всякой для них пользы. Даже очередь никто из них не дал. Не успел.

Минута.

Семён Семёныч вновь оглянулся. Немецкие истребители отвернули и уходили, прижимаясь к земле. Они знали: не догнать. И теперь пытались «слиться с местностью». Он дал крен элеронами и потянул ручку на себя, проводя боевой разворот. Ведомый поступил также, честно держась в хвосте ведущего на разумном расстоянии.

Ручку от себя и вперёд — догонять супостата в пологом пикировании. Расстояние достаточно быстро сокращалось.

Ду-ду-ду. Заработали четыре лобовых крупнокалиберных пулемёта ведущего тяжёлого истребителя, отправляя короткую, но густую очередь пристрелки. Трассеры очень помогали. Поэтому тремя секундами спустя, чуть довернув самолёт, он дал ещё одну очередь.

Накрытие! Рой полудюймовых пуль попал в германскую этажерку. Без видимых последствий, впрочем. Ну — дырок насверлили в перкалевой обшивке. Не велика печаль, хотя ткань, конечно, такого изуверства много не вынесет.

Следом по самолёту зашла очередь подлиней. Да чуть выше и левее, что дало накрытие фюзеляжа по нисходящим траекториям. И тут же этажерка клюнула носом, круто уходя к земле. Слишком круто для искусственного манёвра на такой хлипкой машинке, поэтому Семён Семёныч сосредоточился на новых целях. Оставшиеся две этажерки прыснули в разные стороны. Он недолго думая довернул за той, куда было проще совершить вираж. И продолжил преследование… Третья, вероятно, уйдёт. Но разделять пару им запрещали категорически, под страхом трибунала. Мало ли? Да и вертлявы эти лёгкие истребители… «Собачьи свалки» высокоманёвренных боёв они избегали и не рвались перекручивать оппонентов накоротке. Даже несмотря на то, что также являлись бипланами. Зачем им? Они работали иначе. В парных звеньях. Стараясь максимально реализовывать преимущество в скорости и вооружении. Чай четыре полудюймовых пулемётов, собранных в носовом обтекателе — это не игрушка. Кучность и эффективность их огня была удивительной. Так что свой участок фронта эти два десятка тяжёлых истребителей держали уверенно, превращая его в локальный филиал ада для своих оппонентов.

Максим методично работал над тем, чтобы сформировать у немцев и всех прочих заинтересованных сторон иллюзию подготовки наступления на Германию. По основной легенде, которую он скармливал всем желающим, его задумка была довольно дерзкой. Прорвать германский фронт корпусом на самом беззащитном направлении — гамбургском. И пройти через Гамбург к германским позициям на Рейне. Там ведь почти не было войск: Генеральный штаб сконцентрировал все основные силы на русской границе или возле Берлина. А значит, удар в тыл оборонительной группировке германских сил на Рейне мог быть успешным и продуктивным. Но главное — он позволял французам перейти Рейн в спокойных условиях и, соединившись с русскими, двинуться на Берлин, добиваясь полной и безоговорочной победы. Фон Эссен же был нужен для высадки в Шлезвиг-Гольштейне опережающего десанта, что ударит во фланг и тыл германских войск на гамбургском направлении. Именно по этой причине над выбранным участком германского фронта активизировалась русская авиация, методично зачищая небо, не щадя дефицитные двигатели. А в Кёнигсберге фон Эссен начал накапливать корабли, пригодные для перевозки десанта.

Ни англичане, ни французы, ни тем более немцы не смогли это пропустить. Слишком явно и демонстративно готовился Максим. Слишком это выглядело очевидно и разумно. Ведь прорыв французских сил за Рейн и их объединение с русскими частями — победа. Окончательная и бесповоротная. И не только над армией, но и над флотом, так как Вильгельмсхафен отрезался бы от снабжения с «Большой земли», превращаясь в обидную, но от того не менее смертельную ловушку для германского флота. Поэтому все готовились к этой операции. И немцы, и французы, и англичане.

Перемирие уже давно было чистой формальностью. Прежде всего потому, что в Берлине прекрасно поняли: Керенский ничего не контролирует. С ним нет смысла договариваться. А Меншиков… он хочет воевать. Поэтому германский посол покинул Петроград так же, как и прибыл — через Швецию, с трудом пропущенный моряками-балтийцами. И все замерли в ожидании дальнейшего развития событий, тем более, что на русско-германском фронте возобновились перестрелки и мелкие стычки. Они и в дни перемирия бывали, но редко. Теперь же стали обыденностью…

С самого утра 19 сентября Максим начал имитировать вялотекущую артподготовку. Как и весной. Огнём дальнобойной артиллерии накрывались заранее выявленные позиции немцев на выбранном им участке фронта. С каждым часом интенсивность огня возрастала. Немцы, как потом выяснится, начали спешно перебрасывать резервы с южных направлений на север – северо-запад. Максим же, дождавшись вечера, сорвал с места свой корпус решительным маршем. Только не на север – северо-запад к гамбургскому направлению. А на юг…

Ренненкампф, не привлекая особенного внимания, прошёлся по двум дорогам, которыми Меншиков сейчас и провёл свой корпус в Богемию. Прежде всего мосты. Ну как корпус? Формально — четыре лейб-гвардии полка с частями усиления. Так что по меркам начала войны — просто толстую… очень толстую дивизию. Однако и ей требовалось как-то протиснуться по узким дорожкам.

Вся дивизия была заранее построена в походные колонны. Люди, топливо и боеприпасы загружены. И все ждали только отмашки. Когда же её получили — сорвались немедля и рванули на максимальной крейсерской скорости. Ведь на дорогу загодя были выдвинуты регулировщики с фонарями. Они обеспечивали гарантированный чистый коридор. Что, несмотря на ночь, позволяло идти быстро. Очень быстро.

Так что утро 20 сентября взорвало Париж, Берлин и Лондон известиями о том, что лейб-гвардии механизированный корпус Меншикова в Праге. И что он опять всех обдурил, нависнув над совершенно беззащитным югом Германии. Ведь Генеральный штаб сам увёл оттуда войска. Начался ажиотаж и лихорадочная переброска германских войск с севера на юг. Любой ценой! Все прочие перевозки встали. Немцы использовали все поезда для этих целей. И не только поезда, но и речной транспорт на Везере, Эльбе и прочих реках. Плюс автотранспорт и паровые тягачи, имеющиеся в распоряжении Генерального штаба.

Артиллерия расположенных здесь русских войск незамедлительно открыла огонь на штутгартском направлении. Самом беззащитном. Максим же весь день имитировал бардак. То есть проблемы с накоплением и развёртыванием корпуса на новом месте. Мотался по дорогам. Ругался. Топал ножками и так далее. Под этот аккомпанемент грузовики заправлялись топливом и обслуживались. Всё-таки четыреста километров, которые они проскочили за десять часов, это не фунт изюма для автотранспорта тех лет. И лишние проблемы нашему герою были не нужны.

Каково же было удивление все мировых экспертов, когда ранним утром 21 сентября на большой и просторный песчаный пляж у Шарбойца началась высадка десанта. А в прямой видимости с берега наблюдался практически весь русский тяжёлый флот, прикрывавший эту операцию. То есть все броненосцы и дредноуты, имевшиеся у адмирала фон Эссена на ходу. Так-то они, конечно, были не сильно нужны. Но присутствие их в районе категорически затрудняло противодействие русским лёгкими силами Кайзермарине. А тяжёлый флот из Вильгельмсхафена немцы выводить после прорыва из Италии не стали. Да и не смогли бы. Там ремонт был в самом разгаре. Да и зачем? Этот рывок Меншикова в Богемию навёл всех на мысль о том, что все эти приготовления в Кёнигсберге просто отвлекающий манёвр. И концентрация тяжёлых сил флота. И транспортов. И загрузка туда войск. И даже подчёркнуто демонстративный выход в море…

Лёгкая морская пехота выгружалась на берег малыми десантными баржами, которые в нужном количестве наделали в Штормграде. Они упирались покатыми носами в песок пляжа и откидывали аппарели, откуда высыпала пехота сразу на берег. Выкатывая… велосипеды.

На пляж было выброшено всего две роты морской пехоты. Но уже через час после начала операции — они обе оказались в восьми километрах от места высадки — в городке Нойштадт-ин-Хольштайн. Просто потому что там был порт. Не очень большой. Но он позволял начать выгрузку войск более привычным образом. Его, правда, прикрывали батареи. Но именно их и должны были захватить эти две роты морской пехоты, вооружённые самозарядными винтовками, ручными пулемётами и гранатами. Тем более, что с берега эти позиции были практически беззащитны, да и численность гарнизона выглядела совсем не выдающейся.

Конечно, достаточно слабая береговая батарея не представляла какой-либо угрозы для тяжёлых кораблей Балтийского флота. Броненосцы и дредноуты могли подойти и без всяких затей расстрелять её из орудий главного калибра. Но зачем? Это же дорогие снаряды. Это износ очень дорогих стволов. Да и вероятность промаха и начала паники с пожарами в городе была очень высока. А ведь сюда должны были выгружаться войска. В пожар? В кипящий от паники город? Вот при планировании операции и решили сыграть с другой карты. В конце концов такого поступка от них никто не ждал, а значит — не готовился к его отражению.

Лейб-гвардии механизированный корпус ушёл на юг, уводя за собой всю свору германских войск и оголяя северный фланг. Чем и надлежало воспользоваться фон Эссену и Ренненкампфу. Маленький десант на пляж. Захват порта с причалами, дающий возможность высадить много людей и тяжёлые вооружения. А это уже серьёзно. Очень серьёзно. Так как давало Российской Императорской армии возможность для проведения наступления на севере малой кровью. Ну и добавляло головной боли германскому Генеральному штабу. Шутка ли? Первый день всех в одну сторону. Второй — в другую. А третий день куда? Так и паралич дорожной системы можно словить: она от столь резких и дерзких манёвров может встать колом. И главное — а где на самом деле будет наступление? И будет ли оно вообще? Или всё это отвлекающие манёвры для чего-то большего?

Гальдер стоял у окна. Вдумчиво курил с глубокими затягами. И наблюдал за вороной, что расхаживала по черепице соседнего дома. Деловито так. Словно дело какое там имело.

— Ну что за нелепица… — тихо произнёс он, — её подслушивать отправили, а она подглядывает.

— Что Вы говорите? — спросил фон Бек, просыпаясь и поднимая голову со стола.

— Может быть, пройдёте в соседний кабинет? Там диван есть. Сколько Вы уже на ногах?

— Нет, — ответил Людвиг, потирая лицо. — Давайте продолжим.

— А что продолжим? Опять всё как обычно с этим мерзавцем.

— Почему же? Мы знаем, что он собирается совершить рейд.

— Хорошая шутка, — сухо и совершенно бесцветно заметил Франц. — В предыдущие два раза Генеральный штаб был также загодя уведомлён об этом. Или Вы забыли об этом?

— Сейчас всё иначе.

— Да? Интересно. Чем же?

— Мы понимаем его цели.

— О да… — чуть ли не простонал Гальдер. — Я устал уже от всего этого безумия. Просто устал. Я его не понимаю… и понять не могу.

— Но цели…

— Мы не знаем его целей! — с нажимом произнёс Франц, перебив собеседника. — Мы их сами себе придумываем, чтобы хоть как-то объяснить происходящее. Я попытался взглянуть на нас со стороны и ужаснулся. Это какой-то кошмар! Носимся с безумными идеями… Понимаете, Людвиг, мы пытаемся парировать нападение призрака… миража… Мы даже не знаем: эльф ли он или это просто плод нашего воображения. Больного, прошу отметить, воображения. Он ведь нигде ни разу не сказал об этом прямо. Мы сами ухватились за расхожую болтовню этого мерзавца и придумали себе то, что нам было удобно.

— Вы просто устали, — покачал головой фон Бек.

— Может быть. Но я больше не верю. Даже себе. Мы загнали сами себя в какую-то ловушку.

— Или нас туда загнали.

— О нет!.. — теперь уже явно простонал Франц, — только не говорите, что этот демонический мерзавец Меншиков всё так и задумывал! Вы что, действительно считаете, что он начал плодить всю эту чёртову мистику, чтобы мы пытались сражаться с ветряными мельницами собственных грёз? Это же бред! Бред! БРЕД! Я отказываюсь в это верить!!!

— Может, и так, — спокойно произнёс фон Бек, с какой-то жалостью наблюдая за своим командиром, не спавшим уже третьи сутки. — Но если Вы всё так же будете пить кофе, курить и избегать сна, то пропустите самое интересное.

— Что же?

— Меншиков скоро начнёт действовать. Это факт. Я могу положить своё годовое жалование об заклад, что он это станет делать. Но где и как — вот в чём вопрос. И если Вы не хотите прозевать это знаменательное событие, то Вам нужно выспаться. Нам всем нужно выспаться. Хоть немного…

Гальдер отвернулся от окна. Устало взглянул на Людвига, уже ухватившего маленькую чашку крепко заваренного кофе. И вяло улыбнувшись, выдавил: — Пожалуй, Вы правы…

## Часть 2. Глава 4

Глава 4

1916 год, 23 сентября, Будапешт

Заручившись поддержкой Брусилова, Австро-Венгрия сняла со своих восточных позиций ещё пару дивизий, чтобы перебросить их на запад — встречать Меншикова. Ведь что думали в генеральном штабе Двуединой монархии? Правильно. Что наш герой пойдёт на них, а их северные соседи — так, мелочь. В Берлине, правда, считали иначе. Но что это меняло?

Чтобы отвлечь внимание Германской Империи, Максим ещё 21 числа перебросил все свои тяжёлые истребители из Померании, впервые в истории применив сбрасываемые подвесные баки. И с утра 22 сентября эти самолёты появились в небе над Баварией, вызвав переполох.

К вечеру 22 сентября на севере уже началась высадка двух пехотных бригад в Нойштадт-ин-Хольштайнг с развёртыванием в направлении Любека. Что создавало угрозу приморскому флангу сил Кайзера на русско-германском фронте. Этот эффект усиливался ещё и благодаря доминирующему положению Балтийского флота, который вывел туда все свои тяжёлые силы. А для защиты от парирующих ударов Кайзермарине — произвёл в ночь с 21 на 22 сентября постановку минных банок с эсминцев возле выхода из Кильского канала. Скрытно, конечно. Но немцы всё равно узнали, подорвавшись ранним утром 22 сентября какой-то грузовой лоханкой на одной из них. Параллельно Ренненкампф концентрировал в Померании все свои резервы под командованием Третьякова. Вместе с тем на юге, в Богемии находился корпус Меншикова, активизировалась артиллерия и тяжёлые истребители, переброшенные с севера.

Германский генеральный штаб просто не знал, чего ожидать. Казалось бы, русские уже начали свою операцию на северном фланге. Но тогда зачем на южный перебрался Меншиков? Тем более, что немногочисленные тяжёлые истребители очень бы пригодились Третьякову на севере. Их польза в проведении штурмовых операций и оперативной поддержки войск в наступлении уже была высоко оценена всеми. Поэтому Гальдер находился в полной растерянности.

Максим же, выждав паузу и приведя свой корпус в порядок, вечером 22 сентября повёл его на юг. Сначала прошёл по дороге до Линца, что находился уже под контролем итальянских сил. А потом развернулся и атаковал австро-венгерские позиции, окопавшиеся в долине Дуная. Прорвал их. И устремился мимо Вены к Будапешту.

Ничего особенного в прорыве укреплений на итало-австрийской границе не было. Меншиков применил уже проверенный приём массирования бронетехники на направлении удара. Впереди тяжёлые «Витязи», за ними «Новики» и колёсные бронетранспортёры, откуда оперативно выдвигалась пехота для поддержки техники в спорные моменты. Плюс инженерно-технические взводы и роты, наводящие мосты из «полуфабрикатов» через траншеи под прикрытием дружественного огня.

Всё прошло так быстро, что австро-венгры так и не смогли ничего сделать. Они всё ещё не отошли от ранней формы позиционной обороны, основанной на обычной линейной тактике, когда в траншеи набивали как можно больше солдат, концентрируя их преимущественно на первых позициях. Пулемёты продолжали оставаться средствами усиления фронтального огня, а вторая и третья линия обороны были категорически ослаблены, выступая запасными позициями для отступающих с основной огневой позиции.

В реальности такую оборону порвала артиллерия, вынудив рассредоточивать войска и искать варианты сохранения огневой мощи при меньшей плотности солдат. Сейчас же за дело взялась бронетехника, вооружённая короткоствольными 75-мм пушками, 37-мм автоматическими гранатомётами и 12,7-мм крупнокалиберными пулемётами, что легко прошивали бруствер траншей. Плюсом пошла пехота с самозарядными винтовками и ручными гранатами. И ночь. И общее истощение Австро-Венгрии, которая не смогла выставить на этом участке достаточно войск для парирования таких ударов. Да, утром австро-венгерские войска нанесли фланговые контрудары, пытаясь срезать прорыв, но было уже поздно. Механизированный корпус прошёл через траншеи. Вылез на нормальные дороги и рванул вперёд. Так что удар опоздал и пришёлся в пустоту. Хуже того — ведя наступление навстречу друг другу со смежных с прорывом участков, австро-венгерские войска умудрились пострадать от дружественного огня. Несильно. Но всё же.

Меншиков же нёсся вперёд по дорогам вдоль Дуная. Революционную Вену он пропустил, объезжая. Там уже пару недель как бурлила натуральная коммуна. Ввязываться в уличные бои с бунтарями он не видел никакого смысла. Как и пытаться с ними договариваться. Да и зачем? У них даже лидера единого не было, лишь импровизированная Директория состояла из вцепившихся друг другу в глотку мерзавцев, не видящих будущего своей страны иначе, как под собственной властью. Они и только они могли привести её к Светлому будущему, остальные же… должны умереть, так как контрреволюционеры и вообще плохие люди — конкуренты то есть. А что может быть хуже конкурента-революционера?

Но мы отвлеклись. Революция революцией, однако наш герой достиг Будапешта. Быстро. Прорываясь по нескольким параллельным дорогам. Он вылез из бронеавтомобиля и потянулся с довольной улыбкой на лице.

Франц-Иосиф по слухам, которые удалось собрать быстрым опросом местных жителей, просто не успел сбежать. Слишком всё стремительно произошло. Да и куда? Будапешт был его последней столицей. Драпать на восток, северо-восток или юго-запад, в земли славян, которых сам и травил последние годы? Плохая идея. На север? А куда на север? В бунтующую Вену? В занятую русскими Богемию? Куда? На юг, к сербам? Ещё более безумная идея. Проще самому застрелиться или повеситься. На запад? В занятые итальянскими войсками земли? Ему некуда было бежать, даже если бы он и захотел. И не только ему. В Будапеште с последнего рейда Меншикова потихоньку накопилась практически вся знать Двуединой монархии. Туда перевезли казну и реликвии. Там сконцентрировалось всё военное и политическое управление страной к вящей радости венгров. Те ликовали. Что, впрочем, не сказалось на боеготовности города, так как все, кого можно было поставить «под ружьё», уже находились на фронте. Временную столицу Австро-Венгрии защищали только комиссованные инвалиды, раненые из ближайших госпиталей да небольшой штат личной охраны Кайзера.

Встав так, чтобы лишь немного выступать из-за бронеавтомобиля сбоку от достаточно высоко расположенной башни, наш герой осторожно всмотрелся в открывшуюся перед ним панораму. От крепости постреливали, ведя беспокоящий обстрел. Изредка и без особенного энтузиазма, но шальные винтовочные пули летали время от времени, то цокая по бронетехнике, то выбивая крошку в каменных зданиях. На излёте. Однако могло хватить. Вот наш герой и не рисковал.

Будайская крепость — ядро Будапешта и последний оплот Двуединой монархии. К счастью, она была давно перестроена и в эти дни только называлась крепостью, на деле же больше напоминая дворец. Однако в окна оказались уложены мешки с песком и мелькали кое-где люди с оружием. Да и на подходе расположились пулемётные гнёзда и позиции лёгких орудий. Видимо, Франц-Иосиф готовился ещё с прошлого захода. ТАК всё оборудовать буквально за несколько суток просто технически невозможно. Тем более, что мешки с песком использовались далеко не везде: хватало и мест с куда более прочной и основательной защитой. Вон — даже бетонированные участки имелись.

— Передайте на ближайшую миномётную батарею, — тихо произнёс Максим, зная, что связисты уже рядом, — пусть готовятся. По команде — открываем огонь. Задача — подавить вынесенные вперёд огневые точки. И командира штурмовиков ко мне.

— Слушаюсь, — козырнул кто-то за спиной, повторил команду и куда-то отбыл. А Меншиков остался наблюдать за активностью австро-венгерской обороны.

Через четверть часа от дворца жахнуло лёгкое морское орудие, чей — скорее всего 37-мм — снаряд пошёл перелётом и затих где-то в жилом доме за спиной Максима. Ещё раз жахнуло. Опять мимо. На третий раз, выбив немного искр, старый чугунный снаряд ударил в наклонную плиту лобовой проекции бронеавтомобиля и ушёл рикошетом куда-то вверх, за крыши домов. Потом было ещё несколько выстрелов, но таких же бесполезных. Редких и неудачных в целом. В данном ракурсе могло стрелять только одно австро-венгерское орудие и серьёзных проблем оно не представляло.

— Максим Иванович, миномёты готовы, — наконец произнёс знакомый голос одного из связистов рядом.

— Корректировщики выдвинуты?

— Так точно.

— Пусть открывают огонь по выявленным целям, — произнёс наш герой, не отрываясь от бинокля.

— Слушаюсь. Открыть огонь по выявленным целям.

И спустя минут пять откуда-то из-за спины ударили пристрелочные выстрелы. Три 90-мм мины прошли по крутой траектории и взорвались во дворе крепости. Точнее, перед ней с некоторым недолётом. Чуть погодя прилетела ещё одна тройка. Третья же накрыла самую опасную цель — позицию лёгкого орудия, что обстреливало бронеавтомобиль всё это время. Пристрелка по-морскому работала безукоризненно.

А тем временем готовились штурмовики, избавляясь от всего лишнего и набирая увеличенный запас гранат и боеприпасов. Ну и надевая свои стальные нагрудники поверх лёгких противоосколочных жилетов. Тяжело, но очень полезно при штурмовых действиях. От всех угроз не убережёт, однако потери эта тяжесть сокращала кардинально.

— Всё готово, Максим Иванович, — довольно гаркнул голос за спиной. — Штурмовики готовы к штурму.

— Андрей, поддержишь их огнём?

— Из всех орудий?

— Сначала из всех. Потом, как сблизятся, только из пулемётов. Нужно прижать австрияков и не давать высовываться из окон.

— Понял. Сделаю, — довольным голосом ответил новый командир лейб-гвардии механизированного полка, бывший всю весеннюю кампанию начальником штаба этого самого полка и участвовавший в той странной «неаполитанской беседе». Той, когда бывший командир штурмовиков попытался пощекотать нервы Меншикову ножом, но не смог. Психанул. И сгинул. По слухам, попал в германский плен. Как в Неаполе он мог это сделать — никто не знал, но и не пытался. Этот исход событий устроил не только Максима, но и его ближайшее окружение, вздохнувшее с облегчением. Человек, замаравшийся дважды, потерял право на репутацию и уважение, а значит — они были ему уже ничем не обязаны. И если та «неаполитанская беседа» ещё оставляла какие-то варианты… какие-то трактовки, вынуждая окружение Меншикова на определённые рефлексии для сохранения лица, то попадание в плен выглядело настолько нелепо и надумано, что бедного бывшего командира штурмовиков чуть ли не в предатели записали. Если не Родины, то родного полка уж точно. Дескать, хотел поднять бунт и стать полковником. А как понял, что дела плохи и может прилететь наказание — сбежал и сдался немцам в плен… Мерзкий расклад. Но он устроил всех. Ну, почти всех. Бывший командир штурмовиков ничего не выигрывал при таких трактовках, но всем остальным было плевать. Он уже был списан в утиль и его мнение не интересовало окружающих.

Штурмовиков, кстати, вывели из подчинения полку, развернув как отдельный усиленный батальон корпусного подчинения. Хотели полк, но не набрали такого количества хорошо подготовленных бойцов, несмотря на усиленные тренировки. Вот поэтому Максим и попросил командира лейб-гвардии механизированного полка поддержать штурмовиков. У тех своих тяжёлых бронеавтомобилей не имелось.

90-мм миномёты «замолчали» сразу после того, как «погасили» выявленные открытые позиции. Какой смысл тратить впустую боеприпасы? Поэтому начало штурма хлёстко и громко ударило по ушам канонадой взахлёб «заговоривших» 75-мм «окурков», 37-мм «автоматов» и 12,7-мм пулемётов. А от Будайской крепости только полетели крошка и щебёнка в разные стороны. Особого ущерба это старым и толстым стенам, конечно, не наносило, но в окнах больше никто не мелькал. Что позволило штурмовикам на грузовиках подъехать прямо к стенам без всяких волнений. Понятно, что по мере приближения этих колёсных средств выключались сначала 75-мм, а потом и 37-мм «стволы». Но даже и одного беспокоящего огня крупнокалиберных пулемётов в принципе хватало…

Эта крепость была слишком уж дворцом для того, чтобы должным образом отразить натиск тяжёлой и до зубов вооружённой пехоты. Наспех созданные огневые позиции, прикрывающие подходы, в том числе фланкирующим огнём, оказались вынесены 90-мм минами. А всё остальное… вся там паутина комнаток и переходов… это была идеальная среда обитания для штурмовиков с их вооружением. Самозарядные винтовки и такие же дробовики, гранаты, лёгкие ручные пулемёты… ужас… просто кошмар для всех, кто засел внутри. Да, среди них много было благородных, но штурмовики не нянчились и не деликатничали с ними. Сначала в комнату заходила граната. Подавала голос. И только потом уже врывались бойцы, пользуясь оглушением и деморализацией противника. Причём как! Ворвавшись в помещение, сразу смещались в бок — чтобы уйти с проёма и не маячить силуэтом на его фоне. И огонь! Огонь! Огонь! Так, чтобы враг не мог ни вздохнуть, ни охнуть, ни голову поднять.

В нескольких местах австро-венгры поставили станковые пулемёты, бьющие на прострел через несколько сквозных комнат, что исключало заброс гранаты. Слишком далеко. Ну так и что? Этим они только замедлили продвижение. Да, с наскока такие позиции взять не удавалось. Но пулемёт не может стрелять бесконечно. Перегревается. Да и ленты имеют конечную длину. Поэтому штурмовики что делали? Правильно. Разряжали эти установки.

Кидали гранату для кратковременного оглушения и деморализации. А после взрыва вперёд рвались бойцы со штурмовыми щитами. Но не до упора, а на подходящее для броска нормальной гранаты расстояние, чтобы не высовываться из-за щитов прикрытия. Щитовиков только-только ввели в штат штурмового батальона этим летом, готовя к затяжным боям в крупных зданиях, где поддержать гранатой или снарядом с улицы не всегда возможно. Эти ребята тащили перед собой тяжёлый щит, что держал винтовочную пулю в упор. Получалась довольно тяжёлая конструкция, на колёсиках. За ними — пригнувшись, на полусогнутых — двигалась штурмовая группа.

Двадцать метров.

Бросок «колотушки».

Взрыв на позициях пулемётного расчёта.

И рывок вперёд. Уже простых бойцов, высыпавших с оружием наизготовку из-за тяжёлых щитов…

Франца-Иосифа с его родственниками и окружением нашли в подвале. Они сдались без боя. Услышали характерный топот штурмовиков и стали кричать, что сдаются, чтобы не стреляли. Всё было кончено. Да и стрелять им особенно было нечем. Сюда стаскивали раненых и тех, кого нужно укрыть от обстрела. С самых первых взрывов 90-мм мин начали. И тут вскрылся очень любопытный момент. Кайзер сражался. Лично. Несмотря на возраст. И сидел в этом подвале, баюкая простреленную руку в свежей, пропитанной кровью, повязке.

Всех, кто находился здесь, обыскали и разоружили. После чего позвали нашего героя. Наверх их не потащили, так как здесь было слишком много раненых. Всё-таки штурм Будайской крепости шёл несколько часов и был хоть и довольно бескровный для штурмовиков, но нервный, хлопотный. Наблюдались даже попытки контратак и фланговых обходов по лабиринту комнат. Один раз это мероприятие даже удалось, и австро-венгры умудрились перебить звено штурмовой группы, захватив их оружие. Но в общем и целом это уже ни на что не повлияло…

Максим вошёл, тихо и мирно беседуя с командиром лейб-гвардии гусарского полка, также вошедшего в состав корпуса, о насущных делах. Скорее даже предаваясь грёзам о днях будущих. Остановился. Окинул взором присутствующих. Выхватил взглядом престарелого Франца-Иосифа. Тот поднял глаза, не отводя их и не пряча. Спокойный. Уверенный в себе и своей правоте. Не растерявшийся из-за неудач. Враг. Природный. Злодейский.

Криво усмехнувшись, наш герой медленно и демонстративно достал пистолет из кобуры. Передёрнул затвор. Снял с предохранителя. И, сделав несколько шагов вперёд, прицелился Францу-Иосифу в лоб.

— Вот ты и попался, — с холодным омерзением произнёс генерал.

Но тот вновь не отвёл взгляда. И даже — напротив. Медленно встал и гордо выпятил подбородок. В духе: «Стреляй, фашистская морда!» Это так взбесило Максима, что он едва не выстрелил в тот момент, когда между ним и Кайзером втиснулась молодая женщина.

— Что ты творишь?! — рявкнул старик.

— Не убивай, прошу, — тихо произнесла однодневная любовница нашего героя — Эржи. И едва заметно огладила свой живот.

Глаза Максима округлились от этого намёка. Она тихонечко кивнула. И он, не в силах целиться в мать своего будущего ребёнка, отвёл оружие, бессильно опустил руку. Франц-Иосиф тоже, видимо, что-то понял — и вид имел не менее ошарашенный и удивлённый. Как и многие присутствующие.

— Как Ваше самочувствие? — выдавил из себя формальную фразу Меншиков, не поднимая глаз на Эржи и нервно потирая лоб левой ладонью. — Как муж? Как дети?

— Супруг погиб во время штурма, — после небольшой паузы произнесла она. И Максим поднял на неё взгляд, полный невысказанного вопроса. — К сожалению, — тяжело вздохнув, добавила она, вновь осторожно огладив свой живот и мягко улыбнувшись. — Мы помирились после моего возвращения из Вены… и мне даже показалось, что всё, наконец, налаживается.

Смерть мужа оказалась удивительно кстати. Он ведь теперь не мог подтвердить, что это — не его заслуга. Облегчение, которое расплылось по лицу Меншикова, оказалось слишком заметным. Настолько, что Франц-Иосиф, округлив глаза, шагнул вперёд и попытался выдавить из себя:

— Вы… вы… вы…

— Да, мы знакомы. Я помог Вашей внучке покинуть охваченный беспорядками город. Не вижу смысла винить внучку в злодеяниях деда. — лицо Кайзера чуть дёрнулось от лёгкой судороги, прострелившей щеку. — После завершения войны Вас будут судить за военные преступления. И вероятно, повесят. Но вот так убивать, действительно, не гоже.

Франц-Иосиф вновь вскинул подбородок, с вызовом взглянув на Меншикова. Кто он — и кто этот сопляк? Император и простой генерал. Как он смеет утверждать такие вещи?! Как он смеет угрожать позорной, публичной расправой?!

Максим же, окончательно оправившись от шокирующей новости, начал отдавать распоряжения. Он знал, что Эржи совершенно охладела к супругу, причём взаимно. Что у них более не было никакого влечения. И на то были причины. Они в ту ночь не только сексом занимались, но и болтали, много и достаточно откровенно. Во всяком случае, с её стороны. Видимо, нервное потрясение заставило её таким образом сорваться. Главная же беда теперь заключалась в том, что намёк, каковой она продемонстрировала, прозвучал отчётливо и громко. Слишком отчётливо…

## Часть 2. Глава 5

Глава 5

1916 год, 25 сентября, Белград

Просидев в Будапеште всего сутки, Максим ушёл ниже по Дунаю. К Белграду. Держась правого берега. Особого смысла находиться дольше в столице Венгрии не было. Остатки золотого запаса Австро-Венгрии и важные ценные бумаги он загрузил на грузовики. Франца-Иосифа и его ближайших соратников в плен взял. А дальше? Что там делать? Грабить жителей? Предаваться разврату? Скучно и не продуктивно. Да и, если честно, не совпадало с теми целями, которые он для себя ставил…

Максим был очень благодарен Эржи за то, что та не дала ему убить деда. Она не испытывала к нему никаких тёплых чувств, однако такой пошлый расстрел в подвале считала глупостью. Да и вес в глазах родственников нужно было набирать после неудачного морганатического брака, рассорившего её со всеми. Мало кто решился бы встать между Меншиковым и его добычей. А она — смогла. Она решилась. И она добилась успеха.

Для нашего же героя этот поступок также оказался крайне выгоден. Вот пристрелил бы он Франца-Иосифа в подвале — и что дальше? Глупо же вышло бы. Прибить мерзавца, конечно, требовалось. Но не так. А предварительно осудив публично, обвинив в преступлениях против человечества. А потом и казнить, тоже на публике при максимальном скоплении народа. То есть устроить свой личный Нюрнберг с блэк-джеком и шлюхами. Ведь Император и его ближайшие сподвижники были у Меншикова в плену. Можно и нужно так поступить. Но, опять-таки, не сразу, а только после капитуляции, полной и безоговорочной, для которой пока время ещё не наступило.

Война… да… с войной всегда так. Начнёшь не вовремя — или проиграешь, или пупок надорвёшь. Поспешишь с её окончанием — выгодами от побед не воспользуешься. Промедлишь? Так впустую огромное количество ресурсов спустишь, ибо война — дорогое удовольствие. Всё должно быть вовремя. Весна — весной, лето летом, а победа тогда, когда она принесёт тебе наибольшее количество выгоды. Ибо зачем ещё воевать?

Кто-то скажет, что не все войны ведут из-за выгоды. Но Максим не относился к тем психам, что отчаянно сражались с ветряными мельницами ради собственных иллюзорных бредней идеологического характера. Для него война была просто методом, воин — профессией, а враг — не более чем противником, который завтра мог стать с тобой плечом к плечу против нынешнего союзника. Если, конечно, не творил каких-то непотребств, потеряв лицо и уважение. Поэтому всё, что двигало Максимом в оценке войны — это личная выгода, польза и прочие рациональные компоненты, вроде профессиональной чести, без которой воин не воин, а зелёный юнец и новобранец. Даже профессиональная честь и та выступала своего рода рекламой, публичным рейтингом профессионализма и мастерства, позволяя в будущем брать более выгодные заказы в той или иной форме. А иногда и решать проблемы одним фактом своего появления… Поэтому Максим был очень благодарен Эржи за её вмешательство. Чуть было глупостей на нервах не наделал с далеко идущими последствиями…

Боец выбрался на пригорок и прильнул к биноклю. Австро-венгерский полк, осаждающий Белград со стороны Савы, стоял вполне свободно. От противников его отгораживал толстый слой воды. А налёта со спины они не ожидали. И очень зря. Там были их собственные тылы. Но, видимо, последовательное уничтожение телеграфных станций на пути своего следования сделало своё дело и связь на данном участке фронта оказалась парализована.

Удостоверившись, что супостат не ожидает нападения и его не заметил, разведчик отполз назад. Встал. Добежал до автомобиля, который сорвался с места, возвращаясь к командиру передового дозора. Считай — маленького авангарда. Тот внимательно выслушал бойца. Посмотрел на австро-венгерскую карту, захваченную в Будапеште. Немного подумал и направился в довольно крупный автобус, что сопровождал отряд. Там находилась радиостанция. Достаточно дохленькая, но радиостанция. И её хватало для того, чтобы на полсотни километров пробивать морзянкой. Причём на ходу. Развёртывание этой установке не требовалось.

Максим, понимая, что корпус не полк, очень ответственно отнёсся к вопросам связи и управления. И впихнул в свой корпус аж дюжину таких наспех изготовленных радиостанций — совершенное ноу-хау для эпохи. Слабый искровой передатчик. Приёмник. Торчащая над автобусом рама антенны. Бензиновый электрогенератор и его аварийный дублёр с велосипедным приводом. Аккумуляторы. Рабочее место радиста и шифровальщика. И так далее. В общем — всё скромно и без излишеств, но полнофункционально.

Внедрение таких автобусов позволило Меншикову отслеживать всю полноту ситуации по своему корпусу. Где какой полк где находится, он знал с точностью до километра, что делает и куда направляется. Более того — с ним могла быть установлена связь в любой момент. И не только с полком.

Так вот. Командир импровизированного авангарда направился в этот автобус радиосвязи. И передал в штаб корпуса обстановку. Своих сил ему очевидно не хватало для уничтожения такого крупного скопления неприятеля. Во всяком случае, без риска понести тяжёлые потери. Считай, лёгкая моторизованная рота на четырёх бронетранспортёрах и двух грузовиках.

Реакция пришла незамедлительно.

Лейб-гвардии механизированный полк — основной кулак корпуса — находился слишком далеко. Дожидаться его для нанесения взламывающего удара было рискованно. Можно потерять эффект неожиданности. Другие моторизованные пехотные части растянулись из-за узких, плохих дорог и проблем тактического характера. Поэтому на помощь этой роте авангарда выдвигался дивизион отдельного артиллерийского полка. Это было единственное подразделение в оперативной близости. Почему он вырвался так сильно вперёд — вопрос, но уже десятый. Главное — здесь и сейчас этот дивизион был очень в тему.

Отдельный артиллерийский полк был формально единственным сводным полком корпуса. Но только формально. Так как Ренненкампф, скрепя сердце, отдал Максиму тех артиллеристов, что весной работали над прорывом германской обороны. То есть полк, формально сводный, по факту являл собой уже неплохо сработавшийся коллектив, хоть и на новой материальной базе. Он состоял из одного дивизиона САУ «Сосна» и двух дивизионов САУ «Дуб»[1]. Увы, эти САУ были не теми грандиозными САУ времён Великой Отечественной войны. Нет. Но всё равно это САУ — самоходные артиллерийские установки, пусть и на колёсном, а не гусеничном ходу. Боевые машины «Сосен» несли длинные морские 75-мм пушки Канэ, а «Дубов» — 105-мм гаубицы. Цель «Сосны» — тяжёлая ПВО и контрбатарейная борьба, «Дубы» же были просто основным полевым орудием этого механизированного корпуса. Собственно, дивизион «дубков» к авангарду и подъехал минут через двадцать после радиограммы. Все три батареи по четыре боевые машины.

Выкатились в относительно ровную линию. Встали. Бойцы экипажей высыпали и начали готовить машины к бою. Сняли со стопоров и развели станины. Покрутив ручки домкратов, упёрли «лапы» станин в грунт, вывешивая раму тяжёлых грузовиков, жёстко фиксируя её на грунте. Да не абы как, а по уровню, чтобы артиллерийская установка вращалась легко и просто. Потом лихими молодецкими ударами вбивали костыли в окна «лап», усиливая фиксацию и делая систему жёстче. Слишком мягкий тут был грунт, могло всё поплыть после первых же выстрелов.

Тем временем от дивизиона к небольшому холму побежала группа связистов с большой катушкой телефонного провода, телефоном и переносными приборами наблюдения. Побежали туда, где занимала оборону, энергично окапываясь, вся пехотная рота авангарда. До противника было далеко. Полк австро-венгров располагался хоть и в прямой видимости, но более чем в трёх километрах. Однако устроить такой рубеж было необходимо. Мало ли что? САУ могли и не успеть свернуться.

И вот — отмашка.

Три батарей этого «дубового» дивизиона ударили беглым залпом. Шрапнелью. По предварительному счислению. Благо открыто расположенный лагерь противника был большим. Промахнуться сложно.

Пятнадцать секунд.

Командиры орудий подняли правую руку, показывая готовность их установки к огню. И новый беглый залп. И опять шрапнелью.

105-мм гаубичная шрапнель — это сила! Это вам не «трёхдюймовка», дающая узкий, глубокий, быстрый пучок шрапнели, совершенно непригодный ни для чего, кроме отдельных редких случаев продольного обстрела колонн на марше. Гаубица такого калибра — это уже серьёзный агрегат! Низкая скорость снаряда пускала осыпь шрапнели широким конусом. Его крутая траектория позволяла не пускать шрапнель вдоль земли, как у лёгких полевых орудий с их скоростными снарядами, а осыпать сверху. Бах! И крупный такой овал на земле оказывался засеян смертоносными шариками. Сверху вниз. Бах! И ещё один. И ещё. И ещё.

Самую высокую эффективность огня шрапнелью даёт, конечно, миномёт. После него — гаубица, бьющая слабым зарядом по наиболее крутой траектории. Вот их в текущей ситуации и задействовали. Числом в дюжину…

К чести австро-венгерского полка нужно сказать: отреагировали они быстро и вполне адекватно. Насколько вообще позволяла ситуация. Минуты не прошло, как подразделения полка двинулись рассеянным фронтом в сторону холма, откуда стреляли.

Потери у полка от шрапнелей были. И заметные. Но здесь они уже сидели больше года, поэтому оборудовали себе позиции большим количеством землянок и достаточно развитых траншей. Вот туда они и прыснули после первых же разрывов. По сути, только первый пристрелочный залп шрапнелью и оказался действенным. Остальные — так, больше ворон пугали.

Стрелять же по многочисленным разрозненным группам из пушек с закрытых позиций было сложно. Поэтому батареи начали по команде сворачиваться и готовиться сдёрнуть. А бойцы авангарда молились, крестились и прочими способами рефлексировали, так как именно им надлежало выдержать хотя бы один натиск. Иначе могут не уйти без значимых потерь и угрозы потери САУ. Противник вон — бежал уже. Да, у пехоты имелось девять лёгких ручных пулемётов и куча самозарядных винтовок с ручными гранатами. Да, у них в тылу находилась личная батарея 60-мм миномётов из шести «стволов», готовая поддержать их в максимально оперативном порядке. И что? Что это меняло? Рассеянный и дезорганизованный полк — всё равно полк. А тут рота… пусть и усиленная…

Георгий Карагеоргиевич — князь Сербии, отрекшийся от престола под давлением австро-венгерской пропаганды — стоял в траншее и наблюдал за противником на той стороне Савы. Нервно и с раздражением покусывая собственную губу. Он их ненавидел. Честно, открыто и просто. Равно как и своего младшего брата, в 1909 году ставшего наследником престола. Трусливый, ловкий и мерзкий… он вызывал у Георгия одно лишь омерзение. Особенно из-за того, что на этого слизняка сделали ставку сербские националисты.

В 1909 году произошла обычная, примитивная провокация… и хорошо подготовленная реакция на неё. Денщик не только вскрыл письмо, адресованное любовнице Георгия, но и не доставил его. Прекрасный повод для того, чтобы вспыльчивый молодой мужчина взорвался и ударил виновника. При свидетелях.

Дальше было всё просто и ожидаемо. Денщик скончался от «нанесённых ему побоев». Ему ведь добавили, пока везли до больницы, ждущие поблизости «доброхоты». А газеты, заранее подготовившись к такому повороту событий, принялись особенно яростно злорадствовать, призывая виновного к ответу. Что австро-венгерские, уличавшие Георгия в животной дикости и варварстве, что собственно сербские, ничем им не уступающие. Младший брат же тихо сидел в тени и улыбался, наблюдая как с его полного согласия идёт травля родича и конкурента.

Георгий, конечно, пытался оправдаться, но его голос просто потонул в том гуле пропаганды, что внезапно завертелся. Так что оплёванный и оклеветанный, он был вынужден отречься от престола. К вящему ликованию светившегося от радости братика. Да и чего ему грустить? Раз и в дамках! Просто. И чужими руками. И вроде бы как не при делах.

И вот теперь — смотря в бинокль на австро-венгров, Георгий не мог сказать, кого он больше ненавидит — этих исконных врагов своего народа, которые не скрывали никогда своей вражды, или родного братика, что в лицо льстил, признаваясь в самых тёплых чувствах, а за спиной творил непотребства. Эти хоть вон — в окопах да траншеях сидят, под пулями бегают. Враги, но мужчины. А Александр — трус, отсиживающийся в тылу трус. Даже на линию фронта ни разу не выехал. Боялся мерзавец… ссал!

И в этот момент раздались первые шрапнельные разрывы над позициями австро-венгерских войск. Судя по размеру облачков порохового дыма — явно не от лёгких полевых орудий. Било что-то посерьёзнее. Да и супостаты вон как посыпались на землю. Забегали. Заползали. Засуетились.

Георгий Карагеоргиевич сжал бинокль до побелевших пальцев и мерзко ухмыльнулся. А потом плюнул и развил очень бурную деятельность, не ставя в известность вышестоящее начальство. Зачем? Оно слишком долго будет всё выяснять и утрясать. И благоприятный момент будет потерян. Так что уже спустя четверть часа его полк грёб через Саву на подручных средствам. В атаку. В штыки. В рукопашную…

[1] Об этих видах САУ можно почитать в приложении.

## Часть 2. Глава 6

Глава 6

1916 год, 25–27 сентября, Белград

Наступление князя Георгия было решительным и неожиданным в достаточной степени, чтобы выбить немногочисленные заслоны на берегу Савы и вынудить потрёпанный австро-венгерский полк отступить к Дунаю. На позиции смежного полка, что там держал оборону. Не успевшие толком свернуться колёсные САУ русских вернулись в боевое положение и своими 105-мм снарядами поддержали натиск сербов. И это было бы полным успехом, так как дюжина полевых гаубиц, оказавшихся в нужном месте, в нужное время — это сила, с которой сложно не считаться.

Но тут опять всё переменилось. Самым активным образом включились в дело два австро-венгерских монитора «Темеш» и «Бодрог». Их 120-мм орудия ударили на пределе своей скорострельности, вынуждая сербов не только прекратить наступление, но и откатываться вдоль Савы, выходя из-под их огня.

Но всё равно — успех. И значимый успех. Один ведь полк удалось сбить с позиций и отбросить, нанеся чрезвычайные потери. Да не просто так, а лишив практически всей материальной части. Только часть носимого имущества удалось забрать с собой. Все же запасы остались там, где ещё несколько часов назад тихо сидели австро-венгерские солдаты. Прежде всего, конечно, продовольствие и боеприпасы. Для Сербии и масштабов её войны это были очень значимые трофеи.

Так как полк двуединой монархии попал под удар русских гаубиц и оборонительных позиций с ручными пулемётами, самозарядными карабинами и 60-мм миномётами, а потом в чистом поле был встречен сербами, его выбило почти подчистую. Во всяком случае, его строевой состав. Второй полк, стоявший ближе к Дунаю, тоже немало потрепало. Но именно что потрепало. Не успели до него сербы дорваться. Да и гаубицы едва-едва постреляли, осторожничая с расходом боеприпасов. Поэтому на левом берегу Савы, у слияния этой реки с Дунаем, оказался сосредоточен пехотный полк Австро-Венгрии под прикрытием речных мониторов. И всё. Больше на этой стороне Дуная сил у Двуединой монархии не оставалось. Всё что могли — отвели на север и запад: противодействовать русским и итальянцам.

Если бы не мониторы, то и этот полк был бы добит. Но, увы. С мониторами же получилась неприятная штука. Русским гаубицам не хватало дальности, чтобы с закрытых позиций их обстреливать. А выкатываться на открытую местность и подставляться под огонь 120-мм пушек — довольно глупая форма самоубийства. Пришлось ждать прибытия пушек. Они подошли только через три часа. Весь дивизион 75-мм САУ «Сосна». Им вполне хватало дальности для накрытия кораблей, если те крутились у берега, неподалёку от позиций своего полка. Но и тут не срослось дело.

75-мм орудия давали слишком сильное рассеивание на таких дальностях. Так что да, отогнать 440-тонные туши мониторов от позиций полка им удалось. Но сербы всё равно наступать не могли из-за угрозы со стороны корабельных орудий. Мониторы ведь крутились неподалёку и агрессивно маневрировали. Попаданий пока добиться не удалось. Да, теория больших чисел прямо утверждала: если продолжить обстрел — всё получится. Однако такое количество боеприпасов он не был готов тратить на эти игры. Да и смысл? Одиночные попадания 75-мм снарядов не могли серьёзно повредить 440-тонным мониторам. Поэтому в ночь с 25 на 26 сентября Максим попытался провернуть тот самый приём, что позволил ему добиться успеха в Штеттине. И опять мимо. Дунай оказался слишком широк, а командиры мониторов чрезмерно бдительны, держа машины под паром, из-за чего корабли легко ушли из-под огня, просто откатившись выше по течению. А с рассветом вновь вернулись, беря под свою защиту энергично окапывающийся австро-венгерский пехотный полк.

Понимая, что эти мониторы не дадут корпусу переправляться через Саву, наш герой был вынужден предпринять решительные шаги. И вот в ночь с 26 на 27 сентября в районе Стара-Павоза он спустил на воду пару десятков крупных гребных лодок. Всё, что удалось найти по округе. И, сплавив их по Будовару, вывел на Дунай. Ночью. В самый её разгар и темень. Выше по течению, нежели располагались мониторы. Их прожекторы освещали практически всю гладь Дуная на пару миль. Но смотрели они вниз по течению. Командование австро-венгров опасалось ночных атак катеров с шестовыми минами или чего-то подобного. Ждало, прекрасно понимая, какую роль играют эти два кораблика в сложившейся ситуации. Блокировать Меншикова — ценно и славно. Никто не мог уже пару лет ничего подобного провернуть, а они смогли. Что наполняло их гордостью и решительностью. И даже какой-то бравурностью. Они готовились отражать лихую и, возможно, даже самоубийственную атаку. Считая, что Меншиков поступит именно так. Лихо, дерзко, в лоб. Но он зашёл сзади…

Гребные лодки, набитые десантом под завязку, под покровом темноты подошли к мониторам с тыла и пошли на абордаж. Ночь была черна, как и вода Дуная. Гребцы же старались не шуметь, работая своими нехитрым инструментом очень осторожно и деликатно, чтобы избегать ненужных всплесков.

Спустились по Будовару всей стайкой. Вышли в Дунай. Прижались к левому берегу, занимаемому бойцами Австро-Венгрии. И поползли к мониторам, прячась в тени прибрежного сумрака…

Самозарядные карабины с дробовиками и тут сказали своё веское слово! Вкупе с неожиданностью.

Князь Георгий пёр вперёд с двумя самозарядными пистолетами Маузера и отборным матом наперевес. Узнав, что задумал Меншиков, он просто не смог отказать себе в удовольствии поучаствовать. Настолько, что нашему герою пришлось уступить. Очень уж Георгий горел. Зато, как сказывают, он первым ворвался на «Темеш» и отличился в бою, получив лёгкое ранение пулей, вскользь. Так, царапнуло. Да, это был не его отряд. Да, его никто не просил участвовать. Но в целом — поступок, достойный ордена. А учитывая успешный захват корабля — даже Св. Георгия. В любом случае, Максиму он пришёлся по душе. Редкий представитель августейшей фамилии на такое был способен в эти дни. Выродились. Измельчали. Затекли жиром да самомнением о богоданном величии. А на деле — пшик. Пустышки…

Экипажи обоих мониторов оказались не готовы отражать такой штурм. Что и привело к поднятию флагов Сербии над этими лоханками. И отводу к сербскому берегу.

Как только рассвело, вновь обозначили огонь русские гаубицы с закрытых позиций. К ним присоединились и захваченные мониторы. Это было не возобновление обстрела. Нет. Ни в коем случае. Просто обозначение его возможности. Что не оставило бойцов австро-венгерского полка равнодушными. Их боевой дух и так был слабеньким. Восстание в Вене, бои с неопределённым исходом в Будапеште, потеря Богемии с Галицией и западных земель по Адриатике сказались на их вере в успех самым решительным образом. О захвате в плен Франца-Иосифа они не знали. Но это было и не нужно. Переход мониторов в руки сербов ставил крест на подвозе к ним продовольствия, боеприпасов и подкреплений, равно как и возможности эвакуации на левый берег Дуная. Поэтому, немного побузив под обозначенным обстрелом и перебив старших командиров, бойцы полка стали выходить с поднятыми руками из своих укрытий. Их война закончилась…

Но это — их.

Максим же выдохнул с облегчением и начал совместно с сербами наводить через Саву понтонный мост. Он был нужен всем. Сербы очень уж хотели воспользоваться открывающимися перед ними стратегическим возможностями для проведения наступления. А наш герой нуждался в переправе на правый берег Савы для дальнейшего продвижения к своей цели…

Увы, тихо и спокойно это дело не обошлось. Меншикова в ознаменование снятия осады с Белграда пригласили на торжественный приём. Повод натянутый. Формально-то войска Австро-Венгрии от Белграда с противоположной стороны Дуная не отошли. Но разгром двух полков на берегу Савы и захват двух речных мониторов в корне изменил обстановку. Да и вообще — общая ситуация на фронтах была такова, что сербская армия готовилась перейти в наступление с большими перспективами успеха. Ведь верховное руководство вооружённых сил Австро-Венгрии было по сути уничтожено успехом нашего героя в Будапеште, а региональных сил было достаточно лишь для того, чтобы держать ситуацию в шатком равновесии. Было. Раньше.

Боевой дух сербов взлетел до небес! Белград неистовствовал! Поэтому избежать торжественного приёма не было никакой возможности. Никто бы не понял. Тем более, что Максим выходил гвоздём программы. Легендарный уже герой, что смог взять и Берлин, и Вену, и Рим, и Будапешт. Покоритель столиц! Пленитель Кайзера, Короля и Императора! Человек, который переломил через колено эту войну! Практически античный герой! Да ещё и член правящего дома Российской Империи, женатый на единственной выжившей дочери последнего Императора России. Про то, что он был единственным из ныне живущих людей, что воскрес после смерти, речи вообще не шло. Не человек! Икона! Он просто не мог пройти мимо. И он не прошёл…

Максим переступил порог помещения и замер на несколько секунд. Огляделся. Толпа людей. Все хлопают приветственно, улыбаются и всячески демонстрируют свою радость. Вроде даже не сильно натянутую.

Распорядитель что-то шепнул нашему герою и указал жестом следовать вперёд — к трону, где восседал Пётр I Карагеоргиевич. Кивнув распорядителю в знак того, что тот услышан, Меншиков пошёл вперёд. Не спеша. Торжественно. Не шагая, а скорее вышагивая.

— Ваше Королевское Величество, — обозначив поклон, произнёс он, подойдя к Петру шагов на десять или около того. Не близко, но и не далеко. Уже можно разговаривать, не повышая голоса.

— Максим Иванович, мы безмерно рады вашему визиту, — громко произнёс король. А его младший сын и наследник престола выступил вперёд от трона и протянул руку для рукопожатия.

Меншиков посмотрел на эту руку. Потом поднял взор, взглянув в глаза Александру Петровичу. И холодно произнёс:

— Боюсь, что для человека, подставившего родного брата, Вы слишком самонадеянны.

— Что? — опешил тот, чуть отступив на шаг.

— Вы, верно, упустили из вида тот момент, что я взял Будапешт и захватил в плен не только Франца-Иосифа, но и часть его наиболее доверенных лиц. И, пользуясь случаем, поинтересовался историей 1909 года. Не в курсе ли они тех событий? Слишком быстро, организованно и слаженно газеты Сербии и Австро-Венгрии включились в дело и начали заниматься травлей Георгия. Это подозрительно. В естественных условиях так не бывает. И я оказался прав. Проверка показала, что Ваши люди более чем за месяц начали переговоры о публичном осуждении самыми авторитетными изданиями Австро-Венгрии ещё не совершённого убийства. Откуда они знали, что Георгий в припадке ярости совершит убийство денщика, который не только вскроет интимное любовное послание князя, но и подвергнет осмеянию? Подобные действия не остались без внимания со стороны высшего руководства Австро-Венгрии: она посчитала задуманное вполне соответствующим своим интересам. Георгия не спасло даже то, что он ограничился всего несколькими ударами. Сдержался. Хотя за такое действительно следовало бы убить. Но ничего. Добрые люди ему помогли, и денщик «скончался от ран», не доехав до больницы.

— Максим Иванович, — тихо произнёс Пётр I Александрович, вставая, — что всё это значит?!

— Ваше Королевское Величество, — слегка смягчив тон, ответил Меншиков. — Я с уважением отношусь к Вам и Вашему старшему сыну. Но не к нему, — кивнул он на отступившего на два шага Александра Петровича. — Тот, кто предал родного брата и подставил его — не достоин уважения. Даже Каин брата своего просто убил в горячке. Александр же не только велел своим подопечным совершить преступление, но и оговорил родную кровь, дабы убрать конкурента со своего пути. И не важно, что брата. Конкурента. Того, кто дерзнул встать между ним и престолом по праву рождения. Как такому человеку можно доверять? Как такому мужчине можно пожать руку? Извините, не ведаю, — произнёс он, выдержал паузу, кивнул, щёлкнул каблуками и закончил фразу: — Не вижу смысла более задерживаться.

После чего развернулся и ушёл. Оставляя после себя нарастающий гул возмущения. Самого Георгия, к слову, в помещении не было. Он вообще был в войсках, руководя наведением понтонного моста через Саву. Ему было не до официального приёма. Да и братика видеть лишний раз не хотелось. И каково же было его удивление, когда на пролётке, в окружении своих бойцов, к нему подъехал Максим Иванович. В то самое время, когда приём должен был войти в апогей — торжественное чествование и награждение Меншикова орденами.

— Максим Иванович? Почему Вы здесь?

— Там очень душно, — улыбнувшись, отшутился наш герой. — Как у вас тут дела? Нужна какая-нибудь помощь моих бойцов?

— Да. Очень пригодилась бы, — встречно улыбнулся Георгий, протягивая вылезшему из пролётки и подошедшему к нему Максиму руку для рукопожатия. И тот её пожал, как и надлежало. На глазах многих. Сам Георгий не понимал всей важности этого политического момента, но уже через несколько часов весь Белград только это и обсуждал. Как и выходку Меншикова. Дерзкую. Наглую. И в какой-то мере даже жуткую. Ему ведь не требовалось доказывать свои слова. Имеющейся репутации было достаточно…

## Часть 2. Глава 7

Глава 7

1916 год, 28 сентября, Париж

Сэр Фрэнсис Берти медленно шёл по коридору за сопровождающим, хотя в этом не было никакого смысла. Он прекрасно знал дорогу. Однако — протокол не разрешал просто так отпускать его прогуляться по зданию. Обычно это его раздражало, но не сегодня. Он был возбуждён и охвачен совсем другими мыслями. Шутка ли? Его миссия посла Великобритании во Франции сегодня должна пройти испытание прочностью.

И вот — двери.

Пауза.

Дежуривший за столом у дверей секретарь поднялся. Прошёл в кабинет. Пробыл там около минуты. И только после этого вышел, распахивая дверь и пропуская сэра Фрэнсиса со словами:

— Месье, проходите. Президент готов Вас принять.

Кивнув секретарю в знак вежливости, посол Великобритании прошёл внутрь. Замер на секунду. И увидев приглашающий жест, уселся в кресло.

— Меншиков? — спросил усталый Раймон Пуанкаре, глядя на напряжённое, даже скорее нервное лицо сэра Фрэнсиса.

— Это так очевидно?

— В таком состоянии? Безусловно. Только это порождение незапамятной старины может вызывать такие эмоции.

— Так вы верите в эти слухи?

— Верю ли я? — усмехнувшись, переспросил Раймон. — Вы же, я надеюсь, знаете, что весной боши хотели заключить с нами сепаратный мир. До битвы при Вероне. Мы тогда делали ставку на Меншикова. Он победил. И мы отказались от сепаратного мира, рассчитывая на полную победу.

— Да, конечно, — кивнул сэр Фрэнсис, — это секрет Полишинеля.

— После победы Меншикова колбасники передали нам досье на него с рекомендацией не сильно ему доверять. Мы его не стали обнародовать, но…

— Я видел это досье, — кивнул чуть более нервно и энергично, чем требовалось, Берти. — Бред, да и только. В Генеральном штабе Германии, очевидно, слишком увлекаются опиумом. Такое выдумать! Это же насколько им заняться нечем?

— Мы кое-что из этого досье проверили, — грустно улыбнувшись, произнёс Президент. — Не всё. В текущей обстановке мы, конечно, можем проверить далеко не всё. Но по всем пунктам, до которых мы смогли добраться, результат полностью совпал с тем, который получили аллеманы[1].

— Хорошая шутка. Смешно.

— Это не шутка.

— Как ЭТО может быть не шутка? Как? Хотя, какая разница? Что это меняет?

— Многое, мой друг, очень многое… — устало произнёс Пуанкаре. — Вы никогда не интересовались кельтами?

— Господин Президент, кельты — это очень интересно. Но Меншиков деблокировал Белград, взломал болгарскую оборону и идёт на Софию. Думаю, нет смысла рассказывать, какова цель этого его похода.

— Константинополь, — произнёс, кивнул Пуанкаре. — Или, как его русские называют, «Царьград».

— Если Меншиков возьмёт этот город, то русские установят контроль над проливами.

— Меншиков установит.

— Это не одно и тоже? — вопросительно выгнув бровь, поинтересовался посол. — В любом случае, оба варианта совершенно неприемлемы для Великобритании и, полагаю, Франции.

— Вы можете ему помешать? — спросил его Президент Франции.

— Я? — удивился Берти. — Простите, но я не вполне понял вопрос. Почему именно я? Я ведь дипломат.

— Вы, конкретно Вы, можете помешать Меншикову взять Константинополь?

— Не уверен. Но я буду стараться. Приложу все усилия.

— Усилия к чему? Чтобы мы все из-за него перессорились?

— Вы не понимаете!

— Это Вы не понимаете! — рявкнул Президент Франции, вставая. — Великобритания сосредоточила все свои сухопутные силы на севере Франции и в Египте. Кое-какие контингенты воюют в Южной Африке. Там же сконцентрированы силы стран Содружества. Османская Империя — наш враг. Мы с ней воюем. Все мы. И вы, англичане, я хочу заметить, тоже. Заключение с ней сепаратного мира вынудит вас выйти из коалиции и самоустраниться от дележа германских трофеев. Никто такой выходки вам не простит. И Франция в первую очередь. И так ваш вклад в защиту Франции как союзника едва заметен. Вы умудрились даже проиграть генеральное морское сражение с немцами. Проиграть! Имея численное и качественное преимущество. На суше от вас пользы чуть. Капля. Франция практически в одиночку на своих плечах несёт тяжесть этой войны, а вы просто едете к победе на наших плечах. Если бы Великобритания больше старалась и выставляла более значимые контингенты войск — мы были бы не столь зависимы от рейдов Меншикова. Он ведь творил чудеса! Настоящие чудеса! Компенсируя ваше нежелание выполнять свои союзные обязательства…

Произнёс Президент, яростно глядя на посла. Выдержал небольшую паузу. Отдышался, успокаивая дыхание. И продолжил:

— Таким образом, открыто встать на защиту Константинополя Великобритания не может. Просто не посмеет. Вы в этой войне — балласт, который даже на море не смог добиться победы. Если бы не ваше ротозейство, то германский флот не проскочил бы в Средиземное море, а потом не вернулся бы обратно. Впрочем, если даже вы решитесь на защиту Константинополя, то я могу держать пари: желающих повоевать с Меншиковым лоб в лоб найдётся очень немного. На текущий момент у вас есть только один вариант — опередить его. Вы можете за оставшиеся несколько дней подготовить и провести крупномасштабную операцию с высадкой нескольких дивизий во Фракии? Не думаю. Поэтому я повторяю свой вопрос: Вы можете помешать Меншикову захватить Константинополь?

— Я могу обратиться к Керенскому и тот посредством Верховного главнокомандующего запретит Меншикову этот рейд. Прикажет вернуться или перенаправит на новую цель.

— Вы сами-то верите в то, что говорите? — ещё более грустно улыбнулся Пуанкаре.

— Керенский глава правительства!

— Временного и самопровозглашённого. На текущий момент он не контролирует даже Петроград. Он может, конечно, приказать. Но этот приказ будет что ветер в море: воет и воет, никому до него дела нет. Тем более войскам. Керенский сидит в Петрограде как в ловушке. Он даже не может оттуда сбежать, как планировал. Моряки и армейцы сторожат все отходы и время от времени грабят этого плута. Он ведь не хочет уходить с голым задом. Он хочет золота себе вывезти. Но не выходит.

— Мы можем попробовать договориться с Ренненкампфом.

— Он никогда на это не пойдёт. Мы считаем, что он лично предан Меншикову по какой-то неведомой нам причине. Он с первых дней взял его под опеку и теперь, когда Меншиков уже Великий князь Вендский — фактически самостоятельный государь — продолжает его держаться с удивительной последовательностью.

— Тогда нужно договариваться с Брусиловым.

— Да, с ним можно договориться. Но, боюсь, он своим фронтом командует на птичьих правах. В Юго-Западном фронте всё расползается в разные стороны. В любом случае, Меншиков не подчинённый Брусилова и на его приказы наплюёт. Как, впрочем, и на любые другие. По оценкам наших генералов, если Австро-Венгрия капитулирует, то Юго-Западный фронт в течение пары недель прекратит своё существование. По какому сценарию — не ясно. Самым вероятным является — начало смуты и, возможно, Гражданской войны. Там слишком много противоречивых и друг друга не переваривающих лидеров.

— А если Меншикова попросит его супруга? — после долгой паузы спросил посол. — Мы сумеем её уговорить. Или, если понадобится, припугнуть. Ради защиты детей она пойдёт на это.

— Месье, это всё пустые разговоры, — холодно произнёс Президент. — Что Вы хотите? Чтобы мы помогли Великобритании в невозможном деле? Меншиков возьмёт Константинополь, если того пожелает. И ни я, ни Вы этому помешать не можем. Просто не успеваем. Он слишком быстр. Не зря он столько времени готовил отвлекающие манёвры.

— Предлагаете перенести вопрос на послевоенный конгресс? — после долгой, очень долгой паузы тихо произнёс посол.

— Месье, Вы не понимаете, — покачал головой Президент.

— Что я не понимаю?

— Франция — не готова воевать с Россией. Великобритания — тем более. Все устали от войны. Все. Кроме него. Он — живёт войной. И если Париж выступит против него — он придёт в Париж. Если Лондон выступит против него — он придёт в Лондон. Мы не знаем, как парировать его подвижное соединение и его тактику, которая постоянно развивается и меняется. Он слишком сокрушителен. Пока мы не знаем. И поэтому пока я не вижу поводов с ним ссориться. Вот поссорились мы с ним. И что дальше? Он обиделся и пошёл на нас войной. Кто его остановит?

— Он командует всего лишь корпусом! Одним корпусом!

— Он и командуя всего лишь дивизионом, взял Берлин, водрузив над Рейхстагом знамя России. Да, этот корпус не так хорош, как дивизион. Но всё же. А командуя горсткой людей, которых едва хватит на взвод, он сломал войну целой армии, обрушив фронт в Восточной Пруссии. Так что Вы очень неточно выражаетесь. Он командует не всего лишь корпусом, а целым корпусом. Этого много. ОЧЕНЬ МНОГО. И поверьте — Северный фронт пойдёт за ним. А если он возьмёт проливы, то за ним пойдёт вся страна… вся Россия.

— Вы думаете? — вдруг успокоился и задумался сэр Фрэнсис.

— Да. Я уверен. Он не просто так идёт на Константинополь. Я убеждён, что лично Меншикову этот город не нужен. Его цель лежит в другой плоскости. Деньги у него есть. Войну он уже выиграл. Осталось только последние аккорды сыграть. Но ему этого, очевидно, маловато будет.

— Так вот значит, что…

— Месье, Вы зря пренебрегаете сведениями из той папочки. Феанор — сын верховного короля нолдор. Феанор — король без короны. И он, очевидно, жаждет её.

— Почему Россия? Чёрт! Проклятье! Почему? Что в ней такого?!

— Насколько мне известно, он собирался уехать из России. Помешала Татьяна — точнее, отношения с ней. Судя по всему, он влюбился. Поэтому я предостерегаю Вас от каких-либо необдуманных действий с Татьяной Николаевной. Вы видели фотографии отрубленных голов австро-венгерского гарнизона лагеря военнопленных? Хотите такое увидеть в Великобритании на каждом перекрестке?

— Вы сгущаете краски, — нахмурился сэр Фрэнсис.

— Яростные, безумные и удивительно кровожадные кельты — жалкая тень сидов, сиды же, судя по всему — жалкая тень нолдоров. Во всяком случае, наши исследователи предполагают, что сиды — это эмигранты, беглецы, оказавшиеся неспособными противостоять нолдорам. То, что Меншиков не заливает всё вокруг кровью, нас удивляет. И единственным объяснением мы видим его желание жить человеком по человеческим обычаям. Он старается. Но это — акт доброй воли, а не естество. А вот та пирамида из отрубленных голов — обычное, судя по всему, для него дело. Просто пробилось… сквозь гримасу человечности.

— Кошмар какой-то… И что нам с ним делать?

— А что нам делать с ураганом или землетрясением? Вы можете его убить? Можете. Но он всегда может воскреснуть. Очень неудобно, согласитесь? Вы можете с ним воевать лоб в лоб? Можете. Но, боюсь, что проиграете. Он слишком искушён в войне. Что вы вообще можете? Очень немного.

— В Ваших словах звучит какая-то безысходность, — покачал головой сэр Фрэнсис.

— Так и есть, — грустно улыбнулся Раймон Пуанкаре. — Так и есть. Мир изменился в тот момент, когда в него пришёл этот… человек. Да, определённо человек. Но с очень непростым и долгим прошлым. И он уже никогда не будет другим.

— Ясно, — мрачно кивнул сэр Фрэнсис. — Так вы не будете помогать Великобритании препятствовать захвату Меншиковым Константинополя и проливов?

— Нет. И вам не советую.

— Спасибо за совет, — раздражённо дёрнув шеей, произнёс посол Великобритании во Франции. Встал. Кивнул. И пошёл на выход.

— Не переживайте за свою карьеру, друг мой, — донеслись до него уже в дверях слова Президента. — От Вас требуют невозможного. Вы же делаете всё, что в ваших силах.

— Благодарю. Мне очень важны эти ободряющие слова, — предельно холодным тоном ответил сэр Фрэнсис не оборачиваясь и вышел.

Ему нужно было составить отчёт руководству и предложить меры для преодоления этого кризиса. И если до Меншикова они добраться действительно не могли, сейчас во всяком случае, то до вот таких вот деятелей — очень даже.

Он шагал по коридору на ходу пытаясь освободить немного воротник. Было жарко и душно. Перенервничал. В ушах гудело. А грудь сдавливало так, словно на неё давит каменная плита.

«На воздух, скорее на воздух!» — пульсировало у него в голове и ускоряло шаг.

Кар! Раздалось откуда-то со стороны, когда Берти только вышел из здания и направился к своему автомобилю. Он вздрогнул и обернулся. На нижнем карнизе фасада главного входа сидел ворон и рассматривал его. Внимательно. Почему — не ясно. Просто этот человек привлёк его внимание. Видимо — вокруг была тишина и покой, вон сколько до автомобиля, а тут ходят всякие, да ещё так громко пыхтя.

Сэр Фрэнсис, увидев ворона, схватился за сердце и покачнулся. Сделал два неловких шага назад. Споткнулся и упал навзничь. К нему бросились сопровождающие его люди, что спугнуло птицу и она полетела.

Президент Пуанкаре с отрешённым видом наблюдал за всем этим действом в окно из-за занавески. Какое-то любопытство потащило его туда. И вот результат. Сэр Фрэнсис навзничь лежал на брусчатке, вокруг него суетились какие-то люди, а большой чёрный ворон улетал куда-то вдаль. Удивительно символично.

— Спаси и сохрани, — прошептал Раймон и истово перекрестился.

— Он знал, на что шёл, — произнёс голос со спины.

Президент вздрогнул и повернулся, окинул взором убелённого сединами старца с аккуратно подстриженной бородой и вздохнул. Эдуард де Рибокур — великий мастер Великой национальной независимой и регулярной ложи Франции. Старый масон и очень искушённый в делах мистики и эзотерики человек с огромными профильными связями.

Когда Президент получил от немцев досье на Меншикова, то, разумеется, не поверил в то, что там написано. Слишком бредово. Слишком безумно. Поэтому он привлёк в качестве эксперта Эдуарда и его людей. И они смогли удивить его, мягко говоря. С такой яростью, с такой страстью они углубились в изучение досье и сбор материалов по Меншикову, что Президент только диву давался.

Результат их работы его обескуражил. Смутил. Раздавил. Уничтожил. Они смогли доказать Президенту, что нашего героя попросту не существовало до августа 1914 года. И, как следствие, он нигде не учился. Они смогли пробить по своим каналам и профессуру, и преподавателей подходящей квалификации, которые могли давать частные уроки в Европе или Штатах в искомый период времени.

Да, Меншиков Максим Иванович рождался и существовал. Но другой. Они даже подборку фотографий его нашли. И этот другой Максим умер, сгинув в безымянной могиле на полях Балканской войны. При внешней отдалённой схожести лица в остальном ничего общего не было между тем, настоящим Меншиковым и этим. Разные люди.

Французская разведка в какой-то мере подтвердила слова масонов. Всё-таки таких неформальных связей и доверительных контактов, как у них, разведка не имела. Пуанкаре был потрясён до последней крайности. Он ведь не верил. Но факты — упрямая вещь…

Молча кивнув Эдуарду, Президент удалился. Чего тут возразишь? Сэра Фрэнсиса предупредили. Он знал, на что шёл.

Эдуард де Рибокур проводил Раймона с мягкой, едва обозначенной улыбкой. Он был удовлетворён тем, как всё сложилось.

Посол Великобритании добрую четверть часа провёл в ожидании, пока Президент Франции соизволит его принять. И за это время успел выпить чашечку чая. Очень необычного… особенного чая. Возраст, нервы, сложная жизненная ситуация и немного излишне бодрящего отвара. По его расчётам посла должен был хватить удар и свалить в постель. День–два–три простоя, а потом уже будет поздно что-то делать… слишком поздно.

Его расчёт полностью оправдался. Он уже думал, что недооценил сэра Фрэнсиса и его здоровье. Но на помощь пришли боги. Эдуард был в этом убеждён. Ворон оказался очень своевременно и в нужном месте. Таких совпадений не бывает. Тем более с воронами, которые сторонятся людей. Но кто из Богов вмешался? Эдуард не мог понять. В голову лезли только мысли о Морриган — древней кельтской богине смерти и войны, которая могла обращаться вороном и любила пение…

— Грозные боги войны за спиною стоят… — тихо прошептал старик по-русски. Языка он не знал, но эту фразу, случайно оброненную Меншиковым, запомнил. Как и перевод её.

Зачем он вмешался? А он мог пройти мимо? Он, как и вся его ложа, были чрезвычайно возбуждены. Впервые в своей жизни они прикоснулись к чему-то по-настоящему волшебному и неизведанному. Впервые смогли приблизиться к разгадке древних тайн. И вот так всё отдать на откуп паникёрам с Туманного Альбиона? Нет. На это они пойти были не готовы…

[1] Самоназвание «дойч», как и многие старинные названия народов, происходит от слова, означающего «народ». Многие народы, соседствующих с дойчами, называют их по имени того из бесчисленных германских племён, с кем столкнулись раньше. Для итальянцев немцы — тедески по племени тевтон, первым из германцев вторгшемуся на Апеннинский полуостров. Для евреев — ашкеназы по племени, чьё название созвучно с именем одного из правнуков библейского Ноя. Для эстонцев — саксы, для лужичан — недоассимилированного славянского населения Германии — баверски, то есть баварцы… Французы сами зовутся по имени германского племени франк, завоевавшего кельтское племя галл в начале первого тысячелетия нашей эры, а прочих германцев зовут аллеманами (от немецкого alle manner — все люди).

## Часть 2. Глава 8

Глава 8

1916 год, 30 сентября, София

Фердинанд I располагался в удобно оборудованной позиции в паре километрах от Софии и семи — от спешно развёрнутой передовой линии обороны. Собственно — для Царя Болгарии расстарались и всё сделали как надо, в то время как для солдат что успели, то сделали. По остаточному принципу.

Вообще эту оборону разворачивали в величайшей спешке, так как надеялись на надёжность позиций среди горных перевалов. Но что-то пошло не так.

Эти мерзавцы-русские активно применяли тяжёлые бронеавтомобили, против которых у болгар просто не было никаких средств противодействия. Ни крупнокалиберных винтовок, ни малокалиберных пушек. Вся оборона горных перевалов от сербов строилась на пулемётах и стрелковых позициях пехоты. Этого было более чем достаточно, так как никакой бронетехники у сербов не имелось.

Если бы Россия в 1915 году не захватила Богемию, то Австро-Венгрия сумела бы запустить в производство новые 7,5-см горные орудия на заводе Шкода. И какое-то их количество передала бы Болгарии. Но, увы, этого не произошло. Поэтому современных горных орудий не было, а те, что имелись, были немногочисленны и архаичны, что не позволило им сыграть хоть сколь-либо значимую роль в обороне.

Меншиков действовал очень просто, но крайне действенно.

Сначала выдвигал вперёд наблюдателей-корректировщиков в маскировочных халатах. Они должны были разведывать позиции. Потом с помощью полка колёсных САУ оперативно подавлял все выявленные значимые узлы обороны. Прежде всего артиллерийские позиции. С безопасной для себя дистанции.

Потом вперёд шли тяжёлые бронеавтомобили и штурмовики — где пешком, где на тяжёлых бронетранспортёрах. А их наступление непосредственно поддерживалось огнём из 60-мм и 90-мм миномётов по оперативно выявляемым целям. Ну и бронеавтомобили стреляли, куда уж без этого?

Этот подход позволял атакующей пехоте относительно безопасно подходить к вражеским позициям. А там преимущество в стрелковом оружии, тактике и наличие большого запаса ручных гранат решало исход любой обороны. Кое-где болгары сопротивлялись сильнее, имея позиции, оборудованные в недосягаемых, в силу баллистики, для миномётов местах. Но туда всегда могли пострелять тяжёлые бронеавтомобили из своих 75-мм «окурков», 37-мм «пом-помов» и полудюймовых пулемётов. Что если и вызывало заминки, то незначительные.

Такой тип штурма болгарских оборонительных позиций нельзя было назвать внезапным. Но и сопротивляться русским не получилось. Они обладали слишком тотальным огневым и тактическим перевесом. Поэтому король Болгарии начал стягивать все доступные ему войска для защиты Софии — столицы его державы. Можно, конечно, попытаться нанести фланговые удары, срезая наступающий корпус русских. Он ведь шёл по достаточно узкому коридору. Но в горах это не сделать, а потом… в поле… слишком рискованно. Всё-таки отсутствие в болгарской армии бронеавтомобилей и средств борьбы с бронетехникой создавало проблемы. Да, можно было применять лёгкую полевую артиллерию для стрельбы прямой наводкой по бронеавтомобилям и бронетранспортёрам. Но это в обороне, а не в наступлении. Лоб в лоб с лейб-гвардии механизированным полком сталкивать болгарам было нечего. О судьбе кавалерии и эрзац-бронетехники, которые применили германцы и австрийцы под Флоренцией, все вокруг были прекрасно наслышаны. Позор и боль… и огромные потери ценнейших ресурсов.

Надо сказать, что болгарская армия на момент её вступления в войну была самой боеспособной на Балканах. Кроме того, что её уставы оперативно переписывались и в полной мере соответствовали духу времени, так ещё и личный состав гоняли, уделяя особое внимание их боевой подготовки. Плюс вооружение — оно было вполне современным. Кроме горных орудий, конечно. Но тут просто не успели.

Данными о потерях противника Фердинанд I не обладал, но предполагал, что штурм горных укреплений не может быть бескровным. Скорее напротив, он очень сильно ослабит корпус. О том, что Меншиков располагает не столько корпусом, сколько усиленной дивизией, он тоже знал. Поэтому надеялся, что в отрыве от крепкого тылового обеспечения Максим не станет ввязываться в затяжные полевые бои. Он ведь и по боеприпасам на перевалах поиздержался, и по людям. По мнению Фердинанда и его окружения, в корпусе русских после прорыва горных оборонительных позиций должны быть едва ли две трети личного состава, а то и половина. В общем — надежда была. Если не победить, то остановить русских.

Бам! Бам! Бам! Бам!

Где-то вдали ударили орудия. Вне прямой видимости. И у батареи лёгких полевых болгарских пушек спустя несколько мгновений поднялись разрывы фугасов. Не совсем рядом, но достаточно близко, чтобы понять — куда целили.

Бам! Бам! Бам! Бам!

Чуть погодя повторили из-за холма. И четыре снаряды легли с другого фланга от батареи. Опять мимо. Но вот уже третья четвёрка легка накрытием. Морской метод пристрелки с корректировкой наблюдателем по телефону показал очень хороший результат. Как на учениях.

Следующие часа четыре шло вот такое планомерное избиение всех открыто расположенных орудий болгар. Окопанных чин чином. Но всё одно: три батареи длинных 75-мм морских орудий с хорошими углами возвышения, единым центром управления огнём и хорошей корректировкой наблюдателями — сила. Маленькая и жидкая вообще-то, но в текущей ситуации — непреодолимая. У болгар не было артиллерии, способной побороться в контрбатарейной борьбе с этим дивизионом. А лёгкие полевые орудия так далеко не стреляли. Они вообще ствол почти не задирали.

Фердинанд наблюдал за этим действом с нарастающим чувством обречённости, не понимая, что предпринять.

— Вы можете хоть как-то обнаружить этих наблюдателей? — хрипло поинтересовался он у начальника штаба.

— Мы ищем. Прикладываем все усилия.

— Их, очевидно, недостаточно!

На пятый час мерного обстрела, подавив все выявленные позиции артиллеристов болгар, Меншиков начал общее наступление. В лоб.

Тяжёлые бронеавтомобили шли широко развёрнутой линией и, медленно приближаясь, вели огонь на подавление с коротких остановок. Что из крупнокалиберных пулемётов, что из «окурков», что из «пом-помов». За ними, отставая на полсотни метров, двигались колёсные бронеавтомобили. А дальше с отрывом в полкилометра шли лёгкие «Новики» с грузовиками пехоты за ними. А ведь на каждом таком «пехотном» грузовике стоял пулемёт на вертлюге над кабиной. И из него тоже постреливали.

Выглядело очень представительно. Монументально просто! Столько техники развёрнутым фронтом. И ТАКАЯ плотность огня! Столько и в обороне болгары не могли дать. А тут…

Приблизившись на полусотню метров к первой линии эрзац-траншей, тяжёлые бронеавтомобили остановились. К ним подкатились колёсные бронетранспортёры, из которых посыпались солдаты, сразу устремляясь к траншеям. Но не все. Один боец оставался в «бронированной коробке» у пулемёта. Его задача — поддерживать наступление.

Особой слаженности не получилось. Просто волна… которая то тут, то там прибивалась к линии траншей. Забрасывала в них гранаты. И, переждав взрывы, врывалась внутрь — добивать выживших. Причём не все. Часть спрыгивали внутрь. Часть — шли пригнувшись поверху, чтобы на поворотах поддерживать нижнюю группу.

Поддержка бронетехники в этом случае была не очень нужна. Здесь. На первой линии. Поэтому они постреливали по выявленным целям у второй, откуда пытались помочь защитникам первой линии. Ведь часть русской пехоты шла поверху и была доступна для обстрела с тыловых позиций. Штурмовики, правда, несли свои знаменитые кирасы из марганцевой стали. И они очень неплохо защищали от винтовочного и пулемётного огня с такой дистанции. Но не всё же тело было ими прикрыто? Да и вообще. По своим же стреляют. Что хреново.

Первая линия лопнула словно гнилая нить.

Отдельные бойцы и небольшие группы болгарской пехоты пытались отходить. Но проходов назад не было. Не успели отрыть. А так… по полю… выскочив, они попадали под кинжальный огонь с бронетехники. Да и верхние группы прикрытия штурмовиков не зевали и гасили их из своих самозарядных винтовок.

Завершив взятие первой линии, штурмовики пополнили боезапас, немного передохнули и поползли ко второй. На брюхе. Под прикрытием огня с бронетехники.

А инженерно-сапёрные подразделения тем временем наводили переправы через траншеи. Нормальных подсобных материалов у них не было. Поэтому ребята применяли взрывпакеты, лопаты и молитвы, обращённые к какой-то матери. Направленными взрывами они сдвигали массу породы, заваливая проходы. А потом лопатами правили её профиль. Давали пройти по ним одному–двум бронеавтомобилям. Снова правили просевший — ещё рыхлый — грунт. Снова пропускали. Снова правили. Несмотря на всю возню — получилось довольно быстро. Особенно учитывая тот момент, что дело было в бою. И с той стороны, хоть и не плотно, и не часто, но стреляли.

И тут в дело вступили болгарские пушки.

Не те, что стояли за брустверами на открытых позициях. Нет. А те, что находились в глубине обороны и предназначались для прикрытия первой линии — удара по площадям предполья. Так как бронетехника остановилась и сконцентрировалась возле передовой траншеи, то стала уязвимой. Вот болгары и попытали счастье, открыв неприцельный огонь с закрытых позиций. Фугасами.

Но скорость передачи приказов оказалась невысокой. В то время как наступление русских штурмовиков — напротив, очень стремительным. Поэтому первые взрывы начались, когда бронеавтомобили, бронетранспортёры и грузовики начали перекатываться на противоположную сторону. Они бы и раньше включились в дело, если бы наступление шло как положено — пехотой. А так — непонятно на какую дистанцию наводиться и чем стрелять. Всё слишком быстро разворачивалось.

И уже через пару минут к празднику жизни подключились батареи русских 75-мм орудий. У них ведь имелись в каждой батарее по штабной машине с постом наблюдения. Этот пост представлял собой поворотную платформу с круговым вращением. Там имелось кресло для одного наблюдателя, вращающего платформу педалями, трёхметровый морской стереоскопический дальномер и двухтрубная акустическая установка. Штатно она предназначалась для зенитного огня. Ведь эти 75-мм пушки были тяжёлым зенитным средством корпуса. Но имелась и вспомогательная функция. Такие посты могли связываться воедино с помощью полевой телефонной связи и по методу триангуляции наводить орудия дивизиона на выявленные по звуку батареи противника. Одна из батарей в этом случае выступала головной — команда её штабной машины производила счисления, а две другие — выполняли роль сателлитов. И вуаля. Буквально в чистом поле, на ровном месте, без всякой дополнительной разведки, дивизион мог сам себя обслужить и навести на цели.

О том, что у болгар есть ещё артиллерия, Меншиков догадывался. Поэтому изначально развернул весь дивизион в контрбатарейную конфигурацию. Которой и управлял первоначально посредством выдвинутых вперёд бойцов в камуфляже — артиллерийских корректировщиков. Но штабные машины бдили. И как только с закрытых позиций заработали батареи болгар — засекли их, вычислили положение и ударили ответным огнём. Шрапнелью. Чтобы покрыть как можно большую площадь за минимальное количество выстрелов. Вряд ли болгары успели отрыть щели и прочие укрытия для артиллеристов. Они, вон, и для первой линии пехоты ничего толком не накопали.

— Ваше Величество, — чуть треснувшим голосом произнёс генерал, — нам нужно уходить.

— Что? — с отрешённым видом ответил Царь, наблюдавший за разгромом второго эшелона артиллерийского прикрытия.

— Уходим! Ваше Величество! Скоро здесь будут русские.

— Но… — хотел было что-то возразить Фердинанд, но махнул рукой, нервно сплюнул и стремительно покинул свой пост управления. Битва была проиграна. И, судя по всему, совершенно безнадёжно. Эта армия была совершенно нового типа. Он не знал, что ей можно противопоставить.

Тем более, что по всему фронту бойцы бросали позиции и бежали. И пехота, и артиллеристы, и тыловые. Бегство с каждой минутой нарастало, превращаясь во всеобщее. Оно бы и раньше началось, но болгарская армия, будучи продуктом Первой Мировой, очень медленно управлялась. А развернуть полевую связь просто не успели. Специалистов и провода не хватало и взять их столько сразу было неоткуда.

И уже четверть часа спустя войска русского корпуса стали втягиваться в Софию. Удивительно тихий и спокойный город.

## Часть 2. Глава 9

Глава 9

1916 год, 2–3 октября, Адрианополь (Эдирне)

Задерживаться в Софии не было никакого смысла. Царь сбежал. Администрация, узнав, что русские в городе, тоже. Поэтому особенно делать в Софии было нечего… долго во всяком случае.

Меншиков прошёлся по Царскому дворцу, собрав все значимые ценности и реликвии. Заглянул в прочие государственные учреждения, изымая золото, серебро и различные ценные бумаги. Наличность бумажную тоже прихватил.

А потом его бойцы посещали зажиточных горожан, поддерживавших режим, и выкупали у них ценности на эти бумажки. Мало кто пошёл бы на такой шаг в обычных условиях, но противиться «доброй воле» вооружённых до зубов людей никто сильно не рвался. Так, изредка возмущались. Но больше для того, чтобы сохранить лицо. Потому как задерживаться в столице Болгарии никто из сторонников режима не планировал. Всем было очевидно: взлом фронта, разгром заслона в полевом сражении и бегство Царя — это почти верное вторжение сербов. А с ними у болгар старая и острая вражда… конкуренция за доминирующее положение на Балканах. И уж они-то так мягко обходиться не станут. Поэтому состоятельные люди брали наличность, сдавали золото, серебро, картины, скульптуры и прочее. После чего «делали ноги» с этими кофрами, под завязку забитыми «резаной бумагой».

Максим же погрузил что мог на грузовики корпуса и выдвинулся дальше — на Стамбул. Ведь из Софии туда фактически прямая дорога. Что не смог загрузить, кстати, сдал на сохранение по описи в местные банки, чем гарантировал их безопасность. В определённой степени. Грабить отделения банков, где хранилось имущество Меншикова, сербы не рискнули бы.

От Софии до Стамбула вела хорошая дорога, позволяющая нормально и быстро туда добраться. Не асфальтированное шоссе, конечно. Но добротная дорога старого типа. Просто трамбованная насыпь с каменными мостами. Если не сильно «гнать», то вполне сойдёт. Главное — что дорога была достаточно ровной и представляла собой довольно широкий тракт. Широкий по меркам того времени, разумеется. В общем — отличный выбор. Всяко лучше, чем по горам кататься. Но была в этом благостном выборе и сложность одна. А именно Эдирне, известное в былые времена как Адрианополь, и турки возле него…

Поняв, что Меншиков взял Будапешт и движется на юг, в руководстве Османской Империи пришли к выводу: он идёт на Стамбул. Это было несложно.

Русских с самого начала их истории связывали особенные отношения с этим городом. Ещё с тех времён, когда они оформились в единый народ, будучи массой разных номинаций под руководством вождя-дана и его дружины. Дальше — больше. Вражда сменилась любовью и оказалось, что восточнославянские княжества прочно вошли в орбиту культурного влияния Византии. А потом, после завоевания старинного Царьграда османами, русские столетиями грезили его освобождением. Что в особенно яркой и болезненной форме проявлялось последние полтора века. Со времён Екатерины II Великой. Стамбул был для Имперской России к началу 1914 года идеей-фикс, как и его освобождение. О чём в Великой Порте прекрасно знали. Поэтому закономерно оценили рывок Меншикова на юг как острейшую угрозу для своей столицы.

Ключом к Стамбулу со стороны Балканского полуострова уже больше полутора тысяч лет оставался Эдирне или, как его раньше называли, Адрианополь. Он играл такую же роль, как Смоленск для Москвы. Вот туда-то османы и стали стягивать все свои силы, которые удавалось в сжатые сроки перебросить.

И, в отличие от болгар, к делу они отнеслись очень серьёзно. Более того — у британцев и французов имелись бронеавтомобили. Да и вообще — после событий 1914–1915 годов в армии Великой Порты появились средства борьбы с бронетехникой. И гранаты, и крупнокалиберные винтовки, и малокалиберные пушки, благо старых 37-мм и 47-мм Гочкисов на их флоте хватало. Для моря они уже устарели, на суше же могли ещё послужить. Поэтому их ставили на примитивные кустарные лафеты и направляли в войска. По большей части к Суэцкому каналу для противодействия британским и французским бронеавтомобилям. Однако и в столичном арсенале их было немало. Их ведь там и изготавливали.

Позиции османов шли широким фронтом от берега реки Мерич на север, перекрывая дорогу и все её окрестности. Пулемётов там было немного, но этой пёстрой малокалиберной артиллерии — жуть.

— Твою мать, — тихо констатировал Меншиков, рассматривая супостатов с ближайшего холма в небольшой переносной телескоп на треноге.

Его он прихватил в Будапеште. На всякий случай. Очень уж понравился. И вот — пригодился. С дистанции в семь километров противника можно было разглядеть очень неплохо. А главное — многочисленные гнёзда бронебойщиков с малокалиберными орудиями. И не только гнёзда — кое-где наблюдались вполне себе полноценные ДЗОТы[1]. Бойцов с крупнокалиберными винтовками тоже можно наблюдать. Хотя их и было немного. Плотность насыщения противотанковыми средствами выглядела чрезвычайной. Да и людей здесь хватало. Османы учли опыт обороны при Вероне и построили свою оборону по принципу трёх длинных траншей, связанных между собой многочисленными переходами.

Дела с маскировкой у османов, конечно, были полная дрянь. Они даже не пытались. А может, и специально не пытались, стараясь устрашить неприятеля. Поэтому все — или, во всяком случае, многие — огневые точки в первой линии прекрасно наблюдались. Полевая артиллерия тоже — по крайней мере та, что они расположили не очень далеко от этой строенной линии обороны. Хуже того, перед первой линией пехотных позиций располагались рогатки, склёпанные из обрезков рельсов. Кое-где имелись врытые в землю брёвна. Несильно, но достаточно выпирающие для того, чтобы мешать проходу автотехники. Всё это шло не густо и не сплошняком. Однако подобных сооружений было достаточно для того, чтобы бронеавтомобили могли через них пробираться очень медленно, постоянно виляя и подставляя борта под обстрел. Между первой и второй линией находились такие же защитные сооружения. А ширина траншей была искусственно завышена, превращая их в своего рода противотанковые рвы.

— Что думаете, господа офицеры? — спросил Максим, после того как все командиры полков и ключевых подразделений воспользовались услугами телескопа и поглазели на противника.

— Так что тут делать? — пожал плечами командир штурмовиков. — В лоб их атаковать нельзя. Без подготовки. Мы там все поляжем. Нужно повыбить для начала им стволы.

— Согласен, — кивнул командир лейб-гвардии Гусарского полка. — Нужно пушками утюжить.

— А снаряды для этого у нас есть? — скептически возразил командир отдельного артиллерийского полка. — Мин к миномётам — масса. Снарядов для гаубиц — тоже. А вот по пушечным снарядам мы поиздержались там, под Софией. Вон сколько долбили. Нет у нас снарядов ломать им оборону 75-мм.

— А если гаубицами? А потом подтянуть ещё и 90-мм миномёты.

— Гаубицы так далеко не бьют. Местность открытая: вон — едва заметная холмистость. Тут гаубицы без проблем не подвести на нужную дистанцию. А ещё хочу ваше внимание обратить вон на те два аэростата. Вы видите их? Вон там. Вот. Судя по всему, это обычные тепловые аэростаты. Один опускается. Второй поднимается. С них неплохо должна просматриваться местность в округе. Могу держать пари, они там не просто любопытствуют, но и батареи свои наводят. И скрытно мы сможем подойти только ночью. Но как ночью корректировать огонь? А уже утром нас накроют как на полигоне. И, возможно, мы даже ответить не сможем из-за дальности.

— Может, по старинке? — мрачно спросил командир лейб-гвардии Его Императорского Величества Кирасирского полка. — Развёрнутым строем. У них, как я заметил, пулемётов не очень много.

— Зато у них много пехоты, — заметил командир лейб-гвардии Её Императорского Величества Кирасирского полка. — И плотность огня они создадут — дай боже. Максим Иванович — не пройти нам тут.

— Верно, — кивнул Меншиков. — Не пройти. Поэтому лейб-гвардии механизированный полк собирает свои пожитки, берёт с собой штурмовиков и идёт севернее. Вон какая плотность войск. Не думаю, что они успели несколько корпусов вывезти с Суэцкого фронта. Так что фронт обороны не широкий.

— Предлагаете обойти их?

— Да. Конечно. Оборона у них ориентирована по ходу нашего движения. У вас весь полк на хороших грузовиках, на «Витязях» и «Новиках». Они по тем полям пройдут, в отличие от большей части техники корпуса. Тут у нас страшный сыр-бор и сборная солянка. Кто-то сможет, кто-то нет. Нам дорога нужна. Османы о том, видимо знают.

— Они могут знать, что «Витязи» и «Новики» хорошо идут по бездорожью.

— Могут. Но, насколько мне известно — это всё на уровне слухов. В тех же США писали о битве при Флоренции, что наши тяжёлые бронеавтомобили остановились на гребне холма из-за невысокой проходимости. Они боялись снова лезть в рыхлую пашню. И даже ссылались на кого-то из моих командиров: мы, де, оставили застрявшими в пашне массу грузовиков и бронеавтомобилей в том сражении. А потом их вытаскивали. В британской прессе эта история тоже фигурирует. Так что я не уверен, что османы ожидают такого шага. Тем более, что мы почти всегда действуем только вдоль дорог.

— Ясно, — кивнул командир лейб-гвардии Механизированного полка.

— Вам надлежит сделать со своим полком скрытный обход, нащупать край оборонительных позиций, обогнуть их и выйти в тыл османских позиций. После чего провести визуальную разведку и выйти на связь.

— Слушаю, — произнёс командир полка и повторил приказ.

— Выполняйте. Немедля.

После чего он развернулся и покинул этот особый наблюдательный пост. А Меншиков занялся с остальными командирами проработкой остальных задач предстоящей войсковой операции.

Медлить было нельзя.

Да, болгарская армия была деморализована после двух последовательных поражений, бегства Царя и падения столицы. Однако она всё ещё оставалась действующей. И сейчас, скорее всего, выводилась из Северной Македонии с тем, чтобы прикрыть совершенно беззащитную столицу. Сербы вряд ли смогли бы повторить столь же успешно битву при Софии. Поэтому у болгар очень скоро появятся свободные силы, которыми они смогут попытаться его зажать, подпирая с тыла. То есть отработать с османами как молот и наковальня. А сил у болгар хватало. У них ещё оставалось больше дюжины пехотных дивизий: представительная сила. Если бы у Максима был неограниченный доступ к боеприпасам — не проблема. Но у него и после Софии всё было тускло. Увлёкся. Заигрался. И всё — теперь сухой паек.

Опять же османы могли подтягивать подкрепления, переведя Суэцкий фронт к обороне. Да, англичанам и французам станет легче. Им. Не ему. Его здесь в лепешку раздавят. Всё-таки такой жидкий корпус хоть и сила, но против массива линейных масс пехотных — ничто, особенно при ограниченном количестве боеприпасов.

Через час пришла радиограмма от лейб-гвардии Механизированного полка. Оказалось, что османские позиции тянутся одной сплошной линией от реки Марица до реки Тунджа. Мост через Тунджу взорван и охраняется хорошо укреплённым блокпостом на левом берегу реки. С одним полевым орудием, пятёркой малокалиберных «пукалок» и станковым пулемётом. Берега реки заболочены и малопригодны для быстрого форсирования в стороне от полка.

Можно было, конечно, завязать бой и огнём миномётов подавить блокпост. Особой сложности в этом не имелось. Но тогда противнику станет известно о попытке русских их обойти. Поэтому немного помедлив, Меншиков приказал полку двигаться дальше вдоль реки в поисках более подходящей переправы.

Ещё через два часа от полка радировали — переправа у деревушки Дегирменьени тоже взорвана, как и у Йолюстю. А вот к северу от Хатип — нет. По ней полк и проходил в это время.

Передовой дозор проскочил мост и устремился в саму деревню, дабы как можно скорее уничтожить телеграфный пост, если там такой имелся. А следом за ними пошли тяжёлые бронеавтомобили, занимающие плацдарм. Ну и дальше вся остальная техника. Крюк более чем в двадцать километров — где по грунтовым дорожкам, где по пашне — оправдал себя.

Особой стрельбы в Хатипе не было. Ни одного пушечного выстрела. Даже пулемёт не пришлось применять. Телеграфного поста не было. А перепуганные жители прятались по домам и носа не показывали оттуда.

Каждый час промедления был дорог, поэтому Меншиков приказал продолжать наступление на Эдирне. И полк продолжил. Рывок вперёд. Форсирование мелкой речки — притока Тунджи — по деревянному мосту, который пришлось подпирать и укреплять. И вот — Эдирне, где находилось командование этого пехотного корпуса, развёрнутого в поле перед русскими.

Вечерело.

Бронеавтомобили оказались настолько неожиданным сюрпризом, что османы даже растерялись. Город не был прифронтовым. Даже то, что поблизости от него разместили целый корпус, а у самой окраины, на левом берегу Тунджи — две батареи тяжёлых немецких пушек 10 cm Kanone 04 для контрбатарейной борьбы, ничего не меняло.

Два бронеавтомобиля «Новик», вылетевшие на позиции артиллеристов, открыли пулемётный огонь, выкашивая всех, кого наблюдали. Артиллерист — не артиллерист… Не важно. Главное — возле орудий.

Только закончили, как высунувшийся из люка командир дозорного отряда пустил в небо три красные сигнальные ракеты и одну синюю. Это был знак — контрбатарейная угроза более не страшна.

Поспешил? Может быть. Однако новость всё одно — приятная.

Аэростат к тому времени уже сбили из крупнокалиберного пулемёта. Из-за чего он рухнул на землю, вызвав возгорание топлива. Что тоже было знаком и позволило спешно выдвигать на позиции весь отдельный артиллерийский полк. Все его САУ — и 75-мм «Сосны», и 105-мм «Дубы». Так что уже через четверть часа они открыли огонь, стараясь выбить засечённую полевую артиллерию противника и разрушить ДЗОТы.

105-мм гаубицы это вам не 75-мм «пукалки». Это аргумент! Тем более в числе двух дивизионов. Но, увы, уже через полчаса пришлось прекратить обстрел. Наступила ночь. Хорошая такая южная ночь — хоть глаз выколи.

Бойцы же лейб-гвардии механизированного полка и штурмовики продолжали лютовать в Эдирне. Штаб корпуса оказался уничтожен почти поголовно. Цели взять пленных не было, поэтому бойцы не рисковали, действуя наверняка — запуская первой в помещение гранату. Генерал — не генерал… Плевать. Они просто зачищали помещения.

Телеграф был уничтожен одним из первых.

Сначала увидели телеграфные провода, идущие по характерным деревянным столбам. Сбили один такой короткой очередью крупнокалиберного пулемёта. И перекусили провода. Потом уже добрались до самого телеграфного поста, где личный состав пытался разобраться с тем, почему у них прибор не работает.

На ночь Меншиков отправил всех спать, выставив лишь усиленное охранение. И сам отправился спать. Завтра должен быть сложный день. Потный.

Но, увы, люди хоть и легли отдыхать, но переживали, нервничали, оттого мало кто заснул. Тем более под звуки выстрелов. От командиров полков понимание сложности обстановки опустилось вниз — до самого последнего солдата. Всем ведь интересно. Все спрашивают. Звуки выстрелов в Эдирне слышали все. Но что будет утром? Что будет завтра и потом? Успеют ли они? Смогут ли они выскользнуть из захлопывающейся ловушки, в которую сами же и забрались?

Утро встретило туманом. Густым, прямо-таки молочным туманом. Изрядной прохладой. И тишиной. Да, именно тишиной. Было удивительно тихо. Только птички пели и всё… вообще всё. Даже звуков людей, которые, наконец под утро заснули, и то не было слышно на фоне этой звенящей и удивительной тишины.

— Иванов, — подозвал Меншиков вестового, что дежурил возле его палатки.

— Я! — гаркнул он, подбегая.

— Командира разведки ко мне. Живо!

— Есть командира разведки!

— Исполняй!

Минуты через три подбежал заспанный и запыхавшийся глава разведки, застёгивающий мундир на бегу.

— Как думаешь, долго ещё туман продержится?

— Да полчаса, не меньше.

— Выдвигай вперёд разведгруппу. И связистов с ней. Нужно прощупать подходы к позициям.

— Максим Иванович, хотите общую атаку по туману?

— Возможно.

— Так заблудятся ведь. Им ведь не стоит идти. Им ползти, чтобы не заметили. Не готовы к этому нижние чины. И офицеры не готовы.

— Я подумаю над Вашими словами. Выдвигайте группу. Посмотрим, что к чему.

— Есть выдвинуть разведгруппу! — козырнул командир разведки и, отпущенный Меншиковым, ускакал выполнять приказ.

Однако результат этой разведки оказался совершенно удивительным…

— Как нет? — удивился наш герой.

— Вот так — нет. Позиции пустые.

— Как связь с Боровом?

— Боров выходил на связь полчаса назад, — доложил адъютант. — Мосты под контролем. Продолжают организовывать оборону. Обкладывают бронеавтомобили мешками с песком. Организуют стрелковые позиции и тыловые объекты.

— Османы не пытались нападать?

— Вчера сунулись пару раз на мосты. Встретились там с пулемётами. И всё.

— Странно… очень странно… — произнёс командир лейб-гвардии гусаров. — Они что, нас обходят с фланга?

— Зачем? — не понял идеи Меншиков. — Их сила в обороне. В глухой обороне. Полевое манёвренное сражение им невыгодно. Иван, бери свой полк и потихоньку, полегоньку пошли. Пока туман. Может, они на вторую линию отошли. Попробуем её занять — всё польза. Да и миномёты можно будет туда протащить…

Но всё оказалось куда как круче. Османских войск не было ни на первой, ни на второй линии обороны. И даже в тылу оказалось пусто. Всё более-менее тяжёлое имущество было брошено. А люди ушли. Все. Куда-то. И лошадей увели.

— Вдоль реки ушли, — указал разведчик Меншикову. — На север. Ночью уходили. Достаточно организованно. Последними отходили из первой линии траншей. Эти уже в спешке.

— Тут же был целый корпус! Как он мог взять и уйти? — возмутился командир артиллеристов.

— Ногами, полагаю, — пожав плечами, ответил разведчик.

— Как думаете, далеко ушли? — спросил Меншиков.

— Последние уходили уже под утро. Думаю, отошли километра на два–три максимум. Мы их, вероятно, даже артиллерией накроем, если захотим.

— К чёрту! — отмахнулся Максим. — Ещё боеприпасы тратить на них. Ещё чего! Радируйте Борову под всеми парами лететь на Стамбул и поднимать там шум. А мы начинаем переправу. Немедленно.

— Тоже направленными взрывами засыпать траншеи?

— Конечно. Времени возиться у нас нет. И всю ту хрень, что они наворотили, ломайте. Пеньки можете из пом-помов ломать. 37-мм фугаса будет достаточно для его уничтожения. А рогатки пусть бойцы перекатывают в сторону…

Зачем и куда отступили османские войска — Меншиков не знал. Да ему это и не интересно было. Отошли — и леший с ними. Запасов продовольствия и боеприпасов он их лишил, как и всего тяжёлого вооружения. А значит — что? Правильно. Превратил в толпу слегка вооружённых людей. Совершенно безопасных в текущей обстановке. Они, конечно, могли создать проблемы в будущем. Но будущее будет в будущем и кто его знает, как оно повернётся. А ему нужно рваться вперёд. В Стамбул. Любой ценой стараясь занять город и закрепиться в нём. Это не столько военный, сколько важнейший политический шаг. Фундаментальный. Архиважный… определяющий всю его дальнейшую судьбу…

[1] ДЗОТ — древесно-земляная огневая точка. Вид полевой фортификации из дерева и земли, сооружается наспех для укрытия какого-нибудь коллективного оружия — пулемёта или орудия — от стрелкового огня противника и осколков.

## Часть 2. Глава 10

Глава 10

1916 год, 3–7 октября, Константинополь

Новость о разгроме османских войск при Адрианополе запаздывала. Всё, что знали в Стамбуле — так это то, что корпус вступил в бой с русскими. И те, судя по всему, осторожничают. Оно и понятно — просто так не прорваться: cлишком мощная оборона, пусть и импровизированная. При таком количестве малокалиберных пушек и прикрытия из дальнобойной крупнокалиберной артиллерии все стандартные приёмы Меншикова не работали. А значит, он если и сможет прорвать оборону, то потеряв львиную долю своей техники и людей. Поэтому особых переживаний не было.

Стамбул жил обычной жизнью. В штатном режиме шло формирование маршевых колонн для пополнения войск, стоящих при Адрианополе. Готовился железнодорожный состав с боеприпасами и продовольствием, а также полезным военным имуществом для доставки туда же. На рубеже при Адрианополе планировалось задержаться надолго и, если не разбить Меншикова, то поставить в тупик. Даже если он найдёт способ обойти позиции при Эдирне, то нападать на Стамбул, имея у себя в тылу такую представительную группировку, он бы не решился…

И тут — бронеавтомобили влетают в Константинополь!

Флаги, по такому случаю прикреплённые в специальные держатели, развеваются. В мегафоны что-то кричат по-русски. И вообще ведут себя крайне дерзко и агрессивно.

Первой группой, которая ворвалась в древний город, был передовой дозор на «Новиках». Сами по себе они не выглядели сильно устрашающими. Всё-таки довольно компактная техника. Но и она пугала всех встречных-поперечных, ведь у Османской Империи ничего подобного не было. Да и флаг наводил на мысли о том, что что-то пошло не так. Он ведь совсем не походил на красный флаг Великой Порты.

Но это было только началом, так как следом шли тяжёлые «Витязи», колёсные бронетранспортёры и грузовики. Появление ТАКИХ махин уже точно не оставляло никаких сомнений у любого, даже самого необразованного горожанина.

Пришли русские! Меншиков в городе! Эдирне пал!

Стремительно, буквально на глазах закипала паника. Лейб-гвардии Механизированный же полк шёл по этому вскипающему морю как раскалённый нож сквозь масло. Никакой бесцельности. Никакого мельтешения. Цели были намечены ещё в Эдирне сразу после получения приказа. А всех, кто по злому умыслу или дурости пытался встать на пути этих броневых колонн, просто сносили кинжальным огнём. Что в свою очередь вынуждало людей покидать улицы и прятаться.

Полк продвигался быстро, стремительно, решительно и абсолютно безжалостно. Камер либеральных журналистов здесь не было, поэтому «Витязи» с хрустом и чавкающим звуком перекатывались через человеческие тела — даже те, которые за мгновение до этого о чём-то вопили — и ехали дальше.

Такой подход позволил прорваться к Долмабахче и Йылдыз намного раньше, чем их обитатели успели сбежать. Они, конечно, дёрнулись. Но куда им бодаться с бронетехникой? Тем более, что штурмовики и пехота лейб-гвардии Механизированного полка обеспечивали работу бронетехники в стесненных условиях городского боя. Да и на марше прикрывали, удерживая на прицеле верхние этажи и крыши зданий. Всех, кто пытался высунуться, даже просто из любопытства, безжалостно уничтожали. Гуманизм и человеколюбие — не то, что допустимо в сложившейся ситуации. Проявлять слабость в гудящем многомилионном городе — самоубийство. Тем более, что с крыш и верхних этажей могли кидать гранаты и какую-нибудь ещё пакость.

Эта суровость дала свои позитивные плоды незамедлительно. Ведь в результате стремительного прорыва полка удалось сделать главное — захватить в плен Мехмеда V и знаменитый триумвират из Энвер-паши, Талаат-паши и Джемаля-паши. Ну и прочих менее ценных пленников.

Промедли они хотя бы немного, пропуская и разгоняя толпы людей, стараясь избежать жертв среди мирного населения. И всё. Сбежали бы. Все сбежали бы. Они и так их чуть ли не «на взлёте» поймали. На последних минутах.

Полк занял ключевые места, а начавшие подходить часом позже остальные части и подразделения корпуса активно занялись установкой контроля над основными магистралями и наведением порядка в городе. Рутиной. Банальной рутиной. Но кровавой.

Первоначальный шок от прорыва русских прошёл. И какие-то отдельные очаги сопротивления возникали то здесь, то там. Их приходилось давить. Быстро и безжалостно. Из дома выстрелили? Дом зачищали. Всех. Разбираться не было времени.

Больше всего хлопот доставили мечети, регулярно превращаемые в узлы обороны благодаря идейным верующим, что сражались с неверными до конца. Не все, конечно, но кто их разберёт? Тем более, что с практически всех минаретов вёлся обстрел русских. Так что, как несложно догадаться, эти самые минареты сносились. Первый день — только те, откуда стреляли. А потом — просто все. Потому что то здесь, то там оживали минареты в, казалось бы, зачищенной мечети. Какой-то идейный борец пробирался туда с винтовкой и стрелял по прекрасно наблюдаемой оттуда русской пехоте. Вот и перестали рисковать. Увидел минарет — выстрелил из 75-мм «окурка» в основание. Если не хватило — парочку «гостинцев» отправил. С безопасного расстояния…

Сурово. Безжалостно. В какой-то мере аморально. Но Меншиков не мог себе позволить миндальничать. Упусти он инициативу. Дай узлам сопротивления окрепнуть и оформиться. И всё. Его тупо завалят массой. Этого нельзя допустить. Взять город и потерять его таким глупым образом? Нет. Максим не был готов к этому. Поэтому он действовал как настоящий варвар… как истинный европеец, ворвавшийся в стан к туземцам…

Вместе с тем 7 октября 1916 года ранним утром было произведено знаменательное событие. Проведен благодарственный молебен в Святой Софии. Её минареты уже снесли, на купол храма водрузили импровизированный деревянный крест. И освятили. Вновь возвращая в лоно Православной церкви силами местной греческой общины и лично Вселенского Патриарха.

Этот деятель прискакал на поклон к Меншикову уже 4 октября, когда понял, что город пал. Фундаментальный принцип симфонии — созвучия — духовной и светской власти, отличающий Западное христианство от Восточного, сработал безукоризненно. Восточное христианство всегда переходило на сторону сильного, крепко держась заветов старины далёкой. Именно так оно поддерживало успешные государственные перевороты во времена Византии. Точно так же оно перебежало на сторону султана Мехмета II Завоевателя, когда поняло, что Византия обречена… Восток всегда был гибким. И эта ситуация не стала исключением, даже несмотря на то, что Вселенский Патриарх был самым что ни на есть натуральным чиновником султана. Его подданным. Его верным слугой, окормляющим христиан, проживающих на просторах Великой Порты.

Так или иначе, но идею освятить Святую Софию Вселенский Патриарх не только поддержал, но и всемерно стал прославлять. А потом, во время благодарственного молебна, буквально источал восторги на тему освобождения Святой Софии из векового плена.

Максим же слушал эти слова без всякого воодушевления. Ну освободил. Ну освятил. И что? Город ведь насквозь исламский. В нём практически не осталось даже налёта римско-византийских традиций. Он всем своим видом больше напоминал какой-нибудь Багдад или Тегеран, нежели второй Рим. Он опоздал. Они все опоздали. И с делами, и с мечтами. И глядя на то, как распаляется Вселенский Патриарх, ему становилось тошно, больно и обидно. Древняя, старинная мечта многих русских оказалась не более чем миражом в пустыне.

Завершив молебен, Меншиков направился пообщаться с Абдул-Меджидом, сыном Абдул-Азиза I, убитого сыновьями брата отца, узурпировавшего его право на престол. На самом деле сыновья там были больше знаменем, так как в ходе младотурецкой революции хватало дельцов. Но это — не суть. Главное, у Абдул-Меджида, которого Максим тоже захватил в плен, было очень много претензий к родственничкам.

Не рассусоливая, наш герой предложил ему сделку. Чуть ли не с порога посулив престол Османской Империи. Но при выполнении им ряда условий.

— Перво-наперво, после провозглашения вас султаном, вы должны объявить о выходе Османской Империи из коалиции Центральных держав и переходе на сторону Антанты, — произнёс Меншиков на немецком, который Абдул-Меджид довольно неплохо знал.

— Ожидаемо, — пожав плечами, ответил его визави.

— Второй шаг — перенос столицы. Вы должны тем же днём объявить, что столица переносится в… хм… в Багдад. Да, в Багдад. Хороший город. Вполне соответствующий идеологической и культурной компоненте вашей Империи. Тем более, что султаны уже какое-то время претендуют на титул халифа, именуя себя так. Дальше земли. Все владения Османской Империи в Европе, Вифиния и Мизия в Малой Азии, а также все османские острова в Эгейском, Чёрном и Мраморных морях провозглашаются Восточно-Римским Великим княжеством и передаются мне в наследное владение.

— А почему Великое княжество? Почему не Империя или хотя бы царство? — с грустной усмешкой спросил Абдул-Меджид.

— Уговорил. Пусть это будет царством, — невозмутимо ответил Максим. — С Константинополем в качестве столицы, разумеется. Дальше. Синайский полуостров образует Синайское княжество и отходит Великобритании. Земли с преобладающим армянским населением в Малой Азии и Закавказье образуют Армянское царство и отходят Российской Империи. Включая Трапезунд… эм… Трабзон. Палестина с Иерусалимом образует Иерусалимское царство.

— И отходят Вам?

— Да.

— Не жирно ли? — с раздражением поинтересовался Абдул-Меджид.

— В самый раз, — всё так же невозмутимо ответил Меншиков, сцепившись с претендентом на престол колючим, безжалостным взглядом. — И последнее. Вы должны будете выступить на площади у Святой Софии перед людьми и объявить о своём приказе казнить младотурецкий триумвират и своих родственников, что его поддерживали. Официальная причина — нарушение законов земных и небесных. Дескать, в припадке мракобесия они резали невинных людей Книги — армян, а также единоверцев — арабов.

— А что будет, если я откажусь? — не отводя взгляда, спросил будущий султан.

— Ничего неожиданного. Я казню Вас вместе с остальными, — максимально обыденным тоном заявил Максим и улыбнулся, стараясь выжать из себя максимально благодушную улыбку. — Повешу, — пояснил он. — Прямо там, на площади, вместе со всеми. Я и с этими мерзавцами хочу именно так поступить. Но у Вас есть шанс избежать такой участи.

— Они — мои родственники!

— Они причастны к убийству Вашего отца. Вы не хотите мести?

— Месть не приносит удовлетворения.

— Она и не должна его приносить. Месть — это предостережение от того, чтобы вновь совершались мерзкие поступки. Преступник должен помнить: его не простят, злодеяний не забудут и рук не опустят, стремясь наказать даже многие годы спустя. Без жалости и сожаления. Без скидок и поблажек.

— Как такие слова может говорить христианин? — раздражённо фыркнул Абдул-Меджид.

— Как Вы, наверное, знаете, я посещал отнюдь не христианский рай.

— Так это правда… Боже…

— Поверьте, Он, — подняв глаза на потолок, произнёс Максим, — не будет вмешиваться.

— Если всё так, то что Вам мешает убить меня после того, как я всё сделаю? Вы же дикий варвар!

— Вот сейчас было обидно.

— Простите. Я…

— Вы просто сказали, что думали.

— Да, — обречённо опустил голову Абдул-Меджид.

— Всё очень просто. Если бы Россия не была охвачена этим бардаком, то я без малейшего сожаления уничтожил бы и султана, и принцев османской крови. Всех до последнего. Даже полукровок, если бы смог их найти. Это привело бы к непреодолимому кризису власти в Империи и, учитывая обстоятельства, она бы развалилась по швам. То есть соседи смогли бы отхватить себе вкусные кусочки. В том числе и Россия. Но Россия сейчас этого сделать не сможет. Ей плохо из-за тех застарелых глистов и вшей, что она нахваталась за былые годы. А вот Англия, Франция и даже чёрт её побери Греция — сможет… смогут. Мы воевали, а плоды им. Это несправедливо, не правда ли?

— Они всё равно вмешаются.

— Франция охотно станет оккупировать земли, удерживаемые отдельными вооружёнными бандами — да. Но воевать с Россией — нет. С Великобританией так же обстоят дела. Тем более сейчас. Эти две страны истощены и не готовы к новому, тяжёлому конфликту. Да и моя репутация чего-то, а стоит.

— Вы не предложили ничего французам.

— Отдайте им Кипр.

— Но… он же оккупирован англичанами!

— Это должно быть Вашей заботой? Англичане получают Синай, который обеспечивает безопасность Суэцкого канала. Французы — Кипр. Почему нет? Тем более, что законодательно Кипр за англичанами не закреплён. Они его просто оккупировали.

— Может быть, отдать им Иерусалимское королевство?

— Я подумаю об этом, позже. По большому счёту мне оно не нужно. Оно — гарантированный геморрой. Но сейчас так надо. Потому что моё формальное владение им должно стать для англичан тормозом в их экспансии. Кидать вызов мне они не станут. Во всяком случае не сейчас. Я ведь могу отправиться к Суэцкому каналу и наступить на горло их гордой песне. Причём быстро и решительно. Вряд ли они решатся это проверять.

— Они ввели в действие флот!

— Это помешает мне лопатами засыпать канал в двадцати милях южнее побережья? Что скажете?

— Вы безумец! И я не хочу с Вами иметь дел!

— Так Вы жаждете смерти?

— Вы всё равно убьёте меня после того, как я перестану быть нужен!

— Мне это не нужно. В сложившихся условиях мне нужна Османская Империя. Живой и здоровой. Это — оптимальная стратегия.

— Хорошая шутка. Но мне не смешно.

— Если от вас отрезать несколько кусков земли, страшного ничего не произойдёт. У вас хватает ресурсов, на которых вы обогатитесь и вернёте себе блеск. Например, нефть. В пределах Османской Империи её много, её легко добывать, и она хорошего качества. Главное — держать за собой Ближний Восток и Аравию. Нефть — это ваша жизнь. Ваши деньги. Ваше благополучие. Вы хорошо поняли меня? Эти земли нужно удержать любой ценой. Даже если там будут возражать какие-нибудь дикие племена — уничтожьте их, я разрешаю. Потому что англичане через них попытаются отжать себе эти земли… эту нефть… вашу нефть…

— Вы снова шутите?

— Я похож на шутника? — повёл бровью Максим. — Поэтому я и предложил перенести столицу в Багдад. Поэтому я и предложил создать Иерусалимское королевство, чтобы отрезать вас от англичан хотя бы на время. А чтобы мои слова стали более вескими, я предлагаю заключить династический брак. После казни этих дельцов пройдём в Святую Софию и объявим, что мой старший сын будет помолвлен с Вашей дочерью. Они как раз одного возраста.

— Малыши…

— Да, могут не выжить. Но Бог видит — это попытка. Как уж сложится — дело десятое.

— Моя дочь мусульманка.

— Вселенский Патриарх исправит это без лишних вопросов.

— Вы чудовище… — покачав головой, произнёс Абдул-Меджид.

— Только для моих врагов, — широко улыбнулся Максим, скорее даже не улыбнулся, а оскалился, демонстрируя ровные, крепкие и красивые зубы. — Думайте быстрее. Сейчас я предлагаю вам большие рыбы по рублю, а завтра уже будут только маленькие и по пять. Каждая минута промедления повышает ставки. В какой-то момент мне не останется ничего, кроме как поделить Османскую Империю с англичанами и французами… время утекает как вода в ладонях…

## Часть 3. Глава 1

Часть 3 — Кровь и вино

— Я думал, некромантия запрещена.

— Как и секс до свадьбы. Не забивай голову глупостями.

Геральт и Йеннифэр

Глава 1

1916 год, 8 октября, Константинополь

Максим сидел на ступеньке внутри Святой Софии и пил вино. Один. В тишине. Специально велел всех выгнать.

Последние дни потребовали от него предельного напряжения сил — психических и физических. Вынужденная стрельба по минаретам и отдельные эпизоды штурма мечетей спровоцировали совершенно излишний энтузиазм и неоправданные иллюзии у простого люда. Болгары и греки начали погромы мусульман и евреев. Мусульман потому, что ошибочно восприняли поведение Меншикова как религиозный экстремизм, а не вынужденную меру. А евреев… Так в любой непонятной ситуации их всегда грабят. На всякий случай. Тем более, что у них нередко есть что взять.

Понятное дело, что нашему герою это не понравилось. Да — город можно было бы отдать на разграбление. В теории. Но себе и своим воинам. А не вот этим непонятным людям, которые повылазили непонятно откуда и начали тащить в разные стороны всё, что плохо прикручено, приварено и приколочено. Ещё и убивая да творя разнообразное насилие попутно. Человеку ведь немного надо, чтобы уронить маску цивилизованности и, перейдя в первобытное состояние, начать вести себя не лучше бешеной макаки.

Приходилось наводить порядок. Безжалостно. Потому что толпа — животина первобытная. Покажи ей слабость да нерешительность — и всё, растерзает. С ней можно работать только с позиции силы и абсолютного, прямо-таки BDSM режима господства. Так что если поначалу мусульмане формировали очаги сопротивления русским войскам, то буквально через несколько дней перешли к их активной поддержке. Ибо поняли: иначе им конец.

Более того — потянулись вереницы обиженных и угнетённых, которые искали справедливости. Грабежи, захват недвижимости, изнасилования… этой грязи было столько, что у Максима просто голова шла кругом. Казалось бы — жили рядом столетиями. Всё было терпимо. И тут — нате на лопате. Достаточно повода, чтобы всё это равновесие взорвалось бурной реакцией дрожжей в сортире по летнему зною.

Максим устал за эти дни больше, чем за всю предыдущую жизнь. Он уже людей видеть не хотел. Тошнило. Да, он насмотрелся на всякую дрянь во время своей службы «в жарких странах». Но там он занимал невысокую должность и наблюдал боль камерно, ограниченно, компактно. Более того — ничего подобного решать не мог и не должен был. Думали за него. А тут… ему уже хотелось просто сжечь к чертям город… убивая всех, кого он тут видит, не разбирая кто прав, кто виноват…

Лёгкий шорох. Едва различимый на слух.

Меншиков отхлебнул из горла хорошего красного сухого вина и лениво обернулся на звук. В полутьме стояла женская фигура, укутанная тканью.

Наш герой на несколько мгновений побледнел. Ему показалось, что его снова накрыли странные галлюцинации, как там — на поле боя. И что перед ним вновь показалась сама смерть или что-то иное, потустороннее. Но незнакомка, поняв, что её заметили, шагнула вперёд, выходя из полумрака. Чёрная ткань расшитого золотом шёлка. Дорогая, но обычная. Изящная кисть руки, нервно сжимающая тряпку. Отчётливый звук шарканья обуви о каменную плиту пола. Нет. В ней не было ничего потустороннего. Поэтому Меншиков отвернулся и вновь отхлебнул вина. Поставил бутылку на пол и, подхватив из серебряной тарелки виноградину, закинул её себе в рот. Женщина… это всего лишь женщина…

Шорох возобновился. Очевидно, она приближалась. Когда она подошла шагов на пятнадцать, Меншиков плавным движением извлёк пистолет и навёл на неё. Её правая рука была скрыта в складках одежды и явно что-то удерживала. Что-то, чего показывать она совсем не хотела. Это с городом управляться ему было сложно, а тут… всё просто… всё понятно и привычно.

Незнакомка замерла.

— Брось, — коротко произнёс Максим на турецком. Несколько слов из оперативного разговорника он уже выучил.

Несколько секунд спустя на пол со звоном упало что-то металлическое и показалась правая рука. Пустая.

Приглядевшись, он увидел кинжал. Кинжал… На что она рассчитывала? Глупо…

— Сними… — произнёс он ещё одно слово на турецком из немногочисленного своего словаря.

Чуть поколебавшись незнакомка скинула с себя укрывавшие её тряпки этого импровизированного балахона. Оставшись в обычной, повседневной, но довольно дорогой одежде. Невысокая. Стройная. Изящная. Большие чёрные глаза горели от избытка каких-то чувств. Не то страсти, не то ярости. Толстая коса лоснилась и чуть поблескивала в отблеске свечей. А упругая средних размеров грудь рвано вздымалась и опускалась, выдавая нервное напряжение. Незнакомка безвольно опустила руки, чьи пальцы чуть потряхивало. Она явно хотела сорваться и что-то сделать, но… ствол пистолета, наведенный ей в лоб, видимо, останавливал её от глупых поступков.

— Убийца! — наконец прошипела она по-турецки и гордо вздёрнула подбородок, что только подчеркнуло её красоту. Такую дикую. Такую природную. Энергия, гибкость, страсть. Она была словно юная пантера. Она шла его убивать, но… страха он не ощутил, как и раздражения. Много кто в этом городе должен был желать ему смерти. Кровь лилась рекой.

Пробежавшись взглядом по её телу, Меншиков вновь произнёс:

— Сними…

Но в этот раз она не подчинилась. Осталась стоять неподвижно.

— Сними…

Ему было интересно, что под одеждой. Такая красивая. Но незнакомка вместо того, чтобы подчиниться, присела и попыталась поднять верхнюю одежду. Максим выстрелил. Не в неё. Нет. Просто рядом.

Почти тут же распахнулись двери в помещение вбежало несколько солдат.

— Всё нормально, — остановил их Меншиков.

— Максим Иванович, кто это?

— Самому любопытно. Красивая какая, — произнёс наш герой, подходя.

В этот момент она «уронила» свои тряпки и попыталась нанести удар кинжалом, который она тоже подобрала с пола. Как ей казалось, незаметно. Но Меншиков это заметил и был готов. Тряпки полетели вниз, а кинжал — вверх, норовя вспороть живот и добраться до сердца снизу, под рёбрами. Опасный удар, но неопытный. Да и готовился Максим к чему-то подобному — поэтому, легко отшатнувшись, пропустил руку, перехватил и грубо выкрутил, заламывая за спину. Незнакомка вскрикнула и уронила кинжал.

Несколькими мгновениями спустя Максим прижал её к себе спиной. Вдохнул аромат волос и самым беззастенчивым образом сжал её очень приятную на ощупь грудь. Эта особа дёрнулась, вырываясь и что было сил топнула ногой, норовя попасть по носку сапога Меншикова. Промахнулась. И тут же, без раскачки, попыталась укусить его за ладонь, которой он сжимал ей грудь. И, что примечательно, вцепилась, проявив чудеса гибкости. Но ненадолго. Максим чуть надавил на взятую в захват руку и девица, взвыв от боли, прекратила кусаться и как-то обмякла, что ли. Боль не тётка — мало кому приятно.

— Допросить эту проказницу, — толкнув её по направлению к солдатам, произнёс Максим. Девица и тут сориентировалась. Она должна была бы упасть, но не упала. Оглянулась и, потирая освобождённую от захвата руку, зашипела что-то на турецком, сверкая совершенно безумными глазами.

— Эх… если бы не был женат — женился бы. Определённо женился, — добродушно произнёс Меншиков. — Будьте с ней понежнее. Дикая. Товарный вид не надо портить. Вряд ли такая девица от хорошей жизни решилась на самоубийство. Как допросите и всё разузнаете — дайте знать. Хочу пообщаться с ней. И глядите, чтобы руки на себя не наложила. Эта — может.

Солдаты незнакомку подхватили под ручки и уволокли, несмотря на то, что она брыкалась и что-то выкрикивала. Дверь закрылась. Максим снова сел на каменную ступеньку древнего храма. Залпом опрокинул в себя остаток вина из бутылки. И откинулся на спину… прямо на камни. Такие твёрдые и едва прохладные.

Впервые за эти два года, что он провёл в этом мире… или времени… он задался вопросом: «Зачем он тут?» В случайное попадание он не верил. Реалист и прагматик. Даже если между мирами и эпохами есть какая-то дверка, то она открывается, очевидно, не алкоголем. Иначе бы всё прошлое России было сплошь завалено алкоголиками из спальных районов Москвы. Аномальная зона? Тогда почему он провалился в прошлое один. Там ведь была такая попойка, что все друг на друге валялись вповалку. Нет. Тоже не сходится дебет с кредитом. Что ещё остаётся? Чей-то промысел или злой умысел? Но чей? И зачем?

Он не мог понять. Ему остро не хватало входных данных. Очень сложно искать в чёрной комнате чёрную кошку, особенно если её там нет. Логика не оставляла выбора: это чья-то проказа. Здравый смысл и весь жизненный опыт утверждал, что такого быть не может. Будучи убеждённой бездуховной скотиной, Максим не верил ни в Бога, ни в чёрта, считая их плодом больной фантазии сельских пастухов. Но больше всего его настораживала та мистика, которая охотно стала его окружать при первой возможности. И та дама… и те вороны. И если даму в поле можно было отнести к индивидуальным галлюцинациям, то воронов видели многие. Более того — эти весёлые пернатые засранцы регулярно наведывались к нему в гости, и он их подкармливал. Что в том походе, что потом. Даже сейчас — по нескольку раз в день перед носом маячат. И это странно до неприличия. Умом-то понимал, что он их банально прикормил, и умные птички привязались, но где-то подсознательно рождались совсем иные эмоции и мысли…

— Хрень какая-то… — тихо пробормотал Максим и осёкся. Вновь в помещении был какой-то едва уловимый шорох. Только ещё нежнее и тоньше. Словно ветер гулял.

Он резко поднялся и увидел перед собой ту самую даму в чёрном покрывале, что наблюдал на поле под Флоренцией. Но тогда — вдали, а теперь — на расстоянии вытянутой руки. Руки её утопали в складках ткани. А лицо… его не было видно и казалось, что эта чёрная, зияющая пустота под капюшоном совершенно бездонна.

Максим вытащил пистолет и просто положил рядом. Почему-то ему показалось, что он абсолютно лишён смысла. Незнакомка не пошевелилась. Казалось, что она статуя, ибо одежда даже не колыхалась. Совсем. Не было слышно ни дыхания, ни сердцебиения, ничего… Просто тишина и какой-то лёгкий холодок. Приятный такой. Освежающий.

— Я всегда боялся оглядываться… С того самого момента в детстве, когда я первый раз не погиб, — тихо проговорил Меншиков. — Там ведь всегда была ты?

Тишина.

Он усмехнулся и пригляделся к ткани… у которой просто не было текстуры. Она была словно застывшая ночь. Ни волокна, ни пылинки. Густая такая ночь, отражающая лишь отблески огоньков свечи.

Максим попытался встать, но ноги его не слушались. Попытался поднять руку и прикоснуться к ткани. Очень хотелось понять, какая она на ощупь. Казалось, что удивительно нежная и приятная.

— Ты пришла за мной? Ты хочешь меня забрать? Да, наверное, так будет правильно. Я слишком сильно меняю естественный ход вещей.

— Я никого не забираю, — прозвучал удивительно приятный женский голос у него в голове, однако определить даже тембр он был не в состоянии. Просто где-то на уровне подсознания он был в безумном восторге от того, что слышит этот голос. И всё. — Я просто прихожу и беру за руку, чтобы никому не было одиноко и страшно в такие моменты.

Собрав всю волю в кулак, он попытался всё же поднять руку и коснуться чёрного балахона. Но смог только лишь пошевелить пальцами. Да и то — чуть.

— Не надо, — вновь прозвучал у него в голове этот приятный голос. — Тебе ещё рано.

— Почему я не вижу твоего лица?

— Тебе ещё рано.

— Я могу что-нибудь для тебя сделать? — после долгой паузы спросил Максим.

— Ты? Для меня? — с нескрываемой усмешкой переспросил этот самый приятный голос и звонко так засмеялся. Но недолго. Смех резко оборвался, и незнакомка в балахоне впервые пошевелилась, чуть наклонив голову на бок. — Развлеки меня.

— Развлечь? — переспросил наш герой, но ответа уже не услышал, всё вокруг погрузилось во тьму, сквозь которую доносилось: «Максим Иванович! Максим Иванович!»

Он с трудом разлепил глаза и уставился на своих солдат. Тело затекло и онемело настолько, что практически не шевелилось. Было холодно… очень холодно… просто ужасно. Его начал бить озноб.

— Максим Иванович, что с Вами?

— А что с-с-о м-м-мной? — прошептал он.

— Вы уже часа три тут находились. В тишине. Мы заглянули, а Вы лежите на спине без сознания. И холодный такой, словно умерли. И пульс едва прощупывается.

— Так это был всего лишь сон… — с нескрываемым разочарованием прошептал Меншиков. Так тихо, что думал, будто сам себя и услышит. Но нет, его люди напряглись.

— Что сон?

— А… мелочь… мне приснилось, что я беседовал со смертью…

Все вокруг напряглись, но промолчали, многозначительно переглянувшись. Безумец? Нет. Вряд ли его таким посчитали. Учитывая то, сколько мистики и легенд окружало нашего героя, они поверили в его слова. Тут ведь как? Сначала ты работаешь на репутацию, потом репутация на тебя. И теперь уже всё, что хоть как-то можно трактовать в мистическом ключе, именно так и трактовали.

Тепло потихоньку возвращалось в затёкшее тело, которое стало нещадно колоть. Так, словно он умудрился отлежать себе всё целиком и сразу. Пришлось стиснуть зубы, зажмуриться и терпеть. Отмахиваясь от помощников, которые совсем не уместны в этой ситуации, как и комментаторы.

Наконец всё закончилось. В целом. Меншиков открыл глаза. Чуть повёл взглядом в сторону и наткнулся на свой пистолет. Тот лежал там, куда он сам его положил… во сне…

— Сон, значит, — произнёс он, беря оружие и осматривая.

— Максим Иванович, не берите близко к сердцу, — вкрадчиво и излишне осторожно сказал прибежавший адъютант, слишком очевидно пытаясь его подбодрить. — Мало ли какая жуть приснится?

— Жуть? — повёл бровью Меншиков. — Не сказал бы. У неё удивительно приятный голос. Она классная девчонка, — после чего крутанул пистолет на пальце и лихо запихнул в кобуру. — Что там с той дурындой? Допросили уже?

— Так точно. Допросили.

— Кто такая?

— Молчит.

— Совсем молчит?

— Совсем.

Меншиков поднял кинжал, который остался валяться там же, где девушка его выронила. И чуть покачиваясь, направился к выходу. Тело ещё не до конца отошло.

— Максим Иванович, вас ожидает Мехмет Зияеттин Эфенди.

— Кто это?

— Шейх-уль-ислам.

— Очень ёмко и полезно, — с нескрываемым сарказмом произнёс Максим.

— Султан османов имеет титул халифа — главы всех мусульман. Мехмет Зияеттин Эфенди — его заместитель по Османской Империи. В ней он руководит духовным наставничеством от его имени.

— Один ждёт?

— Нет, — покачал головой адъютант. — Он пришёл с Вселенским Патриархом и главным раввином Порты…

Разговор с этой троицей не заладился сразу. Они пытались перекричать друг друга и обвинить во всяких гадостях. Осторожнее всего держался раввин, но и он нет-нет да срывался, вступая в ругань. Их претензии были понятны. Погромы. Вселенский Патриарх был заинтересован в том, чтобы погромы продолжались, так как от материального благополучия прихожан прямо зависели и его финансовые возможности. Поэтому Патриарх не понимал, почему войска русских мешают православным людям творить торжество истинной веры. Как несложно догадаться, и шейх, и раввин имели на данный вопрос совсем другой взгляд. В корне противоположный тому, что озвучивал Патриарх. Но и между собой они грызлись. В общем и целом, эта троица выглядела так, словно три голодные собаки лаялись, пытаясь отжать себе кость.

— Иисус говорил, что нужно убивать и грабить тех людей, что верят иначе? — наконец не выдержал и спросил Максим у Патриарха.

— Нет, но…

— Тихо! Достаточно. Полагаю, что вы все, — окинул взглядом эту троицу, произнёс Меншиков, — согласитесь, что убивать и грабить во имя Всевышнего — постыдный поступок. Что молчите?! — рявкнул он и эти трое закивали. — То-то же. Поэтому на правах суверена Восточно-Римского царства я утверждаю: отныне в его пределах установлен закон. Любой, совершивший любое преступление во имя Всевышнего, повинен смерти. Ибо это прямое оскорбление Всевышнего. Любой человек, призывающий совершить преступление во имя Всевышнего, повинен смерти. Ибо это бросает тень на непогрешимую репутацию Всевышнего. Имущество виновного, разумеется, после казни переходит казне. Ибо кесарю — кесарево, а богу божье. Ещё вопросы?

Тишина.

Эта троица стояла, вылупившись на Меншикова, не веря услышанному.

— Что вытаращились?! — вновь рявкнул он. — Идите! И чтобы к вечеру весь город об этом знал! Каждый пёс! Каждый бешеный ублюдок, что потерял всякое человеческое обличье!

— Но нельзя же так… с плеча… — проблеял Вселенский Патриарх.

— Почему?

— Людей нельзя просто так убивать, — осторожно заметил раввин.

— Почему?

— Но… это же смерть… Вы же прерываете их жизнь… Вы прерываете замысел Всевышнего… — тихо произнёс шейх.

— А почему вы считаете, что их смерть не есть его замысел? Он всесильный, всемогущий и всеведущий. Вы думаете, что если бы он посчитал иначе, он не отвёл бы человека от преступления?

— Нет, но…

— Что, НО?! Вы НЕ считаете Всевышнего всесильным, всемогущим и всеведущим?

— Нет, конечно, нет.

— Хорошо. Я рад, что в этом мы сходимся с вами, — произнёс Максим и, кивнув им на прощанье, отправился дальше. Ему безумно интересно было пообщаться с той девушкой, что покушалась на него. Ему казалось, что она как-то связана с этим странным сном. Сном ли? В любом случае этот странный эпизод в храме стал поворотным для всей его жизни. Наш герой был уверен, что от психической и физической перегрузки былая травма дала осложнения на голову. Но он не собирался больше сдерживаться. В нём что-то сломалось. Тормоза, что ли. Ограничители какие-то. И он закусил удила…

## Часть 3. Глава 2

Глава 2

1916 год, 19 октября, Константинополь

Введение драконовских мер позволило навести порядок в Константинополе в кратчайшие сроки. Крови пришлось пустить, правда, изрядно. Но для Константинополя это обычное дело. За века своего существования он и не такое видел.

Поначалу-то народ не поверил. Но после того, как люди Меншикова начали развешивать вдоль улиц гирлянды из «духовных лидеров», призывавших ко всякой пакости, да беззастенчиво расстреливать ежедневно по несколько тысяч мародёров, грабителей и прочих «деятелей искусства», всё как-то поутихло. Страшно людям стало шалить. И вуаля — недели не прошло, как на улицах древнего города вновь установился относительный порядок. А пока он наводился — подтягивались делегаты, призванные Максимом… Да-да. Делегаты.

После того странного случая в Святой Софии нашего героя словно перемкнуло. Он и раньше не отличался особенной закомплексованностью, регулярно «протекая крышей». По мелочи. Максимум какая-нибудь неудачная, но далеко идущая шутка в духе «воскрешения». А тут… тут «крышу» у него просто сорвало.

Он взял и без всякого стеснения отослал всем заинтересованным лицам информацию о том, что ОН подписывает от имени России мир с Центральными державами. Если кто хочет — пусть присоединяется. Если нет — потом сами будут договариваться в частном порядке. Не успеют? Идут к лешему. Не захотят? Козе в трещину. В общем — эти вопросы Меншикова уже волновать не будут… и Россию тоже.

Дерзко?

Да куда там!

Конечно, формально, Максим как суверенный монарх новообразованных государств имел все права и полномочия заключать мир с кем угодно. Сюзерена-то у него более не было и вассального положения тоже. За свои земли мог, но никак не за Россию. Формально… Но тут был момент…

В той ситуации, что сложилась к осени 1916 года, в России не было легального и легитимного[1] правителя и вести переговоры было некому. Ведь Император был убит, как и его ближайшие наследники. Собранный для преодоления династического кризиса Земский собор ещё даже толком не собрался и ничего не решил. Временное правительство, как и прочее руководство страны, имело легитимности не больше, чем бродячие собаки. В общем — красота.

Никого законно и легитимно представляющего Россию не было и быть не могло. В принципе. Вообще. Поэтому любой желающий мог заявить свои права и, если ему никто не смог бы возразить или оспорить его заявление, то так оно бы и было. По традиционной схеме социального договора. Так что Максим делал то, что хотел, потому что мог.

Кто ему мог возразить? После взятия Константинополя — никто. Он окончательно превратился в икону для жителей России. Это с одной стороны. А с другой… так и силы, что могла бы ему бросить вызов, не было. Брусилов пытался удержать под контролем расползающийся Юго-Западный фронт. Ренненкампф с Эссеном были сторонниками Меншикова и не стали бы вступать с ним в клинч. Ну и так далее.

Был, правда, ещё Керенский. Но он не обладал реальной властью даже в пределах Петрограда. Поэтому ему ничего не оставалось, как тем же днём отбить телеграмму в Константинополь, подтвердив все полномочия Меншикова. Ведь он и сам хотел уже заключить мир и демобилизовать столь пугающие его армии, отправив людей по домам.

Но был и ещё один нюанс…

— Рад видеть вас, Андрей Августович, — поприветствовал Меншиков вошедшего в зал адмирала Эбергарда.

— Взаимно, Максим Иванович. Взаимно, — произнёс командующий Черноморским флотом, и они публично, крепко пожали друг другу руку…

Тогда, в Штормграде, Меншиков просил Ренненкампфа именно о том, чтобы Эссен склонил Эбергарда на правильную сторону в нужный момент. И тот не подвёл. Объединив все силы флота Российской Империи в одном лагере.

Этот «двужильный старик», как его называли сослуживцы, с начала войны держался нейтральной позиции во внутренней политической борьбе. Тем более, что в 1914 году Верховный Главнокомандующий — Великий князь Николай Николаевич Младший — удерживал некое единство внутри армии. Но после его снятия в 1915 году и начала поляризации армии Андрей Августович был вынужден принять сторону командования Юго-Западной армии.

Ничего удивительного в выборе Эбергарда не было. Он просто встал на сторону победителей, стремясь оградить своих морячков от совершенно излишних проблем. Всё-таки «вес бортового залпа» у сторонников Императора был несопоставимо меньше, чем у их противников. В его представлении всё было просто и понятно. Да, конечно, присяги он не нарушал и против монарха не выступал. Но и не мешал против того действовать. Слишком уж уверенно Николай II шёл ко дну, пытаясь захватить с собой на дно как можно больше людей. И Андрей Августович не видел смысла в этом «открытии кингстонов».

А потом всё поменялось.

Кресло под Керенским затрещало, а Брусилов запутался в своих собственных революционных играх. Весь тот пёстрый балаган, что поначалу казался единым и несокрушимым, не выдержал испытания временем и стал рассыпаться, отчаянно собачась промеж себя. И националисты всех сортов, а ещё всякого рода социалисты, анархисты и прочие городские сумасшедшие. Они сцепились в совершенно бескомпромиссных спорах. Пока спорах. Ведь каждый из них мнил только свою позицию безусловно верной, почитая всех этих «чудиков», «изменников революции» и просто нехороших людей лишь временными попутчиками. На коротком рывке — да — эту беду можно компенсировать обещаниями каждому из них близости «светлого будущего». Но в горизонте даже в квартал — уже нет. Всё пошло вразнос. И Керенский со своими сторонниками тупо потеряли контроль над ситуацией.

Тем более, что им всем оппонировала смычка Северного фронта и Балтийского флота, на которых удержалась очень крепкая Имперская позиция. Так уж сложилось. Благодаря Меншикову, который приложил к этому огромные усилия… и деньги. Многое из награбленного в походах он вкладывал в обеспечение единства союзных ему «вооружённых людей».

После чудодейственного воскрешения Меншикова Эбергард осознал ошибочность своей оценки и стал осторожно прощупывать пути для манёвра. Но нужен был повод и удобный случай. И он подвернулся. Ведь на мирной конференции в Константинополе должен был присутствовать Кайзер Германской Империи, что гостил в Штормграде. Вот его-то Андрей Августович и доставил из Севастополя, куда тот доехал в опечатанном вагоне. А вместе с Вильгельмом и супруга нашего героя — Татьяна Николаевна — с обоими сыновьями. Что стало совершенным удивлением для Максима.

— Ты… — тихо произнёс он, не сдержав удивления.

— Я, — так же тихо ответила Татьяна. Одного сына она держала на руке, прижав к себе, а второго, что стоял у ноги, ухватив за маленькую ладошку. — Помешала?

— Это было очень опасно. Дети ещё малы. Им такие морские переходы нежелательны.

— Конечно, — кивнула она, шагнула вперёд и снизив голос прошипела. — Тем более, что по слухам тебе несложно делать в каждом городе новых.

— Как вы доехали? — спросил он, шагнул вперёд и подхватил на руки второго сына. Того, что стоял подле матери.

— Ты не слышишь меня?!

— Я должен оправдываться за любые сплетни, что болтают за моей спиной? Серьёзно?

— Значит, ты внучку султана себе в шлюхи взял просто от любви к искусству?

— В шлюхи? — невозмутимо переспросил Максим. — Если пожелаешь, я лишу её девственности при тебе.

— Что?! — ошалела она, едва не задохнувшись от ярости.

— В наказание за то, что ты веришь всяким глупостям про мужа.

— И скажешь, что эта австрийская шалава — тоже навет?

— Кто? — скривился Максим.

— Эта шлюха, что понесла от тебя!

— Не понимаю, о чём ты.

— Прекрати! Все знают!

— Всё-таки тебя нужно наказать. Вот приму ислам и возьму эту турчанку второй женой. Чтобы тебя позлить, — усмехнулся Максим. Впервые после начала разговора с женой.

— Что ты несёшь?!

— А что несёшь ты?! Бедная девочка оказалась одна в городе, охваченном волнениями. Её бы растерзали. Я просто помог ей покинуть это опасное место.

— И только?

— Во всём остальном нужно винить её супруга. К сожалению, погибшего.

— Как и муженёк нашей служанки… Марты… не так ли? Очень удачное совпадение.

— Что ты от меня хочешь? Чтобы я резал головы всем, кто пожелает про меня всякие пошлости болтать? К чему этот цирк? Да, вон люди отошли и не слушают. Но… не слушают, не значит — не услышат. Зачем ты всё это устроила? Я давал тебе повод усомнится во мне? В моей любви? В крепости нашей семьи?

— Я не могу так… — тихо-тихо прошептала она, совсем приблизившись. Губы её задрожали, а на глазах навернулись слёзы. — Мне страшно там одной сидеть. Я хочу быть рядом.

— Я под пулями хожу. Эта дура, которую ты посчитала моей шлюхой, на меня с кинжалом кидалась. Рядом со мной быть опасно и для тебя, и для детей.

— Не опаснее, чем там… вдалеке… Я сон потеряла. Понимаешь? Всё жду, когда меня придут убивать или брать в заложники, чтобы тебя шантажировать.

— В Штормграде?

— Там всё не так спокойно, как ты думаешь.

Максим напрягся, но промолчал, сцепивший с женой взглядом. Татьяна тоже промолчала, даже и не думая отводить взгляд. Только чуть наклонилась, теперь глядя на мужа немного исподлобья. С вызовом, что ли. Что заставило нашего героя усомниться в её словах.

— Пойдём, — чуть поиграв желваками, произнёс он. — Дальнейший разговор в любом случае будет не тут.

Она молча кивнула и последовала за ним. И только сторонние наблюдатели смогли отметить едва заметное чувство торжества, которое читалось на её лице.

Максим же, получив крайне сложный разговор с супругой, отправился на мирную конференцию в удивительно взъерошенном состоянии. Ему было совершенно очевидно: сидеть на попе ровно в Штормграде она больше не будет, тем более под той тесной опекой Хоботова. Её распирало от жажды действия. С Хоботовым, кстати, он отдельно хотел поговорить. Очень вдумчиво. И выяснить, какого хрена он не только не смог супругу удержать, но и не сообщил об этом.

Так или иначе, Максим был зол, раздражён, взвинчен. И если поздороваться с нужными людьми он ещё смог, сдерживаясь, то потом его понесло.

Он вышел в центр тронного зала Топкапы. Замер на секунду. Сверкнул глазами. И начал… И чем больше он говорил, по-французски, разумеется, тем сильнее тишина становилась в помещении.

Первым делом Максим предложил утвердить те самобытные его выходки, которые он устроил. А именно подтвердить возрождение Римской Империи и признать создание Восточно-Римского, Иерусалимского и Армянского царств, а также Великого княжества Вендского и Синайского княжества.

Тишина. Этого ждали. Это было очевидно.

Потом наш герой взялся за делёж, начав с Болгарии.

Он предложил распилить её на две части. Все земли исторического региона Фракия и восточную Мезию передать Восточно-Римскому царству. Остальные владения — Сербии, провозгласив последнюю Югославским царством под руководством того самого Георгия. Самого же Царя Болгарии низложить, а царство самостоятельное распустить.

Почему так круто?

Потому что Максим обвинил Болгарию в чёрной неблагодарности. В том, что русские солдаты не раз и не два проливали кровь за их свободу, когда же дошло до дела — им плюнули не в лицо, нет, в душу. А значит — что? Правильно.

— Я тебя породил, я тебя и убью! — процитировал Меншиков Тараса Бульбу.

А потом добавил: если не найти способа примирить славян на Балканах, этот полуостров будет пороховой бочкой долгие десятилетия. Если не столетия. И кровь здесь будет литься рекой непрерывно.

Дальше настал черед Австро-Венгрии. Её тоже распускали.

Наследник Франца-Иосифа — его внучатый племянник Карл — получал престол Венгрии, провозглашаемой независимой. Но не в границах Транслейтании, а в очень усечённом варианте. То есть в пределах земель, преимущественно населённых венграми.

Трансильвания также становилась независимой державой — Великим княжеством — и переходила под руку королевы Элизабет. Той самой Элизабет, кто была изначально известна Меншикову как Эржи и носила под сердцем его ребёнка. Формальный повод был прост: Элизабет — единственный ребёнок законного сына Франца-Иосифа. Так что — почему не она?

Татьяна Николаевна также присутствовала на этой конференции. И в этот момент вспыхнула словно спичка, вперившись взглядом сначала в мужа, а потом в эту «девицу с пузом». Та скромно отвела взгляд, прикинувшись кроткой овечкой. Максим же лишь мазнул взглядом по супруге и чуть улыбнулся, возвращая ей сторицей за то, что она устроила в порту. Татьяна это заметила и спустя минуту успокоилась. Поняла. Но всё равно сидела нахохливаясь, словно мокрая курица.

Северные земли старой венгерской короны отходили Российской Империи, дополняя кластер из Галиции, Лодомерии и Буковины, также отжимаемых от Австро-Венгрии в пользу русских. Южные же земли Транслейтании, населённые славянами, переходили под руку Югославии, что усиливало Белград Боснией, Герцеговиной, Хорватией, Славонией и Далмацией.

Австрийская Силезия присоединялась к одноимённой прусской провинции. Богемия и Моравия объединялись в независимое царство Богемия, чью корону получал Меншиков. Верхняя и Нижняя Австрия передавались Германской Империи как королевство Австрия. Сразу под рукой кронпринца Вильгельма — сына Кайзера Вильгельма II. Вся остальная Австро-Венгрия становилась частью Италии.

Чтобы компенсировать Далмацию, которую Меншиков обещал Италии, ей дополнительно передавался ВЕСЬ флот Австро-Венгрии. Как военный, так и гражданский. Весь. До последней шлюпки и плотика.

В общем — Максим предлагал растерзать Австро-Венгрию в клочья. Франц-Иосиф же, также сидевший на этом мероприятии, принял эту новость без малейшей эмоции. Как сидел со скорбно-сложным лицом, так и остался сидеть. Даже бровью не повёл. Может, и не слышал даже, хотя Максима это мало интересовало.

Последней и не менее вкусной в этой плеяде пирогов оказалась Германская Империя. Ей досталось меньше всего к вящей радости Вильгельма. Он-то после оглашения плана Меншикова относительно Австро-Венгрии сидел бледный как поганка и отчаянно переживал.

Максим предложил передать Франции её старые владения в Эльзасе и Лотарингии, а сверху накинуть Рейнскую провинции, Мюнстер, взятый из Великого княжества Ольденбург, а также колонию — Германское Того. Не очень много. Но пилюлю подсластили передачей ВСЕГО флота Германской Империи Франции. Всего. Вообще всего. Что гражданского, что военного. И Германия несла ответственность за эту передачу. В случае, если корабли будут затоплены или как-то ещё испорчены, она должна будет возместить их стоимость любыми доступными средствами.

Великобритании Максим предлагал передать прусскую провинцию Ганновер[2], исключая округ Штаде[3], и колонию — Германскую Юго-западную Африку. Немного. Очень немного. Но Великобритания по словам Меншикова и вложилась меньше всего в победу.

— Она даже германский флот не смогла остановить. Разбить-то ладно, куда там? Просто остановить, не давая прорваться сначала в Средиземноморье, а потом обратно. И это Владычица морей?! Ладно, на суше ребята с Туманного Альбиона всегда были слабы, но на море… на море-то? Слабы… и бестолковы оказались. Великобритания в этой войне была скорее балластом, чем помощником. Но и её уважить нужно. Пусть её генералы и адмиралы проявили дивную некомпетентность, но простые солдаты и моряки старались. Жаль, что от них ничего не зависело…

Английский адмирал Дэвид Битти, что командовал с лета 1916 года морскими силами Великобритании в Средиземном море, сидел молчаливый и красный. Как рак. Он не вступал в полемику. Лишь взглядом давал понять: эти слова Максиму ещё припомнят. Все остальные же потешались. Особенно Вильгельм II, которому это унижение англичан доставило удивительную радость…

Великое княжество Вендское становилось ещё одним выгодоприобретателем от раздела Германии. По итогу оно забирало бывшие прусские провинции Восточная и Западная Пруссия, Позен, Силезию, включая кусок, присоединённый у Австро-Венгрии, и Померанию, а также Мекленбург-Стрелиц и Мекленбург-Шверин, за исключением мелких южных анклавов последнего. Столь крупное территориальное формирование в центре Европы не могло быть просто Великим княжеством, поэтому оно было преобразовано в Вендское царство со столицей в Штормграде.

Японская Империя получала все германские концессии и земли в Китае. А Российская Империя забирала прусскую провинцию Шлезвиг-Гольштейн, округ Штаде прусской провинции Ганновер, Великое герцогство Ольденбургское, исключая Мюнстер, а также города Любек, Бремен и Гамбург. Сверх того, Россия получала колонии Германский Камерун, Германскую Восточную Африку и Германскую Новую Гвинею.

Таким образом Германская Империя полностью лишалась выхода к морю, что в какой-то мере компенсировало Великобритании небольшую долю. Ведь на одного серьёзного конкурента становилось меньше. Адмирала Битти это, впрочем, не радовало.

— Мне кажется, сэр, — холодно произнёс он, — Ваше предложение стоило бы обсудить и трезво взвесить.

— А мне кажется, сэр, — расплылся в предельно мерзкой улыбке Меншиков, — что если Великобритания не возьмёт то, что ей дают, то я передам вашу долю французам. Париж же не откажется от Ганновера и алмазоносной Намибии. Ведь так? — спросил Максим у французского адмирала Поля Гепрата, что представлял Францию.

Тот нервно улыбнулся. Скосился на побагровевшего до совершенно неестественной красноты Дэвида Битти. И пожав плечами, тихо произнёс:

— Почему Франция должна отказываться от большей доли? В конце концов французские солдаты честно и самоотверженно сражались против превосходящих сил Германской Империи.

— А англичане не сражались?! — рявкнул адмирал Битти.

— Сражались, — сдал на попятную Гепрат.

— Чужими руками преимущественно, по своему обыкновению, — тут же дополнил слова Поля Максим. — Туманный Альбион славен своими интригами… в той же мере, как и тем, что в чистом поле, лицом к лицу он очень не любит встречаться со своими врагами, предпочитая, чтобы каштаны ему из огня таскали сельские дурачки.

— Вы забываетесь!

— Так осадите меня, — расплылся в улыбке Меншиков. — Что Вы можете?

— Вы ведёте себя неподобающе!

— Я делаю то, что считаю нужным. Потому что могу. А Вы — нет. Вы — не можете. У Вас нет сил меня заткнуть или заставить отступить. Ни у Вас, ни у Великобритании. Я дал вам вашу долю. Больше вы не заслужили. Берите и довольствуйтесь ею или идите к чёрту. Что, не нравится? А, вы думаете, России понравилось, когда вы вместе с немцами украли у нас победу 1878 года? Когда помножили на ноль кровь русских солдат и моряков? Ничто не забыто. Никто не забыт. Полагаю, что это больно и страшно осознавать, но я просто возвращаю вам должок. И я ещё щедр. Из уважения не к Вам, а к простым солдатам и морякам. Они-то не виноваты в промахах своего руководства.

Битти медленно встал, с вызовом глядя на дерзко и нагло улыбающегося ему в лицо Меншикова. Желваки Дэвида ходили ходуном, а кулаки ритмично сжимались, до побелевших пальцев. Он был в ярости. Он едва сдерживался… из последних сил…

— Выродок! — прорычал адмирал.

— Ещё… — хохотнув произнёс Максим.

— Тварь!

— Да! Ещё! Давай! — ещё шире улыбнулся наш герой.

— Как тебя земля носит?! — Несколько опешил адмирал.

— Аш назг дурбатулюк. Аш назг гимбатул. Аш назг тракатулюк. Аг бурзум-иши кримпатул, — «на голубом глазу» с резко посерьёзневшим лицом произнёс Максим, вокализируя текст с кольца Всевластья на чёрном наречьи.

— Что? — отступив назад, пробормотал адмирал. — Что Вы говорите?

— Вааагх! — прорычал Меншиков, шагнув вперёд, выхватывая кинжал с очень мерзкой усмешкой, не сулящей ничего хорошего. Адмирал шагнул назад. Оступился и завалился на спину. Максим же замер, нависая над ним. Посмотрел на Дэвида. Хмыкнул. Как можно более дружелюбно улыбнулся. И произнёс. — Извините. Увлёкся.

После чего, пожелав хорошего дня всем присутствующим, удалился. Свои условия он озвучил. Обсуждать их он был не намерен. В конце концов, если развлекать саму Смерть, то почему бы не сыграть в русскую рулетку по-крупному?

Татьяна Николаевна подорвалась и вышла следом. Она не хотела оставаться ТАМ без мужа. Когда же Максим с супругой уже садились в автомобиль, то он заметил, что народ, приглашённый им в Топкапы, довольно энергично его покидает. Завтра они снова туда придут. Сегодня же… они были просто не готовы продолжать дискуссию. Во всяком случае публично. По углам-то шушукаться будут. Но не открыто. Максим сумел произвести впечатление. Снова.

— Твою мать… — тихо произнесла Татьяна, громко и нервно выдохнув, когда уже сели в автомобиль. — Ты с ума сошёл! Ты безумец! Чудовище! Ты видел, КАК ты их напугал?! Да я сама чуть не обмочилась! Ты своё лицо видел, когда эту чертовщину древнюю проговаривал? Они же знают! Ты понимаешь? Они все знают, кто ты! Зачем? Боже! О… это безумие…

— Чудовище, говоришь? ХА! Прошу заметить — я ТВОЁ чудовище, — растянув дурашливую улыбку, заметил Максим и с пробуксовкой бросил автомобиль вперёд. Чем вызвал вскрик и визг своей дамы.

[1] Термин «легальный» дословно переводится с латыни «законный». Предложенный Талейраном в ходе Венского конгресса 1814–1815 годов термин «легитимный» можно перевести как «законобоязненный». Он означает того, кому народ согласен подчиняться — независимо от причин согласия. В данный момент в России не было правителя, соответствующего писаным законам или сложившимся обычаям, а готовность подчиняться Временному правительству, с самого начала бытовавшая далеко не во всём народе, исчезала на глазах.

[2] С 1714 года на британском королевском троне оказалась ганноверская ветвь немецкого рода Вельф. Последний прямой потомок Вельфов по мужской линии — королева Виктория. Её потомки — в том числе и Георг V, правивший во время Мировой войны — принадлежат к Ганноверской династии только по женской линии. Тем не менее для них этот регион весьма важен, и его переход от другой ветви рода в прямое британское правление закрывает многие династические разногласия.

[3] Порт Штаде — член торгового союза (Hanse) — завоёван Ганновером в 1676 году. Его исключение из Британского Ганновера укрепляет возможности организации внутрибалтийской торговли, тем самым ограничивая торговлю с Британией.

## Часть 3. Глава 3

Глава 3

1916 год, 23 октября, Константинополь

Максим сидел, откинувшись на спинку кресла, и перебирал струны гитары, мурлыкая себе под нос «Отряд не заметил потери бойца» Егора Летова. Едва-едва слышно. Так, скорее себе и почти что про себя. А вокруг вялым, засыпающим реактором гудело застолье. Люди пили. Праздновали. Но уже как-то без энтузиазма. Притомились. Вплоть до того, что кто-то так и вообще дремал в салате.

После выходки Меншикова в день открытия мирной Конференции особых проблем с подписанием не было. Он выглядел в должной степени безумным и опасным, чтобы никто не решился долее с ним спорить. Тем более, что в целом — всех всё устраивало. Даже Великобритания получала не так чтобы и сильно мало. Да, Лондон крайне не устраивало то, как поделили флот. Да, Лондон считал отдавать ТАКИЕ куски России слишком жирным. Но так и что? Что реально Лондон мог сделать, чтобы воспрепятствовать воле Меншикова? Ничего. Тем более, что адмирал Битти оказался не лучшим дипломатом, а более искусных кулуарных бойцов подвезти не успели — темпы, с которыми наш герой всё проводил, не дали. Так что 21 октября 1916 года числа все участники конференции поставили свои подписи на черновом проекте документа, поставив жирную точку в Первой Мировой войне.

Черновик. Просто черновик. По-хорошему его требовалось бы выверить. Утрясти. Всё проговорить и взвесить, дабы добиться понимания у всех подписывающих сторон. И если интересами проигравшей стороны можно было пренебречь, то победители должны, безусловно, всё взвесить и поделить.

Но вот беда — Максим не хотел ничего взвешивать и делить.

Он знал: если переберётся на поле англичан — они его там сожрут, задавив вековым опытом. Поэтому он действовал дерзко, нахрапом, от бедра. В стиле: или вы подписываете то, что я предложил, или я оставляю вас с Германией и Австро-Венгрией один на один. Или так — или никак.

Для Новейшей истории Европы и мира — совершенно кошмарный и непривычный подход. Но от того не менее реальный, чем любой другой. Да и чего делить? Он работал крупным мазками, действуя с позиции абсолютного победителя. Поэтому, скрепя сердце, эту бумагу подписали все.

Сначала подписал Вильгельм II потому, что до ужаса боялся Максима. Потом, после непродолжительных колебаний, свою подпись поставил представитель Франции. Оставаться один на один с Германией ему не хотелось, а плюшки, которые получала его страна, в любом случае превосходили все ожидания. Особенно те, которые имелись под конец войны. После чего адмирал Битти с крайне недовольной «мордой лица» последовал примеру своих коллег и также подписал «черновик Максима».

Даже Франц-Иосиф на удивление не ёрничал и не противился. Он ожидал куда худшего исхода для своего дома. Да, Австро-Венгрия распускалась. Но дом Габсбургов не вырезался под корень, чего бывший Император очень боялся. Более того — его внучка оказалась беременна от этого чудовища. Конечно, они оба всё отрицали, но… ему не требовались доказательства. Главное было в другом: Франц-Иосиф теперь был спокоен. Он был убеждён: «это чудовище» позаботится о его внуках. Во всяком случае об одном. Да и с Элизабет они на удивление оказались дружны… Поэтому он словно бессловесный телок покорно сделал то, что от него требовалось.

Но цирк на этом не закончился. Утром 22 числа Максим провёл свой небольшой импровизированный «Нюрнберг» на котором судил бывшего Императора и бывшего султана за преступления против человечества. А заодно и их ближайших сподвижников. Францу-Иосифу был вменён в вину геноцид славян, а Мехмеду V — армян.

Это очень необычное для эпохи обвинение немало удивило всех. Ведь эти люди были подданными указанных монархов. И это личное дело суверенов: карать их или миловать.

Максим же считал иначе.

Отказать себе в том, чтобы одним махом заработать ещё пригоршню очков уважения в таких сложных регионах как Закарпатье и Закавказье, он не мог. Да и чисто по-человечески относился к любым актам геноцида очень плохо. Если говорить по существу, то ничего дурного в смертной казни — в том числе массовой — Максим не видел. За дело. Это был важный инструмент социального контроля. Но убивать людей просто потому, что они родились не в той семье, считал бредом. Он считал, что наказывать нужно за дело и только за дело. Поэтому охотно воспользовался поводом и создал прецедент… Конечно, суд над монархами уже бывал в истории. Но вот за геноцид собственного народа их судили в первый раз.

Всё прошло быстро, лихо и сурово. В духе советских троек. Максим старался максимально всё не затягивать, так как мог нарваться на долгие, многолетние разбирательства. Поэтому, как и в ситуации с мирным договором, продавил всё на своём авторитете. И уже утром 23 октября всех приговорённых казнили на площади перед Святой Софии при большом скоплении народа.

Изначально Максим желал всех осуждённых раздеть донага, а потом повесить на общей виселице. Чтобы они задорно раскачивались и болтались там. А дальше, через денек-другой, отрубленные головы осуждённых выставить на пиках у храма, а тела выбросить в сточные рвы. Но потом сжалился. Элизабет уговорила так не поступать. И турчанка…

Турчанка… да… странная девица. Поначалу он её просто хотел обычной животной страстью. Но не насиловать, а по взаимной симпатии. Не успел. Только слегка обработал, расположив к себе. А потом приехала жена… и всё как-то завертелось. Пришлось продолжать держать марку и строить из себя правильного супруга.

И это оказалось очень разумно, так как «дикая кошка» прекрасно владела немецким и охотно стала на нём общаться с Татьяной Николаевной. Ту-то, конечно, «благими намерениями» было не провести. Она сразу раскусила планы супруга. Поэтому решила вернуть шпильку и пришла с Элизабет и этой особой уговаривать его смягчить приговор. Дескать, не стоит так бестактно обращаться с августейшими особами.

Бабьи слёзы, перемешанные с сексуальным желанием, сделали своё дело. И если Элизабет была беременна, отчего особой сексуальностью похвастаться не могла, то турчанка явилась полуголая в удивительно вызывающем наряде. А Татьяна Николаевна стояла рядом, под ручку, и улыбалась так, с ехидцей.

Так или иначе, но и бывшего Императора, и бывшего султана, и всех, кого осудили с ними скопом, просто расстреляли. Со всем почётом и уважением. То есть выводили в достойной одежде. Ставили возле стенки. Давали залп комендантским взводом. Грузили тела в гробы и увозили для погребения. Чин чином. Смерть — она всяко нехороша. Но смерть позорная нехороша вдвойне. Не столько тем, кого убивают, сколько тем, кто остаётся жить… с этим позором.

— И какая будет моя награда? — спросил Максим супругу после того, как комендантский взвод всадил пригоршню пуль в последнего осуждённого.

— Награда?

— Ты хотела этого — не я. Я планировал их казнить с максимальным позором и мучениями. Даже отдал приказ искать мягкие веревки, которыми можно было бы приспускать тела и давать им отдышаться, а потом снова подтягивать. И тянуть такие пытки, пока осуждённый не выбивался из сил. Поверь — толпе бы это кровавое зрелище понравилось. А ты всё испортила. Зачем ты притащила этих женщин? И ладно ещё Элизабет, а эту юную особу ты для чего ко мне полуголой приводила? Что за цирк?

— Ты ведь хотел её? Я отвернусь.

— Танюш, что ты несёшь?

— Я? — ехидно переспросила Татьяна Николаевна. — Ничего такого. Ты хочешь эту женщину. И, если бы я не приехала, взял бы. Возможно, зачал ей ребёнка. А то и не одного. Вперёд. Она не против. Мы уже всё выяснили. Её вполне устраивает положение наложницы такого грозного воителя.

— Позволь мне самому решать, когда и с кем спать, — холодно процедил Максим.

— Не позволю. Не забывай — ты мой муж.

— Вот именно. Муж. Что ты тут устраиваешь?

— Давай не будем обманывать друг друга, — чуть задрожавшим голосом произнесла Татьяна. — Эржи ведь твоего ребёнка носит. Так ведь? Можешь не отвечать. Она призналась. Что? Ничего не хочешь сказать?

— А что я должен сказать?

— Ты не умеешь врать. Понимаешь? Не умеешь. Ты никогда не позаботился бы о ком-то чужом и пустом для тебя. Твое благородство обращено только к своим. Элизабет никогда бы не была тобой облагодетельствована столь многим просто так, даже в пику мне.

— Тебя послушать, эта девчонка тоже или беременна, или уже родила мне детей.

— Если я ей не перережу глотку, то родит. Не сейчас, так потом. Рано или поздно ты залезешь ей под юбку.

— Дать нож?

— Ты серьёзно?

— Что с тобой происходит? — после долгой паузы, раздражённо спросил Максим.

— Ты же видишь — у нас ничего не получается. Я верила. Я надеялась. Я мечтала. Но всё пошло как пошло. У нас не получилось любящей семьи. Но я не жалею. Если бы мы с тобой не сошлись, то я бы уже была мертва… и у меня не родилось бы двух таких замечательных сыновей. Ради них — я прощу тебе всё. Только…

— Что? — выгнув бровь, спросил Максим, напряжённо глядя ей в глаза.

— Только постарайся больше меня публично не позорить. Хочешь баб — пользуй. Сколько хочешь. Но — не позорь меня. Моё доброе имя важно для моих детей. Что они тебе скажут, когда вырастут? Сделай это ради них. Ради их веры в то, что они выросли в любящей семье, — сказала Татьяна, жуя губы и чуть не плача.

Максим ей ничего не ответил, мрачно играя желваками.

Казнь закончилась. Наш герой с супругой отправились в автомобиль, на котором добрались до Топкапы. Удалились приводить себя в порядок и готовиться к празднику. Но Максим не усидел. Не выдержал. Заглянул в покое к Тане, где и застал её тихо плачущей в окружении что-то щебечущих служанок. Увидев Меншикова, они выпорхнули словно встревоженные воробьи, оставив пару наедине друг с другом.

— Зачем ты пришёл? — растерев слёзы зажатым в кулак платком, спросила супруга, вставая. — Мне нужно немного времени. Я выйду для празднования. Никто ничего не заподозрит.

Максим подошёл к ней и протянул зажатую в правой руке розу. Он её держал заведенной за спину, так что сразу и не разглядеть: что там. Это была не такая роза, как обычно продаётся в магазинах Москвы начала XXI века. Нет. Просто обычная ветка с бутоном. Срезал где-то в оранжерее.

Молча протянул и замер.

Татьяна взглянула на неё. Какой-то из шипов поранил кожу и стебель оказался измазан в крови.

— Зачем? — короче и как-то растеряннее повторила она свой вопрос.

— Я понял, чего мне не хватало в моих безумствах. Тебя.

— Серьёзно? — скептически спросила она, принимая цветок.

— Серьёзно, — ответил он и, подхватив её за попу, потащил на постель, заваленную какими-то тряпками. Она запротестовала. Но так, не сильно и больше для вида. Начало же празднования пришлось отложить… на час примерно. Куда они явились вместе, растрёпанные и довольные. Особенно Татьяна, которая так и ластилась к мужу, так и жалась, стараясь постоянно и демонстративно прикасаться, помечая по-своему, по-женски своё.

Сейчас же, под вечер, Меншиков, в уже изрядном подпитии, сидел в кресле рядом с супругой и мурлыкал себе под нос очередную песенку, бренча на гитаре. Гости в целом были пьяны либо в слюни, либо близко к этому. Сама же Татьяна тихо сопела, положив голову ему на колени, из-за чего приходилось быть очень осторожным с гитарой… чуть ли, не нянча её на руках.

— Максим Иванович! Максим Иванович! — забежал радостный вестовой.

— Что случилось? — вяло и сонно произнёс Меншиков.

— Телеграмма из Петрограда! Вам присвоили генерал-фельдмаршала и просят прибыть для награждения!

Максим несколько секунд в упор смотрел осоловевшим взглядом на этого вестового. А потом, расплывшись в улыбке, крикнул, пробуждая всех в зале.

— Э-гей! Ребята! Нас в Санкт-Петербург приглашают! Керенский проставляется!

— В Петроград… — поправил его вестовой. — Вас…

— Не будем умалять достоинства Петра Великого. В Санкт-Петербург. И нас, а не меня. Кто я без моих верных воинов? Верно, ребята?! — крикнул он, и поднявшиеся слегка припухшие, осоловевшие от алкоголя лица радостно поддержали его слова. А немного хмурая от пробуждения Татьяна спросила:

— Ты уверен, что тебе нужно туда ехать? Этот мерзавец тебя уже один раз убил.

— Вот и пообщаемся с ним по-свойски! — рявкнул вместо Максима кто-то из-за стола.

— Давно пора! — вторил ему кто-то ещё.

На что Меншиков невинно улыбнулся и пожал плечами. Дескать, что ему ещё добавить к сказанному?

## Часть 3. Глава 4

Глава 4

1916 год, 29 октября, Париж

В этот раз в гости к Президенту Франции шёл не просто новый посол Великобритании, а целая делегация. Само собой, и он их встречал не один. Но всё одно — нервничал, ожидая неприятный разговор.

— Месье, добрый день, — поприветствовал их Президент, как только гости вошли в кабинет.

— Добрый, — после небольшой заминки произнёс посол. После чего кашлянул и выдал более полно: — Добрый день, господин Президент.

— Вы так не считаете? — наигранно удивился Пуанкаре. — День сегодня удивительно солнечный, что в сочетании с осенней свежестью наполняет радостью сердце каждого француза. Странно, что вы не обратили внимание на такую красоту.

— Мой король встревожен казнью двух монархов в Константинополе, — полностью проигнорировав эту шутливую реплику, произнёс посол. — Это беспрецедентная наглость! Что этот мерзавец себе позволяет?!

— То, что может, — добродушно разведя руками, ответил Президент Франции.

— И вы одобряете его выходку?!

— Моё одобрение что-то изменит? Тем более, что казнил он их за дело.

— Но это монархи!

— И что? — удивлённо моргнув, поинтересовался Раймон Пуанкаре. — Если мне не изменяет память, в Англии и Франции такое уже случалось. Мы, правда, не стреляли, а головы рубили.

— Это не одно и то же!

— Почему же? Франц-Иосиф совершил страшное преступление против своего народа. Он резал своих подданных только потому, что ему не нравилась их национальность. Покойный султан занимался тем же самым.

— Это были славяне и армяне.

— И что это меняет? Общественное мнение Франции всецело на стороне Меншикова. И я не вижу смысла пытаться как-то осудить то, что нравится толпе.

Посол Великобритании закрыл глаза и потёр лицо, пытаясь немного успокоиться. Его чрезвычайно разозлила позиция Президента Франции. Он ожидал более серьёзной и понимающей реакции.

— Господин Президент, — начал он после паузы. — Вы разве не понимаете, что если мы сейчас не остановим Меншикова, то он растерзает нас всех?

— Вы так думаете?

— А Вы нет?

— Месье, — после некоторой паузы произнёс Пуанкаре. — Мы все с вами знаем, что Максим Меншиков окутан мистикой и легендами как никто в наши дни. Шутка ли? Он смог воскреснуть. Но давайте попытаемся отложить мистику и посмотреть на ситуацию… хм… более отстранённо, что ли. — Раймон немного помолчал в полной тишине, собираясь с мыслями. А потом продолжил: — Мы о нём уже достаточно много знаем, опираясь только на проверяемые факты. То есть можем судить по делам. Он, безусловно, талантливый военный. Это я хочу особенно подчеркнуть. Военный. Он силён в поле. В бою. В битвах. И только. Да, он склонен совершать интересные политические и дипломатические ходы, совершенно нестандартные и непривычные, но в целом совершенно очевидно, что он тяготится мирной жизни, с которой он просто не знает, что делать.

— Это нас и пугает, — кивнул, соглашаясь с ним, посол Великобритании.

— Обстоятельства складываются таким образом, что Меншиков сам себя загоняет в ловушку. Он — не политик, не экономист и не юрист. Он — воин. Причём воин очень древней формации, привыкшей всю жизнь проводить в походах, грабя и разоряя всё, что встречает на своём пути. И если бы он просто грабил и уходил — да, я бы разделял ваши опасения. Но он промахнулся — он стал захватывать земли.

— Вы считаете, что это ошибка?

— Совершенно очевидно, что следующим его шагом станет борьба за власть в России. И я могу держать пари: он выиграет — просто потому, что там некому оппонировать ему. Ввязавшись в эту борьбу раньше, он мог бы проиграть. Всё-таки его вес был ниже, а у того же Керенского был шанс сплотить вокруг себя всех тех, кто хотел обновления страны. Сейчас же на политической арене России просто нет достойных фигур для конкуренции. И вот — он взял власть в России, присоединив её к своим текущим владениям. Собрав таким образом огромную химеру из разных кусков, многих национальностей и религий. И что дальше? Что он со всем этим делать будет? Напоминаю — он всю свою жизнь воюет. Он воин, а не правитель. Справится ли с таким сложным делом? Не погребёт ли этот колосс на глиняных ногах его под собственным весом?

— Вот вы что имеете в виду… — задумчиво произнёс посол. — Да, я склонен с вами согласиться. Справиться ему будет сложно. Но однозначных прогнозов я бы делать не стал. Он личность многогранная и совершенно непредсказуемая. Да и, в конце концов, что мешает ему найти толковых советников и помощников? А самому контролировать их работу. Уверен, что человек с вековым опытом сможет нас удивить…

— Вы имеете в виду легенду о Феаноре?

— Да. Именно её. Мы склонны доверять ей.

— Даже если всё так, я не стал бы так сильно переживать. Во-первых, он был наследником, а не правителем. И погиб им. То есть опыта управления державой у него нет. Во-вторых, цивилизация эльфов была, очевидно, очень архаичной. Да, там была сильная магия и они пользовались её плодами. Но все эти луки, мечи и копья, характерные для их цивилизации, говорят об её очень слабом уровне развития. Из чего можно сделать вывод, что для Феанора наше сложное общество в новинку.

— Вы считаете, что он не справится?

— Да. В самом оптимистичном варианте — приведёт Россию к параличу военной диктатуры. А значит, окажется полностью поглощен стремительно нарастающим внутренним комом проблем и борьбой с недовольными.

— А если нет?

— А если да? — саркастично улыбнувшись, переспросил Президент. — Почему проснулся Феанор, мы не знаем. И, скорее всего, никогда не узнаем. Но к чему он стремится — не секрет. Его интересует власть. По характеру он типичный викинг. Не зря же он гостил в Вальхалле? Хитрый, воинственный и безжалостный. Любит хорошую драку, алкоголь и женщин. Если лишить его войны, то чем он займётся? Алкоголь да женщины. Плюс роскошь, интерес к которой он не скрывает. Он легко во всём этом разврате утонет… без войны…

— Полагаю, что он прекрасно осознаёт свои слабости, — возразил посол Великобритании. — А это значит, что он будет пытаться продолжать войну вечно.

— Ничто не может идти вечно. К тому же он прекрасно показал, насколько неопытен в таких делах. Зачем России колонии в Африке и в Юго-Восточной Азии? У неё же нет нормальной промышленности, чтобы загрузить их промышленными товарами и перерабатывать получаемое в оплату сырье. Также у России нет флота, чтобы обеспечить нормальный торговый оборот со столь отдалёнными землями. Однако он хапнул эти земли. Зачем? Скорее всего он просто не понимает, зачем нужны колонии. Он воин, а не делец. Про то, что он устроил в Европе, и говорить смешно. Как слон в посудной лавке. В России и без того хватало внутренних проблем. Он добавил новых.

— И всё же угроза войны с ним остаётся реальной.

— И что вы предлагаете?

— Нужно найти способ от него избавиться.

— Убить? — горько усмехнулся Президент. — Уже пробовали. Оказалось, что он в состоянии воскреснуть.

— А значит, его нужно поймать. Посадить в железную бочку. Залить её свинцом и утопить в самом глубоком месте океана. Чтобы это чудовище не могло выбраться оттуда.

— Мы до конца не знаем механизма его воскрешения, — после долгой паузы произнёс Пуанкаре. — И лично я не горю желанием встретиться с ним взбешённым. Вы думаете, он будет приятен в общении? Сомневаюсь. Даже если он потеряет власть и станет частным лицом, то это ничего не изменит. Он уже показал, что может достать любого, где бы тот ни прятался. Даже малыми силами. Сколотить небольшую банду ему будет несложно. А потом мы умрём. Все мы. И все наши близкие. Не забывайте: он существо древнее, безжалостное и, очевидно, крайне мстительное…

Президент Франции прекрасно понимал опасения Великобритании. И в обычных условиях он бы с ними согласился. Но связываться со столь опасным существом ему не хотелось. Тем более, что во Франции Максим был национальным героем и открытое выступление против него выглядело крайне плохой стратегией.

Наконец этот разговор закончился. Как и ожидалось — ничем. Все ушли. А из ниши, где всё это время находился, вышел Эдуард де Рибокур — великий мастер Великой национальной независимой и регулярной ложи Франции.

— Вы всё правильно сделали, — тихо и чуть хрипло произнёс старик. Подошёл к графину с водой и промочил пересохшее горло.

— Я в этом не уверен, — так же тихо ответил Пуанкаре.

— Вы боитесь его?

— А Вы нет? Он выглядит достаточно опасным. Вы видели настрой британской делегации. Он их пугает. Настолько сильно, что их подводит традиционная английская выдержка.

— Это не удивительно. Ведь он их дразнит. Вы не знали? Странно. Смотрите сами. Всё к одному. Обе успешные десантные операции русских в этой войне инициированы и подготовлены им. Раз. В Штормграде до сих пор продолжают заниматься производством десантных средств «для форсирования крупных рек и приморского манёвра». Два. Плюс ко всему его поведение в Константинополе. Это три. Он их просто дразнит и провоцирует. Вы же видите сами: их поведение не вполне разумно.

— Какая ему с этого выгода? Он всё-таки хочет продолжить войну?

— К огромному сожалению мы не знаем, каковы планы наследного принца нолдор. Для англичан довольно и того, что Вы сказали. Стремление к власти вполне понятно и естественно. Для них это объяснит всё. Но на самом деле мы не знаем, чем он руководствуется. Многие его поступки не укладываются в эту парадигму. Всё намного сложнее.

— Он будет продолжать войну? — вперившись взглядом в Эдуарда, спросил Пуанкаре.

— Вся наша жизнь — война.

— Это не ответ.

— Большего Вам никто не скажет. А если и скажет, то соврёт. Мы не знаем, чем руководствуется Феанор, и стремимся объяснить его поступки понятными нам вещами.

— И что нам делать с этим кровожадным чудовищем?

— Не такое уж он и чудовище, — возразил Эдуард.

— Вы считаете? А массовые расстрелы в Константинополе?

— По нашим оценкам он с их помощью предотвратил куда больше жертв. Там ведь разгоралась кровавая каша уличных беспорядков и погромов. Он расстрелял всего несколько тысяч, что позволило сохранить жизнь десяткам, если не сотням тысяч и избежать массовых пожаров, выглядевших совершенно неизбежными. Генерал не боится крови, но и не стремится её проливать бездумно. Для него насилие — это просто инструмент.

Президент Франции немного помолчал, обдумывая слова этого масона. После чего кивнул, поблагодарил за совет и распрощался с ним.

Изначальный запал и страсть от соприкосновения с чем-то волшебным и неизведанным прошли. И теперь того откровенно детского восторга он не разделял. Ему было страшно, просто страшно.

Эдуард покинул кабинет. А Раймон Пуанкаре взял лист бумаги и начал писать. Все мысли, озвученные на прошедших переговорах, чтобы всё упорядочить и ничего не пропустить.

Что будет дальше? Остановится Меншиков или продолжит войну? А если остановится, то надолго ли? Может быть, только для того, чтобы изготовить новое оружие? Пуанкаре не знал и не хотел знать то, чем руководствуется Максим. Он видел только одно: тот взял много… слишком много, чтобы удержать. Дурак? Может быть. Но, что, если нет?..

## Часть 3. Глава 5

Глава 5

1916 год, 7 ноября, Киев

Сдав охрану Константинополя и окрестных земель Восточно-Римского царства морякам-черноморцам, Максим выдвинулся на Петроград. Прямо всем корпусом и выдвинулся.

Пошёл через Румынию, просто уведомив её руководство телеграммой о своём намерении.

Никаких переговоров. Просто «смс» телеграфом.

Но их и не потребовалось. Король Фердинанд I, перепуганный угрозой военного конфликта с Меншиковым, начал отдавать спешные и вполне разумные приказы. Так что пограничники встретили колонну русских приветливо. А сотрудники полиции обеспечивали её спокойное — а главное, предельно быстрое — прохождение по дорогам. Чтобы нигде на пути её следования никакой пастух стадо коров не выгнал или ещё какую глупость не сделал.

Никто в Европе не обладал всей полнотой информации о том, как проходили бои в Австро-Венгрии, Сербии, Болгарии и Турции. Однако все, даже самые последние бродяги прекрасно знали: Меншиков играючи раскидывал все войска, которые мог взять с наскока, а те что не мог — обходил с фланга или тыла и брал манёвром. Да, встречались пытающиеся охладить горячие головы. Но люди существа иррациональные. Поэтому в условиях дефицита информации, да ещё в обстановке определённого градуса мистицизма, они склонны сами придумывать то, чего не знают.

Фердинанд тоже не знал, что к чему. Поэтому постарался не обострять. Тем более догадаться — куда и зачем идёт Меншиков — не требовалось большого ума. А значит — что? Правильно. Он сначала даст леща на проходе. Достигнет своей цели. А потом вернётся и завершит начатое. И судьба Болгарии говорила: всё будет плохо. Каким-то особенным человеколюбием или гуманизмом он не отличался и вопросы решал радикально…

Автопробег шёл спокойно.

Константинополь, Бургас, Варна, Констанца, Одесса и, наконец, Киев. Конечно, можно было бы, наверное, вести свои войска южнее. Через Екатеринослав и далее в сторону Москвы. Однако Максим решил всё же пообщаться с Брусиловым. Время пришло. И что примечательно — везде в городах Российской Империи лейб-гвардии механизированный корпус встречали овациями и цветами. Ликованием. Приходилось сбавлять скорость хода. А местами, как в той же Одессе, даже импровизированный парад пришлось проводить.

И вот — Киев.

Толпа людей вывалила на улицу, встречать национального героя. Человека, который выиграл войну. Иначе о нём в России и не говорили. Воевали многие, а выиграл один. Один за всех. И землицы прирезал обильно, и Царьград взял, и германца под каблук загнал, и австрияка примерно наказал, да и англичанку, которая, как известно, гадит, на место поставил. В общем — ничего не скажешь, молодец!

— Кто на свете всех сильнее? Кто не знает страха? Кто повсюду знаменит, кого хочешь победит с одного размаха? — напевал Максим песенку из старой советской киносказки[1], когда слышал в очередной раз потоки этих дифирамбов в свой адрес.

Так или иначе — корпус торжественно входил в Киев к немалой радости горожан. Ведь не верили. Думали, что он пойдёт другой дорогой. Ан нет — пришёл.

На Бибиковском бульваре возле Ботанического сада их встречали лучшие люди города, возглавляемые делегацией Юго-Западного фронта с Брусиловым во главе. Хлеб-соль-цветы-оркестр. И всё такое.

— Добрый день Максим Иванович, — поприветствовал его Брусилов с совершенно постным, даже чуть восковым лицом, явственно выражающим крайнюю степень волнения. Сдерживаемого волнения. — Разрешите от лица всего Юго-Западного фронта поздравить Вас с производством в генерал-фельдмаршалы.

— Благодарю, — ответил наш герой максимально нейтральным тоном.

— Также мне радостно Вам сообщить, что Верховный главнокомандующий, понимая неуместность командования такого высокого чина всего лишь корпусом, распорядился перевести Лейб-гвардии механизированный корпус в подчинение Юго-Западного фронта и перевести его в Закарпатье. Его высокая подвижность будет очень важна для наведения порядка во вновь присоединённых землях Российской Империи. Вам же надлежит явиться в Петроград для участия в торжествах по случаю окончанию войны.

Меншиков удивлённо выгнул бровь, поражённый подобной наглостью. Брусилов же продолжил:

— Алексей Максимович, — произнёс командующий Юго-Западным фронтом, обращаясь к Каледину, — принимайте командование корпусом.

Максим перевёл взгляд на Каледина и улыбнулся. Без злобы. Скорее с любопытством. Но тот ничего не ответил. Лишь задумчиво смотрел куда-то вдаль.

— Алексей Максимович! — повторил Брусилов, чей вид стал ещё напряжённее.

— Алексей Алексеевич, — наконец, после долгой паузы и игры в гляделки с Меншиковым, ответил Каледин, — я не могу принять командование корпусом. К сожалению, моё состояние здоровья не позволит управиться со столь сложным и трудным соединением.

— Что?! — ахнул ошалевший генерал Брусилов, разворачиваясь всем корпусом к генералу Каледину.

— Ранение, Алексей Алексеевич. Не терзайте меня. Не могу. Вот вам крест, не могу, — произнёс он и перекрестился.

— Мы же договорились! В присутствии жены и тёщи! — воскликнул Брусилов.

— Так рана тогда не ныла, не беспокоила меня, — продолжил Каледин гнуть свою линию. — И не уговаривайте — не могу. Ну какой из меня командир корпуса в таком состоянии? Мне долечиваться надо. Сами посудите — как мне командовать, валяясь на койке в лазарете? А в любой момент могу свалиться.

— Трус! — бросил Каледину в лицо Брусилов.

— Алексей Алексеевич, — произнёс Меншиков, — потрудитесь объяснить, почему Вы оскорбляете офицера Российской Императорской армии, ставя ему в вину полученные раны? Или после убийства Его Императорского Величества в Вас не осталось ничего святого?

— Что?! — рявкнул генерал, разворачиваясь к нашему герою с дико раздражённым видом.

— Так это он?! — гневно воскликнула Татьяна, выходя вперёд.

— Во время предпоследнего покушения на меня удалось захватить пленных, — начал громко и отчётливо вещать Меншиков. — Ими оказались выздоравливающие ранбольные Юго-Западного фронта. Им пообещали награды, деньги и комиссование в тыл, к семьям, за «небольшое дельце». Через них удалось выйти на посредников и далее на заказчика. А дальше, распутывая этот клубок, получилось выяснить, что те же самые посредники работали и над организацией взрыва в Зимнем дворце. Его по приказу Алексея Алексеевича провели сапёры. Заложили мину и подорвали её в нужный момент. Доступ во дворец и всяческую поддержку им обеспечивали люди Керенского. В результате взрыва был убит Император, его супруга, брат, сын-наследник, практически все дочери и много слуг и приглашённых гостей. Сапёры действовали наверняка, поэтому заряд был очень мощным.

— Но… но зачем? — удивлённо спросил старый знакомый Максима — Каппель. Тот самый, которого он освободил в лагере под Зальцбургом. Значит, пробился к своим.

— Ничего хитрого в этом нет. Керенский пошёл на измену и убийство членов августейшей фамилии, так как стремился и стремится к захвату власти в России. Любой ценой. Для него Брусилов был просто исполнитель. Не более. Случайный попутчик, чьими услугами можно так легко воспользоваться.

— А Алексей Алексеевич? — спросил Каледин с излишне напряжённым лицом.

— А это нужно спросить у него, — усмехнувшись, произнёс Максим и уставился на побледневшего и как-то всего сжавшегося Брусилова. — Полагаю, он тоже хотел власти. Может не так бескомпромиссно, как Керенский, но хотел. Что-то в духе пожизненного военного министра или около того. Из-за чего в заговор против Империи и Императора и вступил. Из-за чего Его Императорское Величество по его приказу и убили. Из-за чего немцам и австрийцам планы операций Российской Императорской армии и пересылал исправно.

— ЧТО?! — вспыхнул Каппель.

— Тварь! Чудовище! — прорычал Брусилов, глядя на Меншикова безумным взглядом. Дёрнулся рукой к кобуре, чтобы выхватить пистолет. Но не успел. Грянул выстрел.

Татьяна Николаевна держала в руке крохотный пистолет Browning M1906 под патрон 6,35х15,5. Игрушку, считай. Но лёгкую, компактную и удивительно удобную для скрытого ношения. Как и когда она этот пистолетик выхватила — никто не заметил. Раз. И он у неё в руке. Два. И Брусилов с аккуратной, свежей дырочкой между глаз заваливается навзничь. Этот слабенький патрон со столь небольшой дистанции уверенно проломил череп и поставил точку в жизни Алексея Алексеевича. Три. Миниатюрный пистолет пропадает где-то в складках одежды.

— Никогда не злите женщину, — встретившись с супругой взглядом, прошептал наш герой. Тихо, но все стоящие поблизости услышали. А потом, повернувшись к Каледину, произнёс: — Алексей Максимович, принимайте командование фронтом. Проведите ревизию частей и подразделений. Всё небоеспособное и неустойчивое — демобилизовать. Предварительно разоружить. Из оставшихся бойцов свести полки, способные при необходимости продолжать войну. После завершения реорганизации — занять людей боевой подготовкой. Мир подписан, но пока ещё не наступил.

— Так точно, — кивнул Каледин, щёлкнув каблуками. В этот раз он не противился приказу. Формально, конечно, Меншиков не имел права ему приказывать, ибо не был его командиром. Однако этому приказу противиться он не стал…

[1] «Хвала Кащею» из фильма «Там, на неведомых дорожках». Слова Юлия Кима, музыка Владимира Дашкевича.

## Часть 3. Глава 6

Глава 6

1916 год, 7 ноября, Петроград

Новость об убийстве Брусилова в Киеве достигла Петрограда в считанные минуты. Получаса не прошло с того момента, как маленькая и лёгкая 6,35-мм пистолетная пуля пробила лоб Алексею Алексеевича, как это уже знали все заинтересованные лица в столице. А ещё они знали, за что и кого Максим Иванович обвинил в убийстве Царской семьи и государственной измене вместе с Брусиловым.

И началось…

Керенский метался по помещениям Зимнего дворца, собирая вещи.

— Всё пропало! Всё пропало! — причитал он время от времени.

Где-то за окном потрескивали винтовочные выстрелы. Иногда одиночно, иногда целыми россыпями.

Поняв, что никакая армия больше за Керенским не стоит и для подавления их восстания не придёт даже нескольких верных ему полков, красная коалиция решилась на вооружённое восстание. На первый взгляд — безумие. Полное и бескомпромиссное. Ведь армия всё ещё была боеспособна и не разложена тлетворным революционным влиянием. Особенно Северный фронт и Балтийский флот. Да и Меншиков был «на коне» со своим корпусом. Однако решились. Почему?

Всё оказалось просто и сложно одновременно. Явного лидера в коалиции красных, который бы устроил всех — не имелось. Те же Ленин и Троцкий в те дни были всего лишь лидерами небольшой маргинальной «тусовки», в то время как балом правили эсеры. Характерной особенностью последних являлось отсутствие явно выраженной централизации и нехватка лидеров, способных удовлетворить большинство участников.

Восстание красные начали с захвата телеграфа и опубликования предельно популистского манифеста. Он стоял на трёх китах:

Во-первых, Российская Империя провозглашалась республикой.

Во-вторых, любой регион или провинция новообразованной республики получали право на самоопределение по схеме «берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить». В оригинальной истории красные примерно так же и поступили, стремясь купить таким шагом поддержку национальных окраин. Так что ничего необычного в этом манёвре не было.

В третьих, Российская Империя провозглашалась не просто республикой, а президентской республикой. И после успеха восстания требовалось провести свободные выборы. На первый взгляд — малозначительный ход. Однако в тех же газетах, да и вообще все вокруг сразу заговорили о том, что Президентом нового политического образования народ может избрать только Меншикова. Некого больше. Никто с ним не сравнится.

Поступок? И ещё какой!

Для красных это был максимально компромиссный вариант. Потому что «режим Керенского» истекал и нужно было действовать, чтобы приближающийся к Петрограду лейб-гвардии механизированный корпус не поставил жирную точку не только в его судьбе, но и в их тоже. Поэтому коалиция социалистов решилась наступить на горло своей независимой песне, попытавшись договориться…

Бабах!

Ударило трёхдюймовое орудие совсем рядом. От чего Керенский вздрогнул и бросился к окну.

— Чёрт! Чёрт! Проклятье! — запричитал он, увидев толпу в пару сотен вооружённых людей, ломящихся к Зимнему дворцу. Выстрел из пушки их остановил. Они упали. Залегли. И тут же начали стрелять из винтовок. Им в ответ ударил пулемёт с КПП. Потом ещё один. И ещё.

Керенский нервно сглотнул. Сплюнул через левое плечо, попав в любопытствующую горничную. Оттолкнул её и побежал. Точнее — быстро, очень быстро пошёл. Времени на сборы больше не было, поэтому он прихватил кофр с «бумажками» британских фунтов стерлингов и двинулся к выходу. Всё остальное — чёрт с ним. Плевать. Нужно уже не о хорошей жизни думать, а шкуру спасать.

Идти через Дворцовую площадь он не решился. Стреляли. Да и не требовалось это — он сразу вышел к набережной, где его ждал непримечательный паровой катер. Самый что ни на есть обычный. С верными людьми, которым он в своё время немало помог. Спустился на борт — и катер сразу дал ход, отваливая от импровизированного деревянного причала у набережной, так как стоял уже под парами.

За спиной, на Дворцовой площади, захлёбываясь стреляли пулемёты. Их пытались перекричать винтовки своей беспорядочной трескотнёй. Ещё раз ударила пушка. Винтовочная стрельба усиливалась. К ней присоединились коротки переливы ручных пулемётов. «Та-та-та», «та-та-та». Льюисы или Мадсены? Керенский не знал, но всё равно поёжился. Чуть погодя добавились новые звуки — хлопки потише, но почаще. Пистолеты и револьверы. Явно пошли на приступ. Станковые пулемёты замолчали. Плотность же остального огня только усилилась. Видимо, наступающие открыли огонь на подавление по окнам Зимнего дворца, откуда им отвечала охрана. Вот снова зазвучал станковый пулемёт, перебивая остальных. Но ненадолго…

Катер же уходил, правя на стрелку Васильевского острова и далее в Малую Неву. Подальше от обречённого дворца. Подальше от верной смерти…

Катер выбрался из Малой Невы и крадучись вдоль берега Маркизовой лужи пробрался к Лахтинскому разливу. Вошёл в него. И причалил к небольшим деревянным мосткам возле одного из хозяйств.

Керенский удивительно ловко выскочил из катера и направился, не оглядываясь, к зданию. Катер же отвалил и ушёл из разлива, чтобы не отсвечивать.

Здесь жил человек Александра Фёдоровича. Достаточно совестливый и честный, чтобы не предать. Поняв, что ни морячки, ни армейцы его не выпустят по-хорошему, Керенский стал искать людей из простых и помогать им, наблюдая за их поведением. А потом, через проверенных, готовить пути отхода.

Вот и Афанасий Никитич, чья семья голодала после его увольнения с завода по увечью, был ему благодарен «по гроб жизни». Ведь Керенский и с жильём разрешил проблему, подарив сельский участок с домом семье, выселенной из заводского общежития. И с деньгами поддержал, наняв Афанасия на непыльную работёнку, позволив семье с тремя малыми детьми не бедствовать. В общем — эта семья была всецело его.

— Александр Фёдорович, — участливо поинтересовался Афанасий Никитич, увидев Керенского с удивительно бледным лицом. — Доброго дня. Случилось что?

— Бричка и лошадь на месте?

— А как же? Всё в наилучшем виде. Орлик Ваш сыт и ухожен. А бричка, как Вы и велели — поставлена на новые лёгкие колёса и смазана.

— Хорошо, — кивнул Керенский. — Закладывай. Вещи мои, где я и оставлял?

— Так. Всё на месте. В комнату ту, как Вы и наказывали — никто не ходил даже пыль протереть да паутину смахнуть.

Керенский кивнул и молча направился в дом. Прошёл в обозначенную комнату и провозился там с полчаса. В любой момент за ним могли послать погоню. Поэтому требовалось спешить.

В комнате находился сменный комплект одежды нетипичного для Керенского фасона. Парик. Накладные усы с бородой. Оружие. И набор принадлежностей, что может пригодится в дороге.

Переоделся. Преобразился. Положил в карман 9-мм пистолет Люгера. В кофр, сверху на деньги, второй. А маленький Браунинг запихнул во внутренний карман жилетки. С тем и вышел во дворе, где уже собралась вся семья Афанасия Никитича. Он сам, сидящий на лавочке возле запряженной лошади. А рядом супруга с грудным ребёнком на руках и двумя крохами-близнецами, что стояли у её ног и держались за подол.

— Ох ты ж Господи Боже мой! — перекрестился бывший рабочий, не узнав седого мужчину, что вышел из их дома. Попытался встать, но прозвучал выстрел. Керенский выхватил из кармана Люгер и шагов с десяти всадил пулю в своего человека. Потом, немедля, переключился на его супругу с детьми. Четверти минуты не прошло, как магазин опустел, а на земле лежало пять тел. Причём супруга была ещё жива. Он неудачно попал, не наповал. Дети-малютки. Им много не потребовалось, а она что-то хрипела и пыталась ползти, цепляясь в землю пальцами.

Перезаряжать пистолет и тратить драгоценные патроны Керенскому не хотелось. Видно было, что не жилец. Однако рисковать не хотелось — вдруг выкарабкается и разболтает? Поэтому он прошёл в сарай, взял там вилы и, вернувшись, несколько раз всадил их в женщину, метя в грудную клетку.

Наконец она затихла. И он, успокоив испуганную лошадь, отвязал её, сел в бричку и покатил в Финляндию. Он намеревался добраться до Гельсингфорса, откуда шведским пароходом уйти куда угодно. Главное — подальше от России.

Трупы, конечно, найдут. Но те уже не передадут его описания преследователям. А значит — и искать седеющего, бородатого и усатого старика никто не будет. Главное — продержаться эти несколько дней и, сев на пароход, выйти за пределы территориальных вод России… Главное — выжить. И, судя по всему, у него всё получалось… грязно и некрасиво, но так и что? Лучше так, но выжить, чем честно и благородно, но сдохнуть…

И в этом приподнятом настроении, насвистывая незатейливый мотивчик, он подъехал к Сестрорецку. Осторожно обогнул его по лесной дорожке и… в нескольких верстах севернее наткнулся на подвижную заставу морячков.

Николай Оттович фон Эссен не давал никому сидеть без дела. Корабли ходили, береговые службы — потели, обеспечивая эту высокую активность. Из-за чего революционных настроений и особенно заметного разложения на Балтийском флоте в этой реальности не наблюдалось. Все ведь делом были заняты, не до того им было.

Одной из затей адмирала стало регулярное патрулирование дорог у важных прибрежных объектов. Тут и занятие для людей, и порядок, дабы всякого рода разбойнички не озоровали. Вот на такой патруль Керенский наткнулся. А эти матросики — не те бедолаги, которых он перестрелял недавно. У этих и оружие есть, и они им пользоваться умеют. Да и вид у ребят был вполне суровый.

Он остановил свою бричку и замер в растерянности.

Патруль, ехавший на двух телегах, это сразу насторожило. Люди схватились за оружие и напряглись. И Керенский психанул. Вот так один на один с морячками Балтийского флота он не был готов общаться. Тем более в глухом лесу. Тем более, выдав себя и вызвав подозрение столь глупым образом. Поэтому схватил кофр с деньгами и, выпрыгнув из брички, побежал, пытаясь скрыться в лесу.

Раздались крики. Выстрелы.

Но он продолжал бежать, стараясь выжать из себя максимум. Не думая ни о чём.

И тут его что-то больно ударило в плечо. Он споткнулся. Чуть не упал. Но, облокотившись на дерево спиной, устоял на ногах. Прижал левую руку к груди и почувствовал, что она намокла. Поднял ладонь к глазам и увидел кровь. Свою кровь.

Ещё толчок. Ещё. Грудь, пробитую в нескольких местах, охватил пожар. Он отчаянно захрипел пробитыми лёгкими, пытаясь кричать от боли. Но недолго. Перед глазами всё поплыло и стало темнеть. Ещё удар. Уже в голову. И он словно мешок с картошкой рухнул на землю, упёршись лицом с опустевшим взглядом в сырую, гниющую листву…

## Часть 3. Глава 7

Глава 7

1916 год, 8 ноября, Лондон

— Итак, что вам угодно, господа, — осторожно спросил Георг V у вошедших гостей после завершения формального ритуала. Премьер-министр привёл с собой главу Форин-офиса и оба они были сильно взволнованы, что настораживало и даже в какой-то степени пугало.

— Ваше Королевское Величество, — начал Герберт Генри Асквит, 1-й граф Оксфорда и Асквита, бывший по совместительству ещё и премьер-министром Великобритании. — Вы, вероятно, слышали о восстании в Петрограде?

— Конечно, — недовольно поморщившись, кивнул король. — Гибель Керенского стала для нас всех очень неприятной новостью. Нелепая случайность. Пасть от рук военного патруля, который охранял дороги от бандитов. Да-с. Жизнь полна неожиданностей и сюрпризов, в том числе неприятных.

— Мы полагаем что Великобритании нужно признать восставших законным правительством России и оказать им всемерную помощь.

— И ради этого вы настаивали на срочной встрече? — повёл бровью раздражённый король. — Вы что, не знаете о той бойне, что учинили эти бунтари в Петрограде? Всё Временное правительство расстреляно. Земский собор, который только успел собраться и за два дня до того начал работать — разогнан. Идут обыски, погромы, расправы. Промышленников и уважаемых аристократов убивают и грабят белым днём, без всякого зазрения совести. Говорят, что пострадали семьи высокопоставленных офицеров, героев войны. И этим… людям вы хотите помочь?!

— Эти люди не претендуют на всю Российскую Империю. Они провозгласили свою власть только над Россией, границы которой не вполне очерчены. Более того, настаивают на том, что каждый народ должен иметь право на самоопределение и жить так, как пожелает сам.

— Очень благородно. Но зачем это всё нужно нам? — раздражённо спросил Георг.

— Восставшие пытаются сыграть на амбициях Меншикова. Для них единственный шанс удержать власть — привлечь его на свою сторону. В формате их собственного лидера. Вы ещё не слышали? В Петрограде ни у кого нет сомнений в том, что если будут проводить выборы, то победит Меншиков. То есть этот кровожадный безумец окажется во главе огромной страны с крайне высокой поддержкой населения. Этого нужно не допустить любой ценой.

— И вы считаете, что поддержка восставших что-то изменит? — удивился король. — Они ведь сами и зовут Меншикова возглавить себя.

— Это от безысходности, — произнёс глава Форин-офисе Эдуард Грей. — У них мало общего. Принципиально разные цели и взгляды на решение вопросов. Кроме того, Меншиков — монарх, завоевавший себе корону. Самый неудобный и опасный вариант для последовательных сторонников республики. Для них даже Президент — атавизм, пережиток прошлого, они всецело стоят за парламентаризм древнеримского толка. А тут такой компромисс. Ладно что Президентом станет монарх, так ещё принадлежащий к правящей династии. Совершенно очевидно, что они идут на это только от безысходности.

— Косвенно, — заметил Герберт Генри. — Меншиков принадлежит к правящей династии лишь косвенно. Бастард, рождённый матерью, зачатой в морганатическом браке.

— Потомственный бастард, — криво усмехнулся Эдуард Грей. — Впрочем, это не мешает ему быть женатым на дочери Императора. Для революционеров — это не самый удачный выбор, мягко говоря.

— Вы забываете о том, что Меншиков — не тот, за кого себя выдаёт, — поправил их король с совершенно серьёзным лицом. — Наследного принца короля высших эльфов вряд ли можно называть бастардом.

— Да. Всё так. Но широким массам это не известно. И Меншиков не спешит эти сведения обнародовать. Для всех них — он член дома Романовых.

— Руководство восставших знает, что он древний эльф, разбуженный от сна большой войной?

— Насколько мне известно, да, — произнёс Эдуард Грей. — Но они не придают этому значения. Не верят, считая эти сведения германской провокацией.

— А вы верите? — тихо спросил король. — Если честно, я уже не знаю, во что верить. Это всё похоже на какое-то безумие.

— Мы верим в то, что Меншиков, кем бы он ни был, рвётся к власти. И сейчас это стало совершенно очевидно. А такое чудовище как он, вставшее во главе столь большой и богатой страны — угроза для всего человечества. И нам нужно сделать всё, чтобы не допустить эту трагедию.

— Допустим… — после долгой паузы произнёс король. — И что вы хотите сделать? Вооружить восставших и заставить их сражаться с Меншиковым? Но это очевидная глупость. Он сомнёт эту банду походя. Он ведь и регулярные войска бил, многократно превосходящие числом его воинство. Что это даст? Сейчас — между нами и этим генералом пусть и напряжённый, но мир. Мы ему не нравимся, но он придерживается определённых правил поведения. А что будет потом? Он же неуправляемый маньяк.

— Сила Меншикова в том, что он сражается непривычно для нас. Неправильно. Вся его тактика и стратегия основана на противостоянии регулярной армии. Бунт — это совсем другое.

— Он смог подавить бунт в Константинополе в считанные дни, — заметил Георг.

— Утопить в крови. И уходя, оставил гарнизон из лояльных войск, — возразил Эдуард Грей.

— Чтобы подавить восстание в Петрограде, Меншикову придётся идти туда со своим корпусом, — продолжил Герберт Генри. — Этих сил достаточно, чтобы умиротворить столицу. Но если рядом восстанет ещё какой-нибудь город? Что ему делать?

— Отправлять туда часть сил или выдвигаться лично во главе корпуса, — поддержал премьер-министра Эдуард. — Меншиков при всех своих военных талантах не может быть везде. Учитывая обстоятельства, искать мягкие, компромиссные решения он не будет. Да и не умеет. Из-за чего польётся кровь. А вместе с ней начнёт уходить и популярность генерала в народе. Если сейчас он — безусловный лидер России, то достаточно каких-то полгода-год кровавой бани, и его именем станут пугать детей.

— Великое достижение, — скривился король. — Какая нам с этого выгода?

— Если мы поддержим восстание, то спровоцируем в России гражданскую войну, — произнёс Герберт Генри. — Вполне вероятно, что Меншиков после многолетней бойни удержит власть над какой-нибудь частью державы. Но только частью. Все его новоприобретенные земли в Германии, Палестине и далее просто отвалятся. Кроме того, мы можем поддержать, вдохнув новое дыхание в австрийский национальный проект, который они лелеяли уже несколько десятилетий. Уже сейчас — украинский сепаратизм значим. И не только он. Мало ли в России мест, которые имеют проблемы? Польша, Украина, Прибалтика, Финляндия, Кавказ, Средняя Азия наконец. Да и Сибирь не так монолитна, как кажется. Меншиков просто не сможет быть везде. Нужно заставить его побегать. Нужно заставить его терять время на эту возню и выиграть для нас как можно больше времени.

— Вы его недооцениваете, — хмуро покачав головой, произнёс Георг. — Пока он всегда выигрывал.

— Ваше Королевское Величество, Меншиков ведёт себя как совершенно типичный варварский король древности. Это в какой-то мере подтверждает его архаичную сущность, но главное в другом. Власть Меншикова там, где находится он сам при своей дружине. Он не умеет по-другому. Он слишком древний, слишком примитивный.

— Меншиков?! — удивился Георг.

— Да. Меншиков. Вы же знаете, какие законы он ввёл на территории Восточно-Римского царства. Кошмар! Это варварство уровня какого-нибудь Хаммурапи! Он приказал убивать каждого, кто совершит преступление во имя Господа. Любое! Украл буханку хлеба у иноверца — расстрел. Убил иноверца — расстрел. Что это как не варварство?!

— Но бунт в Константинополе утих, — возразил король.

— Он был утоплен в крови! Наши агенты видели эти расстрельные рвы, куда вывозили жителей и расстреливали без всякого суда и следствия. Он ушёл. И люди вздохнули с облегчением. Они боятся этого кровавого монстра. И этим нужно пользоваться. Да, пусть он бессмертный. Но не всесильный. Пока не всесильный. Ваше Королевское Величество, вы, понимаете? Пока. И нужно приложить все усилия, чтобы это древнее чудовище не набрало силу. Вот тогда — нам всем конец. Он же не успокоится, пока не завоюет весь мир! — воскликнул Герберт Генри.

— Вы слишком сгущаете краски… — тихо произнёс Георг V.

— Мы приукрашиваем, — грустно заметил Эдуард Грей. — В битве при Флоренции Меншиков видел саму Смерть. В Константинополе он с ней беседовал. Это подтвердили очевидцы. В Петрограде его сожгли заживо, но он воскрес прилюдно. И оказалось, что эти пару дней он праздновал в Вальхалле. В Вальхалле! Вы понимаете? Туда простых людей не пускают, туда могут войти только те, кто умер в бою и прожил войной. Только истинные викинги. На всю голову больные психопаты, одержимые войной и убийством. А он туда вхож как к себе домой. Просто погостить, эля попить. Вы представляете? Это же… кошмар… просто кошмар. И хорошо, если он просто туда вхож. А подумайте, что будет, если он найдёт способ выпустить из Вальхаллы своих друзей? Мало ли есть какие-нибудь древние ритуалы? Например, подселив кровожадных воинов, что тысячи лет скапливались в Вальхалле, в тела своих воинов. Мы ведь не знаем, каковы его возможности. Мы вообще не знаем, какие кошмары ждать от этой древней мерзости.

— Боже… — тихо произнёс Георг, потирая руками лицо.

— Ваше Королевское Величество, — продолжал Эдуард Грей, — его тлетворное влияние уже исказило Татьяну Николаевну. Вы представляете? Она собственной рукой застрелила Брусилова. В упор. Прострелив тому голову с удивительно торжествующим видом. Эта милая девушка уже отравлена и испорчена. Что будет дальше? Пока не поздно — нужно действовать… Чтобы выжить… Чтобы спасти наших людей…

## Часть 3. Глава 8

Глава 8

1916 год, 10 ноября, Париж

Премьер-министру и главе внешнеполитического ведомства Великобритании удалось убедить Георга V в своём виденьи вопроса. Поэтому Гранд-Флит уже вышел к Кронштадту для поддержки восставших. В портах Туманного Альбиона началась экстренная погрузка военного имущества на транспорты для передачи бунтующим. А сам король отправился в Париж — решать столь больной вопрос на новом, более высоком уровне.

Президент Франции Раймон Пуанкаре находился в Париже, то есть его особенно искать не требовалось. Отказать в аудиенции королю Великобритании он не мог. Кайзер Германии Вильгельм II смог прибыть в течение нескольких часов. Благо ехать было недалеко, а пропускать столь интригующий «пикничок» он не хотел. Как и представитель Италии… то есть новообразованной Римской Империи, сам факт существования которой вызывал определённый когнитивный диссонанс у европейцев. Она просто не укладывалась у них в голове… Но не суть. Главное, что в кратчайшие сроки удалось организовать своего рода неофициальную встречу «без галстуков» на высшем уровне. На ней король Великобритании поднял пугающий всех вопрос о том, что Меншиков зарвался. Что так нельзя. И вообще — что о себе возомнил этот нелюдь? И пора его поставить на место.

Длинная, долгая и пламенная речь изрядно перепуганного Георга V завершилась. Он сел обратно в кресло. Поднёс трясущимися руками к губам стакан с виски. Шумно отхлебнул, пару раз ударив стеклом по собственным зубам. И поставил стакан на столик.

— Вы правы, — кивнул Вильгельм, нарушая затянувшуюся тишину. — Меншиков чудовище. Страшное, древнее и крайне опасное чудовище. Я провёл с ним слишком много времени, чтобы сомневаться в этих словах. Но именно поэтому я не хочу выступать против него. Я не трус, но я боюсь.

— Он не может быть везде! — воскликнул Георг V. — Более того, если мы поможем восставшим, то он должен будет вступить в противостояние с ними. А это — надолго. Ловить партизан по кустам можно годами, тем более, что он — мастер другой войны. Мы же, выгадав себе время, постараемся подготовиться к войне с ним.

— Вы можете поручиться, что он не сможет быстро потушить этот пожар? — повёл бровью представитель Италии. Временный министр, назначенный Меншиковым на этот пост ещё весной.

— Это очевидно, — пожав плечами, ответил Георг. — Кроме того, уличные бои с восставшими довольно скоро начнут вымывать верных ему солдат. То есть он быстро останется без верных войск и окажется вынужден лавировать, опираясь на неустойчивые войска. То есть станет новым Керенским, что опирался на купленных пустыми обещаниями людей.

— Мне дорога моя голова, — усмехнувшись, заявил Вильгельм II, обращаясь к Георгу V. — Это вы на своём острове сможете отсидеться. А мне куда деваться? Да и, если честно, я бы не стал на вашем месте так уж сильно полагаться на Ла-Манш. Меншиков уже полгода строит десантные средства в Штормграде.

— Насколько мне известно, они для речных операций, — удивился король Великобритании.

— По документам — да. Но для Ла-Манша и их будет достаточно. Зная хорошо этого человека, я вам точно скажу: он начал готовиться к войне с вами ещё осенью прошлого года. И это — только то, что мы можем наблюдать. Вы все видели отчёт моего Генерального штаба. Он считает, что Меншиков продумал и начал последовательно реализовывать свой план ещё в августе 1914 года.

— Я его читал, но это всё вздор! — воскликнул Георг. — Этого быть не может!

— Может! Очень даже может! И я вам больше скажу: есть у меня чувство, что он играет с нами как сытая кошка со стайкой мышей. Не удивлюсь, если он специально нас спровоцировал вот тут собраться и злоумышлять против него. Будто бы ему нужен повод.

— Вы выдаёте желаемое за действительное! — вновь воскликнул Георг.

— Погодите, — примирительно произнёс, Раймон Пуанкаре. — Повод для чего?

— Для войны… новой войны… Я боюсь. Просто очень боюсь… — тихо произнёс Вильгельм. — Вы понимаете? До ужаса и паники. Боюсь… и ничего не могу с собой поделать. Вы ведь знаете, как закончили свои дни Франц-Иосиф с султаном.

— Их расстреляли, — безучастно произнёс представитель Римской Империи.

— Именно. Но вряд ли вы знаете, что хотел изначально с ними сделать этот маньяк. О! Это чудовище хотел всех осуждённых раздеть догола и подвергнуть долгой, мучительной и очень позорной публичной казни. Всех разом вздёрнуть на общей виселице, аккуратно подтягивая веревку, так, чтобы осуждённые могли только стоять на носках. И держать их в таком виде, пока не они начнут задыхаться. Потом приспустить. Дать отдышаться. И снова вздёрнуть. Долгая, мучительная многочасовая агония совершенно постыдного толка.

— Боже… — тихо ахнул Георг, побледнев.

— Его отговорила Татьяна Николаевна. Но вы сами видите — она тоже стремительно испортилась. Подумать только! Такая милая девушка своей рукой застрелила генерала! Ужас! Говорят, что после событий в Киеве он лично с ней начал упражняться в стрельбе. Эта кровь их сблизила…

— И этому нужно помешать! Любой ценой!

— Татьяну уже не спасти… — мрачно произнёс Вильгельм.

— Ну и бог с ней, — махнул рукой Георг. — Нам нужно спасти нас, наши народы… да и, пожалуй, всё человечество от этого восставшего древнего зла.

— Почему же зла? — поинтересовался Президент Пуанкаре. — По-моему Меншиков очень рационален в своих поступках и преследует только разумные, практические интересы.

— А… так вы ещё не знаете… — криво усмехнулся Георг. — У меня есть свои люди в Штормградском дворце. И они слышали одну очень важную песню, которую он исполнил. В ней повествуется, почему ушли эльфы, — произнёс он и кратко пересказал всем присутствующим сюжет песни «Баллада об Аскалхорне» от Валайбалалай. — Вы понимаете? — продолжал он. — Эльфы однажды уже испугались людей и призвали себе в помощь демонов. Из-за чего перешли на сторону тьмы. Эльфы стали злом. Злом! Таким же мерзким, как все эти твари из пекла. Пока что Меншиков сдерживается. Хотя иногда его чудовищный оскал безумного кровопийцы и проступает так отчётливо, что честные люди холодеют от ужаса. А что будет дальше? Вы можете гарантировать, что он не откроет ворота в наш мир каким-то чудовищам?

— Это исключено, — весьма неуверенным тоном заявил Пуанкаре. — Он сам говорил: магия ушла из нашего мира. Поэтому древним существам тут больше не место. Им для жизни нужна магия.

— А Вы уверены, что он её не вернёт?

— Но как?! — воскликнул Пуанкаре.

— Он ведь как-то воскрес. Понимаете? Воскрес!!! Да и в Константинополе имел беседу с самою Смертью. При свидетелях.

— Что?! — ахнули присутствующие.

— А вы не знали? — горько усмехнулся Георг V. — Нам нужно приложить все усилия к тому, чтобы выиграть время, чтобы не дать этому чудовищу укрепиться. И думать, плотно думать о том, как его победить. В этом деле нам все средства хороши. Нужно думать и о войне с его армиями, и с ним лично.

— Но его нельзя убить! — воскликнул Вильгельм. — Точнее, убить можно, но он всё равно воскреснет.

— И что? Это разве мешает его поймать, посадить в железную бочку, залить её свинцом и утопить где-нибудь в океане? Способы найдутся. Да и Святой престол, — кивнул Георг на представителя Римской Империи, — может помочь. Наверняка у него накопилось масса полезных сведений. Может быть, найдутся и трактаты о том, как бороться с такими чудовищами. Главное — действовать! Каждая минута на вес золота! Мы не можем медлить!

— Я бы не был таким категоричным, — возразил мрачный Вильгельм.

— Согласен, — кивнул Пуанкаре. — Вы, как мне кажется, делаете слишком поспешные выводы. Впрочем, господин Кайзер тоже излишне демонизирует генерала. Мне не известно ни об одном по-настоящему несправедливом поступке, который бы совершил Меншиков. Кровь — да. Он убивает. Что поделать? Но на руках кого из нас нет крови? Только в отличие от нас, господин генерал честнее, он может найти в себе силу убивать лично, а мы прячемся за спины наших солдат. Это вас так пугает? А то, что и вы, я и отдавали приказы, которые вели к сотням тысяч смертей, вас не пугает? Каждый из нас убил больше, намного больше, чем Меншиков. Кроме вас, — кивнул Пуанкаре, на представителя Рима. — Вы просто не успели ещё.

— Это не то, — возразил Георг.

— Почему же не то? То самое. Мы убийцы. И он убийца. Только он умеет побеждать.

— И вы хотите, чтобы он победил вас?

— Я хочу, чтобы вы, Ваше Королевское Величество, прекратили истерику. Он ничем не хуже нас с вами. Просто он кардинально усилился и это угрожает независимости наших держав. Вот об этом — имеет смысл поговорить. И только об этом.

— Вы не боитесь, что он откроет врата ада? — нахмурившись, поинтересовался Георг.

— Боюсь. Но пока — он ни разу не применил сверхъестественные способности. Кроме разве что воскрешения. Пока все его поступки были вполне себе разумными и хорошо продуманными. Дерзкими, да, этого не отнять. Но не выходящими за границы ожиданий. Он делал то, что могли делать его солдаты. А они — люди. Обычные люди. Он использовал те технические средства, которые были у него под рукой. Ничего принципиально нового. Да, кажется, что он футурист и словно видит будущее. Но если подумать, он просто не цепляется за прошлое и трезво оценивает настоящее. Не больше, но и не меньше. И это позволяет ему побеждать. Раз за разом.

— Я не понимаю вас, — покачав головой, произнёс Георг. — Вы готовы выступить вместе с нами единым фронтом или нет?

— А кто входит в ваш фронт? — Улыбнулся Пуанкаре. — Пока что только вы. Господин Кайзер не рвётся в бой. Римская Империя тоже… — так и беседовали, жонглируя словами. Но сразу и резко от предложения Георга не отказывался никто. Ждали, когда уже король Великобритании закончит нагонять жуть и перейдёт к торгам. Обычным, банальным торгам…

## Часть 3. Глава 9

Глава 9

1916 год, 12–13 ноября, Гельсингфорс–Кронштадт

11 ноября 1916 года к Кронштадту подошёл Гранд-Флит, в то время как Балтийский флот Российской Империи отошёл в Гельсингфорс. Адмирал Эссен узнал о выходе Гранд-Флита со своей базы через три часа и начал лихорадочно собирать силы в один кулак. К счастью, англичане не делали из выхода своего флота секрета — наоборот, превратили это действо в публичный акт. Дескать, идём помогать законному правительству союзников против бунтовщиков. Что и спасло Балтийский флот, так как кораблей было мало, и они в основном уступали своим британским аналогам. И размазанные тонким слоем по всей Балтике не представляли какой-либо даже самой ничтожной угрозы. А так, собранные в кулак, заставляли осторожничать. Всё-таки безнаказанно перебить теперь их не представлялось возможным. Да и как такового объявления войны не было. Просто большой флот Великобритании вышел со своей базы в Скапа-Флоу и направился к Датским проливам, а правительство Туманного Альбиона сопровождало это всё какими-то странными, провокационными заявлениями.

Когда дредноуты Его Величества миновали проливы, весь Балтийский флот Российской Империи уже отошёл к Рижскому заливу. И замер в ожидании. А потом, поняв, что англичане идут к столице, балтийцы отошли в Гельсингфорс. Там, на оборонительных позициях, прикрытые минными заграждениями и береговыми батареями, были определённые шансы отразить нападение Гранд-Флита. Или хотя бы продать свою жизнь подороже. В открытом же бою силы были настолько неравными, что даже и пытаться не имело смысла. С большим успехом можно было просто застрелиться, не мучая ни себя, ни других.

Кронштадт же к утру 12 ноября оказался зажат между восставшим Петроградом и английской эскадрой. Зачем пришла эскадра, было непонятно ровно до 9:21, когда 4-я боевая эскадра начала обстрел сначала форта «Серая лошадь», добившись его подавления в кратчайшие сроки. Всё-таки форт открыто расположенных за брустверами орудий среднего калибра. А потом английские корабли вступили в бой с фортом «Красная горка» — куда крепче и мощнее, на чьём вооружении даже имелись двенадцатидюймовые орудийные установки.

В 10:51 к 4-й эскадре Гранд-Флита подключилась 2-я и в 11:49 «Красная горка» замолчал, получив в общей сложности свыше шестисот 305-мм и 343-мм снарядов. Не говоря уже про калибры поменьше. В результате катастрофических разрушений гарнизон «Красной горки» был вынужден оставить форт, понеся чрезвычайные потери. Высвободившиеся же силы Гранд-Флита сосредоточились на форте Ино, методично расчищая себе подходы к Кронштадту…

— Господа, — тихо и мрачно произнёс Эссен на собрании старших офицеров Балтийского флота, — это война с Великобританией, пусть и не объявленная. Я хочу, чтобы каждый из вас отчётливо это понял. Сейчас цель англичан — Кронштадт. Как только они с ним закончат — придут за нами. На их стороне тотальное численное и качественное преимущество. Нам нечем отвечать на залпы их 13,5-дюймовых и 15-дюймовых орудий.

Тишина.

Все капитаны и адмиралы угрюмо смотрели куда-то вперёд, погружённые в собственные мысли. Славная война, победа в морском сражении над германской эскадрой, два блистательных десанта… всё это перечёркивалось бывшими союзниками.

— Что они хотят? — наконец спросил кто-то из капитанов.

— Официально король Георг V признал правительство красной коалиции законным правительством России, на которое распространяются союзные обязательства. Нас же записали в изменники и повстанцы.

— Но ведь это бред! — воскликнул кто-то.

— Юридически они вполне правы, — пожал плечами Эссен. — После смерти Его Императорского Величества у нас не было легального правительства. И наши союзники вправе признавать таковым кого пожелают.

— Но…

— Начало бомбардировки фортов очень явно продемонстрировало их намерения.

— А где Меншиков?

— В Москве.

— Да какая разница, где он? Финский залив — не Дунай. А дредноуты — не речные мониторы. На шлюпках не возьмёшь на абордаж. Даже если он войдёт в Петроград и очистит его от восставших, те убегут под защиту англичан. И сделать мы с ними ничего не сможем. У нас для этого просто нет сил.

— И что, он никак не отреагировал? — поинтересовался Колчак. — Вы сообщили ему о действиях англичан?

— Сообщил. Он ответил совершенно непонятной телеграммой. Всего три слова, совершенно лишённые смысла.

— И что он вам ответил?

— Капудан. Фидонис. Ночь. Коротко, многозначительно и совершенно бессмысленно, — покачал головой Эссен и замер, уставившись на Колчака, который начал нервно смеяться, постепенно распаляясь. До слёз. Наконец, когда тот закончил, Николай Оттович с сочувствием в голосе поинтересовался: — Вы, голубчик мой, давно спали? Отдыхать вам нужно, отдыхать.

— Николай Оттович, — с улыбкой произнёс Колчак, — он безумен… он поистине безумен, но его план мне по душе.

— Какой план? О чём Вы? Говорите яснее.

— Что Вы помните о сражении при Фидонисе?

— Русская эскадра под командованием Войновича нанесла поражение превосходящим силам османского флота, обеспечив прикрытие действий сухопутных сил при осаде Очакова, — чуть задумавшись, ответил фон Эссен. — В том сражении отличился тогда ещё бригадир Ушаков. Славное сражение. Но какое оно имеет отношение к нам и текущему моменту?

— Вы, верно, не знаете, но Максим Иванович большой поклонник Суворова и Ушакова. Мы с ним не раз и не два беседовали, разбирая их операции и кампании. Сражение при Фидониси он особенно ценит. И вот за что. По его мнению, Ушаков, не имея сил для правильного, линейного боя, решился на рискованный манёвр. Командуя авангардом, бригадир Ушаков разделил свои силы надвое, упредил флагманский корабль, поставил его в два огня и вывел из строя, нарушив управление всем флотом. И вынудил значительно превосходящие силы османов отойти. Силы Ушаков разделил, но именно это позволило ему сконцентрировать весь свой огонь на флагмане. Из чего Максим Иванович выводил формулу: «В единую минуту, в одном месте быть сильнее. Но место важнейшее и минута весь бой решит».

— Очень многозначительно… — покачал головой фон Эссен. — Но от меня всё равно ускользает задумка Меншикова.

— Николай Оттович, — широко и в какой-то мере безумно улыбнувшись, произнёс Колчак, — Максим Иванович предлагает нам всеми силами атаковать ночью Гранд-Флит.

— Вздор… — покачал головой Эссен. — Что нам даст утопление их флагмана ценой своего флота?

— Капудан в данном случае — аллегория. Это голова. То есть головной флот. Он предлагает постараться нанести в ночной атаке как можно больше урона Гранд-Флиту в целом. Чтобы упредить дальнейшую морскую войну с нами и вынудить англичан идти на попятную. Это очень дерзкая идея, но мне она нравится. Я считаю, что у нас есть шансы. Если погасить огни и идти по темноте, то мы сможем подойти очень близко. Так близко, что и старые броненосцы в дело сгодятся. А там и тараном можно бить, и самоходные мины пускать, и даже, чем чёрт не шутит — на абордаж идти. Да и брандеры, ныне позабытые, применять. Тот же малый эсминец типа «Сокол», с большим зарядом на носу, если ударит дредноуту в борт, имеет все шансы его утопить. Англичане чувствуют своё тотальное превосходство, а потому не ожидают атаки. Они думают, что мы забились в нору и дрожим от страха. А Меншиков предлагает атаковать. То есть действовать по заветам Суворова — удивлять врага.

— Разве это завет Суворова? — удивился кто-то в зале.

— Меншиков считает, что да, — произнёс Колчак. — По его мнению, главным секретом побед Суворова было удивление противника. Удар туда, куда не ожидают, тогда, когда не ждут. Удивишь — победишь. У Ушакова он выводит, как я уже говорил выше, формулу акцентированной концентрации сил. В единую минуту, в одном месте быть сильнее. Но место важнейшее и минута весь бой решит. Тем он и воюет.

— Это безумие… — покачал головой фон Эссен. — Самоубийственное безумие.

— Да, — кивнул Колчак. — Но оно даёт нам пусть призрачный, но шанс на победу. Сидение же здесь — ещё более верный способ угробить флот. Только совершенно бесславный. Вы же прекрасно понимаете: у нас нет ни единого шанса в правильном бою. Даже миража. Будем сидеть тут — бездарно подохнем. А так… — произнёс Колчак и замолчал.

В помещении было тихо. Очень тихо. Пауза затягивалась. Наконец Колчак громко и отчётливо продекламировал одно из четверостиший, что Меншиков произнёс после воскрешения:

— Путь до той звезды, что светит в небе ярче остальных, смертью нам грозит, но дело того стоит! Один — бог войны — услышит в небе звон клинков стальных. Буря, лютый шторм нас только раззадорят!

— Александр Васильевич! — удивлённо воскликнул фон Эссен и осёкся. Он вспомнил. Он тоже был на той гражданской панихиде, когда Меншиков воскрес. И тоже слышал эти слова. Странные… страшные… но такие уместные.

— Николай Оттович — решайтесь. В конце концов, когда ещё у нас будет такой замечательный шанс вернуть англичанам должок? Хотя бы один из многих? Они так или иначе потопят наш флот. Так почему бы нам не заставить их наслаждаться победой с разбитым лицом и переломанными ногами?

— Вы бредите… — тихо и каким-то неуверенным голосом произнёс фон Эссен, глядя на Колчака с некоторым страхом в глазах.

— Весь этот мир сошёл с ума. Так почему нам нужно отставать? А та песня… вы знаете, она так крепко засела у меня в голове, что с тех пор постоянно всплывает. Когда я начинаю унывать, эти слова наполняют меня свежестью и бодростью. Мыслями о том, что нужно быть не робким и безвольным жертвенным агнцем, которого спокойно волокут на убой, а диким бараном, который ломает ворота и гоняет по выгону своих обидчиков, стараясь нанести им хоть какие-то увечья. Напоследок. Его в конце концов забьют, но он дрался, он не сдавался, он старался победить любой ценой до самого последнего вздоха… — тишина. Колчак же широко улыбнулся, закрыл глаза и снова продекламировал фрагмент песни по памяти: — Причалим ли мы к чужим берегам? Иль сгинем в пучине на радость врагам? Валькирии о подвигах наших расскажут Великим Богам!..

Адмирал Дэвид Битти стоял на мостике новейшего сверхдредноута «Бэрэм»[1] типа «Квин Элизабет», одного из мощнейших боевых кораблей мира с тяжёлыми 15-дюймовыми орудиями главного калибра и внушительным бронированием. Это был его флагман, а в руке у него был его чай… точнее чайные помои с молоком, так уважаемые англичанами. Руки грела кружка, а душу — чувство скорой мести русским за всё… Простить Меншикову унижение, которое тот учинил ему в Константинополе, Дэвид не мог. Как и отделять Максима от остальных представителей его народа. В его сознании за те дерзкие слова и резкие поступки отвечать должны были все, смеющие себя именовать русскими, вне зависимости от их реальной национальности.

Было два часа ночи, но адмиралу не спалось. Излишнее чувство возбуждение никак не оставляло Дэвида. Он смотрел вдаль, в кошмарную и жутковатую черноту этой ночи, и предавался грёзам. Тучи, затянувшие небо, прятали практически полную луну. Поэтому за бортом было темно и мерзко, что олицетворяло для Битти Россию. Из-за чего он смотрел на эту непроглядную черноту и улыбался своим мыслям, казалось, не замечая всех окружающих его неудобств.

Удерживая обеими руками кружку, Дэвид отхлебнул из неё горячих чайных помоев… и едва не подавился из-за совершенно неожиданных выстрелов, разорвавших тишину этой ночной идиллии. Многих выстрелов. Явно крупным калибром. Хуже того — они практически слились с всплесками и взрывами. А потом, почти сразу, продолжили стрелять чем-то полегче.

Он бросился к левому борту рубки и замер, вглядываясь в ночную тьму. А там время от времени раздавались вспышки выстрелов орудий калибром около пяти дюймов. Чуть-чуть подсвечивающие силуэты кораблей. Русских кораблей. Старых дредноутов типа «Севастополь». На удивительно малой дистанции от ордера Гранд-Флита. Кабельтовых десять–пятнадцать или около того. Эти четыре дредноута шли кильватером, продолжая сближаться. Из-за чего вели огонь практически без поправок по хорошо подсвеченным огнями английским кораблям.

И вновь беглый, слегка рассеянный и растянутый по времени залп орудий главного калибра. И сорок восемь снарядов в полтонны весом каждый вновь устремились к своим целям. Кинжальная дистанция. Считай, в упор. Поэтому они не только слишком часто попадали, но и легко вскрывали броню как линейных крейсеров, так и сверхдредноутов, не рассчитанных на столь ближний бой.

Шок немного прошёл, и Дэвид услышал, как по всему кораблю звонят тревогу и раздаются боцманские дудки. Авральный подъём. Люди спали. И теперь им было нужно проснуться и добраться до боевых постов, приведя последние в боевую готовность. А это минуты… долгие минуты. Что-то подобное наблюдалось и на других кораблях. Свистки и гудки побудки покрыли акваторию, сливаясь воедино с выстрелами.

Дежурные крейсера дали ход, так как держали котлы разогретыми. Начали разворачивать башни орудий. Но тут прозвучал третий слитный залп главных орудий «Севастополей» и сорок восемь снарядов двенадцатидюймовых пушек вновь устремились к своим целям. Точно. Слишком точно. До тошноты и бессильной ярости. Ведь в упор по стоящим кораблям на таком расстоянии попасть несложно. Да и многочисленные 120-мм противоминные пушки на такой дистанции удивительно действенны, буквально заливая английские корабли ливнем снарядов, вскрывающих небронированные надстройки и слабо бронированные оконечности. Вон как стучали! Как барабанные палочки — непрерывной, рассеянной дробью. Видно били по готовности, надрываясь, как последний раз в жизни, пытаясь «надышаться перед смертью».

Дэвид Битти не знал, что незадолго до начала огня на «Севастополях» к орудиям заранее подняли запас выстрелов «первой очереди». Что к главному калибру, что к противоминному. А ещё в помощь заряжающим на стодвадцатки подтянули с бездействующего борта людей, дабы из-за усталости бойцов не снижать темпа огня. Из-за чего скорострельность оказалась на уровне, превышающем паспортные данные, особенно у противоминной артиллерии.

Медленно… ужасно медленно тянулось время.

Вот башни главного калибра сверхдредноута «Бэрэм» начали поворачиваться. Вот зазвучали выстрелы противоминных калибров с линкоров и линейных крейсеров Гранд-Флита. Дэвид замер, до боли сжав кружку со своими чайными помоями. И тут крик!

— Опасность справа по борту!

— Что?! — воскликнул адмирал, вздрогнув и, быстрым шагом перейдя к правому борту боевой рубки, вгляделся в темноту. — Где?

Все корабли Гранд-Флита, ожившие с началом обстрела, врубили свои прожектора, начав активно подсвечивать напавшие на них линкоры. Поэтому с противоположной стороны продолжала царить непроглядная тьма, характерная для этой ноябрьской ночи.

— Вон же! Вон! — воскликнул какой-то щурящийся морячок и указал рукой в темноту.

Дэвид Битти проследил по руке, прищурился и вздрогнул, потому что отчётливо увидел в отблеске пожара одного из его линкоров летящий по воде хищный низкий силуэт эсминца. В стороне. Причём идущий со стороны берега.

— Shit… — процедил адмирал, роняя кружку с чайными помоями на пол. Его вдруг пробил ледяной пот. Он понял всю глубину той задницы, в которую с разгона влетел.

Бум! Бум! Бум! Захлопали торпедные аппараты, отправляя свои гостинцы. Бум! Бум! Бум! Продолжали они хлопать почти непрерывно. Ведь все лёгкие силы, что крались по темноте у берега, по сигналу резко развернулись строем фронта и решительно атаковали английские корабли. В полной темноте. У них у самих имелся только тусклый кормовой красный огонек, за который держался мателот на марше. Их сорвали с места три одинокие точки морзянкой с паузой в несколько секунд. Эти точки ждали… и их услышали. Поэтому лёгкие силы успели вовремя… как раз к тому моменту, когда англичане в полной мере отвлеклись на дерзкие линкоры.

Бах! Бабах! Бах! Начали рваться торпеды, поднимая тугие столбы воды. Подарки получали не только корабли первого ранга, а все подряд. Все, кого можно было достать с ходу. Благо и эсминец или лёгкий крейсер, пущенный ко дну — уже польза.

Русские эсминцы отстрелялись и отошли, потеряв на развороте несколько кораблей от столкновений. Но это была капля в море по сравнению с тем, какой урон они нанесли англичанам. Чуть погодя в сторону берега начали стрелять из небольших калибров, преимущественно противоминных. Но без особого энтузиазма. Ничего же не видно. Да и без этого хватало дел. Столько пробоин! Экипажи слишком многих кораблей начали героически бороться за живучесть и пытаться компенсировать опасный крен своих кораблей. С одной стороны, а с другой — перед ними были четыре активных и вполне целых линкора типа «Севастополь» которые никак не затыкались и колотили из своих орудий на пределе скорострельности.

Адмирал нервно вытер пот со лба, слушая донесения. Прошло каких-то несколько минут с начала боя, а ситуация уже мрачна донельзя. После позора адмирала Джона Джеллико ему этого погрома не простят. Расстреляют. Как пить дать, расстреляют. Или повесят.

И тут Дэвид побледнел и шагнул назад. Потом ещё. Ещё. Он увидел, как в огне очередного взрыва из темноты выступил броненосец. Старый, древний броненосец типа «Андрей Первозванный», который с погашенными огнями шёл прямо на его «Бэрэм»… На таран. И расстояние оставалось совсем небольшое…

Битти как завороженный смотрел на приближение броненосца, не в силах выговорить ни слова. Едва заметный и молчаливый, этот корабль надвигался как какое-то морское чудовище, внезапно вынырнувшее из морской пучины. Словно какой-то «Летучий голландец». Ни огонька. Ни всполоха. Только едва просматривающийся силуэт. А рядом метались и суетились люди. Звучали какие-то команды. Никто не замечал этого ужаса, кроме побледневшего и покрывшегося ледяным потом адмирала…

И тут на броненосце раздаётся пронзительный гудок. Секунда. Две. Три. Удар!

И адмирал словно детская игрушка отлетает к стенке рубки. Ударился головой и затих на полу, немного подрагивая конечностями. С проломленным о поручень черепом много не набегаешь. Таких упавших хватало, пусть и не столь фатально. В то время как на «Андрее» гудок возвестил всех о таране, люди успели схватиться и зафиксировать свои тела, избежав травм.

Грохот. Треск. Противный скрежет.

И на палубу «Бэрэма» с «Андрея» посыпали люди с оружием. Морская пехота под руководством Колчака. Та самая, которая высаживалась у Пиллау и участвовала в большой десантной операции в Мекленбурге. Вооружённая, как и штурмовики Меншикова, по самому последнему писку моды. Тут и самозарядные карабины, и самозарядные дробовики, и ручные гранаты. В общем — всё что надо для крепкого боя в стеснённых условиях.

Морпехи перебирались с «Андрея Первозванного» — а это был именно он — на палубу «Бэрэма» и сразу устремлялись к заранее обозначенным им целям. Таран был страшный, но не фатальный. Сверхдредноут легко должен был выдержать такие повреждения из-за множества поперечных водонепроницаемых перегородок. Да и «Андрей Первозванный» хоть и изуродовал себе переднюю оконечность, но тоже не тонул. Поэтому парой минут спустя с его задней башни главного калибра открыли огонь по соседним кораблям англичан. В упор. Двенадцатидюймовыми снарядами. Да и прочие орудия его не молчали, за исключением головной башни, которую после тарана сорвало с погона и перекосило.

Парой минут спустя подвиг «Андрея Первозванного» повторил «Император Павел I», врезавшись в «Ворспайт». Там, правда, не было лично Колчака, но морская пехота присутствовала. Точно такая же. И она также бросилась вперёд, на абордаж…

Утро 13 ноября, наступившее в районе 8 часов утра, открывало наблюдателю вид на совершенно кошмарную картину морского побоища. Огромное количество кораблей в полузатопленном виде чадило. Между ними плавал в изобилии какой-то мусор. Кое-где из-под воды торчали только верхушки надстроек утонувших кораблей. Они осели неглубоко из-за малых глубин Финского залива в местах стоянки Гранд-Флита.

Колчак, стоял на мостике опасно накренившегося «Бэрэма» и каким-то безумным взглядом смотрел на солнце, освещающее Андреевский флаг на флагштоке этого сверхдредноута. Они сделали это! Они захватили флагман и предотвратили его затопление. Едва-едва успели, так как кто-то из англичан догадался начать открывать кингстоны. И сейчас команды моряков с «Андрея Первозванного» боролись с затоплениями, откачивая воду и выравнивая киль «Бэрэма».

Александра Васильевича трясло мелкой дрожью. Он шёл на верную смерть, врываясь вместе со своими людьми в первых рядах на этот линкор. Он дрался. Стрелял. Резал. Кого-то даже душил и бил кулаками. Кусал. Он был словно одержим какой-то яростью, стараясь как можно дороже продать свою жизнь. В бою. Но он выжил. Из той роты, что ринулась в атаку первой, выжило всего три десятка. И он среди них…

Наконец он оторвался от Андреевского флага, заляпанного кровью, особенно заметной в этих лучах солнца, и с какой-то жуткой улыбкой посмотрел на панораму побоища. Четвёрка «Севастополей» чадила, застопорив машины, но была жива и более-менее боеспособна. Во всяком случае половина башен главного калибра у них могла заявить о себе. Николай Оттович, возглавивший эту эскадру, был дважды ранен, но так и не покинул рубки, оставаясь на боевом посту до конца. Даже сейчас ему оказывали медицинскую помощь там, а он сам, хоть и был слаб, но продолжал пытаться командовать флотом, точнее тем, что осталось после этого побоища.

Между чадящих железяк медленно курсировали русские эсминцы, собирая людей с воды. Всех подряд. И русских моряков, и английских. А вдали виднелись дымы — это отходили английские корабли, пережившие ночной бой. Очень немногие… В основном лёгкие крейсера и эсминцы. Они ещё ночью стали отходить, после поднятия Андреевского флага над «Бэрэмом», и за эти несколько часов уже смогли достаточно далеко удалиться. Зря. Остались бы — переломили ход сражения. Но они не остались. А русские эсминцы, перезарядив торпедные аппараты, вернулись, и это стало концом всему… слишком много торпед в упор. Да и подошедшая колонна крейсеров, преимущественно старых, поддержала их огнём, войдя в ближний бой, нивелирующий многие их недостатки…

Колчак облизнул рассечённую губу и громко начал декламировать ту самую песню, которую орал Максим после своего «воскрешения»:

— Причалим ли мы к чужим берегам? Иль сгинем в пучине на радость врагам? Валькирии о подвигах наших расскажут Великим Богам!

Все в рубке на него озирались, но без осуждения. Кто-то даже улыбался и торжествующе ухмылялся. А потом, когда известные Колчаку два куплета и припев закончились, Александр Васильевич во всю глотку заорал:

— Ура!!!

И к нему на первом повторе присоединилась уже вся рубка и те, кто был рядом. На третьем повторе орал практически весь корабль. А дальше — этот громогласный рёв стал распространяться с корабля на корабль и охватывать всю акваторию, превращаясь в своеобразный гул. Это была победа… тяжёлая, страшная, но удивительно славная победа!

[1] Третий в английском флоте корабль, названный в честь адмирала Чарлза Миддлтона (1726–1813), в 1805 году назначенного Первым лордом Адмиралтейства (то есть министром военно-морского флота) и удостоенного созданного специально для него титула барона Бэрэм (Barham).

## Часть 3. Глава 10

Глава 10

1916 год, 14 ноября, Москва

Москва задержала Максима основательно.

Новость о восстании в Петрограде вынудила его начать подготовку к сложной силовой операции по наведению порядка. Требовалось дать людям отдохнуть, отремонтировать технику после огромного перехода и боевых операций, да и пополнить запасы топлива с боеприпасами не мешало.

Но это всё мелочи по сравнению с тем, что Максим растерялся. Впервые в этом мире по-настоящему растерялся. Поэтому и постарался отвлечься в мелких суетных заботах, чтобы не подорвать доверие людей к нему.

Как-то так складывалось что всегда пусть и смутно, но он представлял, что делать. Лавировал между центрами силы. Дерзил. Играл. Провоцировал. Даже Временное правительство он по сути признавал вполне себе правительством. На уровне подсознания. И не стремился к неразрешимым противоречиям с ним. Искал вполне себе реалистичные объяснения, уловки, оправдания. Максим только сейчас это понял, когда внезапно оказался вакуум власти.

Раз и всё.

Гудящая пустота.

Керенский мёртв, как и всё Временное правительство. Брусилов тоже, и заменить его некем. Так уж сложилось, что у Юго-Западного фронта не было нового лидера, способного устроить большинство полевых командиров. В итоге там стоял Каледин не потому, что он был подходящей личностью, а потому что его поставил Максим…

Черноморский флот… он центром сил не был, держась максимально пассивной позиции. И этой осенью он при первом случае перебежал на сторону «обычного генерала». Балтийский флот? Николай Оттович фон Эссен был личностью и очень значимой, но он оказался тяжело ранен после славной победы и в ближайшее время не мог руководить своими людьми. Телеграфировали, что слёг совсем слабый. Много крови потерял в бою, да и возраст сказывался.

Кто ещё? Ренненкампф? Но с ним тоже всё не так однозначно… Выйдя на определённый политический уровень, он достиг предела своей компетентности и стал предельно осторожен. В военных операциях он ещё старался не зевать, но вот в политике — увы. Более того, он старался быть подальше от всего этого.

Оставались, конечно, ещё эти революционеры, но никаких значимых вождей, популярных в народе, они не имели. Более того, судя по слухам, приглашали Меншикова к переговорам, дабы его сделать своим символов. Своим флагом. И всё. Больше никого не имелось общеимперского масштаба.

Максим оказался в пустом поле совершенно дезориентирован.

Куда идти? Кто виноват? А главное — что ему делать?

Наш герой вдруг осознал весь ужас своего положения, которое вышло далеко за рамки обычного, пусть и очень удачливого полевого командира. Когда ему дали статус вассального Великого князя Вендского, он не переживал. Это ведь чистая формальность. Игра юридическими нюансами, чтобы закрепить землю за собой. Когда он уже сам качал права и отжимал по полной программе себе титулы Царя Иерусалимского, Восточно-Римского, Богемского и Вендского, то не воспринимал это всерьёз. Скорее понарошку. Как игру какую-то. Просто чтобы хапнуть любой ценой максимум. Без оглядки на завтрашний день.

А теперь его что-то придавило к земле… практически распластало…

И ладно окраины, которые он себе завоевал. Но что ему делать с Россией? Вон — все вокруг в рот заглядывают и шушукаются о том, что у него, дескать, план есть и всё будет хорошо. А почему хорошо? А потому что он никогда не проигрывает… И куда деваться в такой позиции? На войне было как-то проще. Вот враг. Вот друг. И наше дело правое. А тут? У нашего героя голова шла кругом от мыслей и навалившейся на него ответственности… Он держался, благо запас по клиренсу и прочности у «давно и изрядно протекающей крыши» у него имелся значимый. Но надолго ли его хватит? Да и ошибок ему не простят. Поражения не спустят…

Придя в Москву, Максим занял ключевую позицию — Кремль. Точнее — Большой Кремлёвский дворец. Да и где ему ещё было останавливаться? В гостинице? Корпус и так едва-едва влез в город, совершенно не готовый к такому нашествию. Всё-таки не май месяц и людей на улице не оставишь.

Поэтому в это очередное напряжённое утро Максим Иванович Меншиков сидел в занятом им кабинете и работал. Рядом находились Татьяна и дети. Она после их примирения в Константинополе старалась быть постоянно рядом. И детей держать на виду, чтобы постоянно перед его глазами мелькали. Благо те сильно не шумели и любили, чем-то увлёкшись, тихо играть.

— Максим Иванович, — произнёс вошедший после стука адъютант, — к Вам делегация пришла. Принять просят.

— Делегация?

— Как есть делегация.

— И кто такие? Что им надобно?

— Как бунтари Земский собор разогнали в Петрограде, так они в Москву и подались. Вот теперь к Вам пришли. А что надо, мне неведомо. Молчат. Вас просят.

— Не нравится мне всё это, — тихо произнесла Татьяна, чьё лицо напряглось. На улице действительно было излишне шумно. Явно много людей собралось. Пока дверь адъютант не открыл — она и не замечала.

— Останься с детьми, — произнёс Меншиков супруге, вставая и подхватывая лежащий на столе пистолет с тем, чтобы убрать его в кобуру. Заряжённый и взведенный.

— Нет! — решительно произнесла Татьяна Николаевна, также вставая.

— Что нет?! — нахмурился Максим. — Это может быть опасно.

— Я… нет, мы пойдём с тобой.

— Вздор!

— Ты думаешь, что нас защитишь, оставляя тут? — набычившись, спросила она. — Нет! Если с тобой что-то случится, нам тоже не жить.

— Что ты несёшь? — ещё сильнее нахмурился наш герой, вперившись упрямым взглядом в переносицу супруги.

— Я пойду с тобой. Я возьму на руки Павла, ты бери Петра. И пошли. Не спорь со мной, пожалуйста. Я чувствую, что так будет правильно. Так нужно.

Поколебавшись несколько секунд, Меншиков сделал несколько шагов и решительно подхватил на руки старшего в двойне.

— Спасибо, — нежно улыбнувшись и поцеловав его в щеку, сказала Татьяна. Подхватила Павла и последовала за супругом.

Вышли на Красное крыльцо и остановились.

Перед ними была толпа более чем в тысячу человек. Пара сотен — солдаты и офицеры корпуса. Остальные — уважаемые люди в небедной одежде. В отличие от Учредительного собрания 1917 года этот Земский собор практически не имел в своём составе левых. Обостренное противостояние Керенского со своими вчерашними союзниками привело к блокированию им таких кандидатур. Он находил способ отказывать им в регистрации или разворачивал по другим причинам. Главное — не пускал. Поэтому созыв получился либерально-буржуазный с некоторым налётом аристократии. А потому крайне испуганный действиями восставших в Петрограде.

Впереди с какими-то подносами, накрытыми тряпицами, стояли самые именитые из делегатов съезда. Среди прочих был и Гучков. Ярый и деятельный бонапартист, он был выброшен из Временного правительства Керенским через неделю. Потому, видимо, и выжил. Ибо восставшие не постеснялись и расстреляли всех, кого смогли поймать из числа Временного правительства. Гучков же, как лицо пострадавшее от козней Керенского, отделался лёгким испугом.

— Максим Иванович, — произнёс Александр Иванович, выступив вперёд, — в этот грозный для всей России час мы пришли к Вам, чтобы просить о великой милости.

— О милости? О какой? — напрягся Максим.

— Земский собор постановил, что мужской род Императора пресёкся, а женщины от семени его либо погибли, либо, выйдя замуж, перешли в другой род. Великие же князья, претендующие на престол, запятнали себя изменой и предательством, а потому недостойны столь великой чести. Посему, памятуя о славных делах Смуты Великой, мы просим Вас, Максим Иванович, стать защитником нашего Отечества.

Произнёс и махнул рукой. Стоящие рядом люди несколько неуклюже сдёрнули тряпицы, скрывающие принесённые ими вещи, явив Меншикову Императорские регалии.

— Примите их, Максим Иванович, и спасите Отечество наше!

Раз. И он опустился на одно колено, преклонив голову.

Два. И ему последовали все остальные делегаты.

Три. И чуть замешкавшись от удивления, им последовали и солдаты с офицерами корпуса.

Максим уставился на Большую Императорскую корону и медленно перевёл взгляд на супругу, которая улыбалась. Знала! Знала зараза! Вон какие огоньки в глазах.

— Мой Император, — тихо прошептала она и подмигнула.

Меншиков спустил с рук на ступеньки Петра, передав его материнской заботе, и прошёл вперёд. На одном из подносов лежал скипетр. Он взял его, прислушиваясь к своим ощущениям.

Та тяжесть, которая Максима последние дни придавливала к земле и дезориентировала, резко усилилась и с мерзким треском сорвала какие-то «водонепроницаемые переборки» в его голове. Раз. И «клиренс» его «кукушки» резко увеличился, а вся та тяжесть стала восприниматься как нечто приятное… желанное… то, чего ему не хватало все эти годы. Впрочем, этот удар не остался незамеченным — наш герой покачнулся и отступил на полшага, но только сильнее сжал скипетр и взгляд его сверкнул, обретая былую уверенность.

Требовалось что-то сказать этим людям… немедленно… прямо сейчас…

— Империя… — громко произнёс он, внезапно охрипшим голосом, — трещит по швам. Она разрывается противоречиями. Она нуждается в обновлении, — сказал и сделал паузу, наблюдая за реакцией окружающих. — Все традиции и обычаи, что устарели и мешают укреплению и развитию Империи, надлежит без жалости отбрасывать, заменяя новым, свежим, живым. А все знания, что могут пригодиться на благо Империи, должны применяться, без оглядки и оговорки. Кто бы их ни придумал, где бы их ни изобрели. Главное — польза Империи.

Вновь пауза. И тишина. Люди слушали.

— Но это будет невозможно, если мы не станем стараться услышать людей, пусть даже и самых простых. Это будет невозможно, если каждый из нас не будет стараться посвятить себя делу укрепления Империи, проявляя личную предприимчивость и инициативу. Каждый. От обычного крестьянина до Императора. Без поблажек. Без оговорок. Империя не живёт сама по себе. Империя — это общее дело для каждого из нас. Наш общий дом. И в стенах этого дома все равны перед Императором, невзирая на происхождение, пол, народность и веру. Ибо Империя превыше всего! Империя! Да здравствует Империя! Настоящая Империя! Империум человечества!

## Эпилог

Эпилог

1916 год, 15 ноября, Париж

Раймон Пуанкаре стоял у большой карты мира и внимательно в неё всматривался. Вдумчиво так. С неподдельным интересом. На эту карту уже нанесли свежие границы, согласно договорённостям Константинопольской мирной конференции. И именно с видом на эту карту уже который день проходили нервные встречи англичан, немцев и итальянцев с французами. Злило Георга это чрезвычайно. Но что поделать? Пока другой конфигурации не было. Сейчас же в этом помещении не было и Георга, как и представителя возрождённой Римской Империи.

— Господин Президент, — после затянувшейся паузы, отбросив с раздражением очередную утреннюю газету, произнёс Кайзер Вильгельм II, — Вы же понимаете, что это конец? Наш конец.

— Вы полагаете? — не оборачиваясь, спросил Пуанкаре.

— Разумеется! На что замахнулся! Ох мерзавец!

— Мне кажется, Вы сгущаете краски.

— Я? Вы читали, что пишут журналисты?

— На то они и журналисты, чтобы вечно устраивать истерики, — пожав плечами, произнёс Пуанкаре и повернулся. — Посол Франции в России присутствовал на церемонии. Он лично слышал речь Императора и уверяет меня, что в ней не говорилось ни слова о мировом господстве. Максим всё своё выступление подавал в ключе внутреннего обновления и преодоления накопившихся противоречий самой России. Более того, по мнению японского посланника, что также присутствовал на церемонии, речь Императора очень сильно перекликалась с клятвой пяти пунктов Императора Мэйдзи. Того, который вытащил Японию из глухого Средневековья, модернизировал, превратив в современную мировую державу.

— И всё же… — покачал головой Вильгельм, не согласный с такой трактовкой Пуанкаре.

— Последующий приём и переговоры только укрепили нашего посла в правильности его трактовки. Меншиков кардинально расширил полномочия Председателя совета министров и назначил на этот пост Гучкова с которым его связывали довольно тёплые отношения. Оба храбрые, деятельные, любят острые ощущения. В своё время, по словам Александра Ивановича, Меншиков пытался создать кружок бонапартистского толка для поддержки покойного Императора Николая Александровича. И Гучков в нём участвовал. Так вот, новый Император значительную часть приёма обсуждал с Гучковым и остальными меры по скорейшему преображению России. Прежде всего борьбу с коррупцией, голодом, безграмотностью и болезнями. Также уделялось много внимания дорогам и промышленному развитию. О каких-либо завоевательных походах новый Император не обмолвился ни словом, ни намёком.

— И Вы верите ему? — скептично хмыкнув, поинтересовался Вильгельм.

— Вы часто ловили Меншикова на вранье?

— Нет, — нахмурившись, ответил Кайзер. — Но я его не понимаю… он же древний воин… Зачем ему вся эта возня? Как он сам может её желать?

— Наш посол решился поговорить с его супругой, приватно. Чтобы сообщить ей, кем на самом деле является её муж. Оказалось, что она знает.

— Разумеется, она знает! — воскликнул Вильгельм. — Моя супруга ей всё рассказала.

— Вы были в курсе этого? Почему же молчали? Впрочем, не суть. Главное, что наш посол высказал опасения относительно жажды бесконечной войны. Татьяна Николаевна его успокоила, указав на то, что эльфы хоть и воинственны, но отнюдь не живут войной. Для них она средство, а не цель.

— Это ни о чём не говорит, — возразил Кайзер. — Максим может готовиться к новой войне.

— Да. Но она если и будет, то не сегодня и не завтра. Ему нужно навести порядок в России, а это годы… многие годы. Вы представляете себе объём работ по очистке этих Авгиев конюшен, которые Меншикову предстоит выполнить?

— Но Гранд-Флит разбит. Неужели он не захочет воспользоваться?

— Он уже это сделал, — произнёс Президент Франции и, пройдя к столу, открыл папку, достал оттуда листок телеграммы и протянул Кайзеру. — Меншиков выставил Георгу ультиматум. Нападение Гранд-Флита на Россию он назвал вероломным нападением на союзников. Впрочем, входя в положение англичан, он предлагает им замять инцидент, если правительство Великобритании примет на себя внешний государственный долг Российской Империи.

— Ого!

— А Вы думаете, почему Георг сегодня спешно отбыл в Лондон? — усмехнулся Пуанкаре. — Его переговоры здесь, очевидно, провалились. Мы не горим желанием вступать в войну с Меншиковым. Во всяком случае, сейчас. А оставаться один на один с ним Туманный Альбион явно не жаждет.

— Они примут его предложение?

— У них есть выбор? — расплылся в улыбке Раймон. — Расстреляют кое-кого из кабинета министров, обвинив в государственной измене. Пожурят распоясавшихся журналистов. И примут предложение примирения со стороны России.

— Да… — покачал головой Кайзер. — Жаль. Жаль пропадать такому шансу. Гранд-Флит разбит. Англичане уязвимы как никогда.

— Так, а зачем ему пропадать? — улыбнулся Пуанкаре. — Вам не кажется, что у Франции и Германии в последнее время стало много общего? Германия ведь хочет вновь получить выход к морю и колонии?

— Хочет, — кивнул Вильгельм осторожно, и наклонившись к Президенту, спросил, — Что конкретно Вы предлагаете?

## Приложение. Реформа наградной системы 1915 года

Реформа наградной системы 1915 года

Наградная система Российской Империи была в принципе довольно стройной и логичной. Однако имела серьёзный недостаток. Она была пригодна ТОЛЬКО для мирного времени и ординарного движения людей. Для условий войны она была совершенно не приспособлена, из-за чего имелась масса трудностей для награждения. Особенно кисло обстояло дело у обер-офицеров.

Почему? Всё просто. Идёт война. Допустим, корнет совершает Георгиевский подвиг. Ему вручают орден Святого Георгия 4 степени. А дальше всё: до подполковника 3 степень он получить не может. То есть даже если он что-то там совершит, ему придётся «сосать лапу». Да, есть ещё Георгиевское оружие. Но это не то. Оно, де факто, шло отдельной параллельной ветвью и само имело 2 степени, а высшую из них могли получить только генералы.

С прочими боевыми наградами всё обстояло не лучше. Как и с производством в чины за боевые заслуги. Ведь на батальон без должных лет старшинства и годового ценза командования ротой можно было ставить только за исключительные заслуги и очень осторожно. С полком — аналогично[1].

В общем — беда-беда. Вроде всё хорошо. Но только для тихой, спокойной службы. Когда вооружённые силы не воюют, а мирно несут размеренную службу, больше думая об обеде, бытовых делах и о том, куда они поедут в отпуск. Поэтому Максим предложил не менять систему, но дополнить её.

Для орденов Св. Георгия, Св. Станислава, Св. Анны (исключая 4 степень) и Св. Владимира, вручаемые за боевые заслуги (то есть с мечами), вводилась система признаков повторного награждения. Венки, на которые «укладывали» крест ордена. Степеней «признаков» — лавровых венков — установили четыре:

Бронзовый.Серебряный.Золотой.Золотой с рубинами — потому что на золоте они лучше заметны и символизируют пролитую кровь: награда ведь боевая.

Каждый признак рассматривался как повторное награждение данным орденом. Присуждался он только и исключительно за боевые заслуги в порядке постепенности. Если герой имел орден Св. Георгия 4-й степени и достиг чина подполковника, то следующий «Георгий» будет для него 3-й степени, а не признаком на 4-й. Но дальше, вплоть до получения чина генерал-майора — будут «капать» признаки сначала на 4-й «Георгий», а по его заполнении — на 3-й.

Рассмотрим эту систему на примере ордена Св. Георгия 4 степени.

Бронзовый лавровый венок на крест увеличивал орденскую пенсию на 100%. Добавлял 2 года старшинства в текущем чине. Добавлял к общей оценке ценза 0,5 лет службы командиром роты.Серебряный лавровый венок на крест увеличивал орденскую пенсию на 200% и назначал её вне очереди из казны Империи. Добавлял 2 года старшинства в текущем чине. Добавлял к общей оценке ценза 0,5 лет службы командиром роты.Золотой лавровый венок на крест увеличивал орденскую пенсию на 300%, назначал её вне очереди из казны Империи и сохранял даже при получении ордена Св. Георгия более высокой степени. Добавлял 2 года старшинства в текущем чине. Добавлял к общей оценке ценза 0,5 лет службы командиром батальона.Золотой лавровый венок с рубинами на крест увеличивал орденскую пенсию на 500%, назначал её вне очереди из казны Империи и сохранял, даже при получении ордена Св. Георгия более высокой степени. Добавлял 2 года старшинства в текущем чине. Добавлял к общей оценке ценза 0,5 лет службы командиром батальона.

Таким образом младшие строевые обер-офицеры, совершавшие геройские поступки, получали мощный трамплин для построения карьеры. Что усиливало социальные лифты и позволяло омолодить старший командный состав за счёт дерзких, лихих и энергичных.

Линейка наградного оружия расширилась. Теперь его вручали не только офицерам и генералам, но и нижним чинам. Нижним чинам вручали «серебряное» георгиевское оружие[2], обер-офицерам — золотое, штаб-офицерам — золотое с рубинами[3], генералам — золотое с бриллиантами[4]. И всем — начиная с рядового — можно вручать наградные пистолеты. Важный момент: количество пистолетов не ограничивалось. Хоть пять, хоть десять. Также допускалось награждение другими видами огнестрельного оружия — например, винтовками.

Чтобы постоянно не таскать с собой наградное оружие, вводились знаки-заместители: отдельно для холодного оружия, отдельно для огнестрельного. Для холодного оружия он выполнялся в том материале и с тем дополнением (рубины или бриллианты), какое было на оружии. Аннинское оружие также отражалось на этом знаке красным эмалевым крестиком: маленьким на знаке георгиевского оружия и большим на чисто аннинском знаке. Знак-заместитель для огнестрельного оружия просто нёс номер — количество вручений.

Вводилось право награждать орденом Св. Георгия IV степени нижних чинов, совершивших подвиг, выполняя обязанности офицера. Для обер-офицеров и штаб-офицеров вводились Георгиевские кресты двух степеней по типу солдатских за индивидуальные подвиги.

Вводились Георгиевские медали двух степеней для нонкомбатантов. Вторая степень Аннинской медали. Медали «За боевые заслуги» двух степеней на Станиславовской ленте и «За усердие» на Владимировской ленте, тоже двух степеней.

Кроме этого вводились медали не вполне военные — такие как «За охрану общественного порядка», «За спасение погибающих», «За труды в сельском хозяйстве», «За развитие железных дорог», «Почётный донор» и так далее, и тому подобное.

Вводились также нагрудные знаки отличия всеобщего употребления (и нижним чинам, и офицерам, и генералам), такие как «За ближний бой», «Штурмовой знак» и так далее. Так, например, нагрудный знак «За ранение» давался после пяти ранений, заменяя нашивки. И имел три степени — 5, 10 и 15 соответственно. Кроме этого были и квалификационные знаки, такие как «Военный водитель», «Пилот-истребитель», «Императорский стрелок» и так далее. Всего предлагалось сорок три нагрудных знака.

И, само собой, никакой замены золота и серебра там, где это нужно. Максим особенно подчёркивал, что все эти идеи с заменой драгоценных металлов мельхиором, томпаком и прочими эрзац-вариантами есть плевок в душу всех воинов. Экономии на копейку, вреда — на миллионы. Более того, он предложил изготавливать все награды для чинов до 6 класса включительно за счёт государства и выдавать их сразу. А взнос в кассу ордена делать за счёт казны до 8 класса включительно. Чем повысить ценность наград.

Чтобы «всё это безобразие» можно было носить в полевых и повседневных условиях, Меншиков предложил ввести нагрудные планки, опираясь на практику Великобритании и Франции.

И вот всё это изобилие было представлено в Государственную Думу, потом в Государственный Совет и только после этого оказалось подписано Императором. Долго? Может быть. Но Думу за одно заседание продавил Гучков, а Совет — сам Император. Тем более, что в воздухе давно витали мысли о том, что было бы недурно расширить наградную систему.

[1] Чтобы правильно приказывать, нужно понимать возможности подчинённых. Поэтому для перехода на следующую ступень командной лестницы нужно накопить опыт работы на предыдущей. Но в военное время такой опыт накапливается куда быстрее, чем в мирное, так что сроки выслуги можно резко сократить.

[2] При получении впоследствии золотого георгиевского оружия его рукоятку должно украшать серебряной лавровой ветвью, идущей кольцом. В случае получения штаб-офицерского золотого оружия золотые лавровые ветви кладутся рядом.

[3] При получении штаб-офицерского золотого георгиевского оружия, имея обер-офицерское, рубины должно помещать среди золотых лавровых листьев. В противном случае — дубовых.

[4] При получении генеральского золотого георгиевского орудия, имея штаб-офицерское и обер-офицерское, бриллианты нужно помещать среди рубинов на золотых лавровых листьях. Только штаб-офицерское — среди дубовых. Только генеральское — кольцом вне лавровых или дубовых листьев.

## Приложение. Ординарное вооружение лейб-гвардии механизированного корпуса

Ординарное вооружение лейб-гвардии механизированного корпуса

Пистолет Люгера ПЛ-1

Luger P-08 Parabellum под патрон 9x19 Para в обычном виде.

Шёл как личное, индивидуальное оружие всем офицерам и унтерам, а также личному составу. В том числе и нестроевому. Например, все медики были вооружены именно этими пистолетами.

Лёгкий самозарядный карабин ЛСК-1

Сделан на базе пистолета Люгера. Ствол удлинён до 300 мм и закрыт перфорированным кожухом по типу того, что у ППШ-41, то есть завершался импровизированным дульным тормозом-компенсатором. Крепится кожух к нижней части рамы[1].

Приклад П-образный, выполнен из согнутого профиля с деревянной накладкой на пятке. Крепится сваркой к тыльной части затворной рамы и нижней части рукоятки.

Прицел заменили на кольцевой апертурный, разместив его целиком на стволе по разным его торцам.

Поначалу производство налажено путём переделки оригинальных пистолетов Люгера. Однако довольно быстро нанятые Меншиковым люди сняли чертежи, и он смог организовать распределённую мануфактуру, подключив малые частные производственные мощности. С сентября 1915 года подключились и крупные игроки (как, например, Путиловский завод), наладив изготовление деталей.

Пистолет Люгера в этом плане очень хорош, потому что, вопреки распространённым предубеждениям, довольно дёшев в производстве. Особенно в условиях России, потому как технология его производства подразумевает обширное применение горячей штамповки с последующей доводкой напильником по лекалу. Даже в 1930-е годы его себестоимость была существенно ниже, чем у нового Walther P-38. Проблема крылась в том, что держатели прав на «Люгер» всегда с него хорошо «стригли купоны». Так, например, в 1938 году коммерческая наценка на него составляла без малого 50% от себестоимости. Максиму же требовалось много лёгких эрзац-карабинов для вооружения большого штата всякого рода вестовых, водителей и прочих специалистов не совсем уж гражданского характера.

Карабин оказался настолько дёшев и хорош, что на него возник спрос в войсках. Во всяком случае в Северной армии Ренненкампфа, куда их стали отгружать по мере изготовления. Они шли поначалу на вооружение команд, готовящихся по методике Меншикова к штурму траншей.

Основной самозарядный карабин ОСК-1

Создан путём переделки самозарядной винтовки Remington Model 8 под патрон .25 Remington, по баллистическим характеристикам относящийся к промежуточным (6,54Ч52 и 1744 Дж на 7-граммовой пуле, вылетающей со скоростью 710 м/с). Патрон серийно производится в США с 1906 года. Это бутылочный патрон умеренной конусности без закраины.

Почему Remington Model 8, а не его более технологичного конкурента Winchester Model 1907? Потому что подходящих патронов у Winchester в серии нет и готового оружия под него тоже. То есть нужно дорабатывать имеющееся оружие, подгоняя его под патрон конкурента. А это время.

Переделка заключалась в комплексе мер.

Встроенный несъёмный магазин заменен быстросъёмным коробчатым двухрядным на двадцать пять патронов.

Вместо классического деревянного приклада поставили полый трубчатый Т-образного вида с регулируемой длиной и композитной накладкой из дерева и перфорированной резины на подпружиненную пятку. Плюс приклад дополнили ухватистой пистолетной рукояткой с хорошим наклоном, как у «Люгера». На металлический стебель приклада надевался шнурованный тканевый чехол для работы зимой.

На ствольный кожух надет дульный тормоз-компенсатор, ориентированный так, чтобы не столько отдачу гасить[2], сколько не давать оружию сильно подпрыгивать. На ствольную коробку приварили П-образную скобу ручки для переноса с кольцевым апертурным прицелом на ней. Мушку при этом пришлось поднять для удобства прицеливания.

Вот и всё. Получалось крайне футуристично для своих лет, но очень действенно. Всё-таки удобный и ухватистый самозарядный карабин под фактически промежуточный патрон — это вещь. Этакий эрзац-вариант штурмовой винтовки.

Для вооружения лейб-гвардии механизированного полка их особенно много не требовалось. Тысячи полторы–две. Но Максим не жадничал и сразу разместил заказ на десять тысяч. На всякий случай — он ведь, как известно, бывает разный. И не прогадал, когда потребовалось вооружать уже корпус и морпехов.

Егерский карабин ЕК-2

Модернизация ЕК-1, производимого в начале 1915 года, то есть развитие Mauser Gewehr 98.

Установлен более тяжёлый вывешенный ствол, оснащённый активно-реактивным дульным тормозом-компенсатором. Цевьё перфорированное, адаптированное для вывешенного ствола. На торце цевья крепятся складные сошки.

Приклад полый трубчатый Т-образного вида с регулируемой длиной и композитной накладкой из дерева и перфорированной резины на подпружиненную пятку. Приклад сочетался с ухватистой пистолетной рукояткой с хорошим наклоном, как у «Люгера». На металлический стебель приклада надевался шнурованный тканевый чехол для работы зимой.

Оптический прицел с кратностью 2,5. Отъёмный коробчатый магазин на 10 патронов (7,92Ч57 Mauser) с шахматной их укладкой.

Если ЕК-1 производился штучно, то ЕК-2 с конца сентября 1915 года запущен в мелкосерийное производство (по 50 штук в месяц).

Для вооружения лейб-гвардии механизированного полка (фактически бригады) требовалось порядка трёх сотен таких карабинов. Впрочем, после насыщения полка их производство не прекратилось. Что позволило к моменту развёртывания лейб-гвардии механизированного корпуса иметь необходимый запас этого вида вооружения.

Штурмовое ружьё ШР-1

Модификация самозарядного[3] ружья Browning Auto 5 под патрон 12 калибра с длиной ствола 508 мм (20 дюймов).

Переделка заключалась в замене магазина с трубчатого подствольного (4 патрона) на коробчатый, отъёмный, однорядный на 8 патронов. Замена имеющегося деревянного приклада на уже традиционный для «Меншиковских переделок» Т-образный трубчатый приклад с ухватистой пистолетной рукояткой, унифицированный с самозарядным карабином. Добавлены передняя вертикальная ручка и активно-реактивный дульный тормоз, закреплённый на кожухе ствола.

Лёгкий ручной пулемёт ЛРП-2

Разработан на основе Lewis под патрон 7,92Ч57 Mauser. Максим развернул его производство на Австро-Венгерской артиллерийской фабрике в Брно (после 1918 года она называлась Zbrojovka Brno), то есть там, где разработали и производили знаменитый ZB-26, породивший целое семейство. В будущем. Но не факт. Главное — квалификация персонала и оборудования это позволяла делать.

Ствольная коробка делалась не фрезеровкой, а горячей штамповкой по схеме итальянского Specter M4 с последующей проваркой отдельных швов газовой сваркой.

Деревянный приклад заменён на трубчатый Т-образный, регулируемый, с композитной накладкой (дерево и резина) на подпружиненную пятку. На металлический стебель приклада надевался тканевый чехол на шнуровке для работы зимой. Ухватистая пистолетная рукоятка с хорошим наклоном. То есть принципиальная копия приклада основного самозарядного карабина, отличающаяся лишь размерами. Новый приклад позволил поставить нормальную возвратную пружину, избавившись от оригинального «часового механизма» «Льюиса» со спиральной пружиной патефона.

Ствол поставлен толще. Алюминиевый радиатор и кожух убраны. Система быстрой смены ствола как у ZB-26. Ствол дополнительно оснащен активно-реактивным дульным тормозом-компенсатором для повышения кучности.

Боепитание из вертикально устанавливаемых сверху коробчатых двухрядных магазинов на 30 патронов, как у ZB-26. Прицельные приспособления аналогичные тем, что ставились на ZB-26 — чуть смещённые вбок.

Имелась ручка для переноски (за неё удерживался ствол при его смене). Предохранитель по схеме Remington Model 8, закрывающий окно выбрасывателя при включении. Его дополняла подпружиненная заглушка приёмника патронов.

Для вооружения лейб-гвардии механизированного полка требовалось порядка трёх сотен таких пулемётов. Однако первый заказ размещён сразу на тысячу. После выполнения и приёмных испытаний первой сотни правительство Российской Империи расширило заказ до пяти тысяч.

Основной пулемёт станковый ОПС-1

Пулемёт MG-08 (немецкая версия пулемёта Максима) под патрон 7,92Ч57 Mauser, доработанный для установки на технику.

В целом он остаётся всё тем же MG-08 с новым креплением казематного или стоечного типа. Конструктивно же сам пулемёт отличается от оригинала минимально. Например, кожух водяного охлаждения оснащён системой принудительной циркуляции воды, связанной с баком большей ёмкости. А боепитание теперь осуществляется из матерчатой ленты на 500 патронов, уложенной в подвесной жестяной короб.

Крупнокалиберный пулемёт станковый КПБ-1

Разработан и выпущен Джоном Браунингом. Выполнен на основе механики его собственного пулемёта образца 1895 года, доведенной до ума. В частности, газоотводный узел изменён с рычажного варианта[4] на поршневой, как у ещё не созданного Marlin Rockwell M1918.

В остальном пулемёт тупо отмасштабирован под патрон .505 Gibbs, благо тот производился серийно. Пусть и малыми партиями, но серийно. Да, легче и слабее, чем классический .50 BMG. Но в тех условиях это было не важно.

Браунинг сделал несколько вариантов своего пулемёта. После испытаний на вооружение поставили вариант с массивным, толстым стволом, прикрытым лёгким перфорированным кожухом.

Скорострельность 500 выстрелов в минуту. Боепитание из матерчатой ленты на 250 патронов, уложенной в жестяной короб.

Имелся в двух вариантах.

Первый — спаренный, для установки в башенные установки.

Второй — одинарный, вертлюжный, для открытой установки на технике.

Автоматический гранатомёт станковый АГС-1

Выполнен на основе 37-мм автоматической пушки Maxim Pom-Pom Mk. I (их серийно производили с 1880-х годов) под выстрел 37Ч57 R Hotchkiss, освоенный в производстве на заводе Skoda.

Орудие немного модифицировано. Ствол обрезали, укоротив. Заряд в гильзе уменьшили втрое. Снаряд туда поставили новый — тонкостенный, стальной с большой навеской ВВ и проволочной спиралькой, надсечённой на готовые сегменты. Плюс чувствительный ударный взрыватель, чтобы снаряд в грунт не зарывался. Размер снаряда по сравнению с оригиналом существенно увеличен, так как из-за уменьшения порохового заряда в гильзе появилось место, чтобы было куда снаряду расти без увеличения внешних габаритов выстрела. Кроме того, на кожух установлен дульный тормоз-компенсатор.

Скорострельность 250 выстрелов в минуту. Боепитание из матерчатой ленты на 50 патронов, уложенных в жестяной короб.

Имелся в двух видах.

Первый вариант — буксируемый. Его ставили на лёгкий стальной лафет с подрессоренными колёсами и раздвижными станинами. Плюс — лёгкий противопульный стальной щиток. Общий вес получался около двухсот килограмм.

Второй вариант предназначен для монтажа в башенные установки бронеавтомобилей. Как следствие — лишён полевого лафета. Однако дульный тормоз-компенсатор вполне сохранился. Ведь башни бронеавтомобилей были лёгкие и серьёзной отдачи бы не выдержали.

Лёгкая зенитная установка ЛЗУ-1

Представляет собой всё тот же Pom-Pom. Только ствол длиннее. И установлена не на классический пушечный лафет, а на четырёхколёсный буксируемый лафет, как у зениток 1930–1940-х годов. Это давало и сектор обстрела 360 градусов, и большой угол возвышения, и возможность «в две руки» быстро наводиться и сопровождать даже быстро летящие цели.

По выстрелу унифицирована с АГС-1. То есть баллистика из-за сниженного заряда — не очень. Это в какой-то мере компенсируется удлинением ствола. Однако таких орудий заказано всего несколько штук — в качестве эрзац-решений.

Лёгкий миномёт 60-мм

Классический калиберный миномёт, спроектированный по схеме мнимого треугольника.

Разборная конструкция. Оснащён ствольным ограничителем, не позволяющим совершить повторное заряжение до вылета предыдущей мины.

Основной миномёт 90-мм

Увеличенный вариант 60-мм миномёта.

Ручная граната РГМ-1

Литой яйцевидный чугунный корпус, напоминающий Eierhandgranate 16, но с двумя отверстиями по торцам. Корпус гладкий, за исключением пояса выступающих граней по миделю, облегчающих удержание.

Один торец заворачивался пробкой с чеканной надписью: «Меншиков М», откуда неофициальные названия: «Эмка» или «Максимкины яйца». С другого торца вворачивался взрыватель типа УЗРГ. Взрыватель очень прост и доступен для изготовления даже в плохо оборудованных мастерских.

Взрывчатое вещество было разным. На начальном этапе — дымный порох, которого имелось много. Но для «Берлинского рейда» Максим оснастил гранаты эскадрона тротиловой начинкой. В войсках дымный порох стихийно меняли на бездымный для повышения мощности весьма удобной в обращении гранаты. А с сентября 1915 года — при развёртывании массового производства гранат — тротил стал единственным видом взрывчатого вещества, идущего для наполнения гранаты. Одновременно с массированием производства надпись на заглушке поменялась на «РГМ-1» и указание года.

Стальной шлем СШ-1

По типу СШ-36, только без гребня, с подвеской «парашют» и Y-образными ремнями крепления. Изготавливался горячей штамповкой из высоколегированной марганцевой стали Гадфильда.

Лёгкий противоосколочный жилет ЛПЖ-1

Несколько слоев плотно простёганной брезентовой ткани. Защищает от шрапнели и мелких осколков, кардинально уменьшая объём лёгких ранений.

Штурмовая кираса ШК-1

Максим её делал только для нужд штурмовиков, куда отбирал «кабанов», то есть невысоких, коренастых, мускулистых ребят.

Кираса построена не по аналогии с теми конструкциями, что «лепили» в те годы, а опираясь на вековой опыт. Меншиков знал, что крепкую кирасу лёгкой не сделаешь, поэтому озаботился вопросом доспехов времён Ренессанса и Нового времени. Там ведь хватало толстых противопульных кирас. И оказалось, что всё довольно просто. Во-первых, нужно, чтобы кираса ложилась нормально на плечи как можно более широким полем, для чего применялся горжет, надеваемый под кирасу. Он как раз неплохо распределял нагрузку. Во-вторых, нижняя часть кирасы должна иметь жёсткую короткую юбку, которой и опираться на бедра, чтобы отводить на них часть своего веса и облегчать носку.

Поэкспериментировав, он остановился на кирасе наиболее простого раннего миланского типа из высоколегированной марганцевой стали Гадфильда переменной толщины. В центральной передней части кираса достигала 8 мм, уменьшаясь до 6 мм на боках. Спинная пластина всего лишь 2 мм толщиной, а опорный горжет — 1,5 мм. Все элементы кирасы изготавливали горячей штамповкой с последующим механическим упрочнением внешней поверхности (дробеструйный наклёп).

Вес грудной детали составил 12,3 кг, вес спинной детали 3,1 кг, вес двухчастного горжета 0,7 кг. Общий вес кирасы составил 16,1 кг, плюс 0,45 кг шло на ремни и пряжки. Кираса надевалась на жилет ЛПЖ-1, выступавший в качестве поддоспешника, и утягивалась в поясе, что позволяло короткой жёсткой юбке опираться на бедра. Весьма немалый вес. Но в штурмовики отбирали только крепких ребят, добирающихся до места штурмовой операции на автотранспорте. Кроме кирасы, стального шлема, трёх гранат, штурмового оружия с запасом патронов и фляжки с водой они ничего не несли. И всё. Никаких сухарных сумок или шинелей скаткой. Общий вес нагрузки укладывался в 25 кг.

8 мм стали Гадфильда держало в упор (под прямым углом) даже винтовочную пулю. Да, её попадание роняло человека на пол, но без повреждения внутренних органов, потому что кираса не бронежилет — она выполняет функции экзоскелета. Такого рода тяжёлая штурмовая защита радикально повышала эффективность штурмовых операций, но накладывала ряд ограничений на применение штурмовиков в обычных полевых боях.

[1] В системе Люгера, как и Максима, ствол до вылета пули движется назад вместе с затвором. Поэтому крепить к нему нечто массивное трудно. Да и нецелесообразно: от массы ствола зависит скорость его движения и оптимальная точка разделения с затвором.

[2] Эта винтовка перезаряжается благодаря движению ствола назад вместе с затвором под действием отдачи (в данном случае ход ствола длинный: в задней точке движения затвор отцепляется от ствола и фиксируется, ствол возвращается вперёд пружиной и освобождает затвор, тот движется вперёд своей пружиной, по дороге досылая патрон в ствол). Поэтому тормозить ствол незачем.

[3] С длинным ходом ствола, как и в ОСК-1: его сконструировал тот же Браунинг.

[4] Рычажный вариант появился из опасений засорения длинного газоотводного тракта нагаром: короткое газоотводное отверстие, перекрытое клапаном на конце рычага, загрязняется мало, а чистится легко. Впоследствии совершенствование рецептуры бездымных порохов резко сократило нагарообразование.

## Приложение. Ординарная техника лейб-гвардии механизированного корпуса

Ординарная техника лейб-гвардии механизированного корпуса

Грузовая платформа «Витязь»

Построена на заводе Stoewer при деятельном участии Nesselsdorfer (будущая Tatra) и Skoda как развитие Daimler Marienfelde DM6, прекрасно зарекомендовавшего себя в боевых условиях.

Классическая лонжеронная рама из швеллеров довольно высокого профиля усилена одной Х-образной поперечиной и тремя обычными, вертикальными двутаврового профиля.

Бензиновый двигатель Stoewer рядный, 6-цилиндровый, объёмом 11,16 литров, мощностью 120 лошадиных сил дефорсирован до 70 лошадей с целью радикально повысить ресурс. Установлена 4-ступенчатая коробка передач Nesselsdorfer с валом отбора мощности для привода лебедки самовытаскивания.

Главным ноу-хау грузовика стало три оси вместо двух. Причём две задние оси — ведущие. Привод карданный с червячным механизмом передачи. Максим хотел реализовать концепцию сквозной оси, однако эту конструкцию не успевали разработать и отладить, а время поджимало. Поэтому он комбинировал привод. Первую ведущую пару приводил в движение кардан, а вторую — двухсторонняя цепная передача.

Не менее интересно оказались размещены и топливные баки, общей ёмкостью 400 литров. Их поместили во внутреннем пространстве несущей рамы, прикрыв толстым швеллером рамы как с боков, так и с торцов. Что в известной степени обеспечило их стойкость к обстрелу из стрелкового оружия. Уязвимыми они оказались только от обстрела сверху и снизу.

Колёса посадочным радиусом 25" (635 мм) также оказались совершенно необычны для эпохи — они получены горячей штамповкой. Другой их особенностью стала ширина — 15" (381 мм).

Покрышки специально изготавливались на Петроградском заводе «Треугольник» и имели массу новшеств. Тут и металлические кольца в ободе для облегчения монтажа и более надёжной фиксации покрышки на колесе. И радиальное расположение корда, да не из полос ткани, а из толстых нитей, что совокупно серьёзно подняло их прочность, ресурс и грузоподъёмность. И серьёзное увеличение толщины вертикальных стенок.

На покрышках применён развитый протектор с узором «косая ёлочка». Это интересно тем, что сам узор уже существовал и выпускался с нулевых годов XX века. Причём в России. А вот идея развитого протектора — гость из 1936 года, подаренный миру финской компанией Hakkapeliitta. Ничего сложного в нём не было, просто никому не приходило в голову, что так можно и нужно. Как совсем приспичило, так и изобрели. Максим этого не знал. Он с удивлением обнаружил отсутствие на рынке всякого рода покрышек такого рода. Вот и договорился с заводом «Треугольник» их изготовить.

Для возможности продолжать движение с простреленной покрышкой на обод колеса надевалось центральное кольцо из резинового монолита. Остальное пространство занимала пневматическая камера.

На передний мост надевалось по одному колесу на каждый борт. На задние — по два спаренных колеса.

Автомобиль получился довольно крупный. Длина 8520 мм, ширина 2610 мм, колея 2100 мм. Высота профиля несущих лонжеронов рамы 200 мм.

По шоссе автомобиль мог разогнаться до 35 км/ч. Мог бы и больше, но коробка передач взята с большими передаточными числами для повышения крутящего момента на малых скоростях. Впрочем, для 1915 года и такая скорость у грузовика неплоха. Не каждый серийный образец разгонялся больше 20–25 км/ч. Грузоподъёмность автомобиля составляла 10 тонн — совершенно выдающийся по тем годам результат. Расход топлива на 100 км пути по шоссе при полной загрузке и на максимальной скорости составляет 35 л (могло быть и больше, если бы скорости были выше, а двигатель мощнее). То есть собственных баков хватит минимум на 1100–1150 км пути.

Сборка автомобиля происходила на заводе Stoewer в Штормграде из компонентов, изготавливаемых на разных предприятиях как России, так и оккупированных территорий. Производились следующие модели:

«Витязь» ГАС-1 — стандартный базовый вариант. Выходил из сборочного цеха без грузового кузова. Кабина водителя базовая, однорядная, 3-местная: водитель слева на одиночном сиденье, 2 пассажира справа на общем диване. Сиденье водителя стоит на продольных салазках и регулируется в горизонтальной плоскости. Сиденье пассажиров не регулируемое, под его откидной нижней панелью размещён ящик для инструментов и имущества.

«Витязь» ГАБ-1 — отличается от базового варианта трёхрядной 11-местной кабиной: за стандартным первым рядом разместились два сплошных дивана для посадки на каждый по 4 человек. Нижняя панель задних длинных сидений откидная — под ней ящики под различное имущество. Так же, как и стандартная модель, выходит из цеха без грузового кузова.

Кроме того, на базе этой грузовой платформы разработаны три бронеавтомобиля «Витязь» БАТ-1. Его общая компоновка выдержана в духе так полюбившейся Максиму парадигме британских Lanchester, только доведенной до ума. Сварной бронекорпус выполнен из катаных 15-мм плит марганцевой стали. В лобовой проекции корпус и башня имели усиление — экраны, крепящиеся на болтах и доводящие общую толщину броневой защиты до 30 мм. Бронеавтомобиль имел три варианта:

БАТ-1А — вооружён 75-мм короткоствольной пушкой QF 2,95";

БАТ-1П — вооружён 37-мм АГС-1;

БАТ-1К — вооружён спаркой КПБ-1.

Во всех трёх случаях довеском шёл 7,92-мм пулемёт ЛРП-2, установленный в башне для самозащиты. Да и не всегда же нужно использовать основное оружие.

Завершал список вариантов реализации грузовой платформы колёсный бронетранспортёр «Витязь» ТБТ-1. По своей компоновке сильно напоминал советский БТР-152. Сварной корпус выполнен из 10-мм катаных плит марганцевой стали. В лобовой проекции смонтированы экраны на болтах, увеличивающие толщину брони до 20 мм.

Грузовая платформа «Новик»

Построена на базе Jeffery Quad — полноприводного американского грузовика, серийно выпускаемого с 1913 года. В отличие от платформы «Витязь» большого разнообразия не имел. Существовал по сути только в двух вариантах: бронеавтомобиль «Новик» БАЛ-1 и бронетранспортёр «Новик» ЛБТ-1.

На переднюю часть рамы Quad’а наваривались небольшие выносные фермы для крепления элементов бронекорпуса. Радиатор уменьшенного размера выдвигался вперёд и заваливался назад под заметным углом[1]. Двигатель оставался прежним. Колёса Quad получил новые — от платформы «Витязь». Рессоры усилены.

В варианте бронеавтомобиля концептуально повторял своего старшего товарища, только в уменьшенном варианте. И не трёхосный, а двухосный. Корпус сваривался из 10-мм катаных плит марганцевой стали, в лобовой проекции — из 15-мм. В качестве вооружения нёс 7,92-мм пулемёт ОПС-1 в лёгкой вращающейся башне.

В варианте бронетранспортёра концептуально напоминал советский БТР-40. Корпус также сваривался из 10-мм катаных плит марганцевой стали, в лобовой проекции — из 15-мм.

Тяжёлый истребитель-штурмовик ТИШ-1 «Овод»

Построен по схеме биплана.

Корпус деревянный с полностью фанерной обшивкой, где-то наборный, где-то монокок, то есть выклеенный по форме из распаренных листов фанеры. Весь корпус. И крылья тоже.

Силовые установки — спаренные ротативные двигатели Bentley BR1 по 150 лошадиных сил каждый. Установлены в крыльевых гондолах. Первый работал на тянущий винт, второй на толкающий. И крутились они в разные стороны[2]. Между ними стоял общий топливный бак, сварной из 8-мм листов катаной марганцевой стали. Сверху всё это прикрывалось клееным фанерным обтекателем, дополненным развитыми «колпаками» винтов. Что давало силовой установке очень неплохую аэродинамику. Совокупная энергоовооружённость получилась также на уровне — 600 лошадиных сил. При массе самого самолёта это порождало очень высокую удельную энерговооружённость. А вкупе с хорошей аэродинамикой — довольно приличную скорость. Кое-кто был в воздухе и побыстрее, но не основная масса самолётов.

Кабина двухместная. Её прикрывала лёгкая сварная «коробка» из всё той же 8-мм катаной марганцевой стали. Пилот сидел как обычно, а второй член экипажа развёрнут спиной вперёд и выполнял функции стрелка, прикрывающего из пулемёта самолёт в задней полусфере.

В носовом обтекателе поставили четыре крупнокалиберных пулемёта КПБ-1. Они стреляли не синхронно, а по очереди для снижения нагрузки на деревянный планер самолёта. Нажал пилот на гашетку — выстрелил первый «ствол», за ним второй, потом третий, далее четвёртый и по новой, пока патроны не кончатся. Пятый крупнокалиберный пулемёт стоял у второго члена экипажа и обеспечивал прикрытие «мягкой жопки». Также его можно было «гнуть» вниз с хорошими углами, чтобы на отходе стрелять по наземным целям.

В общем машинка получилась тяжёлая, дорогая и очень продуктивная. Впрочем, массовое серийное её производство и не планировалось. Она была нужна Максиму для создания кратковременного локального превосходства на конкретном участке фронта.

САУ открытого типа

Строились на базе грузового автомобиля «Витязь» ГАБ-1.

На несущую раму грузовика над Х-образной поперечиной, размещённой над парой задних мостов, устанавливается компактная силовая рама артиллерийской установки. Форма рамы — равносторонний треугольник, ориентированный одной из сторон поперечно несущей раме, а одной из вершин в корму.

К передним вершинам силовой рамы крепятся поворотные станины, складывающиеся вперёд в походном положении. Для приведения в боевое положение их нужно снять с фиксаторов, выдвинуть вдоль корпуса, повернуть до упора ограничителя и зафиксировать штифтом. Задняя станина выдвигается из-под силовой рамы и фиксируется штифтом.

На конце каждой станины расположен домкрат, позволяющий вывешивать силовую раму САУ, снимая нагрузку с подвески автомобиля. Разведенные в боевое положение, станины имеют между собой угол в 120°. Для дополнительного фиксирования на грунте в специальные отверстия лап станинных домкратов могут вбиваться костыли.

На силовой раме расположена боевая площадка с тумбовым размещением орудия, обеспечивающим ему горизонтальное наведение в 360°. Линия расположения орудия такова, что при нулевом угле вертикального наведения его ось проходит на 200 мм выше укреплённой крыши кабины.

Между боевой площадкой и кабиной размещён двухрядный зарядный ящик с горизонтально-поперечным размещением боеприпасов. Доступ к зарядному ящику осуществляется с бортов. Борта (как боковины, так и задняя стенка) откидываются, образуя подножку, так как на верхней внутренней их части размещена откидная ступенька.

САУ «Сосна»

Вооружена морской 75-мм пушкой системы Канэ с длиной ствола в 50 калибров. Начальная скорость снаряда 823 м/с. Импульс отдачи 4041 кг. Дальность огня до 14,2 км (при угле возвышения 45°). Боекомплект взят от морской пушки.

Фугасный снаряд массой 4,91 кг (3,36 калибров), начинённый 0,52 кг тротила;

Шрапнель (пулевая) массой 4,91 кг (2,9 калибров) с 184 пулями диаметром 12,7 мм по 10,6 грамм каждая. Трубка 22-секундная.

Для снижения мощного импульса отдачи орудие оснащено двухкамерным активно-реактивным дульным тормозом. Это позволило сократить длину отката с 400 мм до 150, а также снизить нагрузку на станины.

Тумбовая установка оснащена двумя сиденьями. На первом сидит наводчик, педальным приводом наводя по горизонтали, а ручным — по вертикали. Это позволяет быстро наводить и оперативно сопровождать цель. Чтобы можно было относительно легко поворачивать такую установку, на силовую раму крепят уровни, позволяющие станинами выровнять установку в горизонтальной плоскости. На втором — замковый: он открывает замок и производит выстрел.

В переднем секторе (30°) корпуса угол вертикального наведения от +10° до +70°. В остальных — от –5° до +70°. Чтобы в переднем секторе орудие не опустили ниже, там устанавливается скоба ограничителя.

Место наводчика оснащено не только оптическим прицелом с 5-кратным увеличением для стрельбы по открыто расположенным целям, но и классической панорамой.

Боекомплект размещён по 15 снарядов в ряд по 6 ярусов с каждого борта. Итого — 180 выстрелов по 9,4 кг каждый. Состав: 32 фугаса, остальные шрапнели.

В батарею САУ «Сосна» входит 4 боевые машины, 2 зарядные (на базе «Витязь» ГАС-1, везёт по 720 выстрелов), 1 машина обеспечения (на базе «Витязь» ГАС-1) и 1 штабная машина (на базе «Витязь» ГАБ-1). Штабная машина оснащена специальным постом наблюдения.

Пост наблюдения — это платформа с круговым поворотом (привод горизонтального поворота — педали) для одного наблюдателя. Кресло наблюдателя регулируемое. Морской 3-метровый стереоскопический дальномер для определения дистанции до цели и двухтрубная установка акустической разведки для поиска направления на неё поворачиваются вместе с платформой.

Назначение — тяжёлая ПВО с дополнительной функцией контрбатарейной борьбы.

САУ «Дуб»

Вариант «Сосны».

Вооружена 10 cm M. 14 Feldhaubitze производства фирмы Шкода. Точнее, не оригинальный вариант, а спешно изготовленный с немного удлинённым стволом (с 19 до 24 калибров), потому что на стандартный не удавалось прикрепить дульный тормоз-компенсатор (двухкамерный активно-реактивного типа — как у «Сосны»). Таким образом Максим получил фактически послевоенную модификацию 10 cm M. 14/19.

Начальная скорость снаряда 415 м/с. Импульс отдачи 5644 кг. Дальность огня до 10 км. Боекомплект остался стандартный — из 13,6-кг фугасной гранаты и 13,6-кг пулевой шрапнели.

Зарядный ящик боевой машины вмещает 60 выстрелов.

В батарею САУ «Дуб-1» входит 4 боевые машины, 2 зарядные машины (на базе «Витязь» ГАС-1, везёт по 240 выстрелов), 1 машина обеспечения (на базе «Витязь» ГАС-1) и 1 штабная машина (на базе «Витязь» ГАБ-1). Штабная машина, в отличие от батареи «Сосны» поста наблюдения не имеет. У неё обычный укороченный бортовой кузов с тентом.

Назначение — основная полевая артиллерия.

[1] Таким образом при сохранении охлаждаемой площади сокращается площадь, уязвимая для пуль.

[2] Это снижает гироскопический момент, возникающий при поворотах самолёта.