# Женька или Одноклассники off-line

Виктория Балашова

Две судьбы, две жизни – они развиваются на фоне лихих девяностых, но помести их в любое другое время, и все сложится у главных героев именно так, а не иначе. В начале книги главная героиня оканчивает институт, выходит замуж. И она и ее муж пытаются заниматься бизнесом и полностью адаптируются к новой жизни. Второй главный герой в это же время приходит из армии и устраивается работать электриком в ЖЭК. Он ненавидит всех своих одноклассников и мечтает им отомстить за плохое к нему отношение как во время учебы в школе, так и после ее окончания. Странная детективная история и любовная линия идут параллельно друг другу, изредка пересекаясь, а в конце вдруг взрываясь в едином мощном катарсисе, но оставляя после лишь многоточие. Читатель вправе сам сделать выводы и определить финал. Кто убийца? Кто герой-любовник? Как будут жить дальше главные герои? Чтобы попытаться предугадать ход событий, стоит дочитать этот странный детектив, написанный в виде двух дневников главных героев, до конца…

Если кто-то в этой книге на вас похож, то это случайность. Не проводите параллелей, не ищите знакомых лиц. Все герои являются плодом воображения автора, сюжет полностью выдуман…


«Книгу может писать и читать,

наверное, только тот, кто так жил»

(А. Шкаликов)

## Октябрь, 1998 год

Меня не брало спиртное… Я сидела в баре и тупо смотрела на пустой бокал. В него набухали водки, ром и еще какую-то дрянь – я не успела прочитать на этикетке, что это было. Но опять не брало.

До этого была испробована Раки. Ничего. Уже не было даже слез, пустота не заполнялась ничем. Перед глазами иногда всплывало прошлое, мне становилось еще хуже.

Сын резвился на детской дискотеке, и у меня не было сил его оттуда вытащить и пойти спать.

Не помогает. Ни черта не помогает. Мне всего 29 лет, а кажется, что жизнь уже закончилась. В принципе не успев начаться. Мне не хватает воздуха, я не могу дышать нормально.

Небо все усыпано звездами. Одна моя знакомая, если видит звездное небо, всегда уверенно тыкает в него пальцем и говорит: «Большая Медведица». Я ее ни фига не вижу, эту Медведицу, ни Большую, ни Малую, хоть у меня и было «отлично» по астрономии. Так я сижу на не совсем успевшем высохнуть лежаке у бассейна с пустым бокалом на пластиковом столике и смотрю на небо. Я никак не могу понять, что мне делать дальше, как продолжать жить.

Мой сын прискакал ко мне сам. Привыкнув ложиться спать вовремя, он быстро устает после определенного момента и его не надо даже просить пойти спать. Я с трудом отскребаюсь от лежака, допиваю на ходу остаточки коктейля со дна и плетусь в номер.

Сын быстро засыпает, но я никуда не ухожу и сажусь на балконе с книжкой, непонятно зачем взятой из Москвы – я ее за прошедшую неделю так и не начала читать и вряд ли, судя по всему, начну. Так и сижу, в очередной раз открыв ее на первой странице. Передо мной расстилается чернота – небо слилось с морем, и, как ни приглядывайся, не увидишь ту грань, которая их разделяет. Мне очень бы хотелось сейчас все-таки ее увидеть, мне кажется, что заметь я ее и что-то вдруг прояснится и в моей голове. Пусть даже просто отделится тьма от тьмы, это лучше, чем одна большая черная дыра, без низа и верха, без лева и права. Начинает казаться, что я увидела вдали какую-то черту, книга свалилась на пол, я вздрогнула, и все пропало – обман зрения рассеялся, вдали снова все слилось.

Оглушительно орали цикады, и слышалась музыка из бара. Все это отвлекало и не давало сосредоточиться на важном. Впрочем, уже и не было понятно, а что же считать за главное, откуда начинать отсчет, что считать за те плюсы, которые мне советуют психологи записать в один столбик, а что считать за минусы для другого столбика.

Я бы и рада посчитать эти самые минусы и плюсы и с их помощью принять однозначное решение, но что принять за минус, что за плюс? А эти звуки, эта чернота только сбивают с мысли, отвлекают внимание на себя, тянут, засасывают, путают.

Я привезла с собой тоненькую тетрадочку, разделила страничку пополам, аккуратно подписала сверху: —, +. Она так и лежит на столике в номере. Пустая. Сын иногда чиркает на других страницах какие-то свои знаки, но первую страницу не трогает, знает, что она мамина. В какой-то из дней я было взяла ручку, попыталась начать писать и снова не написала ничегошеньки. Так и стоят сверху минус и плюс, так и разделяет вертикальная длинная черта (ну столько я уж точно не напишу) две пустые стороны листа в клеточку.

Иногда мне звонят с работы. Я усилием воли сосредотачиваюсь и пытаюсь отвечать на вопросы и решать какие-то, слава Богу, мелкие проблемы. Со мной пытаются знакомиться мужчины, но у меня на них аллергия. Я укладываю сына спать и сижу в номере еще и чтобы не общаться с ними. Днем на жаре мужчины не так активны, они лежат на пляже, купаются в море, спят на лежаках, пьют в барах, едят в ресторанах. Вечером после ужина, когда спадает жара, противоположенный пол активизируется. А у меня аллергия. Мне кажется еще чуть-чуть и я начну от них чесаться. Вот еще немного он постоит рядом со мной, скажет буквально несколько слов, и я зачешусь!

Я опять задрала голову и ищу эту несчастную Медведицу. Я знаю, что мне ее не найти, а подруга далеко, в Москве. Спросить не у кого. Конечно, в отеле найдется кто-то, кто может мне ее найти, но не вешать же объявление возле ресторана, рядом с расписанием вечерних развлечений. А линию на горизонте, линию между морем и небом, кто-нибудь укажет? А кто за меня заполнит листочек в тетради? А может ли кто-нибудь вместо меня поехать в Москву? Я останусь здесь с найденной Медведицей, с линией Ватерпас (так ли она называется? Не знаю точно…, по-моему Ватерпас это прибор какой-то), с листочком. Я буду пить Раки, пьянеть, перестану чесаться от того, что со мной хотят познакомиться, дочитаю книгу. Что будет потом? Ну потом я смогу ехать домой, там все проблемы будут уже улажены, я смогу снова нормально функционировать, то есть питаться, спать, ходить на работу. Может быть даже смогу заниматься сексом (сейчас аллергия у меня, не знаю, пройдет ли она полностью). Может быть даже заниматься сексом с удовольствием. Может быть смогу и питаться, чувствуя вкус еды, работать с энтузиазмом!

Я быстренько сбегала за тетрадкой и на пустой странице написала: «Ищу человека, который может показать, где находится Медведица (любая, Большая или Малая, все равно). А также того, кто может найти линию, разделяющую глубокой ночью небо и море. Вознаграждение гарантируется!» Потом я медленно открыла снова первую страницу и под плюсом вывела: я познакомилась с Женькой.

## Часть первая

### Зима, 1989-90 год

Как и полагается в приличном социалистическом обществе мы все начали планировать заранее: уже летом было решено – Новый год отмечаем у Машки. Кризис с мужиками? А и черт с ними! Выкрутимся! Главное, что квартира у нее будет явно свободна – родители, также заранее, запланировали на Новый год поездку в санаторий.

С чего начинается подготовка к Новому году? С шампанского. И пошли мы еще в ноябре в магазин «Елисеевский», встали в длинную-длинную очередь, не ведая, что числа эдак еще двадцать пятого декабря сие спиртное можно будет спокойно купить в соседнем с Машкиными домом универсаме. Но что делать, привычка. По крайней мере на сердце было спокойно, когда мы прижав к себе заветные пакеты с бутылками бодро шлепали по снежным лужам улицы Горького.

Последнее оргсобрание было проведено двадцать восьмого декабря, были утверждены примерные списки гостей и подаваемой еды. В связи с отъездом родителей я практически уже жила у Машки в квартире. Тридцатого к нам в гости неожиданно пришла Машкина подруга Лена, навешала лапши вареной нам на уши о своих многочисленных мужиках, оставила нас в легком шоке и ушла. А мы пошли катать шарики для конфет из детской смеси «Малютка». В итоге должны были получиться «трюфели».

– Ты думаешь у нее действительно стоооолько мужиков? – спросила в процессе готовки Маша.

– Нет. Не верю, – твердо ответила я. В душе, правда, остался неприятный осадок, так как координально проблема с мужчинами так решена и не была. У Машки еле теплился уже третий год роман с бедным студентом Эдиком, который то пропадал, то снова возрождался из пепла, как тот Феникс. У меня же на данный момент был полнейший штиль, не было даже бедного студента, не говоря уж о небедном.

В итоге поздним вечером тридцать первого декабря мы имели следующий состав гостей: наши с Машкой одноклассницы – Марина, Аня и Ира, некто Вася (под два метра ростом, глуповат, но с букетом цветов), приведенный Аней, у которой всегда имелось несколько молодых людей про запас, некто Дима (см.Васю, но без букета), Эдик (тот самый Машкин бедный студент, неожиданно объявившийся под Новый год, и в связи с этим естественно тоже приглашенный), Коля (друг Эдика, с шоколадкой), Виталик (друг Ани, военный, с которым она познакомилась в рок-н-рольной студии), Саша (некто, но друг Виталика).

Именно в этом дурацком составе и был встречен Новый 1990 год. Перепоя не наблюдалось, чувства друг к другу не проснулись. Говорят, как встретишь Новый год, так его и проведешь. Тогда я еще не знала, что это правило на мою жизнь не распространяется. Совсем. Скорее наоборот – как встретишь, так уж точно не проведешь. От обратного.

1 января в 10.00 мы с Машкой упали в кровати. В 14.00 некто, жаждущий слышать некоего Валентина, нагло разбудил нас и вынудил тем самым смотреть «Песню-89», во время которой, видимо в связи с недосыпом, мы подвергли жесткой критике практически всех выступавших исполнителей.

В 22.00 еще один телефонный звонок ворвался в наше мирное существование в постели. «К нам едут Эдик с Максом!» – воскликнула Маша. С Максом меня давно хотели познакомить, но все никак не срасталось и тут такое везение!

Наши дальнейшие действия можно было приравнять к боевым: встать, одеться, накраситься и причесаться! (Говорят, мы выглядели неплохо.)


* * *

Я сидел один на кухне нашей коммуналки и листал школьный альбом. Снова и снова к горлу подкатывала тошнота от одного только вида всех этих людей, этих самодовольных рож моих одноклассников. Все десять классов они смеялись надо мной, а иногда и издевались, кто как мог. Где-то они сейчас, все эти мальчики и девочки? Наверняка в институтах. А я нигде. Сразу после школы – армия, по тупости моей меня не взяли ни в один институт, даже самый замшеленький. Ни фига! Ни рожей, ни умом не вышел.

В квартире было тихо. Все свалили праздновать Новый год в соседний подъезд к дяде Коле. Мать и меня звала с собой, но я решил свой первый Новый год после армии отсидеть дома. Подумать. Было б правда чем! Но тут уж я напрягся головой! За два года в армии меня иногда пребольно били по этой самой голове. Что-то там сдвинулось. И если первый год было еще туда-сюда, то второй год, который я провел на войне, оказался хуже смерти. «Война заканчивается, ребята, – сказал нам пятерым «счастливчикам» тогда подполковник, приехавший из Москвы в нашу часть, – так что вас туда ненадолго. Чистая формальность». Потом уже по прибытии на место мы узнали, что отправили нас вместо погибших двадцати человек. На них напали неожиданно ночью и всех перебили. Мы должны были впятером закрыть временно этот населенный пункт. Типа, для галочки. Все равно войска выводят, мол, посидите тут пока. И как там было? Хреново. Про нас фактически забыли. Мы голодали, сходили с ума, убивали. А как не убивать? Хочешь сам выжить, убьешь. Первые разы было трудно – руки тряслись, я мазал. А потом попривык, да и патроны жалко. Стал попадать.

Дембель у нас всех был в одно время. Тут-то и вспомнили вдруг про пятерых засланных на войну, которая, кстати, к тому времени действительно закончилась. А осталось нас двое. Приехала машина, забрала нас на аэродром, и полетели мы по домам. В Москве наградили медалью. Толку-то только с нее… Сослуживец мой взял и выбросил ее в помойное ведро сразу после награждения, громко послав всех подальше. Мне мать не дала повторить этот поступок. Отняла медаль и хранит ее теперь в своей шкатулке. А я подумал, и правильно. Мстить надо, а не медалями швыряться. Всем вот этим, которые сидели тут, отжирались по институтам. Тогда все про нас забыли, все. Мать ведь и к родителям моих одноклассничков ходила, к крутым людям. И никто не помог, только нос при виде ее воротили. Так что пусть тоже теперь помучаются. Как мы. Когда не знаешь, откуда ждать очередной выстрел, когда не видишь врага в лицо. Короче, когда хреново, а главное страшно.

Нужна цель в жизни. Так учили в долбанной школе. Ну так я ее себе поставил…

### Январь, 1990 год

Мы долго с Машкой обдумывали, куда бы нам поехать на зимние каникулы. Мы обе учились в «женских пансионах» – институтах, где среди студентов абсолютное большинство составляли девушки. Поэтому искать женихов надо было на стороне. Одним из вариантов являлась поездка в дом отдыха на зимние каникулы. Нам рассказывали чудесные истории о случившихся там романтических знакомствах, и после того, как мы на своей шкуре испытали почти все возможные другие варианты – дискотеки, поездки на море, кафе – на четвертом курсе было решено ехать в Подмосковье.

Выбранный дом отдыха имел символическое название «Отличник». Выйдя на платформе из электрички, мы обнаружили, что с нами высыпала целая куча девиц, и самое главное все они направились к автобусам, на которых была прикреплена табличка «Д/О «Отличник».

По прибытии на место мы были расселены в комнату №1 корпуса №1 с колоннами. Напротив нашей комнаты находился мужской душ, а неподалеку виднелся женский туалет и душевая. Горячей воды в женском душе не было, что послужило причиной нашего некоторого замешательства.

– Будем ходить в мужской, – провозгласила Машка, не очень, впрочем, уверенным голосом.

Позже выяснилось, что посещение мужского душа проблемой не является, так как в корпуса селили строго по половому признаку. Соответственно, мы с Машкой попали в женский, что логично. И душ мужской простаивал совершенно.

Далее по графику следовали соответственно обед, полдник и ужин в столовой, в которой как ни странно собиралось довольно много молодых людей. Уже за обедом нами были замечены пятеро симпатичных мальчиков, которые нагло нас рассматривали в бинокль, что, однако не привело ни к каким последствиям.

После полдника состоялась увлекательнейшая беседа прибывших отдыхающих с директором дома отдыха, во время которой выяснилось, что спать надо ложиться не позже 23.00. Далее корпуса закрываются на замок. Друг к другу мальчикам и девочкам в гости ходить нельзя, встречаться можно только «на людях» – на улице, в столовой и в холлах корпусов. На собрании мы увидели еще двоих симпатичных молодых людей, после чего воспрянули духом, решив, что семь приличных особей мужского пола – это уже вполне достаточно для веселого проведения досуга в течение одной недели.

После беседы с директором нами было написано на снегу на скамейке: “We are ready for desire”. Эту фразу уже несколько месяцев с удовольствием мусолил весь иняз, и так и этак вставляя ее в различные контексты. Мальчики фразу поняли и задали вслух следующий вопрос:

– В какой комнате вы “ready”, девочки?

Вечером, через окно к нам зашли в гости три молодых человека: Саша (в очках), Леша (с длинными ресницами) и Руслан (внешне ничего из себя не представлявший и соответственно не представлявший для нас никакого интереса). Ребята пришли с несколькими бутылками вина, кои и были распиты в течение вечера. В два часа ночи гости были выдворены обратно к себе в корпус тем же путем, что и пришли. То есть через окно. Наша честь не пострадала, достоинство тоже. Вполне самостоятельно мы с Машкой отошли ко сну.

На следующий день ситуация повторилась: мы опять пили вино в нашем номере, что категорически запрещено делать в доме отдыха. Наши кавалеры опять уходили через окно, правда на этот раз с еще большим трудом. Тем не менее, мы отошли ко сну собственными силами.

Утром мы решили, что неплохо бы все-таки сходить в гости к новым знакомым. Тем более, что в их номере почему-то была индивидуальная ванная. После обеда, который фактически являлся нашим завтраком (иногда Машка спрашивала: «А зачем суп-то?», я популярно объясняла подруге: «Понимаешь, Маш, у них тут сейчас уже обед»), мы посетили мужской корпус, от души помылись и выпили немножко предложенной щедрыми поклонниками водки, закусывая ее сервелатом с хлебом, утащенным из столовой. Затем мы вернулись в номер и внаглую вдвоем выпили заначенную бутылку шампанского и съели шоколадки. После ужина Саша прочитал нам краткую лекцию по популярной сексологии, а затем мы перешли на беседы о семейной жизни. Вечер прошел в трезвой, теплой, дружеской обстановке.

В остальные дни мы гуляли в лесу, фотографировались, плевали в потолок (большую часть времени), смотрели телевизор в холле, на совершенно трезвую голову орали песни у себя в номере и хором декламировали стихи. Как-то даже выбрались в местный поселок «Селятино», накупили эклеров и заодно изучили местную «Доску почета». Периодически мы совершали грандиозное распитие спиртных напитков. Этот вид деятельности напрямую зависел от наших кавалеров, которые их и закупали.

За два дня до отъезда Саша предложил подбросить нас до дома на своей машине, у него оказывается была машина! Жигули. Очень даже неплохо. Мы, конечно же согласились. Чревато это было только одним – ребята уезжали на день раньше, чем заканчивалась наша путевка. Это была совсем не большая жертва. Так мы дружно отправились в Москву. Я – с чувством полного удовлетворения от отдыха, Саша мне нравился, я нравилась Саше. В общем цель поездки была достигнута. У Машки взаимной любви ни с кем не вышло, но она тоже была довольна проведенными каникулами, тем более, что все-таки в Москве у нее был какой-никакой друг.

Мы ехали мимо заснеженных подмосковных лесов, смеялись и, наверное мечтали, каждый о своем.


* * *

Ну эта-то живет просто в соседнем подъезде. Самое простое. Шастает туда-сюда – утром в институт, днем – из института. Некоторых вычислить было так же несложно. Большая часть по-прежнему шаталась по нашему району. От школы пока далеко никто не съехал. Я завел картотеку. В уме! Ну в том, что они считали у меня отсутствовало. Писать на всякий случай не стал. Сложно всех упомнить. Два класса – А и Б. Черт их подери. Шестьдесят с лишним человек. Не фунт, блин, изюма. Но цель была – все, все до одного. Другое дело торопиться некуда. Вся жизнь впереди, типа надейся и жди.

Исключать никого было нельзя. Ну чтоб никому опять же обидно не было! Так что всех надо учесть, всех.

### Февраль, 1990

Я пребывала в состоянии влюбленности. Мы уже месяц встречались с Сашей, и я не смела верить своему счастью. Моя жизнь стала делиться на его звонки. Хорошо, что он звонил часто! А то я бы сошла с ума от нетерпения, ревности и еще черт знает чего. Я видела все Сашины недостатки – а их было немало. Но меня не смущала пока еще его пассивность, прижимистость, желание в будущем есть мной приготовленную кашу на завтрак (на тот момент ее ему готовила бабушка). Последнее меня смущало почему-то больше всего. Моя совиная натура никак не могла позволить, чтобы я встала рано утром и приготовила мужу кашу. Ладно бы что-нибудь типа творога просто быстренько вынуть из холодильника и поставить на стол. Тут же требовалось совершить более сложные действия, да еще и встать раньше, чтобы успеть все это сварить.

Тем не менее, весь этот месяц я жила под лозунгом «Жизнь – хорошая штука!». Я старалась не замечать того, чего мне не хотелось замечать и это до поры до времени удавалось.


* * *

Значица, соседка моя ходит, мимо: «Привет!» И в подъезд. В коротких юбках, каблучищами цокает. Хотелось как-то ее закадрить, но она смотрит мимо, как будто я стена. Парень ее возит на Жигулях. Думает круто. Но она не первая будет. Не. Живет рядом. Не денется никуда. Там есть более интересные экземпляры. Одна вот переехала в тьму-таракань, на самую окраину. Но там зато и попроще – народу мало, вечером темень. Начал вспоминать, чего она мне плохого сделала. Ну списывать не давала. Это факт. А не давала списывать, значит уже повод есть.

### Март, 1990

Что происходило в марте? В марте я начала обращать внимание на других мужчин. Я еще не знала, что это первый признак того, что любовь моя к Саше остывает. Просто, подумала я, весна пришла.

Весна обычно приходит на нашу Родину не с первыми грачами, прилетевшими с юга, а с праздником 8 Марта. Первые цветы, первые теплые лучи солнца, дурманящий весенний воздух. Втроем – я, Саша и Руслан – топаем 8 марта в Большой театр. По стечению обстоятельств сидим мы в восьмом ряду: я в середине, по бокам два друга. Уже на первых минутах балета буйны головушки склоняются с обеих сторон на мои плечи. Я старательно смотрю на сцену, но когда молодые люди начинают похрапывать, я дергаю плечами, они вздрагивают и перестают храпеть. Впрочем, вскоре они снова засыпают, и весь сценарий повторяется снова.

Впервые именно там в Большом я начинаю чувствовать, что Сашка меня раздражает. После спектакля он провожает меня домой, и мы договариваемся на следующий день пойти в гости к его другу, у которого девятого день рождения. И вот на друга-то в качестве другого мужчины я и обратила внимание. Он тоже проявил ко мне интерес, и мы проболтали полночи, в то время как Саша спал глубоким сном в соседней комнате. Я понимала, что это было началом конца.

Сашка обиделся на меня за подобное предательство, но тем не менее мы довольно мирно на следующий день разъехались по домам…


* * *

«Молодая девушка была убита в своем подъезде поздно вечером. Убийство совершено тяжелым предметом. От одного удара по голове девушка скончалась на месте задолго до приезда скорой помощи, которую вызвал один из жильцов, зашедший в подъезд после прогулки с собакой. По его словам, никого подозрительного рядом с домом он не видел. Мотивы преступления выясняются.» (Газета «Вечерние новости», 29 марта, 1990 г).

### Апрель, 1990

К дню рождения Ленина мы подошли во всеоружии – и я и Саша, оба были готовы расстаться, но серьезный повод все не подворачивался. Мы по инерции встречались, сидели в кафе, болтали, правда уже без прежнего энтузиазма. Мы понимали, что со дня на день что-нибудь да случится. Не может не случится. Мы либо сильно поругаемся, либо просто что-то третье, стороннее вмешается в нашу жизнь и заставит расстаться.

На самом деле повод у нас был. Мы прекрасно целовались, но далее дело никак не шло. Не шло, во-первых, потому что было негде. Во-вторых, даже если и было где, у нас ничегошеньки путного не выходило. Точнее у Сашки не выходило. На тот момент я считала, что в мою задачу входит только лежать тихо-мирно в постели.

У Саши в апреле тоже, как и у Ленина, был день рождения. Я купила ему огромного белого мишку. Мишку дарить было жаль. И это тоже было признаком угасающей любви – разве любимому человеку может быть жаль дарить подарок?

Еще в апреле я съездила в гости к подруге в Химки. Так как это расстояние немалое, то и ездила я к ней редко. А тут решила все-таки выбраться. С Наташкой мы ели пироги, болтали и гадали. Мне были нагаданы перемены и хорошие известия. Ну что ж, будем ждать…

Как-то раз поздно вечером Саша подвозил меня до дома. Он как всегда остался в машине ждать, пока я дойду до своего подъезда. Путь был недолгим, буквально несколько метров, но я умудрилась посреди дороги все-таки застрять – встретила своего одноклассника Женьку. Мы начали разговаривать, Саша соизволил вылезти из машины, чтобы поинтересоваться все ли в порядке. Я крикнула в ответ, что все ОК и мы продолжили болтать о наших одноклассниках, учебе и прочей ерунде.

На следующий день после практики, на которую дружно ходила наша группа в одну из спецшкол, я пошла к Аньке шить юбку. Шить я категорически не умела, но Аня умела все (правда это все она делала средненько, но зато «умела»). Мы бодро строчили на машинке, что-то мерили, соединяли и конечно же болтали. В какой-то момент я вспомнила о вчерашней встрече с Женей и рассказала о ней Аньке.

– Дааа, – протянула она задумчиво, – Женя ооочень даже симпатичный мальчик.

– Разве? – я никогда Женю не воспринимала как симпатичного мальчика. Ну учился с нами довольно-таки тихий Женя, средненько так учился. Не очень-то я его и замечала в школе.

– У него же голубые глаза и длинные ресницы, фигура хорошая, ну одним словом он симпатичный, – завершила Анька свое не очень длинное описание, откусывая зубами нитку.

Я задумалась, представила себе Женьку. Действительно, брюнет с голубыми глазами и хорошей фигурой. Действительно ничего. И я согласно покивала головой.


* * *

Нет, некоторые у нас ходили оказывается в армию. Удивительное дело. Как они там выжили, очкарики эти? Я поставил первую галочку. Просто все было сделать. Железку обернул в тряпку и бум по голове. Все, каюк. И пошел домой. Железку положил в клетчатую сумку, с которой на рынке чуваки ходят. Нормально на метро доехал. Но далековато она все-таки жила. Еле успел на пересадку до закрытия.

На работу хожу. Мать сказала, хватит на диване лежать. Жрать надо. Сама ходит на свой завод, а там уж давно денег не платят. Какая, блин, разница, на диване лежать или на завод за так ходить. Но меня тут пристроили электриком в ЖЭК. Из меня, конечно, электрик, как балерина. Но ничего, ходим с Палычем. Палыч пьет беспробудно, но зато в электрике соображает. Он мне говорит, чего куда тыкать. Я тыкаю.

### Май, 1990

Случилось это в общем-то буквально через пару-тройку дней после описываемых выше событий, но формально все-таки уже наступил месяц май. Было очень жарко, я сидела на балконе в красной майке и короткой джинсовой юбке и пила специально доведенный до состояния «холодный» чай. Готовых холодных тогда в продаже еще не было, и они совсем нескоро появятся. Лет через десять как минимум, а то и больше.

Мне было лень шевелиться. Слава богу, этого и не требовалось – на дворе стояли майские праздники. Зазвонил телефон, не мобильный, обычный. До мобильных было, конечно, не десять лет, но тем не менее…

Звонил Женька! Это ж надо. Я обрадовалась, потому что уже посмотрела несколько раз наши школьные фотографии и полностью согласилась с Аней по поводу его внешности. И даже успела посожалеть, что сразу это не просекла и как-то по особому не повела себя при нашей встрече. А тут такое совпадение – он мне все-таки звонит!

Я радостно щебетала в трубку о том, что у меня все в порядке, а на вопрос о том, чем я сейчас занята, бодро отрапортовала, что особенно ничем. Женька отреагировал правильно и пригласил сходить в кафе-мороженное.

Ради этого пришлось пожертвовать спокойным сидением на балконе. Был брошен на полчашке чай, быстренько была помыта голова, подкрашено лицо и только одежда осталась прежней (на мою красную майку и короткую юбку мужчины всегда реагировали отлично). Женька жил от меня в двух шагах, поэтому всю операцию я провела в рекордно сжатые сроки.

Во время нашей последней встречи Саша сказал мне:

– Я чувствую, что ты больше не хочешь со мной встречаться. Если это не так, то позвони мне в течение недели. Если ты не позвонишь, то я буду считать, что мы расстались.

– Хорошо, – ответила я.

Теперь, спеша на свидание с Женькой, я считала себя девушкой свободной – в течение означенной недели я Саше не звонила, а значит, мы расстались.

В тот день Женька мне понравился еще больше. Я оценила по достоинству его голубые глаза и то, как он ими на меня смотрел. Вечером я поспешила сообщить Машке о новой влюбленности, не поленившись дойти до ее дома через несколько кварталов.

– Ну ты, мать, даешь, – вздохнув прокомментировала мой рассказ подруга, продолжавшая периодически встречаться со своим бедным студентом, – впрочем я не удивлена.

Машка была не удивлена, так как считала меня ветреной особой. И мне никак не удавалось доказать ей, что совсем это не так! Просто не попался мне еще, видимо, мужчина, которого бы я сильно полюбила. Так сильно, чтобы встречаться с ним долго.

В мае от любви отвлекало только одно – учеба. Я пыталась сдать все, какие только возможно предметы досрочно, получив «автоматы», но это хоть требовало и меньше усилий, чем сами экзамены, но тем не менее каких-то требовало. Женька звонил, мы встречались, я бодро отвечала на семинарах и параллельно думала о том, куда бы поехать летом.


* * *

Соседка моя теперь встречается еще и с Женькой из нашего же класса. Удобненько-то как! Сразу двое. Женька, надо сказать, парень крепкий, но тут надо будет, раз – неожиданенько. Впрочем, они подождут. Нашел еще из района съехавших. В уме всех держу. И сразу так не буду по башке еще кого-нибудь бить. Пусть забудется тот случай. Хотя все в разных районах. Не сообразят. Связь не установят. Меня не зря по башке били в армии. Толк вышел. Сейчас иногда еще током бьет. Не всегда могу нормально тыкать, куда Палыч велит. Иногда бьет. Но не сильно. Нормально. Может тоже даже полезно для ума и общего здоровья.

### Июнь, 1990

В сессию мне оставалось сдать всего два экзамена. Я пыталась не расхолаживаться и готовиться. Женька отчасти мне в этом помогал, так как у него-то была вся целиком сессия впереди, и встречаться очень часто нам не удавалось.

Тем не менее, мне как-то не думалось. У нас шла вовсю поцелуйная стадия, поэтому думать я могла денно и нощно только «о нем и о нем». Я лежала на своем диване и слушала музыку. В основном Цоя. Он барабанил мне по мозгам звездой «по имени Солнце» и меня это почему-то настраивало на романтический лад. Я гоняла пленку туда-сюда, так как на другой стороне был записан первый диск, а он мне нравился меньше. Приходилось, дослушав до конца вторую сторону, перематывать все назад. Но это было не страшно – несколько минут тупого рассматривания магнитофона – и вот «стоп» и поехали снова-здорова. Еще, конечно, хорошо романтически лежалось на диване под «Наутилус». Бутусов очень надрывно кричал в микрофон «Я хочу быть с тобой и я буду с тобой!», и мне хотелось плакать в подушку от неразделенной любви. Любовь, правда, была разделенной, но взрыднуть все равно хотелось. Учебники валялись нетронутыми…

В конце месяца мы наконец вздохнули свободно – все, что нужно было сдано, и мы получили свои честно заработанные каникулы. Еще раз обмусолив все возможные варианты отдыха, остановились на Дагомысе. Нам показалось, что это круто. Денег, правда, хватало только на поезд в плацкарте и съемную комнату – на авиабилет и дом отдыха мы не рассчитывали. В тот момент нас уже потряхивало друг от друга конкретно. С Сашей мне целоваться нравилось, но не более того. С Женькой же было трудно не перейти к «более того» сразу, без особых прелюдий.

В девушках я уже не ходила чуть меньше года. Вся наша теплая компания лишилась невинности примерно в одно время и по одному сценарию. Сценарий был прописан для нас Анькой, которая провозгласила в свое время, что невинность надо терять к двадцати годам, не позже. А самое главное, терять ее надо было с тем, кого не очень сильно любишь, чтоб потом с ним на всю жизнь не остаться – с этим первым и не дай бог последним. Мы посмеялись и … так все и сделали. Не нарочно, просто так вышло.

У меня, например, случился курортный роман, который закончился ровно с окончанием отдыха. Я честно рассчитывала, несмотря на Анькины предупреждения, на продолжение, но его не случилось. Сама Анька выбрала из своих многочисленных кавалеров самого на ее взгляд опытного, да еще и наименее в нее влюбленного. Она открыто ему объявила о своих намерениях сделать его своим первым мужчиной и, захватив из дома чистые трусики, поехала к молодому человеку домой. Машка долго чего-то мудрила, но потом к осени призналась, что и она уже того-с, не девушка. Ухажер тоже исчез в неизвестном направлении.

С тех пор повторения сексуального опыта не случилось. Да и до Саши я особенно ни с кем не встречалась серьезно, а с самим Сашей как-то не сложилось.

Теперь проблема была опять в том, что негде. Женька жил с мамой, я с родителями. И все как-то не складывалось освободить помещение. Даже если все «шнурки» куда-нибудь сваливали, по каким-то причинам явки проваливались. Мы так и останавливались на целовании, сильном целовании и совсем уже сильном целовании. Далее либо неожиданно возвращались родители, либо в дверь звонила подруга, либо случалось еще какое-нибудь стихийное бедствие. Учитывая тем более не очень частые капитальные отлучки старших товарищей из дома, картина складывалась неприглядная.

Ну и мы, конечно, волновались перед поездкой. Все-таки почти целый месяц вдвоем, первый раз, можно сказать кинутые на произвол судьбы. Дома мы оба, естественно, наврали, что едем с друзьями в большой компании. В эту компанию вошли все известные нам особи мужского и женского пола, чтобы потрафить родителям обоих полов. В моей компании, в частности, якобы присутствовала Машка (уезжавшая в то же время с родителями в Светлогорск), Анька (уезжавшая чуть ранее нас в Болгарию) и Марина (остававшаяся в Москве, но жившая совершенно в другом районе и вообще малознакомая моим родителям). В Женькиной, конечно, находился ближайший друг Илья, а также Андрей и Дима. Координация их перемещений была уже на совести Женьки. Совершенно точно уезжал Илья. Он вместе с нами прибыл на перрон, но только отправился со своими институтскими друзьями не до Сочи, а куда-то в сторону Крыма.


* * *

Эти соседские ходят, целуются. А я пока отслеживаю того одноклассника из другого района. Много все-таки в голове не укладывается зараз. Надо отрабатывать их по одному. Еще хочется списочек иметь и галочки ставить. Так, конечно, гораздо удобнее. Но пока в списочке не все шестьдесят четыре человека, и галочка пока только напротив одной фамилии. Помню, в голове держу! Тут у меня целый подъезд вырубило. А Палыч лежит, не может даже слова сказать или пальцем задать направление, куда тыкать. Так они сутки там без света посидели, но ничего, потом Палыч очухался, опохмелился, и мы пошли чинить. Народ дал нам водки бутылку. Палыч опять ушел в запой. Так что если опять вырубит у них, так они и виноваты сами. Мать говорит, запоминай, куда тыкать, Палыч помрет от перепоя, чтоб сам мог чинить. А мне куда ж столько информации, мать не понимает, что я выстраиваю стратегию, как говорил наш капитан в армии. А Палыч, думаю, протянет еще, крепкий мужик.

### Июль, 1990

В поезде было не до секса и даже не до поцелуев – плацкарт был забит битком. Хорошо еще у нас были две боковые полки. Несмотря на то, что мимо все время ходили люди толпами в туалет, в другие вагоны и еще бог весть куда и бегали ошалевшие от жары дети, у нас все-таки был свой столик и некое свое пространство по вертикали – хочешь лежи на верхней полке, хочешь сиди на нижней.

Всю дорогу мы смеялись собственным глупым шуткам, ели заготовленную обеими мамами заранее в каких-то угрожающих количествах еду и пили. От того, что пили хотелось как-то удовлетворить свои низменные сексуальные потребности еще больше, но приходилось стоически терпеть.

Как раз за год до этого я посмотрела по видео фильм «Эммануэль» и не могла не провести параллель между перелетом главной героини из Парижа к мужу в Таиланд и ее приключением в туалете самолета с одним из попутчиков, а также нашим существованием в плацкарте. Наш туалет явно проигрывал. То есть вообще не выдерживал никакой критики на предмет не только занятий там сексом, но и даже на предмет использования его по прямому назначению.

Поэтому мы терпели.

Высадиться было решено в Сочи и дальше не ехать. Было жарко, очень хотелось сойти уже с поезда и окунуться в море. Женя сгрузил наши вещи, велел возле них стоять, а сам пошел «по женщинам» – выбирать жилье. Я сравнивала Женьку со своими предыдущими кавалерами, и сравнение было не в их пользу. Все предыдущие мальчики были довольно-таки инфантильны, никакой инициативы не проявляли, только и делали, что просили каши на завтрак. Женя все всегда брал на себя, и в мелочах, и в делах покрупнее. Билеты на поезд купил сам, избавив меня от многочасового стояния в очереди, теперь побежал искать квартиру. Я же принцессой стояла около сумок и ждала своего принца. Принц вернулся быстро. Тетечка сдавала обычную однокомнатную городскую квартиру, со всеми удобствами, недалеко от центра и минутах в двадцати от моря. Но к этому прилагался проход на закрытый пляж гостиницы «Жемчужная», в которой тетечка работала главной по хозчасти.

Квартирка оказалась вполне пристойной. Мы бросили вещи, переоделись и помчались на обещанный закрытый пляж.

В первый вечер было решено шикануть и сходить в небольшое кафе на курицу-гриль. Обратно мы возвращались медленным шагом, останавливаясь через каждые десять метров для того, чтобы ну все-таки наконец поцеловаться по-человечески. Дома нас ждала большая двуспальная кровать – пути назад никак не было. Ни так ни этак.

Не включая свет, в полной темноте мы, кое-как побросав нехитрую летнюю одежду на пол, наконец-то сделали то, к чему так долго стремились. Мне понравилось, все было замечательно. То, что чего-то все-таки недоставало, я еще не знала, и в принципе на тот момент это было и не важно. Мы были вместе, Женька любил меня, я любила Женьку, и в прямом и в переносном смысле. Я впервые чувствовала, что со мной рядом не просто мой ровесник, а мужчина, на которого можно опереться, к которому можно прислониться, рядом с которым так приятно заснуть.

Три недели пролетели незаметно. Мы существовали вместе, так как будто всегда так и было, будто всю жизнь мы только и делали, что вдвоем ездили отдыхать. У нас не случалось даже каких-то мелких ссор или незначительных недопониманий друг друга. Мы топали с утра на море, обедали в кафе рядом с пляжем, снова шли на море, вечером возвращались домой, по дороге покупая что-нибудь съестное в магазине, и чаще всего никуда уже потом из нашей квартирки не вылезали. В постели мы все больше и больше привыкали друг к другу, спать становилось все комфортнее, уже не шла борьба за место под одеялом и за лишний кусочек кровати.

Как-то раз, почти перед самым отъездом мы решили сфотографироваться у местного фотографа с маленькой обезьянкой. Это была наша первая общая фотография. Когда мы ее получили, мы сели на скамеечку, чтобы посмотреть на нее повнимательнее. Женька, не поднимая глаз, вдруг взял меня за руку и сказал:

– Давай, когда приедем в Москву, сразу пойдем и подадим заявление, – я чувствовала, как он волновался – голос его не выдавал, но рука сжала мою так сильно, что мне показалось, я уже не смогу разжать свои пальцы. Но я тоже заволновалась и сидела и просто молча смотрела на Женю. Он мой будущий муж? Мы будем вместе «пока смерть не разлучит нас»? – пришла в голову строчка из какого-то иностранного фильма. Я думала о всей той огромной жизни, которая нас еще ждет впереди.

– Пойдем? – Женя переспросил, слегка тряхнув рукой, в которой была все также крепко зажата моя. Я перестала думать о будущем.

– Да, да, пойдем, – покивала я головой. Мы встали и пошли, Женя не выпускал мою руку, другой рукой я держала фотографию и иногда поглядывала на нее сверху вниз, представляя нас на ней в свадебных нарядах. Обезьянка при этом все также сидела у нас на руках. Меня это не смущало.


* * *

Палыч меня тоже пытается приобщить к водке, но я не пью. Итак, бог ума не дал особенного, так еще если выпью, совсем плохо соображаю. Встретил тут на днях нашу училку по физике. Она посмотрела на меня, как на больного и сильно заразного и говорит: «Ну что, как живешь-то? Устроился куда-нибудь?» Я гордо ей: «Электрик я, в ЖЭКе. Так что если что, зовите, лампочку вкручу». Она от меня шарахнулась, попрощалась и пошла дальше. Но я как-то на учителей зла не держу. Они сами убогие. Денег нет, все обтрепанные какие-то. А одноклассничков как встречу – они все норовят обидеть. Девки вообще гулять со мной не хотят. Не вышел я им мордой и умом. А я может и не вышел, но тряпочку-то с кровью кинул в другом районе, не где по голове Ольку тюкал. А живу и вовсе в другом месте!

### Август, 1990

Весь месяц прошел в каком-то угаре. Мы дружненько готовились к свадьбе – кроме нас с Женей, оказывается жениться собрались и Машка с Эдиком. Бедный студент дозрел до того, чтобы сделать ей предложение, отказываться она, ясное дело, не стала.

Родители были заняты поиском приличного ресторана и закупкой нескоропортящихся продуктов. Все возможные заказы на работе выгребались ими подчистую, все спиртное закупалось и складировалось на балконе, банки складывались под кровать, кульки с конфетами рассовывались по шкафам. Женьке шили в ателье костюм, я бегала со своим свадебным талоном по магазинам и мерила, мерила, мерила. Туфли купились как-то сразу, с платьем были проблемы.

Машка выходила раньше меня почти на целый месяц, они втихую подали заявление до ее отъезда на отдых с родителями. И теперь до сентября им надо было успеть то, на что у нас было все-таки на тридцать дней больше.

Тем не менее, они умудрились в этот же срок, помимо подготовки к свадьбе, сделать ребенка, и Машка плюс ко всем сложностям плохо себя чувствовала. Ее тошнило, ей все время хотелось спать и единственное, что успокаивало это то, что купленное платье должно еще будет на нее налезть.

Мысль о том, что вследствие всех вышеописанных событий, может случиться ребенок, начала периодически посещать мою голову. Мы старательно покупали презервативы, но проблемы было две: первая – они не валялись всюду, на всех прилавках, выполненные в самых разных модификациях; мы их доставали через мою однокурсницу, у которой мама работала в аптеке, вторая – мы, честно говоря, порой в пылу страсти просто забывали использовать их по назначению. Когда заходил на эту животрепещущую тему разговор, Женька спокойно говорил:

– Ничего страшного, институт ты как-нибудь все-таки закончишь. У тебя в отличие от Машки последний курс. А мама моя нам, если что поможет.

Я немного успокаивалась, теряла бдительность и единственной мерой предосторожности, которой я неустанно придерживалась, было принятие душа после секса. Почему-то этот метод на многие годы прочно будет удерживать лидирующее место в качестве средства предохранения среди моих подруг, и хотя гигиена никому еще не мешала, зачатию это никак не препятствовало.

Машку мучил токсикоз, а я просыпалась каждое утро с бодрой мыслью, что «ура! Меня не тошнит, а значит я не залетела». Далее я, как на работу, шла по магазинам. Иногда мне звонил кто-то из наших родителей и вызывал стоять с ними в очереди, чтобы купить «еды» на двоих, а чаще на троих, так как Женьку вызывали в таких случаях тоже. Мы дружно отстаивали очередь, покупали положенное на каждого человека количество банок, килограммов или бутылок, а потом тащили все эти сумки по домам. Мне казалось, что у нас провизии заготовлено на целый полк, но родители были уверены в обратном: ресторан можно было заказать только в качестве большого помещения со столами и стульями. Они обеспечивали какой-то самый минимальный минимум еды, а остальное надо было добыть самим.

В те разы, когда никто меня никуда не вызывал, я шла искать платье. Как-то раз я вернулась домой в ужасном расположении духа, так как нужное платье все не находилось. Я называла то, что мне предлагали «сплошной совдепией» и отказывалась в этом ужасе идти на собственную свадьбу. Позвонила моя бабушка, и я ей выложила всю эту мою грустную историю. И тут бабушка предложила мне сшить свадебный наряд! Бабушка была не так уж и стара и она действительно всю жизнь очень хорошо шила, но свадебное платье!? Бабуля заверила меня, что все, что ей нужно – это выкройка и ткань.

Ткань мы нашли быстро. Мужчина, шивший костюм Женьке, раздобыл нам по блату через свое ателье шикарный отрез белоснежной ткани и к нему еще кучу всякой фурнитуры – кружев, лент, специальных пуговиц и даже какую-то штуковину, которая вставлялась в подол юбки для того, чтобы сделать ее пышнее.

С бабушкой мы просмотрели несколько журналов «Бурда-моден», заграничных каталогов, невесть как попавших в разное время в наш дом и хранимых все эти годы в качестве некоего образца хорошего вкуса и высокой моды.

В итоге платье было содрано со свадебной фотографии какой-то американской актрисы. Оно не имело выкройки, но моя умелая бабуля сличила что-то с чем-то в журналах «Бурда», составила разные верхи и низы вместе, удлинила, укоротила и прибавила, ну и начала шить.

Озадачивать бабушку еще и шитьем наряда на Машкину свадьбу у меня не хватило наглости. Вместе с мамой мы поехали в конце августа в магазин «Люкс» в Олимпийской деревне, в который пускали строго по спецталонам. Спецталон раздобыл на работе папа – все понимали, что свадьба это святое и отдали ему талон вне очереди.

Из «Люкса» мы вышли очень довольные собой – наряды были куплены и мне и маме. Было жарко, ехать домой было далеко, но все эти мелочи испортить наше настроение уже не могли. Женька к тому времени перебрался как-то незаметно жить ко мне, поэтому свои пакеты я перетащила сразу к маме в комнату и спрятала в шкафу, несмотря на его отчаянные просьбы показать хоть что-нибудь. Я хотела неожиданно сразить Женьку наповал. Он возражал, что уже сражен наповал, и сражать его больше не надо, но я была непреклонна.


* * *

Эти-то из соседнего подъезда жениться собрались. Я думаю, а ведь как прав был, что их на потом оставить решил. Каково это будет подождать чуток, а потом разом, как говорится, ячейку общества и хлопнуть! Она все бегает из двора – во двор. Целыми днями. «Платье, – говорит, – ищу». Ну ищи. Платье пригодится. А там посмотрим. Осенью займусь Борисом. Он переехал и далеко живет. Уж два месяца его пасу. Теперь я спец – знаю, где выключить свет в подъезде. Так, конечно, тюкать по башке сподручнее. Железка на балконе валяется, как бы между прочим.

Никогда на море не был. Эта соседка моя загоревшая ходит. Зараза. А я чуть на солнце, сразу красный как рак. Тут на речке сидел целый день, стратегию прорабатывал. Так вечером весь чесался, сгорел. Мать ругалась, извела на меня банку сметаны. Но чесаться перестало. Жрать, правда, суп не с чем. Хотел у соседей спереть немного, а и у них нету. Пойду завтра посмотрю, может будет сметана в магазине. Банка стоит, черт, не мытая. Надо замочить на ночь, а то не во что лить сметану будет.

### Сентябрь, 1990

На свадьбу своей подруги я собиралась с чувством, с толком, с расстановкой. Я была свидетельницей, а значит вторым после невесты человеком на свадьбе (среди женщин, разумеется). На мне была удлиненная черная узкая юбка и длинная голубая тонкая блуза, перехваченная на талии широченным черным поясом. Голова была вся в свеженакрученных кудрях. Первым отпал Женька, а значит основная задача в принципе была выполнена.

На свадьбе мы вовсю танцевали со свидетелем со стороны жениха – тем самым Максом, с которым нас познакомили первого января, что впрочем не имело никакого романтического продолжения. Тем не менее, он мне нравился, мы много танцевали, а потом я заполучила первую крупную ссору с собственным женихом. Поздно вечером мы с Женькой возвращались домой. Сначала он долго молчал, а затем высказал мне все, что он думает по поводу моего поведения. Меня поставили на место, меня отчитали, отругали и приволокли домой в состоянии полного нестояния. Я ведь и выпила много, поэтому сраженная всеми Женькиными доводами наповал, я рухнула в постель и крепко заснула. Женя понял, что до совести моей он не достучался – меня явно не мучила от стыда бессонница и я даже не пыталась оправдываться (на самом деле, совершенно не было сил). Утром мы, правда, помирились, как говорится, не выходя из постели.

Мое свадебное платье было почти готово. И оно было шикарно! Материи бабушка угрохала на него столько, сколько в ателье расходуют, наверное, на несколько платьев, но зато юбка состояла из нескольких слоев, а на талии красовался пояс с огромным бантом сзади – ну точно как на той фотографии из американской жизни. Это было платье принцессы из сказки!


* * *

Интересно получилось: в ЖЭКе лежала какая-то толстенная книга. Оказалось списочки людей с адресами. Я там столько из наших классов народу нашел! Выписывать жаль нельзя. А с памятью у меня все-таки бедища! Не запоминаю всех, ну никак. Ладно, начинать надо с дальних. Борьку изучил. Он учится днем, вечером, блин зубрила, сидит дома. Он и в школе, попросишь списать, нет, говорит, учи сам. Смех! Сам – соплей перешибешь, а туда же. Я его хотел побить много раз, но за Бориса некоторые были горой, он им почему-то списывать давал.

Некоторых сейчас на улице встречаю, кто здоровается нехотя, а кто и нет. Сволочи, одно слово. Повырубать бы им всем свет и по башке железкой. Разом. Но тогда цели в жизни не будет. А она должна быть. Иначе зачем жить?

### Октябрь, 1990

Меня по-прежнему не тошнило, с Женей мы помирились, к свадьбе все было готово, учеба не клеилась, так как было не до нее. То есть в институт мы исправно ходили, но часто пропускали первые пары, а на остальных слушали преподавателей вполуха. Сразу после свадьбы мы собирались ехать за шмотками в Китай, официально назвав эту поездку «свадебным путешествием». Женя твердо намеревался начать зарабатывать деньги и первый пробный камень в этом направлении был запущен в сторону китайской границы. Подбиралась компания в основном «бывалых» шопников, но в каждую такую поездку брали всех желающих что-то сделать на ниве одевания нашей страны, поэтому нас тоже взяли и даже обещали показать, где и что надо покупать. Вопрос «на что покупать» стоял более остро, но всем было строго велено в качестве свадебного подарка нам дарить деньги, и вскрыв подарочные конверты с деньгами мы поняли, что стартовый капитал у нас все-таки есть.

Родители были против подобного вложения денег. Они работали на государственных предприятиях и считали, что нам надо тихо-мирно заканчивать институты и идти куда-нибудь работать. То, что это «куда-нибудь» имеет весьма призрачные перспективы, особенно для Женьки с его инженерно-техническим высшим, для них существенной роли не играло.

Мы с Женей объединились и единым фронтом, как уже семья и совершенно отдельная ячейка общества, отстояли свое право на поездку. Мои родители и Женина мама поохали, пообсуждали всласть наш поступок, но вынуждены были смириться. Мы сидели в моей комнате и праздновали победу оставшимся после свадьбы вином.


* * *

Ой, свадебку-то видел. Шел как раз в продовольственный за подсолнечным маслом. Воняет оно – страсть! Но надо ж на чем-то и жарить. Тут мать права. А моя соседка выкатила из подъезда в этаком белом пышном платье, как из детских фильмов про сказки. Принцесса! Я встал, полюбовался. Думаю, живи, дура, пока. Такую красотищу даже жаль по голове бить. Но может чего и придумаю за годы-то тренировок!

### Ноябрь, 1990 – февраль, 1991

Перелет в Китай проходил в дружеской пьяной обстановке. Весь самолет летел на Восток с одной целью, и в этом едином порыве пил за успех предприятия. Мы с Женей составляли небольшое исключение из общего правила – мы летели в свадебное путешествие, во-первых, и только во-вторых, в шоптур.

В Пекине нас поселили в дешевенькую гостиницу, с дрянными номерами, но зато она находилась недалеко от огромного рынка, забитого дешевыми китайскими товарами. Чего там только не было! Сначала мы пытались что-то выбирать, но товарищи нас быстро просветлили на этот счет: выбирать не надо, надо брать кучей. Кучу легинсов, кучу блузок, кучу юбок. Желательно на резинке, единого размера для всех комплекций, и разных цветов – чем ярче, тем лучше.

Тем не менее, мы не забывали, что путешествие свадебное. Кроме посещения рынка мы много гуляли по городу, фотографировались, ели палочками китайскую еду. Женя вел умные деловые беседы с «бывалыми» членами группы, выясняя, где и как все это купленное барахло лучше сбывать.

После этой поездки вдвоем мы в Китай съездили еще один раз, снова совместив приятное с полезным, и отметили там Новый 1991 год. Меня продолжало не тошнить, но в январе уж больно долгой была задержка месячных, и гинеколог вынесла свое заключение: беременна. Я задала очень интересующий меня вопрос:

– Почему меня не тошнит?

– А почему это всех должно тошнить? – вопросом на вопрос ответила врач. – Не тошнит, и Слава Богу.

Я испугалась, потом обрадовалась, потом опять испугалась и в этом полном смятения состоянии со стопкой направлений на анализы вернулась домой. Женьки еще не было – он после института обычно мотался по рынкам, следя за сбытом наших шмоток и налаживая новые контакты в этой «рыночной» экономике. Я терпеливо ждала, одновременно пытаясь найти у себя хоть один признак беременности, кроме отсутствия месячных. Признаков не было. Машку мучил токсикоз до сих пор, еще она периодически грохалась в обморок, и вообще ей свет белый был не мил.

Я же беременна оказывается была еще с Нового года и при этом бодро его отпраздновала в Китайской столице, прилетела обратно на Родину, сдала успешно (несмотря на полное отсутствие предварительной подготовки) зимнюю сессию и снова собиралась на каникулы лететь с мужем в полюбившуюся страну, столь славно и в больших количествах шьющую одежку. Надо сказать, шмотки разлетались быстро, причем часть из них продавалась по знакомым еще до попадания на рынок. Женька поставил себе цель купить нам квартиру и поэтому сбавлять темпы не собирался. В нем явно проснулся талант коммерсанта. Я с ним ездила за компанию, да и килограммов веса на двоих было положено больше.

К приходу Жени я уже твердо решила с ним лететь, несмотря ни на какое свое положение, так как признаки этого самого положения так и не давали о себе знать. Это были мои планы, которые рухнули менее чем через час.

Женька поужинал, и я потащила его к нам в комнату – делиться новостями. Меня обняли, поцеловали много-много раз, и … велели ну теперь уж, наконец, сидеть дома! Я не хотела сидеть дома! Но Женька проявил твердость – мне надо беречь здоровье, хорошо питаться и писать диплом. Про диплом было верно подмечено – его сдача надвигалась неумолимо, теперь у меня, правда, будет козырь – беременность, которая станет заметна к моменту защиты. А беременных у нас в институте побаивались и старались сильно их на экзаменах не мучить. Это было уже не раз проверено на залетавших в предыдущие годы однокурсницах.

* * *

Этот Новый год отмечали в ЖЭКе. Мужики собрались, тетки. Сели хорошо так отметили. Я много не пью, но в ЖЭКе обязательно надо. Иначе, вроде как, не свой. Палыч, как всегда, узюзюкался и ушел в запой. У кого если чего ломалось по нашей части после праздников, то я ходил один. Зато перепадало мне и бутылок и денег. Я старательно тыкал, иногда все сразу и чинил. Иногда не сразу, иногда вырубало другие квартиры зараз. Но так ничего. Все рады были, что я трезвый. Это ж редкость, когда из ЖЭКа и трезвый. То есть даже и не починил, а уже радость, что трезвый пришел.


«… совершено убийство. Несмотря на то, что нападение было осуществлено днем, свидетелей преступления нет. Убитый является студентом одного из московских вузов. Милиция пытается выяснить мотивы…» (Газета «Вечерние новости», 25 февраля, 1991 г.)

### Весна-лето, 1991

Время летело быстро, несмотря на то, что меня теперь пестовали, холили и лелеяли и, несмотря на отличное самочувствие, держали под домашним арестом. Условно, конечно, под домашним – меня выпускали в институт (Женька, правда, пытался меня туда каждый раз провожать и встречать, это осложнялось тем, что он работал, и у меня была возможность посидеть иногда с подругами в кафе), меня выгуливали в парке. Женя мотался в Китай, к которому вскоре прибавилась Польша, работал, пытался как-то писать диплом, а я тухла дома в полном безделье.

Можно было, конечно, из дома слинять, но мой муж названивал мне домой из всех находящихся вблизи телефонов (до мобильных еще дожить надо было) и если меня не было дольше положенного, то он начинал дико волноваться и нестись домой на всех парах, чтобы узнать, не случилось ли чего.

В апреле родилась девочка у Машки. Родилась в страшных муках, в обыкновенном советском роддоме без излишних удобств, очень меня этим всем напугав. Вся семья в срочном порядке бросилась искать знакомства в приличных родильных заведениях. Все первые месяцы я вела себя тихо и спокойно, устраивая периодически своему мужу встряски только тем, что сбегала от его неусыпного контроля на какие-нибудь институтские тусовки, а тут у меня началась форменная истерика. И объяснялась она просто – по месту прописки роддом у меня с Машкой был общий. В нем рожать после ее рассказов я отказывалась категорически.

В итоге меня определили в Центр матери и ребенка. Рожать в нем было положено женщинам с патологиями, но по блату можно было и без них. Мне выписали направление, и я немного успокоилась.

Летом Анька, наша бывшая одноклассница, закончившая кое-как институт, по причине углубленного занятия продажей квартир, предложила и нам квартирушку недалеко от метро Белорусская. Квартирка была двухкомнатной, очень запущенной, но с другой стороны, и не очень дорогой, так как ее хозяева уже давно жили в Израиле и хотели сбыть свою жилплощадь побыстрее. Женька пересчитал накопления, коих оказалось немало вследствие активной торговли китайско-польским товаром, родители добавили, напрягшись ради такого дела, и мы совершенно неожиданно въехали в собственную квартиру.

На ремонт денег не было совсем. На мебель тем более. Все что стояло в обшарпанных стенах принадлежало давно съехавшим на Землю обетованную хозяевам.

18 августа мы первый раз ночевали на новом месте, а с утра девятнадцатого позвонил папа и сказал, что в стране переворот. Спросонья мы не совсем поняли, что случилось, но чуть позже Женька уже быстро начал собираться на работу. Они с друзьями к тому времени открыли в подвале маленькую фирмочку, в которой и занимались своим небольшим купи-продай бизнесом. Женька ехал «согласовывать действия».

Я высунулась на улицу, несмотря на строжайший запрет высовывать туда свой нос. Закупила все, что продавалось в соседних магазинах (а продавалось, надо отдать магазинам должное, немного) и быстренько вернулась обратно. Мне было не по себе. Позвонить Женьке было некуда – мобильные все еще ждали своего часа, а в подвал телефон еще не установили. То есть теоретически он был, но спаренный с соседним детским центром, расположенным в том же подвале, но с гораздо более солидным сроком существования. Если в центре никого не было, то и в Женькину комнату дозвониться было невозможно, так как по каким-то загадочным причинам звонок проходил только к детям, и Женька его просто-напросто не слышал. Заведующая детским центром брала трубку, и если звали моего мужа, она со всех сил дубасила ему в стенку и орала для надежности: «Женяяяя! Возьми трубку!»

В тот день в детском центре, видимо в связи с путчем, не работали. А может быть ГКЧПисты отключили им связь. Не знаю. Но я сидела и волновалась, хотя мне это категорически воспрещалось в моем положении. До родов оставалось буквально несколько дней, а тут на тебе.

Чтобы усугубить положение, по телевизору гнали классику. Я ела все, что подворачивалось под руку, и очень жалела, что нельзя выпить. Периодически мы перезванивались с родителями и обсуждали последние новости. Почему-то, несмотря на все неудобства перестройки, никому не хотелось обратно в коммунизм. Я печально смотрела на сваленные в одной из комнат мешки с китайско-польским товаром, вспоминала Пекин и думала о том, что же мы будем со всем этим теперь делать.

Примерно к девяти часам вернулся Женька. Ему тоже было как-то невесело. Он выгреб на работе все деньги из сейфа, а своим торговцам велел пока сидеть дома. Я накрыла на единственный бывший в нашем распоряжении стол, который стоял в большой комнате, ужин, мы включили доставшийся нам в наследство черно-белый телевизор и уставились в экран. С него нам в программе «Время» стали вещать несколько товарищей с унылыми, постными физиономиями. Стало совсем безрадостно. Малопьющий Женька попросил водки. Я тоже поставила себе рюмку и плеснула в нее сок. Мы чокнулись за здоровье Горбачева и грозно посмотрели в сторону телевизора. Он продолжал нести полную околесицу про возвращение социализма, коммунизма и всеобщей справедливости. Оказалось мы успели как следует подзабыть, как все это когда-то было.

Я предложила открыть заначенную банку красной икры. Женька был «за». Часам к двенадцати мы съели все, что могли, Женя выпил под всю эту праздничную закуску бутылку водки, я допила сок. Страшно захотелось спать – все-таки папа нас рановато разбудил в тот день своим утренним звонком. Разобрав диван, мы тут же уснули, перестав мучиться за судьбу страны.

На баррикады вследствие моего интересного положения решено было не идти. То есть по этому поводу даже не велись дебаты. При всем моем активном образе жизни и передовом мышлении я не особенно туда и рвалась – видимо сработал материнский инстинкт. Единственное, чего нам серьезно хотелось на данный момент было не сохранение демократии и гласности, а завершение всей этой катавасии. По Москве ездили танки, и мы боялись, что если что, то не сможем доехать до роддома.

Впрочем ситуация довольно быстро нормализовалась. Уже на третий день путча стало ясно, что он проваливается потихонечку. Штурмом взять Белый дом не удалось. Народные герои взгромождались на танки и толкали речи. Царила всеобщая эйфория. Я сидела не у дел. Явно пропускала самое интересное.

Вскоре после путча случились-таки роды. Доехать до роддома мы уже могли без всяких проблем. Все Машкины ужасы меня миновали, волновала только несколько испорченная процессом фигура. Мне приносили на кормление нашего мальчика, и я называла его Малышом – мы с Женькой так и не удосужились за все девять месяцев придумать ему имя. Так как я в детстве очень любила книжку «Малыш и Карлсон», и мне очень нравился сам Малыш на иллюстрациях к этой книжке, то и своего мальчонку я с удовольствием называла по «имени» главного героя.

Малышом Саша у нас так и остался потом на многие годы. Даже когда он превратился в огромного дядьку и просил все-таки перестать называть его «этим дурацким прозвищем», у нас то и дело срывалось с языка: «Малыш!»


* * *

Две галочки в голове, две! Это хорошо запомнилось. Но тут я оторопел – моя одноклассница из соседнего подъезда съехала! Это ладно я просек, а если бы не просек? Ищи-свищи. Они правда уехали недалеко. Но пока б нашел. Изнервничался б. Но родители ее на месте. Так вот и просек. К ним-то она ходит в гости. И мне на вопрос: «как дела?», отвечает: «отлично, купили квартиру с Женькой». Я думаю, во блин! Ну и еще она беременная. Ладно, нашелся тут еще один из другого района. Тоже случайно вычислил. Как в детективе, шел за ним прям от нашего метро до его нового места дислокации.

Тут еще случился путч. Я пошел защищать демократию на баррикады. Мать говорила не ходить. Она хотела, чтоб эти обратно коммунизм ввели. А я думаю, хоть какое в жизни разнообразие, схожу на баррикады. А там – едят, пьют, речи произносят, братаются. Весело. Такого потом ни разу не припомню. Даже на День города так весело не было. Все не то. Тем более, что три дня. Меня в ЖЭКе считали героем. Палыч так и сказал: «Ты у нас герой! Отстоял демократию. На хрен не нужна, а обидно бы было все-таки, если б не отстоял!» Так я матери повторил слова Палыча. Говорю: «На хрен, мать, она не нужна, но ведь Палыч-то прав. Обидно было б, если б не отстояли». Она потом радовалась, потому что мне даже премию дали по такому случаю. С войны-то и то не так встречали. Одно слово, герой.

### Осень, 1991

Осенью я кормила Малыша. Вот и все мои занятия. Пеленать, кормить, купать и не забывать есть самой. Впрочем, забыть об этом было сложновато. Женька приставил ко мне свою маму, которая ходила в НИИ, фактически ничегошеньки там не получая ни в аванс, ни в зарплату. Беспокоясь по укоренившейся привычке по поводу своего стажа и будущей пенсии, Женина мама совсем увольняться с работы не стала, а перевелась на полставки. Таким образом, у меня с одной стороны было свободное время, с другой, мне сложно было быстренько похудеть и обрести прежнюю стройную фигуру, так как меня усиленно кормили во благо кормления мною Малыша.

Машка все время твердила о том, как мне повезло с мужем, свекровью и друзьями – муж привозил из Китая и Польши вещички сыну, свекровь помогала с ним возиться, а подруга, имевшая в США родителей, работавших там по контракту, привозила мне памперсы. Много, конечно, памперсов не привезешь, но я их экономила и использовала по ночам и на прогулках. Та же «американская» подруга, уже имевшая двухлетнего ребенка, рассказала, как сделать памперсы многоразовыми, и я упорно их расстилала и сушила, и вставляла внутрь новую «начинку» из имевшегося в наличии подручного материала. По определенным причинам некоторые приходилось выбрасывать сразу, но в общем и целом, жизнь сильно облегчалась.

Ремонта наша квартирка пока так и не дождалась. Женька решил нам с Малышом снять дачу следующим летом и сделать в наше отсутствие ремонт. Мебель мы тоже не покупали, единственным мало-мальски обставленным местом была детская – там стояла кроватка, письменный стол и два кресла. Письменный стол мы купили для пеленания на нем Малыша и для того, чтобы Женька за ним мог считать свои прибыли и убытки. Стул Женя забирал по мере надобности из большой комнаты и садился за выделенный ему краешек стола. За большим столом мы ели, и на нем множились разные бутылочки, баночки и кастрюльки – на кухне-то с мебелью тоже было небогато.

Два кресла предназначались для меня и того, кто «сидел» с Малышом. Чаще всего этим человеком была Женькина мама, но периодически ее кто-нибудь из других родственников сменял. И если я на своем кресле кормила ребенка, то няни на своем в основном читали, следя за сном младенца. Когда Малыш спал, я занималась своими делами или тоже спала. Остальные же считали своим долгом блюсти его сон неусыпно, поэтому рядом с гостевым креслом на полу росла кучка прочитанных книг. Иногда Женька, подходя к кроватке, чтобы сделать Малышу козу, просматривал книжную кучу и выбирал оттуда что-нибудь себе.


* * *

«Происходит уже третье похожее убийство. Удар нанесен по голове тяжелым предметом. В этом случае милиция сообщает, что убитый явно был знаком с убийцей. Он не пытался убежать или бороться… Свидетелей нет… студентом московского вуза…» (Газета «Вечерние новости», 20 сентября, 1991 г.)

### Зима, 1991-1992 год

Новый год мы отмечали с родителями дома. За несколько дней до праздника Женька воплотил в жизнь мою давнишнюю мечту – он приволок домой огромную живую елку! Так как в большой комнате мебели было немного, елка вписалась во все оставшееся свободное пространство легко.

Когда мы ее нарядили, Малыш, несмотря на свой совсем еще небольшой возраст, оценил наши усилия. Он охал и ахал, сидя то у меня, то у Женьки на руках, и заставлял нас в сотый раз ходить вокруг блестящей красавицы. Малыш улыбался во весь свой беззубый рот и смешно покачивал головой из стороны в сторону. У него были Женькины голубые глаза, и в этих огромных блюдцах, отражаясь, сверкала елочная мишура.

Кроме родителей к нам прийти никто не смог. Илья отрывался в шумной компании, Машка с Эдиком были, как и мы привязаны пока к дому. Тем не менее, мы всей семьей дружно повеселились, посмотрели «Новогодний голубой огонек» и довольно рано по Новогодним меркам разошлись.

– Первый раз я так тихо отметила Новый год, – грустно заметила я Женьке после того, как все ушли.

– Ничего, в следующем году мы сможем подкинуть Малыша маме и что-нибудь придумать повеселее, – обнадежил меня Женька. Мама действительно помогала безотказно, полюбив внука всем сердцем, постоянно повторяя: «Как он похож на маленького Женечку!». По большому счету Саша был сильно похож не только на маленького, но и на уже большого Женечку. У них были совершенно одинаковые глаза, а остальное для постороннего глаза значения не имело.

В январе мне позвонила одна из моих подруг. Мы сначала с ней вместе учились в школе, потом дружно поступили в один и тот же институт, в котором совершенно случайно нас распределили в одну группу. Там мы и проучились все пять лет, что повлияло на нашу дружбу даже больше, чем совместная учеба в школе. Мы иногда с ней созванивались, но встретиться все не получалось. Таня была не замужем и работала на небольшой фирмочке, которая торговала спортивными товарами оооочень мелким оптом. Таню с ее отличным английским наняли туда секретарить сразу после окончания института, платили прилично, и недовольна она была только тем, что на английском языке там говорить было решительно не с кем. Но ей обещали, что фирма откроет новые направления, и тут-то язык будет жизненно необходим.

Вырваться к Тане в гости мне было сложно – выходные мы с Женькой проводили по общему согласию вместе, а в будние дни днем Таня работала. Но в январе, поняв, что пересечься иначе будет нереально, подруга пригласила меня к себе на работу. Шеф уехал в командировку, остальных сотрудников было трое, и они совершенно не возражали против того, чтобы Таня сходила со мной на некоторое время поболтать в буфет.

Обсудив судьбы общих институтских знакомых, половина из которых сидела, как и я, дома с маленькими более или менее новорожденными детьми, а другая половина работала на более или менее крупных фирмах (некоторые даже на иностранных), мы перешли на личности. Таня пожаловалась на одиночество, полное отсутствие личной жизни и острую нехватку секса. Я на все вышеперечисленное пожаловаться не могла. Все чего мне не хватало, заключалось в отсутствии дискотек, походов с друзьями в кафе и ночных с ними же пьянок-гулянок. С последним, видимо, завязать придется надолго, так как Женька пил мало и вообще уставал на работе. Куда-то выбираться мы пытались, но вследствие регулярного кормления Малыша, надолго уйти мы из дома не могли. Только недавно стало возможно оставлять его на подольше, но все это никак не шло в сравнение с моей предыдущей бурной жизнью.

– А как у вас с сексом? – задала свой любимый вопрос Татьяна. Надо сказать, что все институтские годы она у нас считалась великим знатоком полового вопроса. Наше мнение о ней сложилось из-за многочисленных Таниных романов, о которых было известно только одно: «секс был на высоте» или «секс был не на высоте». Что под этим имелось в виду, нам спрашивать было неудобно, хоть порой и сильно подмывало.

– У нас с сексом хорошо, – выбрала я нейтральную фразу, так как не очень сама отчетливо понимала на высоте он у нас или нет.

– Что значит хорошо? Оргазмы испытываешь или нет? – голос, которым Таня задавала свои вопросы, сильно походил на голос врача, спрашивающего, не мучают ли вас головные боли.

– Я не знаю, – широко раскрыв глаза от осознания всего ужаса произносимой фразы, ответила я. Я и правда не знала. То есть слово уже, конечно, вошло в наш с подругами обиход, но что это и с чем его едят, еще так подробно не освещалось в каждом журнале, продающемся в газетном киоске. Обычно тема обсуждалась аккуратно, витиевато и сводилась к тому, что у некоторых и секса-то как такового не было, так как не все дети, как мой Малыш, тихо себе спали всю ночь и давали своим родителям заниматься в это время всем, чем душа пожелает. Хочешь тебе книжки читай, хочешь спи, а хочешь сексом занимайся. Большинство жили с родителями в одной квартире, что тоже слегка отягощало личную жизнь (у одной моей подруги, например, мама обожала неожиданно без стука входить в комнату дочери, когда она там уединялась вечером с новоиспеченным мужем).

Услышав мой ответ, Таня покачала укоризненно головой:

– Так я и знала! А ты говоришь «хорошо»! Плохо! – отрезала она безапелляционно. Я совсем растерялась. Мне с Женькой было хорошо, а то, что я не испытывала того, чего и сама не знаю, так это вроде и не страшно совсем. Таня криво ухмыльнулась:

– Это сейчас все нормально. Пока. До поры до времени. А потом у женщины начинается неврастения, портится настроение и она изменяет мужу. А все потому, что не испытывает с ним оргазма! – продекларировала Татьяна на весь, Слава Богу, пустой буфет. Танина фирма снимала комнату в помещении НИИ. Работников там при полном отсутствии зарплат и работы уже практически не осталось. Они все поуходили в отпуска за свой счет, а то и просто уволились в поисках хоть какого-то заработка в других местах. Те же, кто остался, носили с собой бутерброды и по буфетам не ходили. Впрочем, съестного там было немного – особенно не наобедаешься.

– Пока у меня неврастении нет, – пыталась я как-то обороняться.

– Будет! – заверила меня Татьяна, – но мы попробуем исправить ситуацию. У меня есть потрясающая книжка про все это дело. Я тебе ее дам, но с возвратом – это большой дефицит.

Итогом нашей встречи явилась договоренность встретиться снова прямо на следующий день, и я в полном шоке от всего услышанного поехала домой. В тот вечер Женька был совсем измотан, и ничем таким мы на сон грядущий не занимались. Я вздохнула с облегчением, потому что не знала, что теперь и делать – до прочтения книжки хотелось тихо залечь на дно и не высовываться.

Книга была довольно-таки тонкой, очень затрепанной и самое интересное, она была издана в Москве на русском языке! Я думала, что за такое сажают за распространение порнографии. Ан нет! Какая-то прогрессивная американка (хотя у них-то там это не прогресс, а обычное дело) описывала подробнейшим образом, что такое оргазм, где он возникает, как его в этом месте искать и находить-таки. Самое смешное, что все это предлагалось делать сначала без посторонней помощи, совершенно самостоятельно и только потом, обнаружив где и как у тебя все это работает, делиться полученным знанием с мужчиной. Американская писательница с пониманием относилась к тем ситуациям, когда мужчина был не в курсе того, что надо делать с женщиной, и для как раз таких бедняжек, не познавших радость бытия, она и накрапала свое гениальное творение.

Книжку я прочитала за один день. Женькина мама была отпущена отдыхать под тем предлогом, что она и так сидела с Малышом два дня подряд, а я, пользуясь тем, что Малыш читать не умеет и не понимает, что там с таким увлечением штудирует его мама, проглотила всю брошюру за один присест. Но вот с воплощением на практике мудрых советов было сложнее. Пришлось отложить на завтра.

Пришедший с работы Женька заметил, что я что-то задумчивая, и спросил не случилось ли чего. Хотелось честно сказать, что да, случилось, у меня нет оргазмов и их надо срочно искать. Но я сдержалась.

Утром следующего дня первым делом я позвонила Машке, чтобы спросить про ситуацию на ее сексуальном фронте. Ситуация вырисовывалась еще более безрадостная, чем у меня – не было не только оргазмов, не было секса как такового. Ребенок ночами спал плохо, Машка ничего не хотела, муж не настаивал.

Покормив Малыша обедом и уложив спать, я потопала в ванну – все эксперименты с достижением оргазма настоятельно советовалось проводить в теплой ванне с пеной, полностью расслабившись и сосредоточившись на процессе. Малыш днем спал долго и крепко, я надеялась, что ничего не будет мешать ни расслабляться, ни сосредотачиваться одновременно.

Из ванны я вышла уже через пятнадцать минут с чувством выполненного долга, окрыленная успехом и главное больше не переживающая по поводу того, что мне может грозить неврастения. Я поняла, что американская тетка права – если что, то можно вполне справиться с этим делом и самой. Но, с Женькой знанием поделиться было надо. Все-таки мы были ровесники, опыта большого у него в этом деле не было, а секс в нашей стране, как известно, до поры до времени отсутствовал. Винить мужа в чем-либо было бы глупо. Скрывать важнейшую информацию тоже.

В тот момент, если честно, мне хотелось обзвонить всех своих подруг и сообщить им радостную новость. А еще лучше откопировать книжечку и раздавать ее у метро всем женщинам вместо кришнаитских талмудов.

Вечером я несколько раз откашливалась и пыталась было начать разговор на несколько все-таки щекотливую тему. Потом бросив свои несчастные попытки, я решила просто подкинуть книжечку Женьке в портфель, с которым он ходит на работу. Пусть почитает и сделает все необходимые выводы сам.

На следующий день Женька позвонил с работы и спросил:

– Это твоя книга про секс лежит у меня в портфеле?

– Да, – проблеяла я в ответ.

– Ну хорошо тогда. Пока. – попрощался со мной мой муж.

Я стала ждать его возвращения, не будучи уверенной в исходе провернутой мной операции. Чего я боялась, я не знала. Может того, что Женька начнет меня пытать каленым железом и спрашивать, откуда я взяла книжонку, и не поверит, что у подруги (Женя был тихим ревнивцем, то есть в принципе он этого не показывал, но уж если показывал, то мало не покажется). Может того, что он обидится. Не знаю, но я побаивалась его возвращения.

Первая часть вечера прошла, как обычно – Женька тискал Малыша, ужинал, опять тискал Малыша, потом мы его дружно купали и укладывали спать. Наступал час Икс.

Мы очень-очень долго целовались в тот вечер, потом Женя быстро обнаружил все, что было нужно обнаружить, а я куда-то падала, взлетала, и в итоге, наконец, поняла, зачем здесь нужен мужчина. С ним ощущения были куда сильнее, с ним это было куда приятней, чем одной в ванной, пусть даже и с пеной. После всей этой феерии Женька сказал мне каким-то совсем не своим голосом:

– А я у тебя таких глаз никогда не видел!

И я решила отправить американке письмо с благодарностью от просветленной российской женщины (Советского Союза уже к тому моменту не было).

Посреди ночи мы свой эксперимент повторили еще раз и с того момента оргазмы прочно вошли в мою жизнь. Неврастения и измена мужу мне больше не грозили! (Я ошибалась, но даже не подозревала об этом – порой мы сильно бываем самонадеянны).


* * *

Я отсиживаюсь. Мать мне заметку прошлой осенью прочитала. Типа похожее убийство – тяжелым по голове. Я думаю, ну молодцы, не легким же бить. Это бестолку. Так особенно никого и не убьешь. Если только со страху помрет. Но, тем не менее, решил погодить пока. Да и есть над чем подумать. Есть, например, одна. Живет рядом, но отличница была круглая. Противная девка, вся в прыщах, а туда же, с норовом. Теперь работает на какой-то крутой фирме. Я ее встретил на улице. Она мне: «Работаю менеджером. Ну а ты что?». Я ей про ЖЭК. Она презрительно покивала головой… Менеджер. Кто это? Что менеджеры делают? Неважно. Важно, что лучше от этого она не стала. А живет, кстати, как и я в коммуналке. И туда же. Менеджер… блин.

### Весна, 1992

Весной мне позвонила Татьяна и предложила поехать во Францию с Малышом на отдых на виллу. Их фирмочка начала делать попытки отправлять россиян за границу, и я была среди тех, кого Таня обзванивала, пытаясь по-прежнему на чистом русском языке уговорить ехать куда-то «в горы, но рядом с морем».

Почти одновременно позвонила одноклассница-риэлтер Анька и предложила нам «выезжать к чертовой бабушке» из нашей двушки в расположенную неподалеку трешку. Не то, чтобы Анька сильно пеклась о благосостоянии нашей семьи, просто наша двухкомнатная квартира должна была встать в какую-то гигантскую цепочку расселения, переселения и прочих комбинаций. Кому-то, причем, нужна была квартира именно в районе Белорусской.

Мы посмотрели трешку и решили ее брать. Тут уже стало не до Франции. Все деньги, отложенные на ремонт, мебель, дачу и просто жизнь мы без раздумий бухнули на расширение жилплощади. В этом вопросе мы с Женькой были полностью солидарны.

Состояние новой квартиры было не лучше, чем в предыдущей. Мы не погнушались перетащить ту немногую мебель, которая у нас стояла в старой квартире. Также перевозилась новая техника, которую Женька сумел приобрести за год и три выращиваемых мною цветка. У Малыша оказалось больше всех вещей: большая коробка с игрушками, куча одежки, уж не говоря о кроватке, манеже, коляске и стульчике. Его комната тут же обрела жилой вид. Наша с Женькой будущая спальня вообще пока стояла пустая, что сильно радовало Малыша – он уже начал ходить и комната без единого предмета мебели представляла для него огромный простор для передвижений.


* * *

Встретил Аньку. Идет с мужиком, меня типа не замечает. А я на зло к ней пру напрямик. «Привет, – говорю, – Анька. Чем дышишь?» Она рожу скривила, но отвечает: «Я риэлтер. Квартиры продаю.» Я ей: «Кого наших видишь?» Я это всегда спрашиваю, чтобы выяснять, кто где. Они радостно обычно отвечают, всех перечислят, кто, что закончил, где работает, ну и где живет. Самое для меня главное. Анька тоже слила информацию. Бывшая соседка, принцесса, опять переехала. Анька подсуропила. И мне, главное, тоже говорит: «Давай, расселю». А мне на хер? Нам и так хорошо. Если пожрать нет, так можно свистнуть у соседей. Я не злоупотребляю. Но так чуть-чуть можно. Мать иногда поорет с тетей Люсей. А так бы на кого орала? На меня! Надо мне это? Пусть на Люську орет.

Кто это риэлтер? Типа менеджера. Чушь какая-то…

### Июнь, 1992

В июне Татьяна позвонила мне с совершенно неожиданным предложением: им требовался человек, который мог бы пожить в течение месяца на вилле во Франции. Суть их проекта заключалась в том, что шеф снял на все лето большую виллу в Грассе, местечке расположенном недалеко от Средиземноморского побережья Франции, и предлагал желающим (в основном желающих искали среди друзей и знакомых сотрудников фирмы) поехать туда отдохнуть. На вилле все время должен был дежурить кто-то из «своих», так как требовалось нанимать машину или микроавтобус для встреч и проводов гостей, организовывать желающим экскурсии и вообще решать все возникающие на месте проблемы.

В июне на вилле уже начал сидеть замдиректора с женой и ребенком. Но тут-то и выяснилось, что сидеть там должен человек, владеющий хотя бы английским языком, а желательно и как минимум основами французского. Дело приходилось иметь и с хозяевами виллы, которые периодически приходили для решения каких-то хозяйственных вопросов, с хозяином транспортной компании; туристы просили их сопровождать в рестораны и магазины. Ни замдиректора, ни его жена, ни тем более их маленький ребенок не говорили ни на одном из иностранных языков. То, чего они в свое время выучили в школе, было явно недостаточным.

Таню направляли во Францию в августе. Раньше она туда выехать не могла, так как ей только начали делать загранпаспорт, думая, что времени еще достаточно. Но замдиректора рыдал в трубку, говорил, что не выдержит и вернется раньше. Поэтому шеф со своей многоразовой визой срочно вылетал во Францию, чтобы прикрыть две июньские недели своим директорским телом. Татьяне было поручено найти супернадежного человека из своих, с действующим паспортом, для отправки на виллу с 1 июля.

Паспорт у меня был, но у меня еще был и ребенок. Татьяна об этом помнила – для «резидентов» была выделена отдельная комната, и в ней можно было жить в любом количестве, некие ограничения накладывал только метраж и количество койко-мест. Также мне обещали выплатить суточные и зарплату. Зарплата равнялась трехстам долларам США за месяц работы. Для 1992 года это были нормальные деньги.

Я согласилась.

Женька был против. Он уже успел привыкнуть к моему домашнему существованию, к тому, что я как домашние тапочки всегда дома и к его услугам. Если я куда-то уходила, то только днем. На все вечерние мероприятия мы всегда ходили вместе. Я не противилась такому порядку вещей, так как не работала и считала незазорным подавать каждый вечер уставшему мужу ужин.

Тем не менее, я считала, что уже заработала свое законное право на труд. И если Женька имел право периодически сваливать за границу, то почему его не имела я?

Два вечера у нас шли горячие дебаты. Мой спокойный супруг, не повышая голоса ни на йоту, выдвигал все новые и новые контраргументы: Малышу еще рано на море, я плохо знаю французский, суточных не хватит на наше пропитание – они рассчитаны на одного человека, вокруг французы и они будут ко мне приставать. Последний аргумент был, конечно, основным. Французский я уже начала повторять и, проучив его три года, не составляло труда освежить полученные в институте знания. Малыш ел еще все-таки немного по сравнению со взрослым человеком, плюс на вилле была кухня и совершенно необязательно ходить по ресторанам. Против французов я ничего выдвинуть не могла, поэтому просто клялась, что буду верна Женьке, да и как он смеет мне в этом плане не доверять.

В итоге Женя сдался, напоследок тихо обозвав меня феминисткой и пообещав приехать к нам на последние две недели.

Оставшееся до отъезда время я радостно продолжала повторять французский, ездила к Татьяне, чтобы обсудить все детали моей будущей работы, изучала карту местности и решала, что нам с Малышом лучше взять с собой в поездку.


* * *

Эх, руки чешутся еще одну галочку поставить. Опять встретил эту очкастую менеджериху. Бесит она меня. Ну подожду чуть. Жарко. Сил нет. В ЖЭКе душно. Мать говорит, бери отпуск. Зачем? На моря что ли ехать? Она говорит, поедешь к бабке в деревню, воздухом свежим подышишь. Всю плешь проела. Проще взять отпуск и действительно к бабке съездить.

### Июль, 1992

Мы летели в Марсель. Я не верила в происходящее, мне хотелось ущипнуть себя за руку, чтобы удостовериться, что все это не сон. Мне казалось, что я отсидела дома не полтора года, а все пять, а то и все десять. Тем более, что летела я ни куда-нибудь, а во Францию!

Самолет покружился над морем и благополучно сел в аэропорту Марселя. Нас встречал пресловутый Татьянин шеф. Он должен был ввести меня в курс дела и через день после моего приезда улететь в Москву. Вместе с нами в Грасс везли пару из Кемерова и компанию, состоящую из пятерых молодых москвичей. В компании было две парочки и один одинокий парень.

Грасс оказался маленьким зеленым городком, расположенным довольно далеко от моря. На море и обратно всех проживающих на вилле возил автобус. Время отвоза и привоза было зафиксировано, и если кто-то хотел изменить как-то график своего пребывания, то ему приходилось либо брать такси, либо брать машину напрокат.

Наша с Малышом комната находилась на первом этаже и имела отдельный выход на небольшую лужайку за домом. В комнате стояла большая кровать и раскладной диванчик. Дома мой ребенок пока спал, забаррикадированный решеткой детской кроватки, поэтому я придвинула диванчик к большой кровати, и ночью Малыш мог спокойно перекатываться на него без угрозы падения на пол.

Сашке во Франции понравилось сразу. С ним няньчились все кому не лень, так как в мой заезд других детей на вилле не проживало. Ему нравилось море, песочек и лужайка, ему нравились вкусные французские детские пюре из баночек и сладкие детские каши из смешных коробок с мишкой. Каши мне тоже очень нравились, так как их не надо было варить. Памперсы, продававшиеся повсюду, для нас были уже не очень актуальны, но вот еда, еда и Малышу и мне пришлась по вкусу. Изобилие, выставленное в супермаркетах, притягивало и манило.

Уже в самые первые дни отдыха выяснилось, что одинокий молодой человек по имени Андрей не даст нам всем расслабиться. Он каждый день покупал себе в магазине коньяк и глушил его в страшных количествах в течение целого дня. После первых же нескольких бокалов, Андрей перемещался на балкон своей комнаты, расположенной на втором этаже, включал кассету с записями Высоцкого и продолжал пить. Вечером с трудом держась на ногах, он пытался ухаживать за мной и предлагал пройти с ним в номер и выпить. Ребенок, находящийся при мне его не смущал.

Я радовалась, что Женька уже не застанет всю эту честную компанию и не узнает о посягательствах на мою честь. А Малыш еще слишком мал, чтобы обо всем этом доложить папе.

За две недели мне пришлось несколько раз сопровождать моих подопечных в Ниццу, ходить с ними там до умопомрачения по магазинам и не только переводить, но и советовать, идет ли эта блузка к той юбке. Малыш стойко переносил все эти поездки, во время примерок сидел спокойно в своей прогулочной коляске и задумчиво грыз ногу резинового жирафа.

Единственную экскурсию, которую меня попросили организовать, была поездка в Монте-Карло. Русскоязычного гида, работавшего в июне с нашими туристами, на месте не было, и мне пришлось взять на себя функцию переводчика. Всю дорогу я рассказывала о местных достопримечательностях и потом уже в княжестве Монако, толкая перед собой коляску с Малышом, продолжала бодро вещать вслед за неумолкающим гидом-французом.

Женька регулярно звонил мне в одно и тоже время утром и вечером на виллу, я скучала по нему, он скучал по мне, мы мычали что-то друг другу невразумительное в трубку, и в конце разговора кто-нибудь из нас всегда говорил одну и ту же фразу: «Ну ничего, скоро уже я (ты) приеду (приедешь), и мы увидимся».

За день до отъезда моей первой группы, вся наша компания решила устроить проводы. Туристы решили провожаться, как они выразились, «по-русски». Это означало закупку огромного количества продуктов и напитков, окупирование на полдня женской половиной группы кухни, и бурные возлияния, тосты за вечную дружбу, обещания встречаться теперь регулярно по несколько раз в год и клятвы отдыхать только вместе. Андрей продолжал ко мне приставать и с каждой выпитой рюмкой все больше и больше. В итоге я ухитрилась уйти по-английски, на всякий случай не только закрыв на ключ дверь в свою комнату, но и дверь, выходившую на лужайку. Стало душно, но зато «враг не пройдет».

Женька прибывал со следующей группой отдыхающих. Мы с Малышом дружно проводили наш первый заезд и сидели в аэропорту, дожидаясь, когда выйдут новенькие. Я ждала мужа с нетерпением: во-первых, во Франции я выбралась к парикмахеру, впервые за полтора года, во-вторых, все-таки я загорела и в связи с постоянной беготней и не очень усиленным питанием похудела наконец до своего добеременного состояния, в-третьих, на мне был яркий короткий французский сарафан. Сарафан был куплен от безысходности – все привезенные вещи к концу второй недели начали на мне висеть.

До этого я, конечно, не ходила в застиранном халате с растрепанной головой. Но, тем не менее, на голове был все время аккуратных хвост, на теле джинсы моего нового послеродового размера и футболка. Иногда я что-то таскала из кучи Женькиных китайско-польских вещей, но покупать более дорогие вещи рука не поднималась – я надеялась похудеть.

И вот я сидела в своем новом облике, с покрашенными-подстриженными волосами, длинными загорелыми ногами; на меня обращали внимание проходившие мимо мужчины, а я ждала своего мужа.

Он почти прошел мимо! Заметил Малыша, удивленно окинул взглядом пространство вокруг и, Слава Богу, обратил внимание и на меня. Я явно Женьке понравилась и на почве такой радостной семейной встречи позабыла о том, что встречаю еще кучу народа.

Народ, правда, видел мою табличку с названием отправлявшей их Танькиной фирмы и подходил дисциплинированно ко мне. Очухавшись, я провела перекличку согласно присланного мне накануне по факсу списка и повела всех за собой в автобус.

Женька в автобусе прошептал мне на ухо:

– Надо бы срочно сбагрить куда-нибудь Малыша.

– В каком смысле? – не совсем поняла я.

– В том, что до того момента, когда он уснет, я не дотерплю. Я по тебе итак соскучился жутко, а тут еще и такое! – он мотнул головой в мою сторону и сделал большие глаза.

– Я не знаю, куда его девать, – пробормотала я растерянно.

– Ладно, что-нибудь придумаем, – протянул, оглядывая автобус, Женя.

Прибыв на место, я провела небольшое собрание, рассказав про житье на вилле, распорядок дня и возможные экскурсии. Потом я провела гостей по дому, открыла им их комнаты и вернулась в семью. Семья времени даром не теряла: Женька быстренько познакомился с женщиной, лет пятидесяти, приехавшей на отдых со своей дочерью. Пока дочь ходила со мной по вилле, Женька договорился с ее мамой, чтобы та взяла Малыша с собой погулять. Мама, дочка и Малыш в своей прогулочной коляске отправились гулять по Грассу. Сын ничего не имел против новой тети, так как уже третью неделю он жил в окружении незнакомых людей, которые периодически с ним играли, оставались подежурить на какое-то время на пляже или в магазине.

Мы с Женькой помчались в нашу комнату. У нас было достаточно времени, чтобы проверить на месте ли оргазмы, и удостовериться в том, что мы безумно соскучились друг по другу. До этого Женька не уезжал в свои вояжи более, чем на неделю. Двух недель оказалось достаточно, чтобы понять, что это уже явный перебор.


* * *

У бабки чуть умом не тронулся. Постоянно орал – она совсем слышать плохо стала. Но был плюс. Девка там была из деревни. Ничего, крупная, даже можно сказать толстая. Но согласилась со мной встречаться. Я особо ведь женщинам не нравлюсь. Только в армии удалось оторваться пару раз в первый год службы. Там к нам в клуб на танцы девчонки приходили из соседнего города. Получилось понравиться одной. Но она мне не очень. Так уж на безрыбье.

Эта мне нравилась. Толстовата, но в целом сойдет. И веселая. Ржет и ржет постоянно. И любит, когда я ее по заду хлопаю. А мне много и не надо. Идем по деревне вечером, я, раз, и по заднице ее. Она давай ржать. Я еще разок. Уже оба ржем. Короче, хорошо время провел. В Москву привез от бабки банок каких-то, солений. Мать радовалась. Поставили в комнате. На кухне опасно. Могут и нашим попользоваться. Мы ихним, они нашим. Справедливо, но все равно жалко.

### Август, 1992

В августе я только и делала, что приводила в более или менее божеский вид нашу новую жилплощадь, а также регулярно смотрела альбом с французскими фотографиями. На всех фотографиях мы улыбались во весь рот, запечатлеваясь на память на фоне всего и вся.

За время нашего отсутствия Женька умудрился сделать ремонт в спальне и детской. И теперь у нас было две приличные комнаты из трех, одна из которых была еще и обставлена, во второй пока стояла только новоприобретенная «королевская» кровать.

Малыш потихоньку отвыкал от французских изысков детского питания, тем более, что он все больше ел уже нормальной взрослой еды. Но мы его не могли не баловать и все-таки покупали в валютном супермаркете на Кутузовском кое-какую заморскую детскую еду, особенно так Сашке полюбившиеся каши.


* * *

Моя подруга залетела. Звонит мне из деревни, рыдает. Я ей говорю: «Чего ревешь? Приезжай, жениться. Мне все равно пора уж». Она рыдать перестала, обрадовалась. Ну и мне приятно – кому-то хоть вот так сильно нравлюсь. Мать тоже обрадовалась, всплакнула, но в целом тоже обрадовалась. «А то, – говорит, – помру, кто ж за тобой ухаживать будет, кормить, обстирывать?» Действительно, я об этом и не подумал. Так что хорошо все сложилось. Невеста моя приехала с чемоданчиком. Мы поженились и отпраздновали. Пригласил ЖЭКовских, соседей, ну там дядю Колю и еще пару человек. Жена, конечно, не принцесса, но обстирать сможет. Супы варит, котлеты жарит. А что еще нужно для счастья человеку. Денег, правда, не хватает. Но жену мою по блату тоже в ЖЭК пристроили. Уборщицей. Ей беременной-то тяжеловато, но особо никто и не настаивает на уборке. Она чуть на первых этажах пометет и ладно.

### Осень, 1992

Осенью Татьяна снова позвонила и, как заправский змей-искуситель, предложила нам махнуть в Париж на Новый год. Татьянина фирма упорно пыталась раскручивать новое для себя (да и для всех россиян) направление – зарубежный туризм. Вследствие каких-никаких налаженных уже связей, они упорно делали ставку на Францию. Вместо рекламы опять использовался метод обзвона всех знакомых и родственников работников фирмы, а также теперь уже и съездивших через них летом туристов. На многое Таня не рассчитывала: ей надо было собрать всего двадцать человек, чтобы двадцать первой бесплатно ехать в Париж самой. Об этом она совершенно честно мне сказала, мотивировав свое желание посетить столицу Франции не столько порывом ее посмотреть, сколько нежеланием сидеть в Москве одной в Новогоднюю ночь у телевизора.

Мне жутко хотелось в Париж. Женька не очень сильно разделял мой порыв, он хотел доделать ремонт в квартире, докупить мебель и поэтому не был готов бухнуть довольно-таки большую сумму денег на празднование Нового года. Но совершенно неожиданно меня поддержала свекровь. Она выразила готовность сидеть целую неделю с Малышом и искренне благословила нас на поездку. К тому же мои родители также неожиданно предложили ей составить в Новый год компанию и даже решили праздновать у себя дома, избавив Женину маму от хлопот по приготовлению еды.

Женька сдался, я поехала оплачивать поездку. В офисе царило непривычное для меня оживление: во время моих предыдущих посещений Татьяны практически все работники на месте по каким-то причинам отсутствовали, в этот раз все было с точностью наоборот. Все присутствовали, включая шефа.

Таниного начальника я видела второй раз в жизни. По ее словам он крутил романы направо и налево, несмотря на то, что был глубоко женат. Тарасу Юрьевичу было под сорок, выглядел он для своего возраста очень даже неплохо. С Татьяной он роман крутить не пытался, поэтому либо она преувеличивала его любвеобильность, либо она была не в его вкусе.

Гостиницу в Париже нам обещали двухзвездочную, недалеко от центра. На картинке гостиница выглядела вполне прилично. Правда проспектик мне домой не дали, так как он был один-единственный, и его надо было показывать и другим туристам тоже.

Мой опыт проживания заграницей исчислялся всего одним отелем в Пекине (нас селили во время шоп-туров все время в одну и ту же, по-моему, совершенно беззвездочную маленькую гостиницу рядом с рынком) и шикарной виллой в Грассе. Поэтому Парижский отель я оценить как следует не могла. Месторасположение я не могла оценить тем более. Но сама нигде не бывавшая, кроме Грасса Татьяна уверяла, что все должно быть отлично, так как шеф выбирал отель лично. А уж он-то в Париже уже бывал.

Много позже выяснилось, что Тарас Юрьевич закончил журфак и одно время работал по специальности в какой-то подмосковной газетенке. У него было много знакомых здесь и там, двое из которых исхитрились еще в советские времена быть командированными в столицу Франции, откуда в перестройку их было уже не выкурить. Через них-то и начала плестись туристическая «паутина» его бизнеса.

Танин шеф сначала мотался во Францию, чтобы заключить договор на поставку некондиционных французских колготок, и гнал в Россию целые фуры, набитые тем, что не очень подошло аборигенам, потом возил сюда бижутерию, и вот теперь пришла очередь более глобального проекта. Впрочем, туризм свалили пока на Татьяну, а она зарабатывала себе право на бесплатную поездку, а вовсе не прибыль для компании.


* * *

Немного отдохнул душой, но теперь надо опять браться за осуществление жизненных целей. Весной жене рожать. Надо сейчас пока провернуть. А то потом ребенок над ухом кричать будет. Неизвестно, как это на моем уме скажется. Ну или там на памяти. Хорошая ведь вроде память, но и с другой стороны не очень. Всех из ЖЭКовского журнала упомнить не могу. А что-то помню отлично. Например, как я один оставался на физкультуру. А эти все линяли дружно. Мне ни черта не скажут. И я бегаю, как заведенный, вокруг школы. Мать теперь и на жену орет. Та в ответ. Тетя Люся выглянет из своей комнаты и тоже давай орать. Так втроем душу отведут и идут чай пить на кухню. Я могу телек посмотреть. Не дурацкий сериал про Бразилию, а футбол или хоккей, в зависимости от сезона. Иногда спорта нет, смотрю новости.

### Декабрь-январь, 1992-93

Мы впервые оставляли Малыша с бабушкой на целую неделю. Женина мама перебралась за день до нашего отъезда к нам и все время успокаивала нас, повторяя, что «все будет в порядке».

Я в Париж брала полупустой чемодан. Насмотревшись летом на французские вещички, я решила, что на сей-то раз затарюсь по-крупному. Женька был заранее об этом предупрежден, и на мой вопрос, не возражает ли он против такого поворота событий, муж мудро ответил:

– Главное заранее правильно настроиться. Я думаю, что я как-нибудь переживу твой налет на парижские магазины, а вот переживут ли магазины…?

Я не беспокоилась за торговую сеть. Я беспокоилась за себя. Летом у нас было с собой немного денег, учитывая траты на квартиру и ремонт. И фактически мы истратили все, что было на еду и Малыша. Но я-то видела все эти магазины и магазинчики, я видела эти человеческие цены, в конце концов, я только и делала, что таскалась с женской половиной моих туристов по примерочным с кучей барахла всевозможных фасонов и расцветок. Теперь мне хотелось все это купить самой.

В Париже нашу группу встречала женщина неопределенного возраста, низкого роста, в черном неказистом пальтишке и зимних, совершенно советских сапогах. За всю неделю, что мы проведем во Франции, я больше не увижу ни одного человека в подобной обувке. Снега на улицах не было и не предвиделось, температура не опускалась ниже плюс десяти, женщины по городу ходили в туфлях, максимум в коротких ботиночках. На представительницах нашей группы были сапоги, правда в основном осенние, но на местных такой обуви не наблюдалось.

Наш отель оказался совсем не в центре. В первый же день мы, вооружившись картой города, шли минут сорок до здания Оперы, а потом еще примерно полчаса до Лувра. Мы решили, что центр города все-таки где-то здесь.

Номер на первый взгляд был очень даже неплох, но в ванной стоял адский холод: в ней было огромное окно на улицу, но не было никаких батарей. Я подолгу держала включенной горячую воду, чтобы хоть как-то согреть помещение перед принятием душа.

Татьяне мы вежливо высказывали свои претензии, но взять с нее было нечего: она находилась в таком же положении, как и мы, и даже хуже, так как к ней вежливо ходило жаловаться полгруппы.

Но Париж был прекрасен! Это скрадывало все нюансы нашей первой поездки. Мы излазили пешком весь город, изучили его вдоль и поперек и считали его уже родным и близким, как будто бывали здесь уже раз сто.

Женька был менее восторжен, чем я, но его радовало мое прекрасное настроение, он ходил послушно за мной по музеям, честно изучал меню в парижских бистро, впервые предоставив возможность заказывать блюда мне вследствие полного незнания французского языка. Я впервые за всю нашу семейную жизнь решала какие-то вопросы, принимала решения и вела за собой. Летом в Грассе это не чувствовалось так сильно, так как вела я за собой всех проживавших на вилле, и Женька просто как бы подчинялся общим для группы правилам. А ели мы с ним там в основном на вилле, еду покупали в супермаркете, так что с этим вообще проблем и не было.

В Париже никакой кухни не было, и мы часто заходили в небольшие бистро, попадавшиеся нам просто на каждом шагу. Мы ели продававшиеся на каждом углу жаренные каштаны, мы попробовали огромные блины со всеми возможными начинками. Наконец, мы съели знаменитый луковый суп, забредя в какое-то маленькое кафе на Монмартре.

На сам Новый год женщина в зимних сапогах сагитировала всю группу пойти за сто пятьдесят долларов с носа в какой-то итальянский ресторан. Умных отказавшихся оказалось всего четверо или пятеро на все двадцать с лишним человек. Даже Татьяна бухнула на это мероприятие половину своих денег. Тетя нас, конечно же сильно нагрела. Ресторан был действительно итальянским, но совсем недорогим, а само празднование не стоило таких безумных денег. Время мы тем не менее провели весело, отметив сначала Новый год по-русски, шокировав в десять часов вечера сидевших в ресторане людей громкими тостами, поздравлениями и неуемной радостью. В двенадцать мы снова отметили Новый год уже по-местному времени, а далее нам подали десерт и начались танцы.

В четыре утра мы с Женькой брели по пустому городу в сторону своей гостиницы. Кто-то ушел раньше нас, кто-то заказал такси, а мы шли, не спеша, слегка пошатываясь от непривычно большого количества выпитого, и почему-то вспоминали нашу первую поездку в Сочи. Нам было смешно, мы громко хохотали на весь сонный Париж, иногда останавливаясь, чтобы обняться и поцеловаться. Мне было холодно ранним утром в туфельках-лодочках и коротеньком платье. Длинное новое французское пальто было красиво, но не очень грело. Но я не жаловалась, потому что мне было тепло внутри, да и не хотелось нарушать своими жалобами какую-то совершенно нереальную, тонкую, хрустальную идиллию.

Потом, уже после Нового года, буквально за два оставшихся до отъезда дня, я умудрилась прочесать несколько парижских магазинов, скупив там неимоверное количество вещей. Женька снисходительно улыбался, платил и периодически повторял, что как ни странно в Париже все стоит гораздо дешевле, чем в Москве. Дороже, конечно, чем в Китае, но и качество…

Я же купалась в невиданной доселе роскоши: я мерила по несколько пар обуви, тащила в примерочные неподъемные груды одежды, копалась в контейнерах с распродаваемой детской одеждой, и потом еще звала Женьку на совет: что брать, что мне идет, как сочетается то и это. Муж честно давал советы и стойко переносил все трудности последних дней пребывания в Париже.

Перед отъездом я набрала в отеле кучу проспектов с рекламой различных экскурсий, магазинов, несколько карт Парижа и с чувством выполненного долга запихала все это в итак уже с трудом закрывающийся чемодан.

В Москве нас почему-то заставили идти к зданию аэропорта по летному полю. Было темно, падал снег, я топала в своих французских ботиночках по обледеневшему асфальту и ежилась от холода. Некоторые члены нашей группы решили, что снова путч. Я же поняла, что мы снова на Родине, вот и весь фокус. И уже много позже, годы спустя, я все также остро буду чувствовать вкус своего Отечества. Даже если нас будут пропускать через теплый «рукав», даже если не будет идти снег, все равно, пролетая над елями перед самой посадкой, я всегда буду чувствовать эту сладкую боль – я дома, я снова в другом измерении, в другом мире, так отличном от того, из которого только что прилетела. А сумасшедшая очередь на паспортном контроле только прибавит к этому печали…

Конечно, Малыш по нам скучал, конечно, мы его тискали по очереди, параллельно доставая из чемодана подарки ему и Жениной маме. Конечно, мы были снова рады нашей теплой ванной и большой спальне (не то чтобы мы сильно возражали в Париже против того, что в нашем номере можно было только лежать в постели, передвигаться там было просто негде, но все-таки как-то соскучились по жизненному пространству). Конечно, мы с удовольствием съели заготовленные заранее свекровью бутерброды с красной икрой, но все-таки вздохнули тайно, вспоминая афродизиадские устрицы. И потом уже поздно вечером, когда мы остались одни в своей еще не очень обжитой гостиной, я сказала Жене:

– Жень, я хочу открыть свое турагентство.


* * *

С менеджером вышла хохма. Она ж маленькая, худенькая. Ее сильно и бить не пришлось. Но с другой стороны, она меня испугалась. Все остальные удивлялись, но спокойно так здоровались. Тут я их бух по башке. А эта чего-то испугалась. Но маленькая, только вздрогнула и все. Даже вскрикнуть не успела. Поздно домой приходила-то из своей фирмы. Во как менеджеры, оказывается, работают! Допоздна.

В газете в этот раз, между прочим, параллелей не проводили. Забылись видать те случаи. А тряпочка чистая осталась. Даже выбрасывать не надо было. Везет же иногда.

### Февраль, 1993

Буквально за один час нам выдали за сто баксов все документы на новую фирму. У Женьки уже был опыт открытия своего предприятия, поэтому мы смело направились по его стопам. Поскольку в том подвале, в котором сидел мой муж, освободилась еще одна комната, меня с моим турагентством определили туда же. В комнате стояло два стола, несколько стульев и небольшой шкаф, доставшиеся мне в наследство от предыдущих владельцев. Я купила факс, притащила из дома все собранные в Париже проспекты и начала поиски рабочей силы.

В первую очередь мне нужна была секретарша. Нужно, чтобы кто-то сидел весь день на телефоне, а если необходимо и принимал туристов.

В один прекрасный день я гуляла с Малышом во дворе и случайно познакомилась с женщиной, которая просто шла мимо и присела отдохнуть на нашу скамеечку. Мы разговорились, и я узнала, что у нее есть две дочери-близняшки, которые в прошлом году закончили институт, и с тех пор никак не могли найти себе работу. Я предложила им зайти ко мне.

Мы встретились на следующий же день в подвале и сразу понравились друг другу. Я решила взять обеих близняшек. Так мы и начали нашу туристическую деятельность – я и две девочки, очень сильно похожие друг на друга.

Наша первая группа собралась совершенно спонтанно – Танин шеф, узнав, что я теперь работаю на ниве туризма, предложить объединить усилия и отправить в Париж общую группу на восьмое марта. Я дала маленькую рекламку в газете «Вечерняя Москва», но народу по ней набежало аж пятнадцать человек, окупив собой и рекламу, и аренду подвала за февраль-месяц. Себе я решила зарплату никакую не платить, но девчонкам по двести долларов перепало.

Женька был готов помогать на первом этапе, но пока больших вливаний от него не потребовалось. А я снова засобиралась в Париж. Мне надо было найти там партнера для дальнейшей работы. Как я его там буду искать, мне не очень было понятно, но я решила, что за неделю как-нибудь да решу этот вопрос.

Если сказать честно, то мой муж был не в восторге от всей этой затеи: он бы предпочел, чтобы я продолжала сидеть дома. Но вначале противиться не стал, видя мой энтузиазм и желание начать работать. Позже, особенно узнав о моем намерении снова рвануть в Париж, Женька выразил свое не очень положительное отношение к подобному повороту событий, но по большому счету уже было поздно – я подсела на свой проект под названием «туризм» и с головой ушла в разработку различных программ и туров.

В этот раз мне пришлось довольствоваться тем, что предлагал Тарас Юрьевич. Но мы честно предупреждали наших клиентов о месторасположении отеля, а также нам удалось уговорить шефа убрать из программы две экскурсии, что сильно удешевило путевку. Тарас Юрьевич уже начал со мной заигрывать, что упрощало ведение всяческих с ним деловых переговоров – он старался понравиться и проявлял гибкость. От их фирмы в этот раз никто не ехал, и бесплатное место щедро предоставили мне. Тем более, что моих туристов в группе оказалось несколько больше, чем Тарасовых.


* * *

Я уже освоился с электрикой. А ведь в школе по физике еле трояк поставили. И вот – понимаю все, что куда. Палыч мной гордится. Он теперь, если в запое, то я могу и сам сходить, посмотреть что-как. Не всегда все получается, но тут главное, чтоб током не шарахнуло. Да и то ведь привык. Ко всему привыкаешь. Я вон и к жене привык. Она уже подъезды не метет, оформила декрет, сидит дома, борщи варит. Мать все ходит на свой завод, но их грозят перевести за город. Туда она за бесплатно, конечно, ездить не будет. Сказала, что будет сидеть с ребенком, а жена пусть работать идет. Она все-таки молодая, крепкая. Жена и не против. Ей очень на рынке вещевом нравится. Мечтает туда устроиться, шмотками торговать.

### Март, 1993

Женька отпускал меня с трудом. Поехать вместе мы не могли, так как у него в Москве в этот момент было очень много дел. Оставить все только ради того, чтобы быть вместе, казалось несколько нелепым. И все-таки он страдал. Страдал больше, чем я, потому что я-то ехала в мой ставший уже любимым Париж. Я ехала по делам, которые стали мне интересны. В конце-концов я снова вырывалась из той золоченой клетки, в которой сидела уже почти два года.

В Париже я в первый же день познакомилась с мужчиной лет сорока, который работал на телевидении. Он поехал в поездку с женой, но, тем не менее, активно ухаживал за всеми особями женского пола, находившимися в поле его зрения. В этом поле оказалась и я. Разговорившись, выяснилось, что у Юры есть некая знакомая в Париже, которая владеет маленьким отелем. Юра благородно обещал нас познакомить. «Заодно, – говорил он, – я смогу потом пользоваться твоими услугами со скидкой, учитывая мою неоценимую помощь и поддержку».

День на третий нам удалось дозвониться до Юриной парижской знакомой. Она сказала, что ее отель очень маленький и расположен далеко от центра города, но вот ее брат работает в небольшом туристическом агентстве, которое может быть очень даже заинтересовано в сотрудничестве с русскими.

Встреча с братом была организована в считанные минуты, и так у меня появился мой любимый и незаменимый французский партнер Серж. У него не было еще никаких налаженных связей с русскими, он выглядел как совершенно затрапезный эмигрант, но в нем был шарм, полет души и желание идти своим новым партнерам навстречу во всем.

Первое же мое пожелание было найти нормальный отель. Меня волновал не размер комнат, а месторасположение. Я уже успела понять, что в Париже этот пункт должен стоять на первом месте. Остальное не так уж важно. Серж был готов искать для меня подходящие варианты. Вторым пунктом стоял летний отдых. Вилла в Грассе была хороша, но ставить на поток поездки с проживанием на виллах не имело никакого смысла – надо было искать недорогой отель. Серж опять кивал головой и выражал полное согласие искать.

За оставшиеся дни я сумела объехать несколько предложенных Сержем отелей и даже умудрилась выбрать один из них в качестве отправной точки в нашей дальнейшей работе. Гостиница находилась в престижном шестнадцатом районе, ванные комнаты в ней были теплыми, а холл и номера чуть больше привычных метр на метр. За начало нашего сотрудничества мы с Сержем выпили Кир Рояль в бистро, расположенном неподалеку от выбранного отеля. Что такое Кир я узнала именно тогда – шампанское, смешанное с черносмородиновым ликером, надолго стало моим любимым напитком, который я пыталась заказывать везде, где только можно, но только во Франции его подавали всегда и без удивления.


* * *

Натыкаюсь на придурков из моего класса. Некоторые пооткрывали свои фирмы. Некоторые работают менеджерами. Я теперь знаю, что так называют тех, кто на фирмах работает. Все менеджеры занимаются разными делами. Как мать говорит «перекладывают бумажки с места на место». Я стараюсь все фамилии удержать в голове. Напротив четверых уже стоят галочки. Иногда читаю про всяких там маньяков и серийных убийц в газетах. Про меня ни слова. Да какой из меня серийный убийца или тем более маньяк. У меня цель в жизни. Высокая и благородная. Типа я мушкетер. Я смотрел про них кино. Ничего так смотрятся.

### Апрель-май, 1993

Всю весну я активно занималась раскруткой своего турагентства. Потихоньку расширяла рекламу, рассылала свои предложения другим агентствам, во всю готовила летнюю программу. На работе я проводила все больше и больше времени, полностью доверив Малыша Жениной маме. К тому времени она решила совсем уйти из своего научно-исследовательского института и могла сидеть у нас дома весь день. Женька ворчал, конечно, не получая порой во время своего горячего ужина, но так как работали мы в соседних комнатах, он всегда был в курсе моих дел и порой ждал меня после работы, если мне приходилось задерживаться в ожидании какого-нибудь припозднившегося клиента.

Тарас Юрьевич, которого я уже называла просто Тарас и на «ты», все чаще своих туристов отдавал мне, так как их фирма все больше посвящала времени другим видам деятельности, приносившим более ощутимую прибыль. Тем более оказалось, что в Татьяне, на которую изначально делалась ставка, напрочь отсутствует предпринимательская жилка и никакими премиями и комиссионными ее нельзя было простимулировать настолько, чтобы она собрала наконец необходимое для получения хоть какой-то прибыли количество туристов.

Время от времени Татьянин шеф приглашал меня куда-нибудь пообедать, чтобы обсудить, как он говорил, «деловые вопросы». Особенно мы ничего такого уж не обсуждали. Все условия сотрудничества у нас были оговорены заранее и за их рамки мы практически никогда не выходили. За обедами же беседовали за жизнь.

Татьяна постоянно меня предупреждала об опасности вляпаться с Тарасом в любовную историю, но мне и в голову не приходило изменять мужу. Мне просто нравилось выйти в свет с привлекательным мужчиной, который был меня старше почти на пятнадцать лет и соответственно отличался от Женьки, как отличается солнце от луны. С Тарасом было интересно, Тарас принадлежал к другому поколению, Тарас был в конце концов тем типом мужчины, с которым до этого я никогда дела не имела.

В нашем офисе прибавился еще один сотрудник – бухгалтер Лена. Лена приходила на работу не каждый день, так как работала еще в одном турагентстве, в котором изначально и была найдена. Мой круг знакомств ширился день ото дня – мы уже и сами могли предложить кроме Франции Тунис, Турцию и Италию. Наши же партнеры по этим странам отдавали нам своих «французских» туристов. Как раз у моей новой подружки, директора агентства, занимавшегося Тунисом, я и нашла Лену.

Все вчетвером мы дружно толпились в нашей маленькой комнатке. В ней по-прежнему было два стола, на одном стоял факс, на другом красовался свежеприобретенный компьютер. За одним всегда велся прием туристов, и сидела одна из близняшек, за другим сидела либо я, либо Лена, оформлявшая необходимые для бухгалтерии бумажки «оптом», сразу за несколько дней.

Уже в конце мая Женька, зайдя на огонек, увидел всех нас, встающих по очереди из-за столов и меняющихся местами по мере необходимости. Одна из близняшек, закончив печатать список туристов на компьютере, прогоняла Ленку из-за стола с факсом, отправляла список во Францию, снова менялась с Ленкой местами, а мы со второй близняшкой скромно восседали на свободных стульях, обсуждая какие-то детали летних туров.

Женя, посмотрев на все это, изрек вечером за ужином имевшую далекие и в тот момент неведомые ему последствия фразу:

– Вам нужен новый офис.

– Да, – согласилась я, – тесновато, надо бы что-то попробовать найти.

– Я забираю весь подвал себе, видимо детский центр полностью переедет в другое помещение, но вам надо искать что-то посолиднее, чем подвал.

Так из маленькой комнатки в подвале, без особой оргтехники и со старой мебелью, доставшейся нам в наследство от «детей», мы к началу июня переехали на первый этаж научно-исследовательского института, в котором когда-то работала Женькина мама. Конечно, это не было случайностью. Нас туда вселили по знакомству. Впрочем, директор НИИ этому знакомству оказался не менее рад, чем мы. Дохода у него никакого не было, и любая арендная плата приносила большую, да еще и наличную прибыль. Нам отдали огромную по нашим меркам площадь, включавшую в себя несколько маленьких комнат и приличный холл. Женька посоветовал брать все, что дают, несмотря на довольно солидную стоимость такого количества квадратных метров. Он, конечно, посадил бы свою жену с удовольствием обратно домой, но бизнесмен в нем брал вверх.


* * *

Родился сын – богатырь! Но орет, сволочь! Почище матери, жены и Люськи вместе взятых. Да главное ночами. Ладно б днем – меня все равно дома нет, а то ж ночами… С женой спали-то мы не долго, в смысле секса. Сделали ребенка в деревне, потом отгородились от матери шкафом и как-то еще немного подвигались, потом уж срок не позволял. А теперь шкаф пришлось убрать, так как кроватку с ребенком поставить было б некуда. Да и жене не до секса. Тетка по телеку права была, когда говорила, что его у нас нет. У нас действительно его нет. Я согласен. Откуда брать-то? Жена там вся порвалась в роддоме. Она и если б сын не орал не могла б. А тут еще и этот ирод. Девка, правда, есть в ЖЭКе. Мы как чуть выпьем (а я стал почаще этим баловаться, чтоб полегче жизнь переносить было), так перепихнемся прям там в подвальчике.

### Июнь, 1993

Все лето в нашем новом офисе шел ремонт. Мы же продолжали работать в подвале, к тому времени уже принадлежавшем моему мужу, поэтому двойную арендную плату платить нам не приходилось. От щедрот душевных нам даже втиснули третий стол – пока суть да дело, мы могли хоть как-то разместиться в покидаемой нами комнатке.

Туристы скромно сидели в очереди в коридоре, обсуждая свои планы и детали будущих поездок. Даже небольшая реклама давала ощутимую отдачу – мы предлагали недорогой отдых на Лазурном берегу Франции в очень хорошей гостинице прямо на берегу моря. Я не успела посмотреть ее «живьем», доверившись мнению Сержа. Он подобрал отель, в котором в номерах были кухни, а сами номера отличались большим размером. То, что отель находился в каком-то никому в России неизвестном городке, нас не смущало – городок был очень даже симпатичным и недалеко от знаменитых Ниццы и Канн. Я собиралась поехать все лично посмотреть в июле вместе с Малышом и Женей.

Дома у нас велись беседы исключительно о работе – либо о моей, либо о Женькиной. И даже когда приходили гости, все говорили только о бизнесе. Всеобщая лихорадка по открыванию своих фирм и зарабатыванию денег охватила и наших друзей. Илья, правда, устроился очень удачно работать в банк к знакомым его дяди. Его сразу начали повышать по службе и платить приличную зарплату и бесконечные премиальные. Анька вместе с мужем Виталиком по-прежнему занимались куплей-продажей квартир. Когда их спрашивали о том, когда они собираются завести ребенка, Аня брала инициативу в свои руки и безапелляционно заявляла, что не скоро. Бизнес брал вверх. Машка не работала, но зато ее муж упорно пытался найти применение своим силам в сфере рыночной экономики и поэтому они тоже разговаривали исключительно о возможных путях зарабатывания первого миллиона.

Со мной многие хотели ехать на Лазурный берег, но в тот год наша семья оказалась там все-таки без друзей. Зато мы вывезли за границу Женькину маму. Мы сняли два номера – для себя и для мамы с Малышом. Мама была счастлива, она впервые выехала за пределы Родины, так как из-за работы в секретном НИИ у нее раньше такой возможности не было. Даже когда НИИ развалилось, и не было уже никакой работы, ни обычной, ни секретной, шлейф секретности продолжал тянуться за Женькиной мамой. Наконец, ей выдали паспорт, и мы решили отметить это грандиозное событие выездом во Францию.

– Раньше положено было начинать с Болгарии или Румынии, – скромно заметила Ольга Петровна, когда мы предложили ей ехать с нами.

– Раньше с тебя секретность не сняли бы вообще никогда, – пробормотал Женька, – но если тебе сильно надо начать с Болгарии …

– Нет, нет, – затрясла головой мама, – Франция меня вполне устраивает. Тем более, что я буду там с Малышом.

Чем сможет ей там помочь еще плохо говорящий даже по-русски Малыш, было не очень понятно, но мы ничего комментировать не стали.


* * *

Ой, мне тут полегчало! Жена, мать и ребенок съехали на лето в деревню. Там, конечно, полегче и им будет: и нянек побольше, и свежий воздух. А я хоть смог опять подумать о цели в жизни. Галочек маловато. Всего четыре. А народу – тьма тьмущая. Как еще всех упомнить, никого не забыть в суете такой.

Встретил недавно Женькину мамашу. Собирается с внуком во Францию на лето. А я ей: «Моя маманя с внуком в деревню поехала». Она мне: «Вот и я бы лучше на дачу, но так уж вышло. Поедем во Францию, на море. Малышу-то рановато, но ничего, может и нормально все пройдет». Я ей посочувствовал. И понял фразу из какого-то сериала: «Богатые тоже плачут». Плачут, конечно, если жизнь бьет, так уж всех, без разбора.

### Июль, 1993

Французский городок на долгие годы ставший нашим пристанищем для летнего отдыха назывался Фрежюс. Знаменит он был только одним: давным-давно в нем останавливался на ночлег по пути к месту своей ссылки Наполеон. Соответствующая табличка висела на домике, в котором произошло сие счастливое событие и те туристы, которые ее замечали, могли поставить галочку в своем культурном развитии еще в одном месте.

Городок в основном был расположен ближе к горам, и карабкаться вверх по узеньким улочкам было в жару довольно-таки утомительно. Поэтому основная масса туристов так и довольствовалась до конца своего отдыха той местностью, которая простиралась вдоль моря.

Из окон отеля открывался вид потрясающий: небольшой порт, забитый белоснежными яхтами, мостики и за ними маленькие ресторанчики, которые вечером начинали светиться всеми цветами радуги. Мы выходили на свой балкон с бутылочкой французского вина и заплесневелыми сырами на тарелке. Мы почти ничего не говорили весь вечер, только иногда вздыхали, отпивая глоток из бокала, со словами: «Как же хорошо!».

Женькина мама, Ольга Петровна, вообще говорила очень мало. Она никак не могла поверить в то, что она во Франции. И единственное, что ее спасало – это кухня. В шкафчиках стояла посуда самого разного назначения, холодильник раз в несколько дней забивался нами всевозможной едой, и Ольга Петровна могла готовить в свое удовольствие. Недостающую для полного счастья большую кастрюлю для супа мы по ее просьбе раздобыли в ресторане при отеле. Я ела салатики, а Женька, Малыш и сама Ольга Петровна питались на обед по московской привычке супами.

С собой в первую поездку я взяла нового сотрудника, Антона, которого мне порекомендовала моя бывшая однокурсница. Антон только что закончил филфак МГУ, на который в свое время поступал только потому, что там учились одни девочки, и мальчиков туда брали весьма охотно. Но теперь он знать не знал, что ему дальше делать со своим французским языком. Пристроить его решили ко мне в турагентство.

Я Антона предупредила сразу, что французский его нам особенно не пригодится, так как наши партнеры во Франции русские эмигранты, не успевшие забыть родную речь настолько, чтобы активно пользоваться Антоновыми познаниями во французском языке. Молодого человека этот факт не смутил, он был готов отправлять туристов во Францию, не пользуясь при этом своим крутым филологическим образованием.

Тем не менее, на Лазурном берегу для Антона нашлась работенка. Русскоговорящего гида в районе Фрежюса найти было практически невозможно. На русских, в принципе, там смотрели как на диковинку. Владельцы местных ресторанов и магазинов радовались как дети нашествию щедрых русских туристов, турагентства были рады предоставлять нам автобусы и гидов, но последних нужно было переводить на родной язык. Антон, чьи познания в области французской литературы, культуры и истории, без дела лежали в соответствующих отделах головного мозга, развернулся по полной программе. Туристы его обожали: он не только переводил гида, но и добавлял массу интереснейших фактов от себя.

Время от времени можно было встретить на набережной Антона, за которым следовал добрый десяток человек. Антон рассказывал очередную трагическую историю о судьбе какого-нибудь французского короля, знаменитого художника-импрессиониста или эмигрировавшего во Францию русского писателя. Периодически туристы рассаживались за столики небольшого кафе, а так как в меню не было чаще всего даже английского подстрочника, то Антон не только переводил странные названия блюд, но и давал краткий комментарий по поводу каждого из них. За Антона естественно платили, а также щедро преподносили вечерами в подарок бутылки с разного рода спиртными напитками.

Антон был в своей стихии: в институте за ним бегали девчонки, теперь ему в рот смотрели туристы. Я же впервые могла отдыхать, а не носиться со своими клиентами: им даже в голову не приходило «изменить» любимому Антону.


* * *

Зовут меня тоже в отпуск в деревню, но я все ж держусь. Говорю: «Отпуск не дают». Хотя летом, как раз, работы совсем мало – жгут электричества не так, как зимой, разъезжаются кто куда, соответственно меньше вызовов. Сидим с Палычем, режемся в домино. С нами еще водопроводчики. У них, если что, прям как у нас, воду перекрыл и давай дальше, «рыбу» делай. Мы в таких случаях электричество вырубаем. Первый закон Палыча – электричество вырубил, посиди подумай!

Иногда приглашаю свою девицу из ЖЭКа домой. Баб моих нет и соседей сейчас тоже нет. Красота! Тамарка молодая и симпатичная, но дура дурой. Подъезды метет. Но приехала она из Белоруссии. Так что работает за квартиру. Пока ж живет в нашем подвальчике. Но в отдельной комнате. Так что соседи приедут, опять будем у нее перепихиваться.

### Август, 1993

Женька как-то вечером сказал, что я меняюсь. «В каком смысле?», – спросила я его. «В прямом», – не стал развивать почему-то он свою мысль.

Моя фирма переезжала в новый офис, и с мужем мы стали видеться только вечерами. Он терял надо мной контроль, я же порой не вспоминала о нем весь день, бегая по делам и занимаясь делами своих туристов. Меня было порой сложно застать на месте, мобильных по-прежнему еще не было, Женька волновался, но повернуть вспять этот процесс было уже нельзя.

Мои подруги разделились на три части: первая родила и сидела дома, не собираясь выходить на работу, порой несмотря на отсутствие в семье денег; вторая родила и делала во всю карьеру, как и я; третья не рожала и рожать в ближайшее время не собиралась и делала карьеру. Собирались мы вместе все чаще именно со второй и третьей частью. Мы мотались по новым только открывшимся магазинам с огромным количеством импортной одежды, обедали вместе в кафе и обсуждали мужей, любовников и подруг.

У меня любовника не было, мужа обсуждать было не интересно, оставалось только слушать других или обсуждать подруг. Ну хоть они-то у меня были. Во время походов по магазинам я только давала советы подругам и изредка что-то мерила. Покупать себе вещи я решила только во Франции, и постепенно гардероб из китайско-польского превращался в чисто французский. Женька косвенно в этом превращении тоже принял участие. Он перестал ездить в шоп-туры и, наладив деловые контакты в Польше, начал поставлять оттуда замороженные продукты.

Нельзя сказать, что мы сильно разбогатели, так как все время вкладывали во что-то деньги. Но наши фирмы резво шли вперед, мы уделяли работе все больше и больше времени, и только осень нас тормознула на два-три дня, а потом мы также бодро двинулись дальше, как будто и не было ничего.


* * *

Думал о списке, кто будет следующим. Попадаются иногда однокласснички на улице, а тут лето – никого. Но у меня адресок был припасен, где-то совсем у черта на рогах. И от метро еще ехать несколько остановок на автобусе. Дом новый, я съездил, посмотрел, с домофоном. Одна наша девица туда переехала после расселения коммуналки. Думаю, не этот ли вариант рассматривать как следующий. А то далеко переться. Надо уж отделаться. Всех, кто в нашем районе надо на потом оставлять. Хотя они, сволочи, как тараканы, расползаются. Кто женится, кто замуж выходит, кто еще зачем переезжает.

### Осень, 1993

Осенью снова тряхануло государство Российское. Мы не очень-то привыкли к спокойствию и стабильности, поэтому были не удивлены новому нашествию на отечественный Белый Дом. Женька велел мне сидеть дома и «не лезть под пули». Сам все-таки побежал в офис.

Мы с Жениной мамой и Малышом сидели исправно дома и смотрели по телевидению новости BBC. Малыш пытался привлечь внимание к собственной персоне, но у него это плохо получалось. По телевизору показывали, как танки лупят по Белому Дому, а у нас на Белорусской эхом раскатывались удары из реального, а не телевизионного Дома, и слегка дребезжали стекла.

Чуть позже днем Женька вернулся домой с целой сумкой провизии и сказал, что повсюду в близлежащих районах сидят снайперы, некоторые станции метро закрыты и на всякий случай он закупил, как это принято в таких случаях в нашей семье, еды. Звонили мои родители удостовериться, что у нас все в порядке и передать, что все в порядке у них. Звонили наши друзья и одноклассники, делились своими впечатлениями. Некоторые из них ходили к Белому Дому поглазеть на все это действо и теперь считали своим долгом рассказать, как там все это было. Происходившее напоминало какую-то греческую трагикомедию, разыгрываемую на свежем воздухе в амфитеатре. По BBC показывали женщин с колясками, пришедшими посмотреть на «спектакль», удивлялись и делали большие глаза.

Вечером пришел Илья, и мы пили заначенный коньяк, закусывали его многочисленными закусками и говорили о том, что «Слава Богу, вроде бизнеса этот путч-не-путч коснуться никак не должен».

Следующий день мы провели в самим себе выделенном отгуле. Мне нравилось, как у нас проходит второй подряд путч.

– Если бы люди в 1917 году отнеслись к революции также, как сейчас, то, пожалуй, ее и не случилось бы, – поделилась я с мужем своим политическим тезисом.


* * *

Я опять сходил к Белому дому, но тут уж помощь моя не понадобилась. Мы пошли с женой. Ей тоже интересно было посмотреть, как там по нему лупасят. Мать была на работе, мы сынишку с собой взяли. Он обалдел! Орать начал. Отчасти я его понимаю – громковато было. Но нормально! Прям театр! Мы в него не особо ходим, конечно, но я думаю, там происходит что-то похожее.

### Декабрь, 1993

Мы опять готовимся встречать Новый год в Париже. Женька смирился с этой своей участью и даже не пытается спорить.

Наше агентство набрало несколько групп, и сам Бог велел ехать. Во-первых, проследить как оно там все пройдет. Народу много и пришлось бронировать разные отели, надо их все посмотреть. Во-вторых, просто отметить Новый год. В-третьих, закупить одежды.

Тарас, Татьянин шеф, снова зовет в ресторан на обед. Мы слишком часто встречаемся в последнее время, и этот факт меня пугает и настораживает. Тарас мне нравится – он ухаживает за мной все более настойчиво, и это, видимо, приносит свои плоды. Его цветы я оставляю в офисе, понимая, что надо бы попросить Тараса их не дарить, но язык не поворачивается, а домой с ними припереться не позволяет совесть. Да и что я буду говорить Женьке? «Эти цветы мне дарит Тарас Юрьевич, Танькин шеф.» Очень мило. Женьке понравится.

В конце обеда, провожая меня до офиса, Тарас вдруг говорит:

– Ты едешь в Париж с мужем? – я киваю головой, – надеюсь как-нибудь ты съездишь туда со мной.

Он уходит, а я стою в ступоре. Атака из начальной подготовительной фазы явно переходит потихоньку в более активную среднюю. Устоять бы до конца, а то, что-то беспокоит меня финал. Как грянет тяжелая артиллерия… Что Тарас предъявит в качестве тяжелой артиллерии мне было не ведомо, но почему-то от этой мысли побежали мурашки по телу, и я продолжала стоять в легком ступоре посреди нашего длинного коридора в полуснятом пальто.

– Эй, шеф, тебе помочь? – спросил весело проходивший по коридору Антон. Он подхватил пальто и шутливо поклонился, пропуская меня вперед.

Мне мешали немного мои нехорошие мысли. Раньше я даже и не помышляла о том, что в принципе могу изменить Женьке. Теперь эта мысль подлой змеюкой проникла в голову и никак не хотела оттуда уходить. Из-за укоренившейся привычки почти все обсуждать с мужем, а не с подругами, так и хотелось и этим тоже поделиться с ним. Казалось, что умный Женька все разложит по полочкам, объяснит, почему не надо мне ему изменять, а тут же и встанет все на свои места. Но, даже находясь немного в ненормальном состоянии, я понимала, что он мне тут не советчик. С подругами я обсуждать подобные вещи вообще не привыкла и с трудом обсуждала с ними даже такую банальную вещь, как моя семейная жизнь. Я не представляла себе, что будет, если я расскажу о Тарасе Таньке. Она может сказать, что предупреждала меня о его аморальном поведении, а может ведь и начать толкать в его объятия.

Что самое смешное, Женька меня ревновал к Антону. А у Антона была девушка, с которой он еще в институте начал встречаться и несмотря на то, что мы друг с другом часто в шутку кокетничали, ничего, кроме дружеских чувств не испытывали. Можно было, наверное, все обернуть в более серьезные отношения, но ни у одного из нас не было желания усложнять себе жизнь.

Тараса Женька воспринимал как моего делового партнера и не более. Я скрывала тот факт, что мы часто встречаемся просто так, пообедать и поболтать. Скрывала именно потому что уже, казалось, было что скрывать. Если мы перекусывали в кафе с Антоном, то это не скрывалось, потому что за этим ничего и не стояло. За обедами с Тарасом – стояло. Еще не понятно что, но легкое чувство вины я уже начала испытывать.


* * *

Жена орет, что я на работе задерживаюсь. Можем, конечно, и выпить, можем и с Тамарой встретиться. Но уж что скандалить-то. В итоге, хорошо мать вступает. И тут уж они вдвоем кричат, а я потихоньку на кухню. Поем, глядишь, они уж и не орут, сидят, сериал смотрят. А я спать.

На Новый год сидели дома, смотрели телевизор. Съели целый таз салата. Я водки выпил, жена и мать шампанского. Потом тоже перешли на водку. Шампанское это они уж так для понта выпили. Так-то мы все его не очень. Но на Новый год положено. А я все равно сразу водки. Чего добро переводить.

В газетах пишут про разные там убийства. Все не мои. Мои – впереди, надейся и жди!

### Январь, 1994

После того, как мы душевно уже во второй раз отметили Новый год в Париже, у меня случился первый корпоративный заказ. Целая куча бизнесменов хотела поехать в Цюрих на какую-то жутко важную выставку. Я понятия не имела, что такое Цюрих и Швейцария вообще, но с помощью невероятных комбинаций нам удалось найти партнеров в этой чудесной стране и забронировать все необходимое для таких перспективных клиентов.

В нашем офисе весь январь кипела работа: Антон пахал на ниве французских туров, близняшки «раскидывали» клиентов, желающих ехать в другие страны, по тем операторам, которые специализировались на соответствующих странах, а я висела на телефоне, занимаясь организацией Цюрихской поездки.

Вечером я приходила домой поздно, целовала сонного Малыша и садилась ужинать, чем послал Бог и Женькина мама. Сам Женька приходил примерно в тоже время, что и я, так как у него тоже было много дел на работе, его фирма во всю раскручивалась, но ему приходилось отслеживать все сделки, лично ездить по магазинам заключать договора, а порой и развозить товар на собственной машине. Женьке все-таки хотелось снова меня усадить дома, чтобы быть более спокойным за мою честь, но он уже понимал, что это невозможно. И мы вместе сидели вечерами с упоением, перебивая друг друга, рассказывая о том, что случилось у нас за день.

Женька продолжал следить за успехами моего агентства, порой давая дельные советы по поводу рекламы, бухгалтерии и прочих не очень мною любимых нетворческих дел. Ленку бухгалтера мы уже полностью переманили к себе, счета у нас были в том же банке, где и Женины, да и рекламный агент был общим. Впрочем, рекламный агент был нововведением, внедренным пожалуй скорее мной. До определенного момента по разным изданиям мы бегали сами, но объемы росли, времени становилось все меньше и меньше, и попавшая под руку энергичная девушка, предлагавшая разместить рекламу на радио, стала нашим рекламным агентом. Реклама на радио нам была не нужна, и девушка без особого сопротивления перешла на газеты и журналы.


* * *

Зимой темнеет рано. Самое оно для тюкания по башке в темном подъезде. Я в этот раз решил использовать свои познания в области электричества и вырубить его на фиг. Я подумал, а вдруг кто-нибудь выживет. И меня возьмет и сдаст – мол, он меня по голове сильно ударил, почти до смерти. И засадят меня. А мне этого не надо. Так что Анжелку я вырубил в темноте. Аж самому страшно было. Думаю, сейчас бах, и меня тоже шарахнут чем-нибудь тяжелым. Пошел, включил обратно свет и на автобусную остановку. Пока домой добрался было уже час ночи. Жена, дура, опять давай орать. Ребенок проснулся и тоже орать. Мать проснулась и сразу матом. Тетя Люся проснулась и ну барабанить нам в стену: замолчите, типа, люди приличные уже спят. Нервы мои не выдержали, и я гаркнул: «Хватит! Надоело!» и пошел к Тамаре в подвал. Жена на следующий день ревела и причитала. Якобы думала, я навсегда ушел. Да куда ж я навсегда уйду. Жилплощадь все-таки моя…

### Февраль, 1994

В феврале я засобиралась в Цюрих. Я не могла бросить своих первых корпоративных клиентов на произвол судьбы и твердо решила сопровождать их в Швейцарию, чтобы решать все возможные проблемы оперативно на месте. Сопровождение важных клиентов на долгие годы станет для меня законом, нарушить который не могли никакие Женькины доводы. Я вела их «под ручку» от Шереметьевского аэропорта до Шереметьевского аэропорта. И когда мы расставались, пройдя на обратном пути последний паспортный контроль и получив наконец чемоданы, мои туристы были уже моими навсегда. Они ездили через нас сами, рекомендовали нас своим родственникам, друзьям и коллегам, расширяя тем самым без всяких затрат с нашей стороны, клиентскую базу нашего агентства.

В Цюрихе мы жили в Хилтоне. Впервые я попала в такой шикарный отель, впервые со мной в группе были люди, для которых швырнуть тысячу долларов не составляло никакого труда, впервые я общалась за границей не с эмигрантами, а с коренным населением, наконец-то во всю используя свои знания английского языка. Каждый день мы обедали и ужинали в лучших ресторанах города, а в конце поездки мелким оптом закупили дорогущие швейцарские часы в шикарном бутике. Нам подарили кучу разных презентов, которые перекочевали мне в сумку, так как господа-туристы посчитали их брать ниже своего достоинства. Сначала они пытались от подарков отказываться, но увидев обалдевшие, совершенно ничего не понимающие лица швейцарцев, махнули рукой и велели их все забрать мне на добрую память. Я не возражала. У меня оказались в сумке часы для Женьки, его и моей мамы, а также маленькие сувенирные часики-кукушка. Себе я часы купила. И если часы, купленные в Париже год назад, стоили шестьдесят долларов, то эти швейцарские стоили все триста. Мои часы по цене и рядом, конечно не стояли с теми, что купили туристы, но я была собой довольна – как никак благосостояние выросло в пять раз.

Поездка завершилась благополучно – туристы всем были довольны и собирались все дружно ехать с нами семьями на Лазурный берег летом.


* * *

Тут опять мать зачитывает: «Убийство, похожее на то, что было совершено в это же время в прошлом году». Ну надо ж! А я и не заметил! Действительно, только один разок получилось в сентябре, а так все зимой, после праздников. Но, во-первых, зимой темнее, во-вторых, как-то оно на подъеме все идет: вроде ж новый год, надо жизнь начинать с чистого листа. Так нам в школе талдычили. Ну в самый раз получается поставить еще одну галочку. А эти-то милиционеры! Просекли, что зимой и что чем-то тяжелым и что в подъезде. Тряпицу, кстати, я в этот раз выбросил в мусоропровод. Очень удобная система – прям там идешь и бросаешь в мусорку! Тряпку, там написали, что нашли. В этот раз были следы крови. Но отпечатков нет. Так откуда ж им взяться?! Я ж был в перчатках!

### Март, 1994

Женька переезжал из подвала! Новый этап в развитии его фирмы был ознаменован арендой складов и нового офиса. Наша бедная квартира до сих пор стояла наполовину отремонтированная, зато офисы наших фирм приобретали совершенно цивилизованный вид. В этом пункте у нас с Женькой была полная солидарность. Родители нас не понимали, но зато мы понимали друг друга.

Я во всю трудилась над составлением программ на новый летний сезон, пытаясь расширить круг наших предложений, а Женька бегал по появляющимся в Москве как грибы после дождя магазинам, предлагая свою продукцию. У него, как и прежде, было небольшое количество работников, и все они трудились на износ. Найти новых сотрудников было не сложно, но Женя был очень привередлив в этом вопросе. Поэтому оставались у него только лучшие, «отборные».

Анька иногда предлагала нам очередные квартиры. Она сама переезжала уже третий раз за год. Последний вариант она позиционировала как окончательный. Квартира находилась в бывшей огромной многокомнатной коммуналке, бодро расселенной Анькой для богатого клиента. В последний момент клиент раздумал по каким-то причинам покупать эту квартиру, и Анька с мужем въехали туда сами. Был затеян грандиозный ремонт, конца и края которому не было видно в обозримом будущем. Хозяев это, впрочем, не очень волновало: гостей они принимали то в одной, то в другой комнате, а то и на большущей кухне. Ремонтные работы растекались по разным частям квартиры, ни одна из которых не заканчивалась до конца. Аньке в голову приходили различные дизайнерские идеи, и работникам приходилось перескакивать из одной части квартиры в другую по мере их возникновения.

Уже, правда, была снесена пара стенок и возведена арка в коридоре. Это были единственные ощутимые результаты ремонта, но хозяева гордо демонстрировали провалы в стенах, и мы бодро кивали восхищенными головами.

– Может и нам снести что-нибудь? – спросила я Женьку после очередного субботнего посещения подруги.

– В этой квартире мы уже делать ничего не будем, – ошарашил меня своим новым решением муж, – надо переезжать.

Совершенно очевидно Анькина квартира повлияла на Женькино решение оставить пока в покое наши собственные апартаменты и расширять не жилплощадь, а бизнес.


* * *

У нас тут соседи разъехались, и мать тоже заговорила про отдельную квартиру. На самом деле, говорит она про нее сколько себя помню. Сначала соседей у нас было больше, но потом тетя Люся прописала к себе сына со всей его семьей, и когда наши третьи соседи съехали постоянно жить в какую-то страну, где, как мать говорит, «одни, представь, евреи и ни одного нормального человека!», ей отдали ихнюю комнату. Мать, конечно, ругалась и ругается. Эта комната в основном и является основой всего ора в квартире. Люська ее сдает всяким временным рабочим, приезжающим в Москву на заработки. А мы недовольны. То есть мне-то наплевать – ну живет там какое-то лицо кавказской национальности несколько месяцев. Тихо живет, никого не трогает. И даже иногда носит с рынка еду на кухню и всех угощает. Но мать как прицепится, так уж все. Так вот тут опять встал вопрос о расселении. Я нашел телефон риэлтерши Аньки и решил спросить про нашу квартиру.

### Апрель, 1994

Я «вышла» на Англию. То есть Англия вышла на меня. Вдруг мне пришел факс от какой-то английской фирмы, занимающейся организацией туров для тех, кто хочет изучать английский язык на родине Шекспира. Я решила «почему бы и нет?» и начала обсчитывать путевку.

В это же время активизировавшийся по поводу улучшения и расширения жилплощади Женька регулярно выдергивал меня с работы для осмотра очередной квартиры. Квартиры он смотрел под стать Анькиной: многокомнатные, коммунальные, в историческом центре. Цены меня пугали, но так как энергично взявшийся за дело муж меня пугал больше, я предпочитала отмалчиваться и честно смотреть варианты.

Квартиры отметались в основном либо из-за их неудобного расположения, либо из-за их чудовищного состояния. Мы готовы были смириться с плохим состоянием, но с чудовищным никак. Чудовищным состоянием на наш взгляд было такое, когда, например, в ванной была дыра в потолке, и в принципе можно было мыться, переговариваясь с соседями сверху. Или весь дом уже выглядел так, что вот-вот обрушаться его деревянные перекрытия, возведенные, казалось, во времена нашествия Наполеона. Некоторые квартиры находились прямо на Садовом кольце, и дышать в них было категорически нечем. Тем не менее вся семья уже заразилась квартирной лихорадкой, и варианты сыпались на нас со всех сторон: то знакомые папы толкали квартиру своего двоюродного дедушки, то коллега мамы предлагал въехать в апартаменты своей престарелой тети, то вдруг знакомые знакомых решили выехать из своей коммунальной квартиры и предлагали нам ее расселить.

Больше всего квартир сыпалось от эксперта Аньки. Она не гнушалась предлагать нам просто все подряд. И мы вежливо по десять раз на дню отклоняли предложения ехать смотреть квартирку на Юго-Западной или еще того хуже в Солнцево.

– А что? Это вы зря, – тараторила в трубку Анька, – вот у меня тут подруга уехала с мужем в Солнцево. И ооочень рада. Очень! Новый дом, квартира большая, воздух свежий, рядом лес. Лес ооогромный. Можно в нем гулять с Малышом!

Мы не хотели в лес, мы не хотели в огромный лес. И вообще не хотели в Солнцево (да простят меня его достопочтимые жители). Ольгину квартиру мы, правда, в конце апреля увидели. Оля была Анькиной институтской подругой, но мы часто виделись на общих сборищах, и неожиданно нас пригласили в гости.

В Солнцево мы ехали долго и упорно, потом мы ехали уже по Солнцево. Доехав до леса мы увидели нужный нам номер дома – дом реально стоял на опушке. Этакая многоэтажная избушка у леса. В квартире хозяева гордо нас водили по своим отремонтированным трем комнатам, показывали большущий телевизор и какую-то страшную кучу бытовой техники на кухне. Техника молотила, выжимала, резала и пекла все, что только можно и гордо блестела белоснежными боками на кухонных столешницах. Стенка между кухней и комнатой была по последней моде снесена, так что огромный телевизор принимал полноценное участие в демонстрации последних достижений науки и техники.

– Квартира хорошая, но сюда мы пожалуй все-таки не поедем, – обрадовал меня Женька на обратном пути.

– Да, да я с тобой полностью согласна, – искренне закивала я головой. Лес лесом, но жить на его опушке, мы дети центра Москвы, не хотели никак!


* * *

Анька меня не послала. Даже странно. Приехала, посмотрела квартиру, спросила про проживающих. Сказала подумает. Но перспективы, говорит, хреновые. Тетьке Люське положена двушка, на меньшее она и не согласится (потом тетя Люся замахнулась на две однокомнатные квартиры, что свело на нет все мои усилия и материны мечты), а нам все равно больше однокомнатной не видать. За большее придется доплачивать. Как Анька сказала сколько, так я чуть с табуретки и не свалился. А однокомнатная мне зачем? И так одна комната, и сяк. Вечером я матери все рассказал, она расстроилась, сходила к тете Люсе. А та ее и огорошила требованием двух однокомнатных квартир. Так мать снова забила на свою мечту.

### Май, 1994

На семейном совете было решено не отправлять во Францию на все лето Ольгу Павловну с Малышом. Мы нашли им милую дачу недалеко от Москвы, сняв ее в крутом генеральском поселке недалеко от Архангельского. Женькина мама была несказанно рада тому, что ее не ссылают на Лазурный берег.

– Там, конечно, хорошо, – бормотала она тихонько, – но я не знаю иностранных языков, да и Малышу будет лучше поесть подмосковных ягодок, огурчиков, кабачков.

В этом месте Ольга Павловна воодушевлялась и начинала говорить громче:

– Я, пожалуй, спрошу, можно ли там мне посадить что-нибудь. Кусты приведу в порядок. Так может быть что-то и вырастет.

Наши обещания покупать все необходимые витамины на рынке не могли остудить ее пыл. Когда-то после смерти мужа Женькина мама была вынуждена продать свою дачу, чтобы откупиться от дочери мужа от первого брака, претендовавшей на часть отцовской квартиры. В итоге она довольствовалась дачными деньгами, а Женька рос в отдельной квартире. Но мама все эти годы вспоминала любимую дачу и теперь была готова снова начать заниматься посадками и закручиванием банок.

На работе мы дружно оформляли детей, решивших ехать в Англию. Было решено всем по очереди сопровождать группы. Большинство детей ехали одни без родителей и чтобы подстраховаться мы взяли на себя функции воспитателей. Весь сезон с 1 июня по 30 августа был поделен на трехнедельные отрезки, был составлен график, и первой естественно стартовала я.

Старту предшествовали дикие мучения у консульства Соединенного Королевства. Почти всю группу пришлось тащить на собеседование, чтобы доказать, что никто из нас оставаться в их прекрасной стране не хочет. В очереди люди делились друг с другом жуткими страшилками про то, как проходит собеседование, как несмотря на собранные бумаги о владении недвижимостью, машинами, семьями и важными постами на работе, людям отказывали в самой категорической форме. У меня были справки о наличии Малыша, Женьки, доли в квартире и о наличии собственной фирмы. После нескольких часов стояния в очереди мне казалось, что я обделена чем-то очень важным в этой жизни – справок явно было мало.

Как ни странно, консульские работники посчитали, что я благонадежна. Через некоторое время благонадежными оказались и все остальные члены группы. Отказали в визе только одному мальчику. Его маме и младшему брату было дозволено посетить волшебное королевство, а старшенькому пришлось остаться с папой (в качестве, видимо, залога, на случай, если маме взбредет в голову остаться в Англии). То, что семья в России жила так небедно, что маме и в страшном сне не приснилось бы иммигрировать куда-либо, никого не волновало.

В то же время мы с Женькой продолжали смотреть квартиры. Конечно, уже гораздо в меньшем количестве, чем в начале, но так или иначе, раз в неделю мы куда-нибудь да выезжали. Иногда Анька нас спрашивала: «Когда же вы что-нибудь выберете?!». Мы ей отвечали: «Вот когда доделаешь ремонт в своей квартире, тогда и мы переедем в новую».

Я вдруг подумала, что мы с Женькой теперь сексом занимаемся пару раз в неделю, а раньше каждый день. Скорее нас теперь можно назвать родственниками и партнерами по бизнесу. Хотя нам как и прежде хорошо вместе и очень комфортно, но нет уж былых страстей. Наверное, это нормально?

По-прежнему обедаем на неделе с Тарасом (чаше, чем с Женькой сексом занимаемся), иногда он предлагает вместе поужинать, но ужин пока не склеивался ни разу – я всегда тороплюсь домой, итак на работе задерживаюсь, если еще и на свидание бежать, вообще непонятно, когда вернусь. Тарас предлагает поехать с ним в Париж, я отшучиваюсь.

Настораживает меня тот факт, что «летаю» я и «цвету» именно благодаря Тарасу. Покупая что-то, я думаю о том, понравится ли ему моя новая одежка. Специально на работу наряжаюсь, как на праздник, чтобы на обеде с Тарасом выглядеть на все сто. Благодаря чему на меня обращают внимание и другие мужчины тоже. Антон самый безвинный кавалер из всех. Я уже чувствую, что и он не против закрутить со мной роман, но мы делаем вид, что мы просто друзья. Ничего больше. С Антоном проще – он не в моем вкусе. А Тарас видимо в моем.


* * *

Я жду лета – семейка опять уедет в деревню. Мать второй год берет за свой счет на работе. Я ржу, говорю: «Мать, тебе все равно зарплату не платят, чего за свой счет брать. Езжай так». А она: «Положено, сынок. И потом иногда чего-то они ж платят. Ну не во время, но все ж какие-то деньги».

### Июнь, 1994

И вот мы в Англии. Я очень была рада, что поехала, потому что сразу же в аэропорту нас поджидали сюрпризы. Не приехал во время автобус из школы, который должен был нас отвезти в Гастингс. Я звонила в агентство, искала встречающего, успокаивала туристов и вообще развлекала их как могла. Надо детям отдать должное, они не особенно-то и волновались, жевали гамбургеры в закусочной, бодро запивая их газировкой. Те немногие взрослые, которые решили сопровождать своих детей, нервничали больше, но в конце-концов, когда пришел наш автобус, все успели расслабиться, и те четыре часа, что мы добирались до места назначения прошли в шутках и хорошем настроении.

В Гастингсе мы расселились по семьям, договорившись встретиться через два часа у памятника королеве Виктории, возле которого изначально остановился наш автобус. Потом все три недели пребывания каждый день после занятий на курсах мы будем встречаться около королевы, чтобы обсудить то, как кого кормят, как кого учат, и вообще планы на день.

Ребята ходили вечерами на дискотеки, плавали в бассейне, меня же мамы таскали по магазинам. Впрочем, все ключевые торговые точки мы обошли в первую же неделю – Гастингс городок небольшой и вскоре нас уже стали узнавать не только в магазинах, но и в кафе и ресторанах. Большинство отказывалось питаться теми сухими пайками, которыми их снабжали на обед семьи, и топало по едальным заведениям города.

На последнюю третью неделю ко мне неожиданно приехал муж. Сговорившись с Антоном, Женька оформил себе визу, купил билет и однажды днем нарисовался у памятника королеве. Антон знал о наших ежедневных встречах, так как на них я передавала ребятам приходившие на факс туристического офиса письма от родителей, обсуждала возникавшие у них вопросы, а также из телефонной будки, расположенной около королевы, мы дружно звонили домой. Женька стоял на месте наших встреч так, как будто мы об этом договорились заранее, сохраняя совершенно невозмутимое выражение лица. Я сохранять невозмутимое выражение лица не могла, я широко растопырила глаза, потрясла головой, чтобы отогнать наваждение, а потом радостно заверещала на весь славный город Гастингс.

К приезду Женьки славный город успел нам всем порядком поднадоесть. Мой муж еще не вкусивший всех прелестей маленького курортного городка пытался его осматривать, но мы ему не очень-то давали, с унылым лицом постоянно бормоча: «Мы это уже видели, мы туда уже ходили, мы там были три раза. Ой, давайте только не сюда. Только не в это кафе, только не в этот захолустный музей…» и так далее и так далее и так далее. В конце второго дня своего пребывания на английской земле, Женька взмолился:

– Ну давайте, хотя бы поедем в Лондон!

– Ура, – громко возопила наша группа, решив заодно прогулять все занятия на курсах в ближайшие два дня. Чтобы не смущать местное турагентство, организовывавшее наш учебный тур, решено было ехать на поезде. На радостях Женьке в качестве бонуса показали местный музей восковых фигур, олицетворявший какие-то ужасы прошлой жизни англичан и отвели на ужин в «фиш энд чипс», пресловутое заведение «рыба и жаренная картошка», в котором готовили по-моему хуже, чем в столовке соседнего с нашей фирмой офисного здания (а уж они знают толк в жаренной рыбе – более похабного блюда я не встречала).

Утром следующего дня всей нашей дружной компанией мы выдвинулись в столицу. В столице было солнечно, рядом с Биг Бэном веселились какие-то дети в разноцветных пышных платьях, что придавало нашей поездке еще больший колорит. Я являюсь большим любителем карт, поэтому все желающие (коих оказалось ровно по количеству человек в группе) приглашались в пеший поход по Лондону с охватом всех основных достопримечательностей. Тауэр, Собор Святого Павла, Оксфорд Стрит, Букингемский Дворец – это тот небольшой перечень, из которого состоял мой маршрут. Исключен из него был только Музей Мадам Тюссо (по причине небольшой аллергии на восковые фигуры, приобретенной в Гастингсе) и Музей Шерлока Холмса (по причине своей удаленности от остальных пунктов программы, а также отсутствия, если честно, массового к нему интереса). На Женином лице блуждала немного растерянная улыбка, но он не сопротивлялся – как и у классика «победила молодость». Мои ребята были в основном лет 15-16. Те несколько взрослых, которые затесались в группу, включая меня, уже приноровились и вели себя, как и молодая поросль. Мы все были в шортах, кроссовках и майках, за плечами рюкзачки, на головах кепки. Даже те женщины, которые приехали в Англию на шпильках, в юбках и в макияже, к третьей неделе полностью приобрели облик стандартного тинэйджера. Женьку наряжала я, так что чисто внешне он не сильно выпадал из общей массы, если только уж слишком волосатыми ногами. Моральный его дух еще предстояло чуток приподнять. Я знала, что длительные пешие прогулки не в его вкусе, но выбора у моего мужа все равно никакого не было. Если только сесть под Биг Бэном и ждать нашего возвращения, но так низко пасть в наших глазах он не мог.

Начали мы двигаться вдоль Темзы (заодно уж надо было и на реку посмотреть) останавливаясь через регулярные промежутки времени, чтобы сфотографироваться на фоне все приближающегося Тауэрского моста. Я его опознала очень издалека, вспомнив картинки из школьного учебника, оповестила всех о сделанном открытии, тем самым и породив желание фотографироваться на его фоне чуть ли не каждые пять минут. В какой-то момент сбоку я идентифицировала здание, до боли напоминавшее Собор Святого Павла с картинки в путеводителе. Мы временно свернули вбок, посетили Собор, вернулись обратно и двинули дальше.

Дойдя в итоге до знаменитой резиденции английской королевы, мы рухнули на траву в близлежащем парке и устроили небольшой пикник. Женька был доволен, но сил у него явно не осталось. Впрочем, никто и не возражал против того, чтобы разместиться в отеле, а «магазинную» улицу оставить на завтра.

Впоследствии наши учебные туры в Англию пользовались стабильным спросом, та первая группа, не выучившись в общем-то ничему, тем не менее усиленно рекламировала нашу поездку. А среди фотографий, украшавших наш офис, красовалась и та, где мы все дружно валяемся на траве на фоне Букингемского Дворца, задрав ноги и явно заливаясь от хохота. Антон любит и по сей день подвести какого-нибудь нового клиента к этому снимку с фразой типа: «Ну вот, сами видите, как довольны наши туристы. И так происходит в каждой поездке!»


* * *

Ой, у меня тут Палыч выдал! Мы сидим в ЖЭКе, пьем помаленьку. С электричеством у всех порядок. А Палыч говорит: «Хочу в Париж!». Я ему: «Палыч! Ты с ума сошел! Какой Париж! Тебя даже в аэропорт зарубежный еще в Москве не пустят. С такой-то рожей! А дыхнешь – они вообще упадут!». Палыч обиделся на меня, но ничего, потом отошел. Он оказывается теперь собирает вырезки из газет про Париж – и рекламу там, и картинки, и статьи. А Тамарка говорит: «А я вот Палыча понимаю. Я тоже не против съездить куда-нибудь за границу. Хоть бы и не в Париж. Можно и в другую страну. Я коплю деньги, например». А у Тамары и прописки-то нет московской. Она у нас живет полулегально. Что-то ей там оформили, но боюсь с этим за границу не ездят. Но я промолчал. А то еще и она обидится. Вот у меня жена все-таки золото. Ничего ей не надо. Ездит к себе в деревню и не жалуется. Мечтает на рынке шмотки продавать. Так это нормальная мечта. Человеческая. А то Париж! И у меня цель в жизни есть. Вполне реалистическая. Я ее даже потихоньку осуществляю. Память опять же тренирую. Все на пользу. Тем более, что я за границей был. Меня туда без всякого загранпаспорта забросили. И даже без всякого моего на то желания. Ничего там нет хорошего

### Июль, 1994

Мы с Женькой неожиданно обнаружили квартиру своей мечты: случайно очередные дальние родственники моих родителей решили продавать свою квартиру. Три года назад они уехали в США и сначала квартиру сдавали, но теперь решив осесть в стране победившей демократии насовсем и собравшись там купить жилплощадь начали продавать свою московскую квартиру. Продавать они ее естественно начали с помощью родственников, которые в некоторой растерянности пытались предлагать квартиру своим знакомым. Мы тоже попались под руку.

Сначала нас прельстило то, что квартира была четырехкомнатной, а стоила довольно недорого. Потом, подъехав «на стрелку» после работы по указанному адресу мы оба пришли в восторг от дома – дом был кирпичным сталинским, с красивыми балконами. И самое главное он располагался совсем недалеко от нашего теперешнего пристанища – на Большой Грузинской улице. Дворик, конечно, у дома был не ахти, но мы решили, что это не самое главное. Квартира, естественно, была не в самом хорошем виде после трех лет ее сдавания самым разным личностям, но в целом, кроме грязи, ничего принципиально плохого типа дыр в потолке обнаружено не было. Комнаты были большие, выходили на разные стороны, потолки высокие. В общем, мы решили ее брать. Вернувшись в тот вечер домой, Женька предложил выпить за успех нашего предприятия, сказав при этом:

– Я хотел бы, чтобы наша новая квартира уже стала нашим настоящим домом, в котором мы закончим ремонт, и будем спокойно жить, не думая больше о расширении. Этой квартиры нам вполне хватит!

Конечно, в тот момент я с ним согласилась и даже не думала о том, что через несколько лет мы снова задумаемся о переезде. Впрочем, в тот вечер мы были счастливы тем, что даровала нам судьба, по-братски деля друг с другом купленную закуску и бутылку красного вина. Я с грустью думала только о том, что отношения наши с Женькой практически полностью переходили в разряд родственных. Я его теперь воспринимала как брата, родного человека, с которым так удобно жить вместе – ведь он практически не храпит ночами, не приходит поздно вечером пьяный и еще к тому же решает массу важных в нашей жизни вещей, например может вызвать сантехника или прибить гвоздь. Даже в бизнесе я была с ним как за каменной стеной. Все вопросы, связанные с налоговой, бухгалтерией, арендой Женька по мере надобности всегда помогал решать, я свои рученьки этим не марала. И мы сидели за столом, радуясь выгодному варианту, плечом к плечу, и я совсем не чувствовала желания тащить мужа в спальню. А с Тарасом мысли о сексе все чаще посещали мою бедную голову. Иногда мне хотелось встряхнуть Женьку как-то, чтобы он был поактивнее и не давал мне думать о других мужчинах, которые все больше и больше крутились вокруг меня на работе и на перерывах в кафе и ресторанах.

– Я люблю тебя, – вдруг говорит Женька в разгар моих горьких раздумий о нашей совместной жизни, и говорит это тихо так, нежно, но без всякой такой страсти в голосе… по-братски, короче.


* * *

Собирались тут у меня. Опять тетя Люся съехала на дачу. Красота! Упились все совсем. В деревню ехать окончательно расхотелось. Но в этом году придется. Отмазаться нечем. Беру отпуск. Еще, думаю, разок гульнем у меня, и поеду.

### Август, 1994

Народ толпами валит в наш отель на Лазурном берегу и в так называемые учебные туры в Гастингс. Тарас вполне мог бы и «заочно» передавать нам туристов, но он уже не просто встречается со мной в кафе на обед – он лично привозит документы каждого нового туриста, сидит и болтает со мной по пол дня, отвлекая, развлекая и смущая одновременно. Перемены, происходящие во мне по-моему замечают все кроме мужа. Антон подмигивает, Тарас выразительно смотрит, другие мужчины пытаются знакомиться.

Мою машину где-то в середине месяца пришлось отдать в сервис – что-то там в ней не заладилось, Женька с умным видом открыл капот, с еще более умным его закрыл и отправил мой «Мерседес» к, как он выразился, профессионалам.

С работы упорно меня подвозить домой начал Тарас – сначала Женька задерживался на работе, и мне приходилось его долго ждать, потом это просто вошло в привычку. Жене пришлось соврать, что возит Антон, Антона предупредить, что он-таки меня и возит. Зачем я все это делаю, я не понимала еще до конца. Запчасти шли долгими окружными путями из Германии и все никак не могли прийти. Тарас пользовался ситуацией, и возникало ощущение, что задержку в доставке железок организовал лично он.

Что самое интересное, бомба взорвалась вовсе не из-за него – в один августовский денек Тарас не смог за мной заехать – все-таки он тоже работал, и накопившиеся проблемы в офисе дали о себе знать – совещание с сотрудниками затягивалось, мне ждать надоело и я пошла домой, надеясь по дороге к метро поймать машину. Шла я в короткой юбке, на шпильках, в яркой майке и голосовала. Машина притормозила сразу – это была «Вольво» стального цвета, и за рулем сидел совершенно обалденный мужик! Ну то есть для кого-то и не обалденный, но мне он напоминал всех голливудских актеров сразу и даже трудно было точно сказать кого конкретно. Темные волосы и карие глаза – уже было сочетание хоть куда, потому что лично мне никогда светлые блондины не нравились. По сравнению с моим мужем волосы были темнее, лицо более мужественное, мужчина был постарше, на лице был отпечаток боооольшого жизненного опыта, в глазах бегали черти! Я поняла, что значит «мужчина в моем вкусе» – это был вовсе не Тарас, это был мужчина из «Вольво»! Мужчина призывно кивнул головой в сторону собственной машины и кинул кратко: «Садись!» Я сдуру села…

Я, правда, думала, что я умная – я гордо села на заднее сиденье и независимо тряхнула кудрями, сказав свой адрес. Мужчина усмехнулся и сообщил, что на заднее сиденье садиться так же небезопасно как и на переднее, так как у него автоматически запираются все двери мановением его руки. В то время такие штучки еще были в диковинку – у Женьки передние двери тоже запирались, но не задние, а у меня вообще все закрывалось вручную вследствие того, что Мерс был довольно-таки старым – ездил и на том спасибо. Я натянуто улыбнулась, но в душе мне тем не менее страшно не было. Мужчина представился «Володя». Ой-ой, подумалось мне, мое любимое имя…На самом деле мне еще нравилось имя Сережа, но и Володя звучало как-то намного лучше, чем Тарас и что ужаснее всего лучше, чем Женя. Володя проехал какое-то время молча, а потом притормозил у ресторана «Ностальжи» и предложил там не долго думая отужинать.

Я не знала в тот момент на что себя обрекаю, я не знала, что единожды войдя в эту реку мне не будет уже пути назад, я не думала, что буду мучиться – сначала от любви к этому человеку, а потом уже и от ненависти. Не знала, что повлечет за собой этот вкуснейший ужин во французском дорогущем ресторане в центре Москвы, в котором в тот вечер играли джаз. Я была одурманена белым вином и ароматом крепчайших сигарет «Галуаз», которые курил Володя. Но решающим оказалось то, что в тот вечер мой муж был вынужден уехать из Москвы в какое-то захолустье, в котором застряла фура с их товаром. Когда он мне позвонил, еще можно было что-то исправить и как-то изменить ход событий, но после того, как я узнала, что он не приедет домой ночевать, я решила, что это решительно знак судьбы. Был ли это знак? Потом я думала не раз, что Господь Бог просто устроил мне такую проверочку на прочность, что порой мы читаем всякие там знаки в свою пользу, совсем не рассматривая альтернативные варианты.

Мы пили – Володя не так много, как я, но он тем не менее пил и совсем не боялся ГАИ, которое могло его потенциально остановить по дороге домой. Потом мы танцевали – джазмены начали играть какие-то медленные мелодии и под них отдельные парочки тихонечко топтались у небольшой сцены. Меня обнимали чужие мужские руки, обнимали, крепко и нагло прижимая к себе. От Володи пахло потрясающим мужским парфюмом, этими его жуткими сигаретами и еще черт его знает чем – пахло так, как ни от кого не пахло до этого. Я не сопротивлялась совсем надвигающейся катастрофе, почему-то решив, что уже пора и мне испытать что-то в жизни новое. Под новым подразумевался секс с незнакомым мужчиной.

Вместо просто кофе я выпила кофе с коньяком и «улетела» окончательно. Не то чтобы я сильно не пила до этого – просто если уж пила, то только в компании мужа и друзей. После чего я обычно падала в постель и мирно крепко спала до утра без всяких угрызений совести и конечно без всяких последствий какого бы то ни было рода. В последние годы Женька пил совсем мало – он постоянно был за рулем и только изредка на какие-нибудь праздники позволял себе немного вина. Я пила несравнимо больше, но тоже нечасто, так как и сама начала водить машину, ну и рядом с человеком, который предпочитает вечерком выпить чайку, как-то не очень-то и пилось.

В тот вечер произошло сразу все, что могло произойти – меня пригласили в гости на чашку чая, вместо чая начали целовать, а потом и тащить в постель. Тащить в общем-то сильно и не надо было – я вполне бодро туда попала по собственной воле (или безволию). В постели Володя вел себя совсем не так как мой муж. Муж знал уже давно, конечно, все мои «слабые» места, все развивалось ну если не по одной, то по максимум двум схемам и мне казалось, что раз когда-то обещанный книжкой оргазм происходит, то значит все в полном порядке. Ан, нет! Тут-то змей искуситель в виде темноволосого и кареглазого Владимира и показал мне, как еще бывает…

Когда на той же неделе мы сидели с Машкой в кафе, я не выдержала и рассказала ей историю моего грехопадения. Больше всего подругу заинтересовал именно секс – у нее там тоже как-то было все буднично, и даже оргазмы случались нерегулярно. «Хорошо еще в принципе секс появился, – спокойно сообщала Маша, – ребенок ночами теперь спит, так что я и этому рада».

– Понимаешь ли, – вещала я, весело размахивая в воздухе вилкой, – оказывается оргазм оргазму рознь. Оказывается можно просто улететь, а можно ууух как улететь. Как бы это так еще попонятнее сказать? – не находила я слов для дальнейших объяснений.

– Ну что он конкретно делает не так как Женька? – пыталась все-таки уточнить Маша. Вид у нее был такой, что она вот-вот достанет ручку и начнет конспектировать.

– Он грубее, решительнее и ну там … позы несколько другие.

– Что ж хорошего в грубости? – с самым серьезным видом продолжала допрос Маша.

– Да ничего хорошего в грубости нет, – медленно вслух анализировала я ситуацию, – но понимаешь, оказывается это возбуждает страшно, когда тебя просто вот так берут в крепкие мужские руки и делают чего хотят без всяких там сю-сю. То есть и гладят и обнимают и целуют, но как-то … напролом! – закончила довольно громко и стукнула вилкой по столу, широко раскрыв глаза, чтобы Машке понятнее было.

Машке не очень было понятно. Она сказала, что грубости в свой адрес она не потерпела бы и ее совсем сие не возбудило бы. «Да и что значит, делает, что хочет? – Мария грозно зыркнула глазами в сторону сидевших недалеко от нас мужиков, – а если я не хочу?» Мужики опасливо посмотрели в нашу сторону и решили, по-моему, побыстрее закончить обед. Видимо, мы со стороны смотрелись грозно – Машка, зыркающая гневно на них глазищами, и я – то размахивающая вилкой в воздухе, то стучащая ею по столу.

Стыда из-за измены мужу, что самое страшное, я на тот момент не испытывала никакого. Тарасу было объявлено, что более меня встречать не надо, от обедов с ним я тоже отказывалась – он был в печали и жаловался на жизнь Татьяне, которая по-прежнему работала у него в офисе. Татьяна передавала мне его жалобы на несправедливо устроенную жизнь и твердила, что я ему разбила сердце. Мне было не до Тарасового сердца – у меня болело свое. Болело пока сладко и приятно. Я стала плохо соображать, работала спустя рукава – благо я была начальник, и меня некому было поругать.

С Володей мы встречались днем, вечером и даже утром. Ночевать пока больше я у него не могла, но нам это сильно не мешало. Единственным нюансом в создавшейся ситуации было полное нежелание спать с собственным мужем – собственно на тот момент он больше ничем меня не раздражал…


* * *

Весь месяц просидел под дождем в деревне. Пропалывать заставляли, чего-то сажать, собирать, варить варенье, крутить банки. Совместными усилиями моей бабки, матери, жены и ее родителей было сделано столько запасов, что хватило бы на роту. Но им все мало. Все страдают, что надо бы еще того и этого накрутить, сварить и закрутить. Надоели страшно. Я чувствую: стал пить больше. Поймешь тут и Палыча с такой-то жизни. И главное шумные все. Все чего-то хотят, и зудят, зудят. Женин отец – бывший военный, тоже не расслабишься. Думаю, скорей бы уж отпуск закончился. Опять же с Тамаркой можно за жизнь поговорить. Она тихая, спокойная, не орет. Развестись к черту и поселиться с ней в подвале. А то, что мечтает о загранице, так пусть мечтает, я подумал, ничего страшного. Все равно ей не светит. А моя хоть и про рынок мечтает вещевой, так и орет, как на этом самом рынке, тренируется, видимо.

### Сентябрь, 1994

В сентябре Татьяна зазвала меня к каким-то своим подругам во «французский магазин». Так называемый магазин располагался у черта на рогах – на окраине Москвы – на территории обычной двухкомнатной квартиры. В одной комнате девушки пили в свободное от продаж шмоток время чай, а в другой как раз и располагались те самые шмотки. Шмотки частично висели на вешалках, частично лежали кучами на всем том, на что можно было их складировать – на столе, колченогих стульях, на диване и подоконнике. Я окинула все это безобразие опытным взглядом завсегдатая парижских бутиков и поняла, что покупать здесь решительно нечего – девчонки не врали – купили они видимо все это во Франции, но в оооочень дешевых местах, а продавали по бешенным ценам. Тем не менее, от чая мы с Танькой отказываться не стали…

Во время светской беседой за чаем выяснилось, что у одной из так называемых продавщиц, есть муж и часть одежды она складирует у него в одной из комнат. С мужем они вместе не живут, но и не разводятся за ненадобностью, но у Ирины квартирка однокомнатная, а у ее мужа трехкомнатная – по этой причине она и складирует там вещи. Плюс муж оплачивает большую часть расходов, которые несет Ирин бизнес, так как прибыли он не несет практически никакой. Я начала покрываться противным липким потом, потому что вспомнила тут же, что у Володи была бывшая жена, хранившая у него в квартире в одной из комнат вещи, которые она возит из Франции. Володя всегда подчеркивал, что жена бывшая, что шмотки не раскупаются и периодически открывал «закрома» и щедро предлагал что-нибудь себе оттуда выбрать (бесплатно, разумеется). «Бывшая жена, – говорил он, – все равно ничего не заметит. Бери все, что хочешь!» Я всегда отказывалась, но Володя иногда вытаскивал что-нибудь (кстати, идеально подходящее мне и по размеру и по стилю) и силком заставлял мерить, а потом и забирать с собой. Вещицу он аккуратненько складывал в пакетик и настойчиво отдавал мне.

– А как зовут твоего мужа, – постаралась нейтрально поинтересоваться я, терзаясь дурными предчувствиями.

– Володя, – ничего не подозревая, ответила Ира, – он большой души бизнесмен. Богатый страшно, но живет аскетом – ничего ему якобы не надо, и я его тем сильно и раздражаю, что мне всего надо.

Я понимала, что совпадений уже достаточно, и мир оказался в который раз ужасно тесен. Уточнять Володин адрес не нужно – я была уверена, что он это он. Я не могла понять, почему мне так больно и неприятно. Наверное, потому что Ирина была совсем не дурна собой, да к тому же и женой она была вовсе и не бывшей, а настоящей. То что они живут не вместе не играло особой роли – ведь надо было зачем-то Володе врать про то, что они разведены.

Впервые я так страдала из-за мужчины. Я не видела даже и причин для такой тоски – я ведь и сама была глубоко замужем и не собиралась разводиться, мне должно было бы быть все равно совершенно, но мне не было все равно. С горя я предложила Татьяне поехать в ГУМ, чтоб хоть что-то купить и соответственно полечить сердечную боль магазинной терапией. На работу я в тот день махнула рукой – не было сил обсуждать рабочие вопросы, когда все о чем я могла думать, заключалось в обсасывании вопроса «Ну почему он мне сказал неправду? К чему бы это?»

С Таней, естественно я не могла не поделиться. Сжимая кулек со свежеприобретенным свитером, сидя в кафе напротив ГУМа, я мучила подругу своими дурацкими вопросами. Мучить Таню в принципе было бесполезно – она не была замужем, детей не имела, о всех мужчинах была не очень высокого мнения. Татьяна тут же переставала что-либо понимать, как только речь заходила о более высоких материях, чем секс. Потом много лет спустя она вдруг ощутит на собственной шкуре, что такое любить – рано или поздно, наверное, это переживает в своей жизни каждый, а некоторые и по нескольку раз – но кончится эта история можно сказать трагически, видимо жизнь решила лишний раз доказать, что не веривший, да поверит.

Но тогда в кафе Таня твердила, что мне крайне повезло с любовником. В первую очередь потому что он в принципе у меня завелся – а то уж она на мне крест в этом смысле ставить собиралась, во-вторых, потому что он женат – это ведь хорошо, мне и разводиться не надо, и ему на мозги я капать не буду. Плюс, Володя действительно не беден, то есть ухаживает красиво, что тоже не может не радовать.

В итоге я не сказать, что вполне счастливая, но уже более или менее вменяемая, поехала домой. Дома меня ждала мука еще одна – в виде моего мужа. Муж во время ужина интересовался моими делами, рассказывал про свои и ничегошеньки не замечал. Я видела, что Женька уже давно живет какой-то устоявшейся, уравновешенной жизнью, в которой единственное что происходит волнительное, так это его работа. Я выходила за рамки волнительного, я была привычна, и даже мой новый волнующий и сексуальный облик его-то волновал в самую последнюю очередь.

Мне даже бывало иногда обидно, но я не высовывалась – я понимала, что Женькино внимание мне не нужно совсем, и когда он его изредка проявлял, я старалась как-то загасить пыл мужниной страсти. В тот вечер все, что от меня требовалось это слушать и периодически кивать головой, про себя же я думала о Володе, переваривала информацию, полученную в течение дня, и понимала, что мне все равно неприятен факт Володиного вранья по поводу его семейного положения.


* * *

Жена, приехав из деревни, устроилась работать в Коньково. Шикарный крытый рынок. Барахлища! Ей дали продавать колготки. Ну носки еще, гольфы, всякое такое. Товар мелкий, недорогой. Но с чего-то надо начинать. Жена довольная ходит, платят-то даже побольше, чем мне. Мать ушла с завода – его все равно переводят за город, а тем более жена уже на работу собралась выходить. Так что теперь дома сидит мать. Мне так это лучше, чем жена. Мать пилит все-таки поменьше. Можно и днем с работы прийти, поспать спокойно, да и вообще.

Планирую следующую галочку. Думаю, может до праздников в этот раз управиться, чтоб Новый год веселее встречать было. Запоминаю адреса новые. Теперь новым способом действую: узнаю телефоны, по ним узнаю адреса. Так не вызываю, на всякий случай, никаких подозрений. Если адрес спросил – странно, а телефон – нормально вполне.

### Октябрь, 1994

В октябре на меня свалились многочисленные рабочие проблемы – почему-то их стало одновременно много – не давались вовремя визы, не бронировались билеты и даже плохо пробивались отели на грядущий Новый год, хотя казалось я все как всегда начала делать в тоже время, что и в предыдущие годы. Я нервничала не только и не столько из-за работы, а больше из-за того, что не могла толком встречаться с Володей, а потому срывалась на всех своих сотрудников сразу, а дома заодно и на муже. Только для Малыша я оставалась волшебной мамой, приходящей перед сном домой, от души его тискающей и к тому же приносящей часто какие-то игрушки. Волшебной мамой он стал меня называть после того как как следует выучил слово Волшебница – Женькина мама читала ему регулярно сказки и видимо я подходила под описание именно этой героини классических сказок. Сначала я переживала, что я не Принцесса, но Малыш мне сразу объяснил, что у Принцесс мужей и детей не бывает, и спор тут явно был неуместен. Видимо у Волшебниц, как у более солидных тетенек, в представлении Малыша мужья и дети быть могли, поэтому он мне бодро отчеканил, что я красивая, появляюсь редко, могу делать чудеса (какие Малыш не уточнял) – и это все четко подходит под его представления о Волшебницах.

Но хоть я и была Волшебной мамой, как-то применять свои чудодейственные чары на работе у меня получалось плохо. Володя меня часто срывал с работы на свидания, я торопилась, плохо сосредотачивалась в постели на сексе (сосредотачиваться – был термин Володи, когда мне не удавалось кончить столько раз, сколько у него было на тот день для меня запланировано, он говорил, что я плохо сосредоточилась на сексе), бежала обратно на работу, там тоже плохо сосредотачивалась, и в итоге – ни тебе секса, ни тебе работы.

Мне звонили наши партнеры из других агентств, спрашивали, когда же будут билеты или визы, я спрашивала об этом же Антона. Антон звонил в авиакассы нашему другу Сашке, мучил его некоторое время. Сашка отвечал одно и тоже – места пока не подтвердили. Он был парнем более чем спокойным, иногда он невозмутимо менял формулировку и говорил: «Ну ждем, запрос отправили.» Антон просил ускорить процесс, они вежливо за сим прощались и далее Антон начинал общаться с посольским курьером – тот говорил, что визы сейчас задерживают всем, что французы, сволочи, так всегда мытарят перед праздниками, но это не худший вариант, потому что итальянцы стали мытарить еще хуже. Далее они переходили на другие консульства, на представителей других народов, поминали почем зря США (туда мы туры все равно не делали, но надо ж было кого-нибудь приплести еще более ужасного, чем французы и итальянцы), беседовали о том, сколько отказов дали на прошлой неделе англичане, и опять-таки вежливо прощались, не придя ни какому консенсусу.

Я пила кофе, металась по офису, отсылала факсы в Париж и жалела о том, что я не настоящая Волшебница – лучше б я была все-таки Принцессой и тихонько спала под хрустальным колпаком в ожидании виз и билетов, а заодно и Принца.

Неожиданно посреди всего этого хаоса Володя предложил куда-нибудь вместе съездить отдохнуть. Он видел, что меня выматывает вся сложившаяся ситуация, ему я не нравилась категорически в плохом настроении, а соответственно дело, он считал, можно поправить только совместным выездом за границу. Куда ехать вопрос не стоял, так как и у Володи, и у меня была многократная французская виза – он там тоже что-то периодически начинал мутить в плане бизнеса, да и как я поняла, иногда он ездил туда со своей бывшей женой – она на предмет закупки очередных шмоток, он на предмет деловых переговоров.

Париж Володя любил. Он любил крепкие французские сигареты, которые провозил в Россию блоками, а курил минимум по пачке в день, любил французский коньяк и носил французские безразмерные свитера (порой создавалось впечатление, что свитер постирали, и он растянулся). При ближайшем рассмотрении свитера оказывались отличного качества, также впрочем как и все остальное, что на Володе было надето.

Как-то мы встретились утром (что, кстати, тоже меня выматывало – я ненавижу вставать рано, а другого свободного времени в ту пору у меня просто часто и не было) и Володя между делом за чашечкой свежемолотого кофе (а кофе Володя пил много и варил его превосходно), посмотрев на меня откуда-то снизу (он любил еще и очень низко наклоняться к столу, чтобы этот самый кофе отхлебнуть, почти не поднимая чашку), сказал:

– Давай вывезу тебя что ли куда-нибудь на недельку? Типа в Париж?

– Неее знаю, – озадачилась я неожиданным предложением, – это надо решить вопросы все дома, на работе…, – я начала думать одновременно обо всех – о Женьке (как и что ему придется врать), о Малыше, который являлся наименьшей из всех проблем, о работе, об Антоне – можно ли на него свалить всех и вся.

– Как с тобой все идет, так и без тебя будет идти. Не лучше и не хуже, уверяю, – философски изрек Владимир, приподнял голову и уже на одном со мной уровне посмотрел мне карими глазами в карие глаза, – виза есть у тебя?

– Есть, – я понимала, что вопрос уже решен, – а там билеты, отель, – блеяла я тихонько.

– Сегодня все сделаю, – начал вставать из-за стола Володя, – позвоню тебе и скажу как и чего, – он собрал со стола посуду и отправился ее мыть.

Надо сказать, что Володя от Женьки отличался не только так, как отличаются голубоглазые мужчины от кареглазых, то есть чисто внешними признаками, но по характеру они были как Небо и Земля. Небом скорее был Володя. При всех Женькиных достоинствах дома он ни черта ни делал. Слава Богу, много делала Женькина мама. Ее заместителем являлась все-таки я – я иногда готовила (особенно в выходные), убирала и конечно же мыла посуду после еды. Володя всегда мыл посуду сам, мужественно подходя к мойке и засучивая рукава обвисших свитеров. Ему было 37 – старше меня даже чуть больше, чем на 10 лет, намечающиеся морщинки делали его образ еще более притягательным, седины и лысины не было, фигуре вообще мог бы позавидовать и молодой. Впрочем, для поддержания фигуры ничего особенно и не делалось, Володя был даже немного сутуловатым, но никакого пуза не было и в помине, видимо благодаря природе матушке.

Я сдалась на милость победителю – удрать из Москвы мне очень хотелось, а с Володей тем более. Вечером я пыталась что-то врать Женьке про необходимость выехать с очередными туристами в Париж, но он особенно не вникал – надо ехать – езжай. Ничегошеньки он не подозревал и не замечал. На работе все свалено было на Антона. Он и так знал, что делать, не возражал особенно и отпускал меня спокойно.


* * *

Складывается все отлично. Новая галочка видимо будет напротив фамилии Сидоренко. Ой, не нравилась мне эта Сидоренко… С первого класса не нравилась. Я даже и не помню, как ее зовут. А тут, раз идет по улице в районе того самого Коньково, где жена моя работает на рынке. Я к ней приезжал в субботу, помочь сумки волочь домой. И идет Сидоренко! Вот те на! Разговор все про то же: кто что закончил, кто где работает, кто где живет. Сидоренко, не смотря на неказистую рожу, вышла замуж, работает, понятное дело, менеджером. Ну а кем, скажите, еще? Я думаю, совпадение… Опять менеджер. Отлично. Ну телефон спросил, так между делом. И она зачем-то мой. Это дурацкая такая традиция – видишь одноклассника, спроси телефон. Зачем? Но все с удовольствием при встрече обмениваются. Кто-то говорил, надо всем классом встретиться, надо всех обзванивать, надо иметь телефоны. Но мне-то это на руку. А встречи эти пусть там, как хотят, организовывают или не организовывают… Так что думаю, Сидоренко, ты мне прям подарок к Новому году.

### Ноябрь, 1994

Впервые в Париж я летела не с мужем и не с туристами, а просто так от нечего делать, да еще с любовником. Прямо в аэропорту путешествие приняло свой неповторимый индивидуальный колорит: мы засели в Ирландском баре, с коньяком, который, кстати, до Володи я не переносила на дух (в прямом смысле этого слова), а с Володей я его уже начала переносить и даже по чуть-чуть пить.

Володя был в принципе не очень словоохотлив, но он принадлежал к той категории людей, с которыми уютненько так можно просидеть весь день молча. Весь день он конечно не молчал, и тут в баре он тоже раз в десять-пятнадцать минут говорил какую-нибудь фразу, типа:

– Ну вот ты уже становишься человеком, коньяк со мной пьешь, – тут он улыбался, давая понять, что сказанное является шуткой, – давай что-нибудь съедим, – далее предлагал он. Я с утра есть не хотела, но после коньяка видимо пробуждался аппетит, и я согласно кивала головой.

Володя заказал на еду, количество которой превышало то, что я обычно съедаю за весь день. Но я знала, что он и сам ест немного, большая часть останется на столе. Просто он не мог заказывать мало. Это я уже изучила… С Женькой мы обычно бродили по магазинам, я нюхала какие-то многочисленные духи, что-то мы покупали, и так проходило время ожидания самолета. В этот раз время ожидания самолета прошло в баре за питием коньяка и поеданием того, что в принципе было реально съесть…


* * *

«совершено нападение в темном подъезде. С черепно-мозговой травмой молодая женщина попала в больницу и сейчас находится в реанимации. Милиция надеется, что, когда она придет в себя, то сможет дать показания, по которым можно будет найти преступника…» (Газета «Вечерние новости», 10 ноября, 1994 г.)

## Часть вторая

### Париж. День первый.

В Париже было 10 градусов тепла, шел дождь. Серые парижские дома стали еще серее. Даже днем было по-вечернему темно. Парижане как всегда одетые в черные пальто и обмотанные черными (в крайнем случае серыми) шарфами спешили куда-то по своим делам, прикрываясь зонтами. Несмотря на всю эту грустную картину на душе грустно не было. Город оживляли новогодние украшения, вывешенные гораздо раньше, чем в Москве, яркие витрины, запах жареных каштанов, да и вообще запах – в Париже всегда пахло по-особенному. Когда я об этом сказала Володе, он кратко ответил: «Пахнет Шанелью.» И усмехнулся.

Мы поселились не совсем в отеле – называлось это нечто аппартотель и смахивало на наше пристанище на Лазурном берегу. В аппартотеле как и в нормальном отеле убирались в номерах и выдавали постельное белье, но в номерах были небольшие кухоньки, а также нам был выдан ключ для входа в здание после 10 вечера – на «ресепсьон» уже никто после этого часа не сидел. Завтраков соответственно в аппартотеле не было. Завтракать полагалось либо в соседнем кафе, либо на собственной кухне (впрочем как и обедать и ужинать).

Мы с Володей были одеты как истинные парижане – в черное. На мне было короткое черное пальто, на Володе – короткая черная куртка. Мы тоже были обмотаны шарфами, но если Володя был обмотан как и положено черным, то я все-таки добавила в свой образ красок – мой шарф был ярко красного цвета и привлекал внимание прохожих.

– Смотри, они на тебя аж оглядываются, – покачал головой мой спутник, – но мне это нравится, – добавил он, посмотрев на меня внимательно своими карими глазищами. И закурил Галуаз.

Мне казалось, что Галуазом я пропахла давно и нескоро этот запах из меня выветрится. Перед приходом домой я всегда тщательно душилась, но запах оставался в волосах или в чем-то еще, но короче он витал вокруг меня так, что даже Женька иногда замечал, что от меня пахнет сигаретами. Его впрочем это не настораживало – в общественных местах никакого разделения на курящие и некурящие зоны и в помине не было. Да и Антон курил часто в коридорах нашего офиса. И мне все сходило с рук.

Володя одной рукой курил свою сигарету, другой держал мою руку. Моя рука была в тонкой перчатке, его – без. Но его рука была теплая, и я чувствовала это через тонкую ткань. Рука была теплая и сильная, и волокла меня куда-то, куда я даже и не особенно интересовалась. Мне было все равно – я чуть отставала, Володя оглядывался, улыбался, иногда подмигивал и вел меня дальше. Я хотела есть, но решила молчать и ждать своей участи. Было ветрено и по-прежнему пасмурно, но дождь идти перестал, зонтик больше не закрывал от меня витрин и я крутила головой по сторонам, так как будто до этого здесь никогда не была. Ощущения были новые, город тоже казался каким-то другим, незнакомым, но все таким же любимым, как и раньше.

Минут через пятнадцать я заметила, что мы подошли к Сене, ветер стал сильнее, снова закрапал дождь, я поежилась и вся зарылась насколько это было возможно в свой шарф.

– Мерзнешь? – спросил мой внимательный друг.

– Да уж, не жарко, зонт надо снова открывать, – проблеяла я, – еще очень хочется есть, – добавила я совсем печально.

Володя энергично потер меня по рукам, крепко прижал к себе, резко запахло знакомой смесью Галуаза и Шанелевского «Эгоиста». Затем меня также резко отпустили и пообещали обед в ближайшие пять-десять минут. Мы перешли реку и действительно минут через пять подошли к ресторану.

Было два часа дня, в ресторане еще было полно народа. Я уже знала, что буквально через полчаса он начнет пустеть, а потом и совсем может быть закроется до семи часов, когда опять он будет забит битком – парижане придут ужинать.

Нам с трудом отыскали свободный столик. Столик был маленький, четко на двоих, не более. Рядом, практически впритык с нашим, с двух сторон стояли другие столы, сзади еле-еле протискивался официант с грудой тарелок и бокалов на подносе, который он, казалось, держал двумя пальцами. Иногда он поднос поднимал повыше, иногда ухитрялся уворачиваться от неожиданно встававших из-за своих столиков людей. Подойдя к нужному столу, официант быстро скидывал содержимое подноса, втискивая всю эту тучу тарелок на маленькое пространство и точно помня, кто и что заказывал. Расставляя тарелки и напитки, он умудрялся еще и быстро произносить названия заказанных блюд, добавляя время от времени “et voila”.

Мы терпеливо ждали пока к нам подойдут и примут заказ. Мы уже попивали свой аперитив, но ужасно хотелось есть, и мы стреляли глазами в сторону бегающего взад-вперед официанта, тщетно пытаясь привлечь его внимание.

Володя французский знал на уровне спец школы. Только за этим самым столиком, за чтением меню, выяснилось, что говорит он очень даже неплохо, читает совсем хорошо. В названиях блюд он ориентировался куда лучше, чем я – все-таки с Женькой мы не так уж и много ходили в Париже по ресторанам и старались выбирать те, в которых был английский подстрочник. Я одна, тем более, чаще всего довольствовалась сыром и вином в номере вечером, а днем на бегу багетом с зеленью, ветчиной и тем же сыром.

Володя быстро просмотрел меню, тыкнул пальцем в некоторые названия, привлекая к ним мое внимание, и так выбор был сделан. Впрочем, я уже привыкла к тому, что Володя еду в ресторанах заказывает на свое усмотрение. Усмотрение у него было хорошее, мне всегда было вкусно, поэтому я даже не пыталась что-то предлагать свое. Тем более с такой скоростью сориентироваться в меню на французском языке я не могла. Я держала его раскрытым перед собой, а сама смотрела на своего спутника, глупо улыбаясь и по мере надобности кивая на его реплики головой.

На голодный желудок аперитивное шампанское быстро вдарило в голову, мой затуманенный любовью мозг совсем перестал что-либо соображать. По стеклам огромных раскрашенных на новогодний лад окон бежали капли дождя, люди быстро шагали под зонтами мимо, и я чувствовала над ними какое-то превосходство, сидя в тепле в накуренном тесном помещении парижского бистро. Москва совсем стерлась из памяти, как будто и не было такого города на земле. Работа, Женька и даже маленький мой Малыш остались где-то в другом измерении, в другой жизни, и там жила другая я. Во мне росло ощущение счастья и безумной грусти одновременно – грусть неизменно была спутницей моих мыслей о Володе, потом в течение последующих лет мы будем продолжать встречаться, расставаться и снова встречаться, а грусть и печаль будут преследовать меня постоянно, как будто это была та плата, которую я должна была платить за периодические ощущения безумного и бездумного счастья с этим человеком. Уже когда я его разлюбила, оставалась только грустная составляющая, но потом и она ушла, оставив вместо себя опустошение и состояние глубокой депрессии… Впрочем, не сейчас об этом, позже, намного позже… Пока счастье еще со мной и я смотрю, улыбаясь, на человека, сидящего напротив и не знаю, сколько еще страданий мне принесет эта любовь…

Официант, наконец, и на нас обращает внимание, записывает за Володей все то, что он выбрал нам на обед. Я не вслушиваюсь, знаю, что мне будет все вкусно и волноваться не стоит. Я не жду никаких неожиданностей, ничего такого, чего я не смогу съесть. Может быть, потому что ем я практически все без особенных проблем, а если готовят вкусно, то какая разница, что мне подадут – рыбу или мясо, рис или картошку, пожарят все это или сварят… Так и сижу, поглядывая в окно, пытаясь в сотый раз прочесть на нем надпись, обращенную к идущим снаружи людям. Меня все время что-то сбивает – то начинает говорить Володя, то за соседним столиком неожиданно что-то падает или там начинают смеяться, или официант угрожающе приближается со своим огромным подносом, и я внимательно слежу за тем, чтобы он все это не уронил на наши несчастные головы.

Володя допил шампанское и уже курит свои бесконечные сигареты. Он всегда пытается рукой отгонять от меня дым, но это бесполезно – я его все рано чувствую, я им все равно пахну потом. Впрочем, я не возражаю против этого заботливого махания рукой. Это необходимый ритуал, его надо соблюдать. Ну и может, действительно, дыма чуть-чуть на миллиграмм меньше.

Официант несет нам бутылку белого вина. Показывает ее Володе (ну не мне же, конечно), наливает ему на донышко гигантского бокала и ждет. Ну в общем-то не очень волнуясь ждет – обычно, я думаю, все с умным видом пробуют и соглашаются пить принесенное вино дальше. Но процедура повторяется из раза в раз, мы не исключение. Володя пробует тоже с видом знатока и ценителя (он разбирается в вине хорошо, но что-то я сомневаюсь, что он когда-либо отсылал официанта с вином обратно), кивает одобрительно головой, и тут-то внимание официанта переключается на меня – мне наливают вино в мой гигантский бокал (вот интересно, а если вино не понравится мне – что делать?), затем доливают Володе, ставят бутылку в принесенное вместе с вином ведерко со льдом, которое занимает все оставшееся свободное место между нашим и соседским столиком справа. Я понимаю, что сейчас просто умру от голода и в моей смерти винить нужно будет местного официанта и повара вместе взятых.

Через еще минут пятнадцать официант пробирается к нам с подносом, на котором, о, Боже!, стоят наши салаты. Я сразу съедаю все реденько, но красиво разбросанные по салатным листьям креветки, как самое сытное и мясистое, что только можно найти в салате, затем не гнушаюсь половинкой вареного яйца и жалею о том, что в салат этот положено почему-то класть только половинку яйца. Я даже не выдерживаю и делюсь свой печальной мыслью с Володей. Он смеется и отдает мне свою половинку. «Но ты же тоже хочешь есть», – пытаюсь возражать я и делаю условную попытку отдать яйцо обратно законному владельцу. Владелец закрывает руками свою тарелку и отрезает яйцу путь домой. Я уже наколотое на вилку яйцо отправляю в рот. До желудка в этот момент видимо дошли креветки, и мне становится веселее жевать салатные листья, художественно и с истинно французским шиком разложенные по тарелке. По периметру тарелка посыпана тертым сыром – будь моя воля – слизала бы его без проблем, но понимаю, что паду в таком случае слишком низко в глазах всего ресторана, и сдерживаюсь. Сил придает тот факт, что и обе половинки яйца попали в желудок и благодарно им перевариваются.

Я делаю паузу, отпиваю вина и понимаю, почему повара работают так медленно – они во Франции в дорогих ресторанах творцы, художники. Они не просто готовят и не столько готовят, сколько раскладывают еду то так, то этак по огромным красивым тарелкам, посыпают, украшают и поливают всяческими соусами. Периодически повар, наверное, отходит в сторонку и смотрит на свое творение со стороны, хмурится, качает недовольно головой, возвращается к тарелке, поправляет листья салата, может быть даже вынимает один-два, отрезает кусочек помидора, прикидывает то так, то этак, куда его поместить, видит, что некуда – не вписывается он в общую картину, бросает расстроено помидор в помойное ведро, тут видит неожиданно кем-то не к месту сваренное яйцо, валяющееся на разделочном столе, режет его пополам – и вот оно! чудо! эврика! – половинка яйца ложится в салат точно к месту, завершая общую картину Мастера… То, что голодному клиенту хотелось бы съесть целое яйцо – замечание в данном случае совершенно неуместное, не затем вы сюда пришли, господа, не затем. Не есть, а любоваться высоким искусством – вот цель прихода в подобное заведение.

Официант, просачиваясь мимо нас, спрашивает Володю «Как салат?». Володя отвечает: «Tres bien, merci». Мне бы хотелось что-то витиеватое добавить и от себя, но я сижу к официанту спиной, соображаю медленно и оставляю всякие дальнейшие попытки участвовать в беседе. Шампанское и вино действуют на мой мозг расслабляюще, я умиротворенно дожевываю свои листья, печально смотрю на сыр, завлекательно рассыпанный по краям тарелки, но порыв его съесть прошел – не позволило воспитание, а может быть и подброшенный щедро Володей кусок яйца…

Теперь мне начинает казаться, что я вот-вот усну. Но в этот момент на место убранной тарелки ставится новая – с горячим. Соус красивого вишневого цвета художественно разлит вокруг небольшого куска мяса с кровью, сбоку рукой скульптора примято пюре, рядом с которым положен маленький зелененький листик. Цветовая гамма замечательная, не придерешься. Я, правда, мясо с кровью не люблю и никогда такое себе не заказывала, но оно оказывается замечательно вкусным, и я бодро его жую, не обращая внимание на кровь.

Володя закуривает очередную сигарету, оставляя на тарелке нетронутым пюре и внушительный кусок мяса. Я никогда его не спрашивала, почему он заказывает так много, а ест так мало. Под действием выпитого, видимо, я осмелела и задала давно мучающий меня вопрос.

– Чтоб тебе не было неудобно там много есть, – сквозь дым я вижу он улыбается, – ты младше и тебе можно еще все это съедать, а мне уже надо следить за фигурой.

Я тоже улыбаюсь в ответ, киваю головой, мол «поняла юмор, спасибо», хочу остановиться в своем порыве доесть пюре, но не могу – картошка, как сливки, нежная и проглатывается как-то сама собой. Но я оставляю листик и не слизываю соус. И то хорошо.

В конце маленькая чашечка кофе. Я понимаю, что больше в меня не влезет. Я понимаю также, что продолжаю хотеть спать. Впервые в Париже я хочу не гулять, не ходить по магазинам, а спать. Все-таки когда ешь мало, то и жизненной энергии больше. Володя совсем не возражает отдохнуть после обеда в номере. «Послеобеденный сон это святое», – продолжает он подшучивать надо мной. Ему, видимо вследствие возраста, спать не хочется. Но в гостинице выясняется вся его хитрость – в постель мы ложились явно не спать. Я всегда очень быстро откликалась на Володины ласки, и в этот раз тоже забыв про сон, бросилась в лапы амура. Минут десять активных упражнений и меня оставили в постели спать. Мой бодрый любовник пошел прогуляться, обещав примерно через часик вернуться и меня разбудить. Я уже сквозь сон все это слышала и уж подавно ничего не видела.

Поспать мне дали чуть больше обещанного. Когда я проснулась, было семь вечера, и за окном было темно не из-за дождя, а оттого, что наступил вечер, но стук капель говорил о том, что дождь все-таки продолжает идти. В комнате царил уют, и совсем не хотелось выходить на улицу. Володя в своих целях воспользовался моим невыползанием из постели, после чего мне резко захотелось есть, откуда-то взялись покинувшие было меня силы, и я бодро побежала в душ.

Когда я вышла, на столике у кровати обнаружилась коробка с духами «Шанель». «Подарочек», – лаконично объяснил мне мой друг. Я, честно говоря, считала эти духи слишком взрослыми, слишком женскими, ну и вообще слишком-слишком. Не для меня. И не то, что они были дорогими, просто откуда-то не из моего с Женькой мира, тяжеловатые. Но я вежливо сказала «Спасибо», распечатала коробку и щедренько полила себя новым запахом. Ну ничего страшного, запах был вполне терпимый, тем более, что на себе я его не очень-то и чувствовала. Под конец недели Шанелью пропахнет уже вся моя привезенная с собой и купленная на месте одежда, я к этому запаху привыкну, смирюсь с ним. А Женька потом в Москве и не очень-то заметит, что пахну я как-то иначе. Духи закончатся, я куплю другие другой марки… Вернемся все-таки в Париж. Я была причесана, одета, подушена, готова к выходу. На Володе был очередной вытянутый свитер, на руке висела дежурная барсетка, на другой руке повисла я.

Дождик на улице моросил мелкий, время от времени казалось, что он совсем было перестал идти, но тут он начинал напоминать о себе снова, капая неожиданно на лицо откуда-то сверху. Мы шли под одним зонтиком, тесно прижавшись друг другу, и практически ничего не видя перед собой. В лужах отражались огни витрин, мелькали чьи-то ботинки и туфли, где-то сбоку шумели проезжавшие мимо машины. Мы брели молча куда-то вперед, даже не обсудив маршрут вечерней прогулки. Но в какой-то момент Володе, видимо, пришло что-то в голову, и он потащил меня к маячившей вдали стоянке такси. «Монмартр», – плюхнувшись в машину, сказал Володя водителю. Тот согласно кивнул головой, включил счетчик, и мы медленно поехали в сторону знаменитого холма. Машин на улицах было ужасно много, где-то скапливались небольшие пробки, и я крутила головой направо-налево, устроив сама себе обзорную вечернюю экскурсию.

На Монмартре оживленно в любое время дня и ночи. Это мое самое любимое место в Париже. Попасть, например, в собор Сакре Керр можно даже ночью. Там тихо и уютно, туристов почти нет, и простота убранства только помогает подумать получше о жизни. Впрочем, с Володей, конечно, было не до собора и раздумий о житье-бытье. Мы сразу потопали в кафе, заказали Кир Рояль – день явно проходил не под эгидой привычного уже коньяка – Володя в Париже как-то переключился на шампанское. Я, кстати, и шампанское недолюбливала, но с ним я пила все подряд, что только мне не поставят перед носом. Я не задумывалась над этой метаморфозой, как в то время не задумывалась над многим. Все думки придут позже, когда растает любовь. Пока же чувства явно довлели над разумом.

Вскоре после шампанского с сиропом нам принесли огромную тарелку с сырами, хлеб и виноград. Володя рассказывал мне про каждый сорт сыра, лежавшего перед нами, брал кусочек, клал его на кусок хрустящего белого хлеба и передавал мне на пробу. Когда я засовывала все это великолепие в рот, следом мне туда отправляли виноградину. Иногда великолепие было не очень великолепным – очередной сорт сыра оказывался ну не совсем вкусным, я морщила нос, закатывала глаза, а Володя успокаивающе, как врач, дающий пациенту наиполезнейшее лекарство, говорил: «Ничего, ничего, ешь, это классный сыр, очень такой, знаешь, элитный, весь из себя». Я проникалась высокой идеей, отхлебывала шампанского, заедала внеочередной порцией винограда и ждала следующего куска хлеба с покрытым плесенью сыром. Сырная плесень была белой, синей и зеленой. Почему-то самым гадким был сыр с синей плесенью, но приходилось терпеть. Я пыталась отнекиваться и есть белую, ну в крайнем случае зеленую плесень, но Володя был настойчив и скармливал мне все в одинаковых пропорциях.

Потом мы бродили вокруг собора, останавливаясь, чтобы посмотреть на рисующих художников, послушать черных музыкантов, лупасящих, что есть мочи по африканским барабанам, просто постоять, чтобы поцеловаться. Я уже не помнила, когда последний раз вот так запросто целовалась на улице. Наверное, это было еще до рождения Малыша. И тут-то я вспомнила, что надо позвонить домой – доложить, как долетела, спросить про их дела. Ну и вообще, надо отметиться. В Москве на два часа больше: еще чуть-чуть и было бы совсем поздно звонить. После прошлого посещения Парижа у меня осталась телефонная карточка, и я отпросилась у Володи на пять минут, позвонить.

«Я уже начал волноваться», – сказал мне на том конце провода довольно спокойным голосом мой муж. Я бодро наврала про тяжелых туристов, мучавших меня весь день напролет, и на этом мы разговор и закончили. Пару слов Женька, конечно, сказал про Малыша: «Все в порядке, здоров и спит». Я повесила трубку и направилась к Володе. Он стоял у края длинной лестницы и любовался вечерним, залитым огнями городом. Руки в карманах вельветовых штанов, на правой болтается барсетка, чуть сутулая спина, странно, но не курит, а просто смотрит вдаль. Я иду к нему и думаю о том, за что мы любим друг друга, как странно, что вдруг у меня совсем снесло «крышу» из-за этого непонятного мужчины. Он разрушает мой спокойный брак, нарушает ритм налаженной жизни и даже влияет на то, как идут у меня дела на работе. Я подошла к нему совсем близко, он не слышит и не поворачивается в мою сторону, медленно достает Галуаз из кармана куртки и засовывает, привычным жестом приминая сигарету в рот. Я просто встаю рядом и смотрю туда же, куда и он – на город, простирающийся у наших ног.

– Увидеть Париж и умереть, – говорит вдруг Володя. Он меня все-таки обнаружил стоящей около него, – сплошная симметрия, – продолжает он, указывая рукой, держащей сигарету вперед, – две башни, три арки, одна в другой. Четкие линии и пропорции.

Я просто киваю, вдыхая знакомый аромат жутких французских папирос. Я тру носом об его куртку. Запах Галуаза теперь забивается запахом кожи и Шанелевского «Эгоиста». Рядом стучат барабаны, а я чувствую страшную загадочную смесь счастья и беды. Сердце стучит сильнее чем обычно, прямо в такт с африканскими барабанами, голова не работает, мозг отказывается соображать и вообще перерабатывать информацию. Мне становится холодно вот так долго стоять на одном месте на ветру, но двигаться тоже не хочется, не хочется отрываться от пахнущего такими уже родными и жутко сексуальными запахами мужчины, огни города притягивают взгляд, расплываются перед глазами, но не дают от себя оторваться никак. И мы стоим…

Володя докуривает, обнимает меня за плечи, и мы идем вниз по лестнице в город. Город становится все ближе, огоньки превращаются в конкретные окна домов, и фонари на улицах, башни и арки постепенно исчезают из поля зрения. Мы бредем, прижавшись друг к другу, пешком в сторону улицы Красных фонарей, и работающие там «девушки» уже начинают время от времени попадаться нам по дороге.

– Ты была там? – спрашивает вдруг меня Володя, показывая рукой в сторону многочисленных секс-шопов и стриптиз-баров.

– Неа, – я мотаю удивленно головой, – как-то даже в голову не приходило.

– Может зайдем как-нибудь вечером.

– Это интересно? – задаю я совершенно идиотский вопрос.

– Ну ничего так, надо бы, конечно, для общего развития, – хмыкает мой друг, прижимая меня к себе чуть сильнее.

Мне почему-то делается страшновато. Этот район разврата никогда мне не нравился. Даже днем. Ну а уж вечером в нем было что-то еще более неприятное. На улицах проституток было мало. Но, во-первых, они все были какие-то старые, облезлые, ну в общем совсем некрасивые. Во-вторых, вокруг крутились постоянно не внушающие доверия личности мужского пола. Витрины магазинов и окна баров тоже не очень-то были привлекательны. Единственным оазисом на всю округу являлось кабаре «Мулен Руж», рядом с которым всегда толпились небольшие группы туристов, в основном японских. Я редко вечерами гуляла в этом районе, но если и попадала туда случайно, то про себя думала: «Если что побегу искать спасения к японцам». Что подразумевалось под «если что» я не знала, но на всякий случай обычно держалась ближе к яркой красной мельнице кабаре.

– Я не была в кабаре! – осеняет меня «гениальная» мысль, – может лучше туда? – с надеждой уточняю я.

– Можно и в кабаре, – Володя не возражает, – но если в кабаре, то Лидо лучше. Надо билеты заказать завтра. Сходим. Но все остальное тоже постараемся охватить. Надо тебя просветить.

Номер с кабаре не прошел, стриптиз-бары и секс-шопы остались в программе. Я не была уверена, что меня уж так надо просвещать, но спорить пока не стала, понадеявшись на счастливый случай. Татьяна потом мне сказала, что я жутко темная, и что все прогрессивное человечество, конечно пользуется секс-шопами также регулярно, как и обычными продовольственными магазинами. Во всем остальном она оказалась такой же темной, как и я. Точнее, я уже, когда ей рассказывала о своих приключениях в Париже, перестала быть темной. Танька расстроилась, но намотала себе на ус и поехав на Новый год в Таиланд посетила там все, что смогла и немного успокоилась.

Дойдя до здания Оперы мы решили, что пора брать такси – не идти же до отеля пешком через весь город. То есть я-то бы пошла, но Володя и так прошел много и дальнейший маршрут явно не осилил бы. В Москве он всегда ездил на машине и даже в соседний магазин предпочитал прокатиться, а не дойти пешком. На крайний случай у него был всегда припасен вариант с такси.

Тем не менее, мы обошли всю Оперу кругом, полюбовавшись на нее со всех сторон, наткнулись на такси и, не дойдя нескольких метров до той точки, с которой начали свой обход, решили экскурсию прервать. Город уже опустел, пробок не было, и мы быстренько домчались до своего пристанища. Рядом с отелем еще работал маленький магазинчик, и мы решили купить бутылочку красного вина и небольшой рождественский тортик под названием «полено», дабы, как выразился Володя, не ложиться спать на пустой желудок.

Правда, когда мы вошли в номер, программа была слегка нарушена. Нам обоим хотелось секса, «полено» и вино могли и подождать. Полчаса неистового буйства чувств в постели довели меня до состояния полного изнеможения. Я валялась на смятых простынях, как тряпичная кукла, не желая шевелить ни одной из частей своего тела. Я тупо наблюдала за тем, как Володя вылезает потихоньку из постели, идет в душ, буквально через три минуты оттуда выходит поблескивая капельками недовытертой воды, натягивает трусы, режет «полено», открывает вино… На каком-то из последних этапов я поняла, что меня сейчас потащат из кровати за стол. Я затаилась, притворяться, что сплю, было уже поздно, но я решила просто тихо-тихо лежать, делая вид, что меня нет.

Володя из постели тащить меня не стал. Он просто подвинул к кровати столик с едой, посадил меня, прислонив к двум подушкам (для надежности, наверное) и даже подоткнул мне по бокам одеяло. Тортик оказался нежным и таял во рту, я послушно запила его бокалом вина, рухнула обратно на постель и категорически попросила меня сегодня больше не беспокоить.

Посреди ночи меня, правда, один раз побеспокоили, но я не возражала, тем более, что на этот раз все заняло гораздо меньше времени и потребовало гораздо меньше усилий. Сны мне в Париже не снились с самой первой ночи, я закрывала глаза и, как мне казалось, тут же их открывала уже утром. То, что меня будили еще и среди ночи, видимо, и было моим сном. Приятным, надо заметить.

### Париж. День второй.

Утро ознаменовалось запахом свежей выпечки. Я подумала, что скорее всего вместо меня, стройной симпатичной девушки с узким лицом и впалыми скулами, в Москву вернется толстая хрюшка с круглым лицом и выпуклыми щеками. На Родине Володя меня тоже, конечно, щедро кормил, но ходили мы вместе по ресторанам редко, чаще встречались у него дома и до кухни, если дело и доходило, то только для того, чтобы выпить кофе. Потом я всегда куда-нибудь да торопилась, либо домой, либо на работу.

Я вытащила свою голову из-под одеяла и обнаружила на столе свежие французские (естественно) круассаны, масло и джем. Володя наливал в чайник воду. Он повернул голову в ответ на мое шевеление и увидев, что я открыла глаза, пригласил к столу. Я понимала, что надо просто сдаться и не делать никаких попыток к сопротивлению. После принятия душа я увидела, что рядом с тарелками обнаружились еще и чашки с кофе. Володя уже сидел за столом, готовый начать завтракать.

Мы обсуждали, куда бы нам пойти сегодня, когда раздался телефонный звонок. К телефону подошла я, так как считалось, что Володе прятаться не от кого, а вот если позвонит в номер мой муж (а у нас было принято давать номера телефонов отелей, в которых мы останавливались, так как мобильной связи по-прежнему не наблюдалось), то нарвавшись на мужчину, он слегка не поймет, что происходит. Тем не менее, слегка не поняла, что происходит я: женский голос к телефону попросил позвать Володю. Я передала трубку.

– Привет! Да, проблемы? Где ты? Куда надо подъехать? – бодро вещал Володя невидимой собеседнице.

Я сидела, открыв рот, даже не скрывая, что с интересом слушаю.

– Хорошо, – продолжал он, – мы подъедем вместе, конечно. Найду, я помню, где эта вся барахолка находится.

Повесив трубку, Володя обратился уже ко мне:

– Извини, но нам придется проехаться на фабрику под Парижем. У моей бывшей жены проблемы с деньгами – что-то там происходит с карточкой, не снимаются почему-то…

– Она в Париже? – удивилась я такому совпадению.

– Ну да. Она постоянно сюда ездит. Я же говорил тебе. Живет тут на втором этаже.

Этот факт почему-то совсем выбил меня из колеи: она еще и живет в нашем отеле! И я совсем ни к месту брякнула:

– А ты еще и врал, что вы разведены. А это не так.

– Откуда сведения? – Володя нахмурился и перестал жевать. Я подумала, что меня сейчас закатают в асфальт или что-то в этом роде.

– Я случайно попала к ней в магазин. Она рассказывала про тебя.

– Ааа, – процедил Володя, – ну официально не разведены, но это формальность. Тебе-то что? Ты ж не замуж за меня собралась.

Действительно, замуж я за него не собиралась, но почему-то настроение стало препаршивым, рогалик остался недоеденным. Володя вздохнул, посмотрел на меня так, как я смотрю на Малыша, когда он изредка нашкодит, и, видимо найдя способ меня успокоить, сказал:

– Не пойму, что ты расстраиваешься. Конечно, полдня мы там проведем, но ты отрывайся по полной: выбери там себе все, что захочешь. На фабрике не такой уж плохой выбор. Это у моей жены со вкусом не все в порядке, а ты там наверняка найдешь что-нибудь. Трать сколько хочешь, я потом за все заплачу.

Я поняла, что продолжать дебаты бесполезно. Володя считал, что, если я там за его счет накуплю кучу барахла, то все будет в порядке, мое настроение улучшится, и я прощу ему его жену так некстати оказавшуюся в Париже в одно время с нами. Мне было еще интересно, как она отреагирует на мое появление, но этот нюанс я уточнять у Володи не стала, и решила все-таки дожевать свой круассан. Увидев, что мой аппетит возобновился, Володя удовлетворенно кивнул головой:

– Мне нравится, что ты спокойная и никогда не устраиваешь скандалов.

Мне эта фраза не очень понравилась, но я решила и ее проглотить вместе с остатками своего завтрака.

Фабрика располагалась в пригороде Парижа. На такси мы ехали около получаса, и в итоге остановились около непрезентабельного задания, действительно очень похожего на фабрику, рядом с которым ничего, кроме полей не было. К фабрике примыкало небольшое трехэтажное офисное здание, перед ней простиралось шоссе и заасфальтированный участок для парковки машин. Внутри нас встречал какой-то француз и Володина жена вместе с ним. Когда Ирина меня увидела, она удивленно вздернула брови и пробормотала: «Мы кажется знакомы?». Я в ответ улыбнулась и кивнула, решив играть роль полнейшей идиотки, воспринимающей ситуацию, как нечто само-собой разумеющееся. Француз извинился за то, что возникли такие сложности с оплатой, но он-де сделал все, что мог и даже позвонил в банк, но тем не менее карточка не проходит. Володя снисходительно махнул рукой, забрал карточку себе и скомандовал:

– Иди, Ир, собирай, что там тебе нужно, – далее Володя взял меня за руку и уже обратился к французу, – мы там тоже прогуляемся, может подберем что-нибудь.

Француз не возражал, провел нас из холла в следующее помещение, которое оказалось огромным ангаром, забитым вешалками с одеждой всех возможных цветов и фасонов. Я поняла, что пропаду здесь совсем, и меня найдут только через несколько дней, погребенной под ворохом одежды. Лучше не рисковать, подумала я, обойдусь без этой халявы. В холле я заметила кафе и теперь решила просто там отсидеться в ожидании Ирины, которая, надо отдать ей должное, уже рванула к вешалкам и шуровала там вовсю, кидая в большой контейнер на колесиках все, что ей нравилось. Контейнер наполнялся с угрожающей скоростью, и это вселяло в меня надежду, что в кафе я просижу недолго. Я озвучила Володе свое нехитрое желание, но его оно шокировало до глубины души. То есть он даже сразу не понял, чего я хочу. «Кофейку попить», – проблеяла я, поясняя свои намерения. «Ну, а шмотки как же?» – не сдавался мой спонсор. «Да, я лучше там, в городе что-нибудь посмотрю», – я топталась у входа и пыталась сделать попытку выйти обратно в холл. Володя вздохнул, на его лице отразилось желание померить мне температуру и проверить нет ли жара, но он подавил в себе сей порыв и взяв меня за руку повел вперед.

– Ладно, – сказал он по пути к вешалкам, – сейчас я тебе все сам подберу.

В Москве Володя уже дарил мне какие-то вещи из комнаты-склада. У него был отменный вкус, он точно угадывал мой размер, и все вещи из московской квартиры не только идеально на мне сидели, но и ужасно шли. Татьяна по этому поводу часто говорила следующее:

– Вот некоторые – и сами зарабатывают, и любовники у них спонсоры, одевают с ног до головы.

Одевали меня, конечно, не с ног до головы, но Таня за два с половиной месяца моего знакомства с Володей увидела на мне одно подаренное им платье и две кофточки, и этого было вполне достаточно, чтобы сделать вышеупомянутое умозаключение. Сегодня я поняла, что видимо буду одета с ног до головы, «сглазила»-таки Танька!

Володя бойко шуршал вешалками, периодически что-то вынимал, прикладывал ко мне, даже не давая примерить или хоть как-то самой оценить вещь, и если оставался доволен, то складывал выбранное в контейнер. Иру уже даже не было видно – она сильно оторвалась от нас, и я поняла, что до обеда мы тут точно управимся, с ее-то темпами.

Примерно через час я поняла, что была не права – Ирина на горизонте не появлялась, а наш контейнер был уже завален одеждой. В этот раз Володя внял моим мольбам, видимо увидев, что у меня на самом деле болит голова, и мне хочется куда-нибудь сесть и забыться. Мы вернулись в холл, я села в кафе, а Володя пошел искать свою жену и платить за выбранные вещи. Он быстро вернулся, плюхнулся рядом со мной с двумя огромными пластиковыми мешками, предназначавшимися, как я догадывалась мне, и тоже заказал себе кофе.

– Где Ира? – поинтересовалась я.

– Еще чуть-чуть, – обнадежил меня Володя, – ей там надо еще выходные платья посмотреть. Новый год скоро, она хочет повпаривать там народу что-нибудь этакое, праздничное. Здесь все дешево, потому что уже считается прошлогодним, в следующем году актуально не будет, тем более это фабрика, а не магазин. В Москве же улетит за милую душу.

– У нее, ты говорил, все не очень-то хорошо продается, – отреагировала я на слово «улетит».

– Я отберу там кое-что, повешу к себе в магазин. Ирка не только дерьмо выбирает, бывает встречаются эффектные вещи, – улыбнулся Володя собственным словам, – здесь стоит максимум сто баксов, а в Москве в магазине отдам за тысячу… Ну что-то за пятьсот, – смилостивился мой спонсор над несчастными москвичками.

Володин магазин находился рядом с ГУМом, цены там были сумасшедшие, но народ туда захаживал и дела там шли лучше, чем на Ириной квартире. Володя в основном работал с турками, которые перешивали бодренько ярлыки на одежде и пересылали мелким оптом всю эту «фирму» в Москву. Теперь же выяснилось, что Иркиными вещами он тоже не брезгует, отбирая самые «ценные» экземпляры себе. Таковых, правда, как я поняла, бывало не много. Тут меня осенила гениальная бизнес-мысль:

– Слушай, возьми те вещи, которые ты мне отобрал. Они все очень красивые. Улетят у тебя в магазине в секунду! Ты же потратил время, выбирал, там все очень эффектное, – альтруистически предложила я Володе.

Володя опешил, что для него было нехарактерно. Обычно он реагировал на ситуацию быстро.

– Потрясающе, – сказал он через некоторое время, – нет уж! Это я тебе выбирал! Это подарок! – последние фразы Володя сказал громко и четко, так как, наверное, говорят плохослышащим людям. Затем он с минуту смотрел мне в глаза, видимо проверяя реакцию. Не увидев в них ничего нового, он решил уточнить: «Понятно?». Я кивнула. И даже для убедительности помахала перед его носом руками. Странную жестикуляцию Володя понял правильно и немного успокоился. Тем не менее, за время нашего кофепития он несколько раз опасливо на меня посматривал, будучи не очень уверенным в моем психическом здоровье.

В начале второго, когда на горизонте Ирина так и не появилась, Володя заказал нам по салату и по бокалу обычного, как он выразился, столовского вина. Перспективка просидеть весь день в кафе на фабрике под Парижем меня как-то не очень прельщала, и я печально ковырялась вилкой в салате.

– Давай сегодня вечером пойдем в Лидо, кабаре на Елисейских полях, про которое я тебе вчера говорил, – вдруг предложил мне Володя, видимо заметив печальное выражение моего лица, – сейчас позвоню в отель, пусть они нам там закажут столик.

Он приступил к осуществлению задуманного, я посмотрела на мешки с одеждой и решила в них покопаться, чтобы выбрать себе наряд на вечер. Делать все равно было особенно нечего.

Ира появилась в три часа. Володя пошел платить. Я вздохнула и вспомнила про Женьку, наши первые совместные поездки в Китай, походы на рынок, жуткий номер в простеньком отеле и недорогую еду в местных забегаловках. Стало грустно. Я заказала еще один бокал вина и стала размышлять о превратностях судьбы, о любви, которая непонятно почему угасает, о любви, которая непонятно к чему на тебя нахлынивает; о мужчинах вообще; о том, зачем я поехала в Париж, когда у меня сплошные проблемы на работе; потом вспомнила Антона, которому надо бы позвонить и узнать, как там у нас дела. Я пила свое вино и мне казалось, что сижу я здесь вечно, и никогда уже не уйду, так и пройдет моя жизнь среди вешалок в душном ангаре под Парижем.

В этот печальный момент меня все-таки решили спасти и вывести на свет божий: Володя расплатился и вернулся за мной. Такси уже было заказано, мы вышли на улицу с нашими пакетами и встали рядом со входом в ожидании машины.

– А Ира-то где, – проявила я беспокойство.

– Ее повезла машина с фабрики, нас я уж не стал просить подвезти. Доберемся сами, – объяснил Володя отсутствие жены.

– Как же она все это в Москву потащит?

– У нее подруга сегодня прилетает. Распределят на двоих. За остальное заплатят, как за перегруз в аэропорту. Так все равно гораздо выгоднее, чем оформлять доставку товара официально в магазин. Этим путем получается они везут личные вещи, для себя.

Я перестала беспокоиться за Ирину, тем более, что в этот момент подошло наше такси. В машине Володя вспомнил, что мы сегодня планировали пойти в кабаре, и позвонил в отель узнать, удалось ли им забронировать для нас места. На семь вечера оказалось, что билеты все уже были проданы, но на десять мы еще попадали.

В номере во мне взяло вверх женское любопытство, а также желание найти себе что-нибудь красивое на вечер. Я высыпала на нашу кровать сначала содержимое первого пакета, потом сверху этой кучи содержимое второго. Получившаяся гора имела устрашающий вид, и Володя, видимо испугавшись, решил пойти погулять, предоставив мне самостоятельно рыться в обновках. Тем более, что выбирал их он, и в принципе был в курсе того, что там зарыто. Я же с детским любопытством стала разбирать вещи.

Где-то через час я просмотрела и даже померила примерно две трети закупленного барахла. Эти две трети аккуратненько были разложены на полочках в шкафу, либо висели в нем же на вешалках. Сил на оставшееся не осталось, я сгребла все обратно в пакет и легла на освободившуюся кровать.

Лежа я почему-то стала думать про Иру. Она была явно не очень умна, внешне, правда, вполне привлекательна, но с полным отсутствием вкуса и стиля. Она сама одевалась в ту же одежду, которую пыталась продавать в Москве. Видимо те, кто ее покупал, отличались таким же вкусом, что и Ира. Но для развода ведь отсутствие вкуса и ума не является причиной. Мне было жутко интересно узнать, почему они больше не живут вместе. Муссируя некоторое время в голове эти мысли, я решила действовать через Татьяну: отправить ее «засланным казачком» к Ирине в магазин, и пусть там выведывает всю правду.

Тут хлопнула дверь, вернулся Володя. Он поинтересовался моими успехами и сообщил, что принес нам кое-какой еды. Времени до начала спектакля еще оставалось куча, на улице по-прежнему шел дождь, и идти никуда не хотелось. Из постели мне сразу, правда, вылезти не дали, но после уже есть захотелось нестерпимо, и мы переместились к столу.

Потом я начала мерить уже просмотренные мною вещи, и в итоге Володя выбрал платье, в котором мне предстояло идти вечером в кабаре. Платье было очень короткое, темно-синего цвета. В нем, казалось, не было ничего особенного: оно просто идеально сидело на фигуре и все. Платье было под горло и без рукавов. Некоторое время спустя я оценила такие платья, и в моем гардеробе с легкой Володиной руки всегда висело их несколько штук, немного отличавшихся друг от друга фасоном и цветом. Но тогда в Париже я еще не до конца понимала производимый ими эффект. В Москве я в основном носила костюмы: короткие узкие юбки с приталенными пиджаками, или юбки со свитерами. Платья ввел в обращение Володя.

Когда мы выбрали платье, было уже пора и начинать собираться. Я побежала в душ, уложила волосы, надела новое платье и взятые из Москвы черные лакированные туфли на шпильке. Кроме того, на ногах наблюдались черные чулки. Увидев все это, Володя выпал в осадок, и даже предложил никуда не идти, снять все это и снова лечь в постель. Но тут я проявила твердость: мне хотелось порадовать собой и французских мужчин тоже. Да и кабаре все-таки было интересно посетить, тем более после сидения полдня на фабрике. Во время представления нам должны были подавать еще и ужин, что тоже добавляло мне сил в борьбе за нераздевание.

Я помнила, что мой французский деловой партнер не советовал нашим туристам заказывать в кабаре ужины, так как они совсем не стоили платимых за них денег. Но Володе я ничего говорить не стала специально, чтобы, как говориться, на собственной шкуре испытать все прелести подаваемой еды. И это являлось дополнительным стимулом для осуществления запланированного похода.

Вынырнув из отеля мы сразу сели в такси и вышли прямо у входа в кабаре. По дороге я наслаждалась видами из окошка автомобиля: мы быстро проехали залитый огнями кафе и ресторанов Монпарнас, выехали к Малому и Большому дворцам, пересекли Сену и двинулись в сторону светящейся вдали Триумфальной Арки. Сбоку остался отливающий золотыми боками Лувр, перед которым крутилось небольшое колесо обозрения. На Елисейских полях на деревьях горели лампочки, сверкали витрины дорогих бутиков. Буквально через две минуты мы затормозили около входа в Лидо.

Мы были не одиноки в своем желании посетить знаменитое заведение: около входа стояла небольшая очередь, состоящая в основном из японцев. Когда мы вышли из машины, я поняла, что не осталась незамеченной: мужчины сворачивали шеи, чтобы получше меня разглядеть, пялились без зазрения совести и завистливо посматривали на моего спутника. Спутник, надо сказать, тоже получал от такого ко мне внимания удовольствие, всеми способами демонстрируя свою причастность к моей персоне, то сжимая мой локоть, то приобнимая меня за плечи, то и вовсе целуя куда-то в районе шеи.

В вестибюле нам любезно помогли снять верхнюю одежду, и мы прошли за наш столик. Ужин начался с бокала шампанского. Играла музыка. Представление должно было начаться позже, когда народ поест и попьет. Еда оказалась не так уж и плоха, но я все-таки сама бы за такое столько денег не заплатила. Так что исследование прошло успешно: я могла теперь бодро перечислять туристам, что они тут могут поесть и попить, и если им так уж захочется, то пусть едят и пьют. Я же получала во всю удовольствие только от того, что мне приятно было играть роль этакой светской львицы. На меня обращали внимание посторонние мужчины, от меня не мог оторваться мой собственный мужчина, и вообще жизнь к вечеру приняла куда более приятный оборот. Я опять забыла о том, что я замужем, о том, что у меня есть ребенок, какие-то семейные обязательства, обязательства на работе, и о том, что эта самая работа в принципе существует. Я забыла о том, что раньше звонила из поездок домой и на работу каждый день, а тут на работу не звонила пока ни разу, а домой звонила вчера, с трудом вспомнив, что это надо бы сделать, а сегодняшний звонок и вовсе пропустила. Я наслаждалась начавшимся шоу, пила шампанское и поглядывала на Володю, который смотрел совсем не на сцену, а на меня.

Потихоньку я забыла про утренний инцендент с Ириной, она совсем испарилась из моей памяти, весь день как-то стерся, и осталась только та его часть, которая была проведена после обеда в Париже в номере отеля. Осталось еще и, конечно, настоящее, расцвеченное в яркие огни кабаре. Я сидела, положив ногу на ногу, и знала, что Володе видно кружево от чулка на левой ноге. Я кожей чувствовала на ней его взгляд, а потом и пальцы, которые периодически прикасались к кружевной резинке. Мне хотелось бы так сидеть вечно, не двигаясь с этого места. Мне хотелось, чтобы время застыло, а мир продолжал крутиться вокруг нас, чтобы продолжал подходить официант, незаметно подливающий искрящееся шампанское в высокие элегантные фужеры, чтобы продолжали танцевать девушки в ярких платьях на сцене, чтобы продолжали петь красивые французские песни певцы, чтобы время от времени меня то тут, то там касались Володины пальцы.

Было холодно стоять в туфлях на ветру. Дождь уже закончился, но дул ветер, и казалось похолодало. Желающих уехать на такси было много: практически все, кто выходил из Лидо ждали вместе с нами. Мы могли бы чуть пройтись и поймать машину где-нибудь в отдалении, но Париж – не Москва, и сесть в такси можно только на стоянке, либо вызвав машину по телефону. На Полях вблизи мы стоянок такси не знали и решили стоять, где стоим. Теперь мне шоу уже казалось каким-то заурядным, ничего особенного из себя не представлявшим. Голова быстро протрезвела, в нее опять полезли никому не нужные мысли, и хотелось очень попасть снова в тепло. Туфли и короткое платье без рукавов не способствовали согреванию тела. Пальто не спасало ситуацию.

Володя предложил зайти в соседнее кафе и подождать пока рассосется толпа. Наконец попав опять в теплое помещение, я немного оттаяла и заказала Глинтвейн. Позже я осознала свою ошибку: на почве смешивания шампанского с вином у меня дико разболелась голова. Но пока долгожданное тепло разливалось по телу, а пресловутая голова снова приятно затуманилась. Володя ел пирожное и запивал его большой чашкой кофе. Я есть ничего не хотела и только потихоньку отхлебывала Глинтвейн из огромного стакана.

Уже минут через двадцать можно было спокойно выходить из кафе и садиться в такси у опустевшего входа в кабаре. Мы проехали через Арку, вдали мелькнул Дефанс, машина развернулась, и мы двинулись в обратном направлении, к отелю на другую сторону реки.

В отеле в холле сидела Ирина с подругой. Они дружно пили коньяк, закусывая его шоколадом.

– Отмечаем удачные покупки, присоединяйтесь, – проорала нам Володина жена, сделав широкий жест в сторону своей подруги.

– Спасибо, – рявкнул Володя, – мы в номер.

– Аааа! – подмигнула нам Ира, – понятно, понятно. Идите, – «благословила» она нас напоследок, послав зачем-то воздушный поцелуй.

Я не нашлась, что сказать, и вместо слов насколько могла душевно Ире улыбнулась. Голова моя уже начала нестерпимо болеть от перемешанных спиртных напитков. Володино средство ее лечения заключалось в том, что надо было выпить чуть-чуть конька (если выпить много, заметил он, болеть будет еще больше) и заняться сексом. Купленная в аэропорту в Москве бутылка была вынута из шкафа, мне плеснули «лекарства» на дно рюмки и дали на закуску кусок вчерашнего «полена». Далее следовал второй этап лечения головной боли.

Лечилась я так примерно полночи: вдруг откуда-то поднялась во мне сумасшедшая волна сексуальной энергии, и мы с небольшими перерывами использовали ее по назначению. В перерывах иногда пились небольшие порции лечебного напитка, тортик был давно доеден и напиток пился без всякой закуски. Часа в три ночи я заснула, даже не заметив как: толи во время перерывчика, толи во время, извините, секса. Думаю, конечно, вряд ли во время секса, но может сразу после, а может с бокалом коньяка в руке… Не помню. Боюсь, что и тот факт, что было часа три ночи, тоже нуждается в проверке.

### Париж. День третий.

Мы проспали до полудня. Ни у меня, ни у Володи не было порыва встать раньше и как-то начать уже жить. Даже проснувшись, мы не смогли сразу вылезти из постели. Пролежав таким образом хладными трупами примерно с полчаса, Володя предложил идти в ресторан сразу обедать, пропустив и так пропущенный завтрак. Я не возражала, про себя правда подумав, что с трудом представляю себе, как буду вообще что-либо есть. Голова не болела, но представляла собой небольшой, но тяжелый чугунок. Все тело гудело, как после длительного и напряженного занятия аэробикой. В желудке назревала революция, он бунтовал как мог и просил больше над ним так не экспериментировать. С другой стороны, все-таки есть хотелось…

Медленно-медленно мы собирались на выход. Сначала мы долго уступали друг другу очередь в ванну. Каждому хотелось еще поваляться в постели, и поэтому один из нас галантно предоставлял ванну в распоряжение другого. Другой вежливо отнекивался и говорил: «Только после Вас». Наконец, в ванну все-таки был выпихнут Володя. Я, как слабый пол, осталась трупиком лежать на кровати. Спасть уже не хотелось, двигаться еще не было сил.

В ванной я долго стояла под душем. В итоге вопрос выхода оттуда был решен кардинально: я попросту облила себя холодной водой. Это как-то сразу освежило и привело в чувство. Лицо, отражавшееся в зеркале, было похоже на мое, и даже было не так уж и сильно помято. Я бы даже сказала, выглядело довольно-таки неплохо.

Я напялила на себя джинсы, надела сексуальную кофточку из новоприобретенных накануне на фабрике и сделала из волос пышный высокий «хвост». «Конский» называл его Тарас. Не очень сравненьице, но прижилось в моем лексиконе, и всплывало каждый раз, когда я таковой делала. Володя, увидев меня в готовом виде, сказал: «Шикарно!», взял с тумбочки «Шанель» и щедро ею меня полил. Мы были готовы идти на обед!

На середину стола бухнули оранжевую кастрюлю с мидиями в супчике. Как раз после перепития отличненько пойдет, подумалось мне невзначай. Пошло действительно хорошо: и супчик и мидии. Спиртное, казалось, в горло после вчерашнего не полезет, но ничего – в данных обстоятельствах белое вино вполне даже оказалось уместно. Почему-то во время обеда мы дружно решили сходить в Лувр. Оказалось, что Володя в нем вообще не был ни разу! Я была в легком шоке, но Володя пожал плечами и сказал, что ему было как-то недосуг туда сходить, да и не очень он любит ходить по музеям. В этот раз решено все-таки было охватить Мону Лизу, ну и окультурить как-то наш досуг. Я Лувр уже посещала вместе со своими туристами с организованной экскурсией. Галочка напротив Моны Лизы стояла, но я подумала, что лишним еще одно, индивидуальное посещение явно не будет: культуры мало не бывает, Лувр музей большой, найдем, что посмотреть.

До Лувра мы дотопали пешком, активно дыша свежим воздухом. Дождь прекратился, день был ясный и солнечный, правда более прохладный, чем предыдущие. Я немного подмерзала, но находиться на улице, тем не менее, было приятно.

Войдя в музей, мы сразу пошли по указателям к знаменитому творению Леонардо, чтобы Володя мог теперь спать спокойно, увидев обязательный шедевр. Рядом с репродукциями Моны висели указатели к туалетам.

– Французы молодцы, – похвалил местное население Володя, – заботятся о туристах. Ведь что человеку надо: увидеть великое произведение искусства и сходить в туалет. Далее можно спокойно идти к выходу.

Оказалось, Володя заблуждался: вскоре мы поняли, что человеку совсем не просто спокойно прийти к выходу. Этот момент французами учтен не был.

Около Моны Лизы толпились охваченные заботой туристы. Они явно встали там надолго, пытаясь, видимо понять таинственную улыбку Джоконды. Володю женщина не впечатлила. Мы для порядка постояли возле нее пару минут, прошлись туда-сюда, чтобы убедиться в том, что она на нас отовсюду смотрит, и с чувством выполненного долга пошли дальше.

Навстречу нам шли русские в тренировочных костюмах «Адидас». Услышав родную речь, соотечественники затормозили и спросили нас, где тут выход. Оказалось, они отстали от группы, присев в одном из залов на скамеечку в надежде, что группа уйдет недалеко. Группа все-таки ушла в неведомом направлении, и мужики теперь грустно бродили по огромному музею, не зная ни слова ни по-французски, ни по-английски, пытаясь найти выход. Соотечественники, которые, как оказалось, приехали из славного города Сургут, припав к нашей груди, успели также пожаловаться на то, что в Париже им не нравится, есть категорически нечего, пить тоже, так как привезенная с собой водка уже закончилась, а закупить новую партию они никак не могут. В рестораны же заходить опасно, так как официанты ни черта не понимают, «поют» в основном вином, кормят «всякой фигней». Мы проявили к братьям-славянам сочувствие и посоветовали им идти к выходу, ориентируясь на репродукции Моны Лизы, но в обратном стрелкам направлении. А так как репродукции висели от самого входа в музей, была надежда, что ребята в итоге из него таким способом смогут выйти. Мы дошли с ними до ближайшей картинки, показали, на всякий случай как она выглядит, еще раз подчеркнули, что идти надо не по стрелке, а против нее, и пожелав туристам в трениках «ни пуха ни пера», двинулись дальше.

Для того, чтобы в наших перемещениях по музею присутствовала некая система, мы шли по залам сначала по левой стороне, планируя на обратном пути идти соответственно по правой. Логика, которую проявили составители музейных залов, немного при таком обходе терялась, но зато логика появлялась у нашего похода по Лувру. Так, по крайней мере, считали мы.

Наша логика нас подвела уже через полчаса, когда мы поняли, что в бесконечной череде залов мы давно запутались, и в какой точно последовательности идти назад по правой стороне мы не очень были уверены. Володя по-мужски принял единственно возможное в такой ситуации решение:

– Пойдем по-прежнему по левой стороне, если увидим, что мы видели попадающиеся по пути картины, значит мы в этом зале уже были, и перейдем сразу на правую сторону.

Идти мы решили все время вперед. В отличие от сургутских туристов, мы были уверены, что таким образом точно в итоге придем к выходу. В различные ответвления от нашего маршрута решено было не заходить. Так мы бодро промаршировали мимо апартаментов Наполеона Третьего. Тем более, что Володя заметил, что чего-чего а антикварной мебели он в совей жизни видел много. Про себя я подумала, что у Наполеона, конечно, мебелишка была ничего, но я-то ее видела, а раз мой спутник не горит желанием ее смотреть, то и я не буду настаивать.

Прошел еще где-то час, и мы рухнули на скамейку посреди зала, в котором были представлены художники 14-15 веков. Володя предположил, что надо было все-таки идти в какой-то момент назад: уже были бы у выхода. Теперь же, по нашему собственному совету стоило найти Мону Лизу, и срочно по ней идти к выходу, не глядя ни направо, ни налево.

Я помнила, что во время экскурсии мы посещали зал, в котором мы сейчас сидели, и что вскоре экскурсия закончилась. Поэтому, не побоявшись навлечь на себя Володин гнев, я предложила продолжить путь вперед. Интуиция подсказывала, что так мы выйдем из Лувра быстрее. Тем более, что меня настораживал тот факт, что я нигде рядом копии Джоконды не видела.

Как ни странно, Володя возражать не стал, и мы с трудом оторвавшись от скамейки двинулись дальше. Из Володиного плана мы осуществили тот пункт, в котором говорилось о несмотрении ни направо, ни налево. Сказывался вчерашний недосып и перепитие спиртного. Силы нас покидали, хотелось, рухнув на скамейку, забыться среди шедевров мирового искусства.

Оказалось, что если не просматривать по дороге шедевры, то путь сильно укорачивается по времени. Вскоре вдали замаячили магазинчики с сувенирами, что однозначно указывало на наличие поблизости выхода.

Сувениры мы проигнорировали и вышли на свет божий. В ресторанах в этот час нормальной едой еще не кормили, мы заказали пирожные с фруктами и кофе. Напротив кафе угрожающе возвышался Лувр.

– Неет, ну так вообще ничего сходили, – промычал Володя, отхлебывая свой кофе, – но в Моне Лизе не вижу никакой тайны и тем более никакой красоты, – заключил он.

– Наверное, там какие-то другие критерии что ли были задействованы, – пофилософствовала я, – наверное, мы чего-то не замечаем.

– Наверное, – не стал спорить Володя, – им виднее.

Кому «им» он не стал уточнять, видимо имея в виду всех любителей знаменитой Джоконды вместе взятых.

– Да и большеватый музей, весь посмотреть невозможно, – продолжал обсуждение культурного мероприятия Володя.

– О! В Париже масса маленьких музейчиков! – оживилась я, – можно что-нибудь мелкое выбрать, совсем есть малюсенькие.

Володя моего энтузиазма не разделял. В его намерения явно не входило осчастливливание своим присутствием других музеев, пусть даже и маленьких. На сегодняшний вечер было предложено посещение эротических заведений, к которым у меня по-прежнему не лежала душа. Но возражать я не стала, так как видела, что этот пункт программы является обязательным и обсуждению не подлежит.

Решено было чуть-чуть пройтись, потом поужинать, а затем уж и двинуть в сторону злачного квартала. В отель возвращаться нам было лень, хотя Володя и считал, что лучше б я переоделась: джинсы ему не нравились, он предпочитал на девушках платья и юбки.

Мы двинулись по улице Риволи, заглядывая периодически в магазинчики с сувенирами. В итоге через какое-то время у нас в руках оказалось несколько пакетов с разного рода сувенирной продукцией. Я что-то покупала в офис для заманки клиентов, что-то в подарок подругам и родным, а что-то на память себе домой. Володя тоже решил порадовать друзей оригинальными вещичками на память. В основном это были изображения девушек из кабаре в чулках в сеточку, выплясывающих канкан. Со всем этим добром мы решили все-таки возвращаться в гостиницу: на стриптизе как-то сидеть с мешками казалось смешным.

В номере мы выгрузили наши покупки, разложили каждый свое добро по чемоданам и с чувством выполненного долга стали переодеваться к вечернему выходу. Из вчерашней накупленной кучи вещей я вытащила облегающую черную кофту со шнуровкой на груди и пышную короткую черную же юбку с кружевным чехлом. Володя достал очередной свитер, коих у него было немеренно, заменил вельветовые штаны на джинсы и на этом приготовления к выходу закончил.

Ужинали мы недалеко от отеля. Оказалось, что вечером в этом ресторане поют под караоке. Мы получили бесплатный концерт: французы пели от души, выбирали хорошие лирические песни, активно аплодировали друг другу и создавали теплую романтическую обстановку в зале. Официанты старались не мешать процессу, тихонько снуя между столиками. Мне лично уходить из ресторана совсем не хотелось. На улице давно уже было темно, дул холодный ветер, а внутри тепло, уютно, да еще поют.

Мы просидели со своим ужином под музыку практически до десяти часов, но потом Володя встрепенулся, сказал, что пора идти и тем самым прервал наше мирное времяпрепровождение.

Такси нас довезло до кабаре с красной мельницей. Далее мы двинулись в секс-шоп. Володя купил мне какую-то кассету с порно-фильмом в подарок. Ее заботливо завернули в плотную бумагу, заклеили скотчем и сунули в пакет. Следующим пунктом значился стриптиз. Заходить в соответствующие заведения можно было в любое время, так как «спектакль» шел без перерыва нон-стоп. Мы зашли в малюсенький зальчик, в котором стояло от силы стульев десять-пятнадцать, и тихо сели на свободные места. Впрочем, свободных мест было много: кроме нас в зальчике сидел только один мужчина. Через какое-то время зашел еще один, посидел недолго и ушел. Я смотрела на небольшое возвышение, на котором по очереди лениво крутились девицы вокруг металлического шеста. Фильм «Стриптиз» с Деми Мур в главной роли я тогда еще не видела, и не знала о всех превратностях трудной судьбы стриптизерш. Но и без этого было ясно, что судьба у них нелегкая: на сцене они двигались как-то устало, без особенного энтузиазма снимая с себя нехитрую одежку. Отсмотрев выступления трех девиц и поняв, что четвертым номером будет выступать та, что была первой, Володя предложил двигаться далее.

Я надеялась, что на этом наша экскурсия по злачным местам закончилась, но нет, оказывается самое главное было припасено напоследок: мы шли на «лайф шоу». Зал там был побольше предыдущего, и сидело там уже несколько человек, среди которых я заметила японскую пару. Японская девушка явно не была в восторге от своего там присутствия, но чинно сидела рядом со своим спутником, послушно глядя на сцену. Спутник ерзал на своем стуле и так и этак, но уходить не собирался. Мы присели неподалеку.

На сцене несколько человек занимались сексом прямо на глазах у всего честного народа. Как-то нам с Женькой дали пару порно-фильмов. Мы их посмотрели и забросили куда подальше, чтобы ни Малыш, ни Женькина мама на них случайно не наткнулись. Тут знакомые сюжеты разворачивались вживую. Но надо отдать должное режиссерам, в кино хоть какая-то игра актеров (если это можно так назвать) присутствовала. На сцене же театром и не пахло. «Актеры» были также вялы, как и стриптизерши. Тем более, что ощущалась нехватка в их рядах мужчин. Он был всего один на четыре женщины, поэтому большую часть времени женская «труппа» развлекала на сцене друг друга, и лишь иногда к ним присоединялся единственный представитель мужского пола.

Но японец и Володя остались довольны. Секс на сцене и на меня произвел некое впечатление, что-то возбуждающее в этом все-таки было. Когда действо и на этой сцене пошло по второму кругу, Володя начал меня подталкивать к выходу.

– Все, на сегодня хватит, – пробормотал он, выйдя на улицу, – надо возвращаться.

Мы быстрым шагом прошли некоторое расстояние в сторону центра, наткнулись на стоянку такси и отбыли в отель. В такси мне в какой-то момент показалось, что мы сейчас устроим для водителя «лайв шоу», а потом сами ему за это и заплатим. Но Володя в итоге сдержался, решив дотерпеть до дома. Выйдя из машины мы заскочили все-таки в магазинчик дабы восполнить запасы вина и закуски к нему. В качестве закуски был куплен сыр, хлеб и виноград – все как положено…

В номере мы сначала попытались воспроизвести своими силами какие-то эпизоды из просмотренного только что «спектакля», внесли свои изменения в сценарий, и надо сказать отработали с гораздо большим воодушевлением и намного эмоциональнее.

– Вот так! – провозгласил довольно Володя, сев в кровати и закурив свою сигаретину, – нас надо снять на видео и продаваться это будет «на ура».

Я от такой перспективки содрогнулась и в ответ удалось улыбнуться несколько кривовато.

– Чисто, шучу я, – иногда Володя вставлял в свою речь слова «чисто» и «конкретно», и я ловила себя на мысли, что начинаю к ним привыкать. Как бы самой не начать их говорить. Женька удивится.

Вино тогда осталось неоткрытым стоять на столе, рядом лежал французский батон, в холодильник по дороге из ванны был засунут сыр. До отъезда оставалось три дня. Я вспомнила, что опять не позвонила на работу, и самое главное, я уже второй день не звоню домой. Женька, наверное, волнуется. Хотя в принципе мог бы позвонить и сам. Номер телефона отеля у него был, но в отеле вечером не работал портье, и если Женя звонил в это время, то и передать об этом мне было некому.

Я вдруг вспомнила нашу школу, как мы там вместе учились, росли и не замечали друг друга (Женька мне, правда, говорил, что я ему и в школе уже нравилась, но я не верила). А потом мы раз и влюбились, поженились и вроде жили себе поживали. Теперь я Женьке изменяю. Что меня в себе самой удивляло так это то, что я скучала по своему мужу. Мне нравилось быть вместе с Володей, я любила его совсем не так как Женю, без него мне было плохо, но так или иначе, а по Женьке я скучала. Так как, наверное, я скучала по родителям, когда уезжала от них на каникулы в лагерь. В лагере мы веселились, ходили вечерами на танцы, купались и загорали. В общем, хорошо проводили время. Но в глубине души, особенно засыпая, я скучала по дому. Так и сейчас, я хорошо проводила время с любимым человеком, но, засыпая, я думала о том, что скучаю по дому: по Женьке и Малышу.

Я прошла в ванну, где на стенке висела вторая телефонная трубка и чтобы не будить уже заснувшего Володю, начала набирать свой московский номер оттуда. Женька был рад меня слышать, бодро сообщил мне, что новостей нет и все во-прежнему в порядке. Мне стало совсем стыдно, я чуть-чуть еще поврала про своих несуществующих туристов и попрощавшись пошла спать.

### Париж. День четвертый.

Утро для меня началось с резкого запаха сыра. Первые слова, которые я сказала, были вопросом: «Что мы сегодня будем делать?». На меня почему-то накатила волна невиданной энергии и энтузиазма. Хотелось быстрее собраться и куда-нибудь идти. Володя удивленно поднял брови и задумался, не переставая, впрочем, готовить стол к завтраку.

– Пошли сходим в русскую церковь, – вдруг предложил он, – сегодня суббота. В субботу там много интереснейших персонажей: старая русская эмиграция, ну не совсем революционная эмиграция, но их непосредственные потомки. Ты там не была?

– Нет, я даже и не знаю, где в Париже находится русская церковь.

Мы с Женькой в вопросах веры были полные профаны. Женькина мама пыталась после начала перестройки крестить всех и вся, но мы как-то миновали эту процедуру. Все, кроме Малыша: его мама все-таки окрестила на третьем году жизни, сломав наше не очень сильное сопротивление. То есть мы практически и не сопротивлялись, но и особенно ничего в этом направлении не делали. В итоге Ольга Петровна все организовала сама, нашла батюшку, крестную маму из своих подруг и даже купила крестик.

Володя, напротив, несмотря на свое своеобразное отношение ко многим жизненным вопросам, был можно сказать набожным. По крайней мере, он был человеком крещеным и посещающим церковь. На груди у него висел довольно внушительных размеров золотой крест, который он снимал на ночь и аккуратненько клал рядом с кроватью. Володю бабка крестила еще в Советское время сразу после рождения в деревне. Он туда потом ездил каждое лето на каникулы до тех пор, пока бабка не умерла. Бабкой свою бабушку называл сам Володя. Я даже не знала ее имени. «Бабка» и все. Но он любил ее, видимо, сильно, потому что рассказывал, что в свои четырнадцать лет рыдал навзрыд на ее похоронах.

Бабка регулярно водила во время каникул Володю в церковь, совершенно не обращая внимание на принадлежность последнего сначала к октябрятам, а потом и к пионерам. С комсомолом у Володи что-то не заладилось, и он в него не вступал. Тут уж и перестройка подоспела, и на это пятно в биографии совсем перестали обращать внимание. После бабкиной смерти несколько лет Володя в церковь не ходил, потом рядом с его домом отреставрировали церквушку, и он снова возобновил свой детский ритуал. Так что тот факт, что Володя не был в Париже в Лувре, но был в русской церкви, меня не удивил.

– Это недалеко от Триумфальной Арки, там немножко углубиться надо. Отойти в сторону от Полей. Минут десять ходу, не больше, – уточнил для меня месторасположение церкви Володя, разливая кофе по чашкам.

– Хорошо, пойдем, конечно, интересно, – промямлила я откусывая кусок сыра с хлебом.

То, что я человек некрещеный и церковь посещаю только с туристическими целями, Володя знал. Он не говорил со мной на эту тему, но историю своего крещения рассказал почти сразу же после нашего знакомства, сразу обозначив свое отношение к данной теме. Я тему сама не затрагивала, и сегодня искренне была «за» посещение не просто русской церкви, но целого парижского микрорайона, в котором ни разу не была.

От Елисейских Полей действительно идти до улицы Дарю, на которой располагалась церковь, было недалеко. Церковь была совсем небольшая, улица тихая и какая-то уютная. Мы вошли во дворик и поднялись по лестнице ко входу. Внутри я увидела типично православное убранство, характерное наверное для всех наших церквей. Может только чуть более богатое, чем обычно. Единственным явным отличием были люди, находившиеся там: женщины в основном были одеты в норковые шубы, которые отличались от шуб новых русских длинной и выделкой: они были короткие, чуть выше колена и тонкие.

– Жаль бабка не дожила, – тихо сказал Володя, – свозил бы ее сюда. Она б порадовалась, – добавил он и пошел ставить купленные у входа свечки.

Я осталась ждать, думая о том, что с трудом представляю деревенскую бабку в данном окружении, да и вообще в Париже. Володя подошел к нужным иконам, поставил свечи, перекрестившись, и вернулся ко мне.

Во дворе мы постояли немного, любуясь на блестящие на солнце купола. Неожиданно, к нам стремительно подошла женщина лет шестидесяти, естественно в короткой норковой шубе, на шпильках и с шикарной укладкой на голове. Она схватила Володю за локоть и с небольшим акцентом заговорила:

– Аааах, Володенька! Ты в Париже и не позвонил! Так вот встретились здесь! Как маман? Здорова? Я все никак ни сяду ей написать! Дружок, как дела твои? – дама сделала паузу, продолжая держать свою руку на Володиной.

– Елена Дмитриевна! Прошу прощения, совсем замотался, не позвонил. Да и не один тут я, – в этом месте на меня тоже обратили внимание. Женщина протянула мне руку. Мы представились. На этом внимание собеседников опять переключилось друг на друга.

– Мама ничего, Елена Дмитриевна, держится молодцом. Но, знаете, так боится летать, что второй раз никак не уговорю сюда приехать, – Володя накрыл своей рукой руку Елены Дмитриевны и душевно так смотрел ей в глаза.

– Володенька, сегодня у меня небольшие гости соберутся. Приходите, пожалуйста, вдвоем, без всякого стеснения. К семи будьте добры. И даже не смейте отказывать, – женщина в норке опять снисходительно посмотрела в мою сторону, как будто единственным источником отказа могу быть только я, – Без стеснения, деточка, буду рада безумно.

Елена Дмитриевна удалялась от нас, стуча шпильками по мостовой, легкой девичьей походкой. Сзади она казалась совсем молодой девушкой, со стройной фигурой и великолепными, обтянутыми черными колготами ногами. У ограды ее ждала машина. Она обернулась и махнула нам на прощание рукой.

– Кто это? – несколько растеряно поинтересовалась я у Володи.

– Мамина подруга, точнее подругами были моя бабка и ее мать, подругами еще со времен женской гимназии. После революции Еленина мама эмигрировала с родителями в Париж, а моя бабка в деревню, – Володя грустно ухмыльнулся, – но они как-то умудрялись раз в сто лет друг другу писать, передавали письма со знакомыми. Бабка мне их все перед смертью отдала и просила, если будет когда-нибудь возможность встретиться с мамой Елены Дмитриевны.

– Ты встретился? – мне стало интересно услышать продолжение этой истории.

– Да, в десятом классе уже и встретился. Мы ездили во Францию по обмену со школой. Буквально удалось десять минут поговорить. Но и подруга бабкина умерла уж десять лет как. А мы общаемся с ее дочерью. В основном моя мать, конечно. Но я, когда приезжаю, тоже практически всегда к ней хожу в гости. Детей нет у Елены Дмитриевны, она поэтому наверное так со мной общается, как с сыном.

– Так бабушка твоя аристократка? – озарила меня «великая» мысль, – почему же она в деревне оказалась?

– Дура была, она сама так говорила. Влюбилась в революционера, а он поехал колхозы организовывать. Так и она за ним в деревню. Всю жизнь шифровалась, скрывала свое происхождение. Да и жизнь в деревне накладывает свой отпечаток. Дед ее называл «бабка», она его соответственно «дед», ну и мы их также. Даже в голову не приходило называть их иначе. В лицо, конечно, я звал бабку «баба Варя», ну а за глаза «бабка». Только в последние каникулы перед самой смертью рассказала мне бабка историю свою, подарила иконку золотую (прятала она ее всю жизнь где-то по углам) и отдала письма подруги детства.

– Жаль бабушку, – я чуть от рассказа не прослезилась.

– Да ничего, счастливая она была. Мама говорит, всем бы так жить. Дед бабку любил, уж как мог. Пил не сильно, не бил. Бабка его тоже любила, померла ведь прямо вслед за ним. Дети, кстати, оба в Москве оказались, и мать моя, и ее брат. Так что ничего, могло бы быть и хуже. Бабку все-таки не арестовывали, не репрессировали. Деревня их глушь была страшная. До нее даже фашисты в войну не дошли. Права мама, всем бы аристократам так тогда жить.

– Она могла бы, как и подруга, в Париж! – мечтательно произнесла я.

– Да им тут тоже не просто было. Тосковали, – со вздохом добавил Володя.

Мы пошли потихоньку по улице Дарю в сторону центра. Я думала про Володину бабку, которая оказывается была и не бабкой вовсе, а Варварой-аристократкой, окончившей женскую гимназию и имевшей подругу в Париже. Мне ее все равно было жаль, потому что все-таки в моем представлении, жизнь в Париже была намного лучше жизни в советском колхозе, да еще и находившемся в глухомани.

– А почему у Елены Дмитриевны нет детей? – я решила уточнить еще один момент из ее биографии.

– Что-то там не сложилось. С мужем-французом она практически сразу развелась и больше замуж не выходила. Об остальном история умалчивает, а спрашивать неудобно. Моя мама тоже не спрашивает. Ну или мне не рассказывает. Момент все-таки щекотливый, – проявил невиданную душевность Володя.

Сегодня он меня вообще удивлял: говорил намного больше, чем обычно, оказался потомком бабки-аристократки, да еще и оказывается знал слово «щекотливый». Вот уж не думала…

На одной из улочек мы наткнулись на кафе и зашли пообедать. До светского ужина у Елены Дмитриевны мы решили никуда не ходить, вернуться в отель, отдохнуть, переодеться и сразу уже ехать в гости. Единственное, что меня смущало это отсутствие в моем гардеробе норковой шубы. Ну уж хоть какой-нибудь. Я сказала об этом вслух в конце обеда, мечтательно глядя в потолок, и не имея ничего конкретного в виду. Тем более, что Женька обещал летом со мной проехаться в Грецию и там по дешевке закупить мне шубу. Но Володя подобные фразы воспринимал исключительно как руководство к действию. После обеда он вывел меня обратно на Елисейские Поля, помотал головой направо-налево со словами «где-то здесь был нужный нам бутик» и сориентировавшись пошел в нужном направлении. По дороге я бормотала, что про шубу я сказала просто так. И я была искренна, потому что с трудом себе представляла, как предъявлю Женьке норку. Кофточки и юбки не были проблемой. Женька знал, что они недорого могут стоить в Париже, и купить я их могла сама себе без проблем. Правда, не в таком ужасающем количестве, но этот момент можно было и замять. Но шуба! С шубой такой номер не пройдет.

Тут меня и втащили в бутик. «Не хочешь шубу, купим вот это», – провозгласил Володя, показывая на шикарное красное пальто, на рукава которого были щедро нашиты манжеты все из той же норки, а также к нему прилагался шарф с норковыми кисточками. «Ладно, с этим что-нибудь придумаем», – согласилась я, не в силах отказываться от такой красоты. Ну пальто все-таки это не шуба. Как-нибудь выкручусь.

Вечером я в достойном виде вышла из отеля. Новое пальто привлекало внимание прохожих: оно было вызывающе красным, трапецией колыхаясь вокруг меня, оно создавало какие-то волны, похожие на языки пламени. Норковые манжеты во всех отношениях грели мне руки, шарф с кисточками бедных животных был небрежно перекинут через плечо.

Елена Дмитриевна жила недалеко от Трокадеро, на «нашей» стороне Сены, в трехэтажном доме начала века. Еще с улицы было видно, что потолки в квартирах огроменные: дом был высокий, несмотря на свои три этажа. Большинство окон были зашторены весьма символически, и можно было спокойно разглядеть шикарные люстры, свисавшие с потолков, а в некоторых квартирах и предметы обстановки в виде буфетов и шкафов из натурального дерева.

Подружка Володиной мамы жила на последнем третьем этаже. Внутри квартира оказалась не такой огромной, как это казалось с улицы. Потолки, правда, на самом деле оказались высокими. В квартире было три комнаты и махонькая кухня. Впрочем, две из трех комнат были тоже не очень-то большого размера. В одной все пространство занимала двуспальная кровать, другая представляла собой кабинет, весь заставленный полками с книгами, а третья, самая большая, была гостиной. В гостиной был накрыт низкий длинный стол, вокруг которого чуть позже с трудом разместились приглашенные гости, которых вместе с хозяйкой было семь человек: подруга Елены Дмитриевны, некий журналист одной из Российских газет, пожилая пара, ну и мы с Володей. Гости расселись на диване и креслах, журналист сел на пуфик, принесенный из спальни.

Нас всех друг другу представили, но как это со мной, к сожалению, часто бывает, я сразу забыла напрочь большинство имен. Запомнила я только журналиста Славу, потому что он сразу стал на меня как-то так очень выразительно смотреть, а также пожилого мужа, потому что его звали Серж, так же как и моего Парижского партнера по туризму. «Зависли» обе женщины, но я умудрялась весь вечер к ним по именам не обращаться, и эта оплошность осталась незамеченной, а женщины остались безымянными. Елена Дмитриевна периодически, конечно, их называла по имени, но я пропускала эти моменты мимо ушей, отвлекаясь на что-то другое.

Мы пили белое вино, ели красную икру, специально открытую хозяйкой по такому случаю. Икра была местная, из русского магазина. На вкус солоноватая, внешне она представляла собой большие шарики ненатурального красного цвета. Хозяйка оправдывалась и говорила, что, к сожалению, вся икра, привезенная ей из России, уже закончилась. Володя извинялся, принимая всю вину на себя, так как это вот именно он не догадался захватить Елене Дмитриевне пару баночек. Гости, тем не менее, ничего не имели против больших шариков, и щедро их мазали на французский хлеб, несмотря на то, что шарики пытались упорно с хлеба скатываться.

На столе также стояли плошки с солеными печеньями разной формы, какой-то паштет, оливки и швейцарский, видимо, сыр с огромными дырками. Я поняла, что останусь голодной и потихоньку грызла печенье с сыром, запивая все это отличным вином «Шабли», две бутылки которого принесли к столу как раз мы с Володей. Маленький кусочек хлеба с икрой я попробовала, но икра была слишком соленой, и, учитывая норовящие скатиться с хлеба шарики, есть икру было сложно и невкусно одновременно.

За столом текла беседа о судьбе России и несчастных Россиян в ней живущих. Вопросы задавали в основном журналисту Славе. Он долго и пространно отвечал на них, цитируя Бердяева и Солженицына. Иногда мне очень хотелось встрять и поспорить, но Володя меня в такие моменты нежно похлопывал по коленке, и я гасила в себе сей порыв. Я не могла понять, как он догадывается делать это в нужный момент. Позже он мне, смеясь, сказал, что у меня на лице отражалась вся гамма эмоций, и он легко угадывал, когда я была категорически с говорящим не согласна, и уже было открывала рот, чтобы что-нибудь сказать.

Слава хоть и представлял в Париже российскую газету, тем не менее жил во Франции уже так давно (как я поняла его заслали еще в советское время в командировку, которая из-за перестройки несколько затянулась), что не совсем адекватно ориентировался в современной обстановке, сложившейся на Родине. В принципе, он ничем особенно и не отличался от спрашивающих. Они считали, что невозможно терпеть то, что мы терпим, что надо действовать и что-то менять. Короче, этакий ленинский кружок за границей. Только теперь призывающий к революции в обратном направлении.

Больше жевать печений я уже не могла, и сыр тоже не лез в горло, да он уже и закончился в любом случае. Я чувствовала, что пьянею от большого количества вина и маленького количества закуски. Но тут начали интересоваться и нашим с Володей мнением по поводу текущего момента. Я воспользовалась ситуацией, чтобы с воодушевлением провозгласить, как хорошо мне живется на Родине, что с демократией у нас полный порядок и, что да, есть определенные недоработки, но все будет хорошо. Впрочем, повторила я еще раз, и сейчас живем мы неплохо. Володя вздохнул, сказал, что, конечно, далеко не всем слоям населения живется хорошо, но будем надеется как-то все образуется со временем.

Народ меня не понял, да и Володин пассаж тоже не имел большого успеха. Нам наперебой стали говорить, за кого голосовать на выборах, перечисляя не самых популярных среди моих знакомых личностей. Я кривила лицо, но из-за Володиных постукиваний по колену, стойко молчала. Володя молчал и вежливо улыбался. В какой-то момент я заметила, что Слава как-то незаметно в разговоре перестал принимать активное участие, а вместо этого частенько посматривал на меня взглядом, которым, наверное, смотрят на душевнобольных, которые не представляют большой опасности для общества и даже чем-то симпатичны, но все-таки не совсем нормальны и этим вызывают к себе интерес.

Я же продолжала пить вино, вкладывая в каждый выпитый бокал всю накопившуюся агрессию. Я не ожидала, что эмигранты у меня вызовут такое раздражение и неприятие. Мой деловой партнер по туризму Серж был тоже эмигрантом, и звали его на самом деле Сергей. Но он никогда со мной не вел политических дебатов, угощал при встрече шампанским, не брезговал даримой ему водкой и беседовал либо о делах, либо о каких-то житейских проблемах, которые присущи всем людям, живущим в большинстве более или менее развитых стран.

Присутствующие развитой Россию не считали. Весь вечер они продолжали перемывать косточки нам, россиянам, и нашему правительству. Надо сказать, что в обсуждении этой темы они были неутомимы. Когда, наконец, подали чай, я вздохнула с облегчением: после чая обычно гости расходятся по домам, а значит конец вечера близок.

К чаю на стол поставили печенье, но теперь уже сладкое. Тем не менее, я даже к нему не притронулась, потому что печенье в любом виде уже вызывало у меня аллергию. Я и чай-то не очень хотела пить, так как жидкость в виде выпитого вина, в большом количестве булькала в моем желудке. Я могла бы выпить кофе, но, когда Елена Дмитриевна опрашивала гостей на предмет того, кто, что будет пить, все ответили «чай», и я не стала выделяться и просить мне индивидуально варить кофе. Вся надежда была на то, что Володя где-нибудь меня покормит и попоит после.

Во время пития чая местное население, слава богу, перестало обсуждать Родину. Одинокая подруга Елены Дмитриевны рассказала о новой выставке, открывшейся в Центре Помпиду, и все тут же бросились высказывать свое мнение о выставлявшихся там художниках. На нас опять обратили внимание и спросили, в какие музеи мы ходили в Париже. Володя с гордостью сообщил про посещенный нами Лувр, не уточняя подробностей. Он лихо соврал о том, какое впечатление на него произвел знаменитый музей и Мона Лиза в частности. Я улыбалась и согласно кивала. Мне хотелось добавить про посещение секс-шопа и стриптиза, но я сдержалась, заулыбавшись еще шире, чем раньше. Ребята, судя по всему, решили, что от Лувра мы просто в полном экстазе, и простили нам наше политическое невежество. Они наперебой начали советовать другие места для проведения культурного досуга, завалив нас именами художников и скульпторов, адресами музеев и галерей.

Мы дружно допили чай и начали прощаться с хозяйкой. Елена Дмитриевна настаивала на «продолжении банкета», обещая коньяк и фрукты. В итоге мы с Володей все-таки ушли, а все остальные остались, даже не сделав попытку встать со своих мест. В коридоре Елена Дмитриевна назвала мое новое пальто шикарным, нежно погладив норковые манжеты своими длинными наманикюренными пальцами, обняла Володю, от души троекратно его поцеловала в воздух, едва прикасаясь щекой к его лицу, потом решила, что эту процедуру можно проделать и со мной, чмокнула воздух возле моих ушей, и на этом прощание было успешно завершено.

На улице я вздохнула полной грудью, и попросила меня срочно отвести куда-нибудь поесть. Мы потихоньку пошли к центру.

– Какая ты оказывается патриотка, – смеялся надо мной по дороге Володя, – чего ты так на них всех взъелась?

– Несут полный бред, – комментировала я свою реакцию, – живут тут всю жизнь, ничего про нас не знают, туда же – учат нас жить! Пусть возвращаются и голосуют там за кого хотят! Чего тут сидят?

– Это люди из другой эпохи, – пытался объяснять Володя, – к ним надо относиться снисходительно. Это же дети белогвардейцев, грубо говоря. Они все воспринимают по-своему, они воспитаны были в любви к царю и старому строю и укладу жизни. Они обожают диссидентов и аристократов, голубая кровь, белая кость… Для них те, кто сейчас у власти в России это все те же рабочие и крестьяне, народ, который не может управлять страной так, как надо. Для них равенства нет и быть не может.

– Ой, ой, ой, – мне не хватало на голодный желудок доводов, и я довольствовалась междометиями и мимикой: лицо я недовольно скривила, чтобы показать все свое отношение к такому положению вещей.

Володя улыбался, бросив всякие попытки продолжить свои объяснения. Вдали показались огни Триумфальной Арки, слева обнаружилось, наконец, открытое кафе. Наевшись соленого, я заказала себе десерт и кофе со сливками. Десерт принесли на огромной тарелке, кусок торта был напичкан орехами, фруктами и всякой другой всячиной. Сверху он был полит горячим шоколадом, сбоку лежал шарик мороженного. Я съела несколько кусков и немного начала прощать друзей Елены Дмитриевны.

– Ну как? Отпустило? – спросил меня Володя, доставая из кармана любимый Галуаз.

– Угу, жизнь продолжается, – я откинулась на спинку стула и с нежностью посмотрела на свою тарелку.

В кафе в это время было совсем мало народу. По-сравнению с обстановкой за столом у Елены Дмитриевны, здесь, казалось, стояла звенящая тишина, хотя, на самом деле, играла приглушенно музыка, люди разговаривали за соседними столиками, и бегали туда-сюда официанты. Но это были ласкающие ухо шумы, они меня совсем не раздражали, а даже наоборот. На окнах кафе были нарисованы Санта Клаус, сани, олени и наряженная елка. Я вспомнила, что скоро Новый год и, что, скорее всего, в этот раз мы останемся в Москве, так как в новой квартире заканчивается ремонт и надо покупать мебель, а соответственно, денег на поездку куда бы то ни было нет. С Володей мы тему Нового года даже не затрагивали, так как и так было понятно, что отмечать мы его будем по отдельности.

Я подумала о том, что через два дня нам надо будет улетать обратно в Москву, и закончится эта парижская сказка, начнутся московские будни со всеми вытекающими… Я вспомнила про работу, на которую я так не позвонила до сих пор, и решила прямо сейчас выбежать на улицу и позвонить из ближайшего таксофона Антону домой.

Антон сказал мне, что я обнаглела, что он просит прибавки к жалованию, как исполняющему обязанности директора, и, что ему все осточертело, потому что проблемы никак не заканчиваются, наоборот, накапливаются, множатся и заваливают его «выше крыши». Я в ужасе было подумала, что группы не выезжают, а так и сидят в ожидании виз, билетов и мест в отелях. Но, оказалось, что все не так уж плохо.

– Отправляем всех потихоньку, – пробурчал Антон в ответ на мои расспросы, – как-то отправляем. Сам тут уже езжу в консульство: курьер не справляется, очереди безумные, подменяю его то здесь, то там… – Антон сделал паузу, – потом тебя подменяю то там, то здесь. Короче, кошмар.

Я заверила Антона, что недолго ему осталось мучиться, и попрощалась, пожелав своему заму всего наилучшего и спокойной ночи. Я вернулась в кафе в совершенно трезвом состоянии, как-то резко переключившись на другую волну. Володя спросил:

– Ну как там дела?

– Да ничего, – я была кратка. Володю в принципе никогда особенно не интересовали мои дела на фирме. Сначала меня это задевало, а потом я привыкла, и просто не вдавалась в подробности.

Я доела свой десерт, и мы отправились в гостиницу.

### Париж. День пятый.

Утром следующего дня выяснилось, что Володя на целый день оставляет меня одну. Сначала ему позвонили из Москвы и сообщили о каких-то проблемах, связанных с его делами на фирме. Потом он позвонил своему партнеру в Лионе, и они решили метнуться навстречу друг другу: один из Парижа, другой из Лиона, чтобы встретиться где-то посредине.

У Володи, кроме дорогущего магазина у ГУМа, были еще и другие предприятия. Но чем они занимаются он не рассказывал. Иногда он мог целый день сидеть в своей московской квартире и, как он выражался, вести дела из дома. Иногда он не звонил мне день или два, а потом говорил, что было много дел, и он работал с утра до ночи. Во Франции у Володи был счет в банке, и многие операции он проводил с его помощью.

Пока мы были в Париже, Володя на работу не звонил вообще. Но он регулярно, иногда несколько раз в день, получал факсы из Москвы. Снизу от портье звонили в номер и сообщали, что пришел очередной факс. Володя спускался, забирал его и всегда что-то кратко писал в ответ. Когда мы вечером возвращались в номер поздно, портье оставлял для Володи пухлый конверт, в котором лежало несколько факсимильных листков.

Первый раз с работы позвонили только сегодня. Володя долго хмурился, звонил французу, разговаривал с ним по-французски с неимоверной скоростью и в итоге сообщил мне, что он уезжает. Володя предложил мне погулять в одиночестве, а может даже и сходить в какой-нибудь из маленьких музеев. Он начал доставать купюры из портмоне, чтобы дать мне их для еще более счастливого времяпрепровождения. Я заметила, что у Володи был всегда один метод сделать меня счастливой: купить что-нибудь в подарок. Тут метод видоизменился: мне давали наличные.

Я начала отказываться. У меня были с собой, естественно, свои деньги, из которых я ни потратила пока ни копейки.

– Я не понимаю, почему ты не хочешь взять деньги, – Володю явно раздражал мой отказ, – можешь не проявлять свою самостоятельность.

– Хорошо, давай, – мне расхотелось с ним спорить, и я протянула руку, чтобы взять пачку франков.

Мы перекусили и вместе спустились вниз. У портье Володя взял расписание поездов и посмотрев его, сказал, что, скорее всего приедет часам к 10-11 вечера, не раньше. Я согласно покивала. Через пять минут за Володей приехало такси, чтобы вести его на вокзал. Я помахала ему вслед рукой и решила вернуться в номер, чтобы почитать взятые внизу проспекты, рекламировавшие разные привлекательные для туристов места, а также решить, что сегодня делать.

Когда я села за стол и разложила перед собой целый веер ярких бумажек, раздался телефонный звонок.

– Это Слава беспокоит, журналист, – представился звонивший, – я узнал Ваш телефон у Елены Дмитриевны. Не могли бы мы как-то пересечься. Я хотел передать кое-что в Москву знакомому.

Я удивилась, но потом решила, что нет худа без добра: у меня будет сегодня дело! Мы со Славой договорились встретиться в пять часов в холле моего отеля: я так и не знала, куда пойду, и не стала рисковать и договариваться на встречу в другом месте.

После разговора со Славой мне пришла в голову мысль встретиться с Сержем, заодно съездить к ним в офис, разузнать, как у наших туристов идут дела, чтобы потом с относительно чистой совестью рассказывать о них дома. Серж оказался на месте. Он сказал, что рад меня слышать, еще больше будет рад меня увидеть, и в итоге пригласил на обед. Только положив трубку, я осознала, что сегодня воскресенье, и Сержа я вытягиваю на работу в его законный выходной. Впрочем, в туризме выходных в полном смысле этого слова нет. Да и в офис мы можем в принципе не ехать: обсудим все за обедом. Я собрала проспекты со стола, так их и не посмотрев толком. В планах на сегодня теперь значился музей Родена, обед с Сержем, «полдник» со Славой. Неплохо. Я уже не очень-то и переживала по поводу неожиданного отъезда Володи, тем более после своих вчерашних размышлений.

В музее Родена я уже была в свой прошлый приезд, и мне там очень понравилось. Музей был не мал и не велик, его без проблем можно было обойти за один раз, причем не спеша. Народу в воскресенье было много. Магазины не работали, в выходные в городе всегда много туристов, поэтому я даже не сразу могла подойти к некоторым скульптурам поближе. Но среди людей, одна, я вдруг почувствовала себя брошенной и забытой. Находясь рядом, даже молча, Володя создавал впечатление вечного движения, какой-то внутренней энергии, которой сейчас не хватало, как воздуха. Я перестала не переживать резко, в одно мгновение, поняв, что ничего не изменилось по сути, что я по-прежнему люблю его, и мне трудно с этим чувством бороться. Я с трудом представила себе, как вернусь домой, и буду жить, как и раньше.

Я упорно пробиралась через толпу к скульптурам, исправно читала названия, смотрела на скульптуру со всех сторон и шла дальше. Я автоматически сканировала изображение, продолжая вести внутренний диалог с самой собой. Когда я вышла на улицу, снова начал идти дождь. Я раскрыла зонтик и грустно, как бездомная собачонка побрела к месту встречи с Сержем. Париж снова стал серым, и только золотой купол Дома Инвалидов вместо солнца блестел на фоне неба.

До кафе, в котором мы договорились встретиться, я решила дойти пешком, чтобы устать думать о сложившейся в моей жизни ситуации, чтобы втоптать туфлями в мокрый асфальт все свои печали. Около Сены дул пронизывающий ветер, но я пыталась закрываться от него зонтом, и упорно шла дальше. Я даже встала посреди моста, чтобы посмотреть вниз на реку, которая была такого же, как и небо серого цвета. По воде прыгали капли дождя, а ветер нагонял небольшие волны. Неожиданно, из-под моста появился прогулочный кораблик – несмотря на дождь туристов продолжали катать по речке, рассказывая попутно на нескольких языках о достопримечательностях, мимо которых они проплывали. Окончательно замерзнув, я двинулась дальше.

В кафе меня уже ждал Серж. Я сразу сказала, что обедаем мы за мой счет (а точнее за счет Володи), и настроение у моего партнера тут же улучшилось многократно. Он бодро заказал салат, горячее и десерт, а также бутылку вина. Я решила ограничиться только салатом, решив, что итак слишком много ела в предыдущие дни. Салат оказался огромным: все-таки кафе было не из дорогих, а соответственно и порции там были несоизмеримо больше. Серж доложил мне во время обеда, что туристы всем довольны, все в порядке, и движется по обычному графику. Отели на Новый год он пробил, места в ресторанах заказал. Так что все устаканилось, и остались проблемы только с получением виз, но это уж не в его компетенции, а скорее в нашей.

Сил идти пешком в отель после обеда у меня не было, поэтому я решила ехать на метро. Можно было, конечно, взять такси, но до стоянки тоже надо было идти, а метро находилось прямо рядом с входом в кафе. Мы тепло распрощались с Сержем, я передала приветы всей его небольшой конторе, и обещала написать о том, как идет новогодний набор сразу после возвращения в Москву.

Когда я вернулась в отель, было всего три часа. До встречи со Славой оставалось еще время, и я легла спать. Почему-то мне захотелось поспать чуть-чуть, никуда не ходить, ни с кем не разговаривать, никого не видеть. Я уже даже пожалела, что мне надо встречаться с журналистом. Лучше б я так и пролежала в номере до Володиного возвращения. Вся моя энергия, вернувшаяся было утром, куда-то улетучилась. Хотелось просто лежать на кровати и ждать, не шевелясь. Я начала мечтать о том, как возьму у Славы передачку в Москву, а потом схожу в соседний магазинчик, куплю там себе чего-нибудь поесть на ужин, засяду в номере, и так и протяну до ночи.

Под эти свои мысли я незаметно уснула. Примерно через час я открыла глаза, не понимая, где я, что я, и сколько сейчас времени. С трудом ответив себе на первые два вопроса, я взяла со столика часы, чтобы ответить на третий. Было начало пятого. Я решила, что к мужчине спускаться надо в любом случае при полном параде, а соответственно неплохо бы сходить в душ, привести себя в порядок и одеться скромно, но со вкусом.

Скромно в итоге ознаменовало собой надевание черной узкой короткой юбки и очередной облегающей кофточки с фабрики. Так как я в любом случае собиралась потом выйти на улицу, чтобы пройтись до магазина, я надела свое черное пальто с красным шарфом. Новое пальто было в данной ситуации явно не уместно. Так что я так вот, практически вся в черном, и пошла вниз по лестнице. В холле стоял высокий импозантный мужчина в длинном бежевом пальто с белоснежным шарфом на шее. Это и был Слава. Я слегка обалдела и на мгновение притормозила на верхней ступеньке. В этот момент он меня тоже заметил и явно тоже «притормозил». Я продолжила спуск вниз, размышляя о том, что как-то не заметила у Елены Дмитриевны ничего в Славе особенного, а тут вдруг меня осенило, что он жутко привлекательный мужчина. Даааа, плохо дело, подумалось мне на лестнице.

Славе было под сорок, он был немного лысоват, с довольно крупными чертами лица. Конечно, было заметно, что он старше Володи. Может, ему было даже и больше, чем сорок лет. Потом, некоторое время спустя, когда я Славу узнала поближе, выяснилось, что на тот момент ему было ровно сорок. В размышлениях о его возрасте, я как раз и дошла до нижней ступеньки. Мы поздоровались. Слава передал мне кулек, на котором был написан московский телефон и имя человека, которому его следовало отдать. Потом он немного помялся и спросил, что я собираюсь сегодня делать дальше.

– Мой знакомый уехал по делам до вечера, так что пойду в соседний магазин, он работает по выходным, куплю что-нибудь поесть, и вернусь в номер, – честно ответила я.

– А давайте я Вас приглашу в гости. На устрицы, – неожиданно предложил Слава, – я живу недалеко от Елены Дмитриевны. Отвезу Вас туда и обратно. Я на машине, – добавил он, симпатично так, можно сказать, стеснительно, улыбнувшись.

А я вот как будто этого и ждала. Почему бы и нет? Почему бы и не поесть устриц в компании приятного человека? Я уже и забыла, что еще вчера Слава меня раздражал за столом своими размышлениями о России. И прямо с кульком в руках я пошла за Славой в машину. По дороге мы заехали в ресторан, в котором нам открыли устрицы и упаковали их в большой пакет со льдом. До этого я устриц не ела, не рисковала оказаться в таком же положении, как Джулия Робертс в знаменитой «Красотке». Я решила честно сказать о своей проблеме Славе, тем более, что попробовать-то хотелось, ведь в домашних условиях моего позора никто кроме него и не увидит.

Слава заверил меня, что ничегошеньки сложного в поедании морепродуктов нет, и купил еще несколько меньших по размеру кульков с этими тварями, как он выразился «для тренировки».

Славина квартира действительно была расположена в том же районе, что и у Елены Дмитриевны, только чуть дальше от центра. Дом был современный, пятиэтажный, а квартира тоже трехкомнатная, но гораздо большего размера. Гостиная была расположена в одном конце квартиры, а кухня в другом. Вызвавшись помогать накрывать на стол, я ходила туда-сюда по длинному коридору мимо спальни и кабинета, в котором книг было намного меньше, чем у Елены, зато стоял огромный письменный стол с компьютером, весь заваленный листками бумаги, на которых было что-то напечатано. Видимо статьи в газету, подумалось мне.

На стол, кроме морепродуктов было поставлено белое вино, хлеб и какие-то маленькие тарелочки с соусами трех видов, а также разрезанный на четыре части лимон. То, что последний положено давить на устрицы я знала, так как видела сей процесс в ресторанах.

Оказалось, что все это есть совсем не сложно. И очень даже вкусно. Слава все время что-нибудь рассказывал. В отличие от Володи он был более чем разговорчив. Но было интересно и порой очень смешно.

В Париж Слава был командирован еще при советской власти, десять лет назад. Он должен был просидеть тут максимум года четыре, но все как-то начало стремительно меняться, и Слава решил, что в любом случае останется жить здесь. Он постепенно оброс необходимыми связями, начал писать не только в ту газету, которую официально представлял, и от которой получал в виде гонорара сущие гроши, но и в другие, местные, которые платили побольше. Также он занимался рекламой, получая от газет за найденных рекламодателей очень неплохие деньги. У Славы была жена, с которой он давно не жил. У нее был свой бизнес в России, в Париж она приезжала редко, пробегалась по магазинам и снова уезжала обратно в Москву. Сын учился тоже в Москве, поступил там в Университет и папу навещал нечасто.

– И тебе тут не грустно одному? – в процессе еды мы официально, чокнувшись, перешли на «ты».

– Ничего, привык постепенно, – Слава отрицательно помотал головой, – вначале жена говорила, что не хочет сына выдергивать из хорошей московской школы, потом она открыла свою фирму, а теперь мы уже стали чужими людьми за десять-то лет. И я привык жить один.

Мы болтали долго. Я тоже кое-что рассказала о себе, но больше говорил Слава. Его мнение стало казаться мне интересным, и больше не раздражало. Тем более, что он говорил все как-то немножко не так как накануне. Неожиданно я поняла, что уже поздно, и мне давно пора бы вернуться обратно в отель. Было десять вечера, и Володя мог совсем скоро вернуться обратно. Я засобиралась, хотя уходить из этой уютной квартиры мне не хотелось. В коридоре, когда Слава помогал мне надеть пальто, он вдруг резко притянул меня к себе и попытался поцеловать. Я отпрянула, мы молча застегнули пальто, и пошли на улицу. В машине мы тоже ехали всю дорогу молча. Я думала о том, что оказалась совершенно развратной женщиной, ведь только развратная женщина может, находясь с любовником в Париже, завести себе еще одного ухажера. Слава богу, пока не нового любовника, но в принципе до этого оставался один шаг. Я держала руки на коленях, сжав их вместе крепко-крепко, смотрела в свое окно и то делала большие глаза, то хмурила лоб, то морщила нос, некрасиво кривя губы. Ничего не помогало: мне почему-то было весело, на грани истерики. Я думала: «Ой, знал бы Женька, какая я у него оказывается, знал бы Женька…». Я думала о муже, как о маме: «Знала бы мама…», не видя на тот момент по сути никакой между ними разницы.

Когда мы подъехали к отелю, Слава повернулся ко мне и спросил:

– Я хочу увидеть тебя еще раз завтра перед твоим отъездом. Это возможно?

– Я не знаю, честно. Вряд ли. Не думаю, что смогу вырваться, – я с трудом себе представляла, как что-то вру еще и Володе, и уматываю на свидание с другим мужчиной.

– Оставь мне, пожалуйста, хотя бы свои московские координаты, – печально попросил Слава.

Я дала ему свою карточку с рабочим телефоном и факсом и выскользнула на улицу, боясь, что он снова захочет меня поцеловать, а я не смогу этому воспротивиться.

Времени было пол одиннадцатого. Володи в номере еще не было. Я переоделась, налила себе для успокоения Володиного коньяка и села его ждать, тупо глядя перед собой, и пытаясь привести свои чувства в относительный порядок. Порядок нарушил позвонивший через десять минут Слава. Он сказал, что просто хотел услышать мой голос, что стоит он в таксофоне напротив Эйфелевой башни, что она красиво очень светится, и он бы очень хотел, чтобы я была рядом. Я мычала что-то в ответ невразумительное и в итоге попросила-таки его мне в номер больше не звонить, а также собрав волю в кулак, сказала, что завтра мы однозначно не встретимся. Слава грустно попрощался и повесил трубку. Я подумала о Володе, который прямо в этот момент и открыл дверь номера.

Я с ужасом подумала, как это мне могут одновременно нравиться два мужчины сразу, причем такие разные. Володя, хоть и был ненамного младше Славы, выглядел, тем не менее, гораздо моложе. Несмотря на свою сутуловатость, он был сухопар, подвижен, ну и не лыс совсем. У него были уже седые волосы, но немного, и они даже придавали его облику мужественности что ли. У Володи были тонкие черты лица и большие карие глаза с длинными ресницами. Он был невысокого роста, а из-за сутулости, он казался еще ниже, чем на самом деле. Слава в первую очередь был высок, во вторую он был не толстый, но достаточно крупный мужчина. Черты лица были тоже не мелкие, глаза голубые с обычными светлыми ресницами. Волосы были тоже светлые, поэтому седина не бросалась сильно в глаза, но при длительном общении становилась заметна. Слава, наоборот, выглядел старше своего возраста. Володя был молчалив, Слава разговорчив. Володя, несмотря на свое, как выяснилось в Париже, аристократическое происхождение, говорил на языке «новых русских», в магазинах и ресторанах бывал даже хамоват, и в принципе любил отдавать всем, включая и меня, распоряжения, не особенно интересуясь мнением окружающих. Слава аристократом не был, он рассказал, что его родители были простыми рабочими на одном из московских заводов, что ему, кстати, помогло при поступлении в институт. Но говорил Слава на языке интеллигенции, и тот факт, что он уже больше десяти лет жил в Париже сделал его речь еще более старомодной: он не употреблял никаких современных словечек, пришедших в язык с перестройкой и «новыми русскими». Слава постоянно интересовался моим мнением, вежливо пропускал меня во все двери вперед, распахивал мне дверцу машины, а его разговор с обслуживающим персоналом можно было записывать на пленку, как образец для изучающих французский язык или правила этикета.

Женька в эту картину не вписывался вообще. Во-первых, он был моим ровесником и бывшим одноклассником, и мне казалось, что никой тайны он для меня не представляет. Ясен, как божий день. Во-вторых, внешне он представлял собой нечто среднее между Володей и Славой. Он был выше Володи, но ниже Славы. У него были голубые глаза, но довольно-таки темные волосы. Женька был не такой худой, как Володя, но и крупным его назвать было нельзя, обычная стандартная мужская фигура. Женьку назвать разговорчивым было, конечно, нельзя, но и молчуном он не был тоже. Говорил он нормально, без «новорусской» стилистики, но и без чрезмерной интеллигентности. Нормально так говорил, как все люди… Казалось бы Женька это та самая золотая середина, идеал. Ан, нет! Несет меня куда-то на сторону. Ой, несет…

Володя вошел в номер, шурша пакетами. Он накупил в круглосуточном магазине на вокзале всякой вкусной всячины, и теперь собирался меня всем этим кормить. Он был уверен, что я весь день тут маялась в одиночестве, скучала, и видимо поэтому плохо ела. Я созналась, что встречалась с Сержем по делам фирмы, и что приезжал Слава отдать пакет с передачей в Москву. Пакет в качестве доказательства стоял на виду на моей тумбочке. Про поездку к Славе домой я, естественно, промолчала. Володю ничего в моем рассказе не насторожило. Он рассеяно покивал головой и сказал, что я молодец. Я не очень была уверена в том, что я такая уж «молодец», но мудро промолчала, а точнее я поинтересовалась Володиными делами. С делами все было улажено. Это единственное предложение и было Володиным рассказом о поездке.

В постели ничего не изменилось. В смысле в худшую сторону ничего из-за Славы не изменилось. Можно даже сказать, что эта ночь была самой безумной за все наше пребывание в Париже. Может это сказалась разлука, и Володя по мне больше соскучился, чем обычно, может меня возбудил Славин поцелуй, и это придало остроты ощущениям. Не знаю, анализировать я не стала. Да и не было особой для этого возможности – я заснула мгновенно и проспала сном младенца всю оставшуюся в моем распоряжении ночь.

### Париж. День шестой.

Утро началось с того, что мы задержались в постели до обеда. Снова было принято решение, минуя завтрак, идти сразу на обед. На улице я из таксофона позвонила Женьке на работу. Он немного мне попенял на то, что я не звоню, и пропала совсем. Но потом заверил меня, что у них с Малышом все в порядке, и что, конечно, он приедет завтра за мной в аэропорт.

Надо сказать, что в Париж меня Женька не провожал. Я уехала на такси. Стоило мне это немалых усилий, так как муж настаивал на проводах, а мне совсем не хотелось ехать с ним. Сработал в итоге фактор раннего вставания, и Женька довольствовался выносом моего чемодана к машине, а потом пошел домой обратно досыпать. По поводу встречи я даже возражать не стала, поняв, что это будет уже перебор. Пусть встречает. Выйдя из будки, я не стала говорить с Володей на эту тему, решив, что сообщу ему о пребывании мужа в аэропорт, завтра.

Володя повел меня есть на обед устрицы. Устрицы меня преследовали. Володя знал, что я их не пробовала, но не знал, что вчера этот пробел уже был устранен. Я искренне восхищалась устрицами, как в первый раз, съев их штук семь в один присест, так как ужасно хотела есть. Володя сказал, что впервые видит человека, который с первого раза их так полюбил резко. Я опять же не стала говорить, что вчера мне такую фразу уже говорили.

Володю и Славу объединяло то, что они оба хорошо говорили по-французски, а также то, что к устрицам они выбрали одно и тоже вино. У меня было полное «дежа вю». Слава, надо сказать, потихоньку выветрился у меня из головы, и я даже уже удивлялась, что вчера повела себя так легкомысленно. Я с нежностью смотрела на Володю, и единственный вопрос, который меня мучил, это надвигающаяся встреча с Женькой. Я пыталась отложить эти мысли до завтра, но они все равно периодически всплывали в моей голове.

– Хочешь по магазинам? – прервал мои размышления Володя.

– Нет! Нет! Ты что! Я это-то не знаю, как дотащу, – мысль о посещении магазинов, такая привлекательная прежде, потеряла совершенно свою прелесть, – давай, ну в музей, – на этом месте скривился Володя. Видимо, посещение Лувра надолго будет у него считаться полным выполнением плана по музеям, – или просто пройдемся.

– Ну ладно, сейчас возьмем такси и проедемся в Версаль. Обстановочку посмотрим, – хмыкнул Володя, – а то я планирую ремонт сделать в квартире и заменить мебель. Посмотрим, что предлагает по этому поводу французский дворец.

– А ты и в Версале не был? – я ужаснулась непритворно, так как все, что входило в обязательную туристическую программу, было для меня просто святым и нарушению не подлежало.

– Да нет, – спокойно ответил Володя, – я здесь обычно по делам. Сделал дела и уехал. Когда есть свободное время, пройдусь по магазинам, посижу в ресторане. На самом деле когда-то я был в Версале, несколько лет назад. Но я тогда сильно выпил, внутрь не заходил, только гулял в парке. Ну и не помню особенно ничего.

Я посмотрела на Володю, как на больного, которому для выздоровления не хватает только посещения знаменитого дворца, и сочувственно покивала головой. Ну конечно мы поедем в Версаль! Не могу сказать, что он меня впечатлил настолько, чтобы ехать туда второй раз, но ради «больного» Володи я была готова на такую жертву. Хотелось поехать в какое-нибудь новое место, посмотреть что-то, что я не видела, но что делать. Как-нибудь в следующий раз.

Таксист безумно обрадовался, узнав, как далеко нам надо ехать и предложил нас даже у дворца подождать. Очереди на вход не было, и мы быстро вошли внутрь.

– Бедновато, – прокомментировал Володя первые залы Дворца.

Я не очень поняла, шутит он или всерьез. Володя снисходительно посмотрел на меня и продолжил совершенно серьезным голосом:

– Анекдот такой есть: «Бедненько, но чистенько».

Я улыбнулась, все равно не поняв, какую точно реакцию в этом месте надо выдать. Володю, судя по всему, реакция в виде туповатой улыбки на лице, удовлетворила, и мы пошли дальше. Как всегда по музею ходило много японцев. Они довольно большими группами передвигались за своим гидом, останавливаясь в каждом зале, внимательно слушая объяснения и фотографируясь. Периодически они нам заслоняли проход, и мы вынуждены были протискиваться среди них, не обращая особенного внимания на экспонаты. Володя, обходя очередную японскую группу, грассировал «Парррдон!» и тащил меня за руку дальше.

В очередном зале мы неожиданно наткнулись на группу русских, которая оказалась моей родной группой, собранной еще в Москве перед отъездом. Сопровождал их Серж, сэкономивший в очередной раз на гиде, и тайно пытавшийся что-то рассказывать туристам. Надо сказать, что Серж такое проделывал уже не раз. Он не хотел платить лицензированным гидам, и время от времени замещал их, проводя экскурсии самостоятельно. Делать это он права не имел, я, если случайно об этом узнавала, ругалась с ним, но видимо совсем искоренить эту привычку было невозможно. Серж, надо сказать, говорил бойко, но он не был профессионалом, и информацию порой выдавал на уровне «Это стул. На нем сидят». Когда мы его застукали, он тихим голосом вещал про личную жизнь французских королей. Дамы его слушали, затаив дыхание, забыв про стулья и столы, увлеченные пикантными рассказами из истории Франции, сыпавшимися из Сержа, как из рога изобилия. Увидев меня, Серж поперхнулся, выписал рукой в воздухе витиеватый жест и бросился ко мне со словами: «Какая встреча! И Вы тоже здесь! C’est impossible». Почему он считал мое посещение Версаля делом невозможным, и почему он вдруг перешел на «Вы» осталось для меня загадкой. Но я вежливо поздоровалась со всеми туристами, многие из которых меня знали, оттащила Сержа в сторону и поинтересовалась, куда он дел гида. Серж начал нести бред про то, что гидов не хватает, стооолько туристов, просто вот нет гидов и все тут. И он взял весь удар на себя, решив не подводить туристов, и провести все-таки для них экскурсию по Версалю!

Полупустой в тот день дворец говорил сам за себя, но я решила не загонять Сержа в угол и провести с ним беседу уже из Москвы. Я помахала своим туристам рукой, пожелала приятно провести время и снова присоединилась к Володе, который наблюдал за этой сценой у входа в следующую комнату.

Я рассказала Володе о нашем разговоре с Сержем, но понимания у него не нашла. Володя сказал, что самое главное, что народу все нравится, а что там им вещает Серж совершенно неважно. Тем более, что короли здесь действительно жили, так почему бы и не рассказывать про их личную жизнь. Это гораздо интереснее, чем рассказы про стиль ампир. Ну что я еще могла ожидать от человека, который продает турецкое барахло с нашитыми фирменными ярлыками за бешенные деньги в элитном бутике у ГУМа?

«Обстановочка» Володю не впечатлила. Когда мы вышли из дворца, он сказал, что в принципе был в прошлый раз прав, не зайдя внутрь. Снаружи Версаль красив, парк тоже, и фонтаны, когда работают, наверное, ничего, но внутреннее убранство не очень. Я спорить не стала, посчитав это делом бесполезным. Мы решили не гулять по парку, так как уже темнело, да и было холодно. Таксист, как и обещал, ждал нас на улице.

В Париже Володя попросил довести нас до его любимого квартала Красных фонарей. Я только надеялась, что мы не пойдем снова смотреть стриптиз. Само мероприятие меня, конечно, уже не пугало совсем, но было как-то не очень интересно. Но оказалось, что мы просто идем пешком на Монмартр. По дороге, правда, мы зашли в секс-шоп, где Володя со знанием дела начал выбирать мне белье в подарок. Выяснилось, что то, что на мне бывает надето, хоть и красиво, но не совсем в его вкусе, поэтому сейчас он выберет именно то, что надо. Тем, что надо оказались два прозрачных черных комплекта, ничем особенным не примечательные, без кружев и рисунков. Но цвет, конечно, все компенсировал. Да и фасончик был весьма эротичен. То есть ткани потратили ну очень мало. Кружева особенно и приделывать было не к чему. Один из комплектов я сразу и надела, сложив то, что было на мне до этого в пакет с покупками. Я подумала, что теперь мне надо куда-то прятать два комплекта белья и кассету с порнофильмом. Пожалуй, все это надо будет оставлять на работе в моем личном сейфе или в запирающемся на ключик ящике стола.

Дальше мы пошли наверх к собору уже без остановок. Добравшись до цели, решено было сразу идти ужинать и отдыхать от трудов праведных. Поскольку Володя пешком ходить не любил и воспринимал любой пеший поход как жестокую повинность, то сегодняшний день оказался для него просто подвигом. Он с наслаждением закурил, заказав в очередной раз кучу еды, и в моей жизни опять все встало на свои места. Точнее было бы сказать, что все перевернулось вверх тормашками, но видимо я к Володе так уже привыкла, что образ его жизни как-то прирос ко мне самой. День, проведенный накануне без него, выпал из общей картины, и сейчас я дышала знакомым запахом, готовилась поглощать неимоверное количество еды и попивала Кир Рояль.

Я старалась не думать про завтрашний день. Мы утром последний раз вместе встанем, поедем в аэропорт, там подождем пару часов самолет, потом вместе полетим в Москву, и все. Уже в Шереметьево нам придется попрощаться, и потом опять будем встречаться урывками с утра или в обед, и только редко-редко вечерами, и совсем никогда не будем вместе спать всю ночь, не будем вместе встречать Новый год, да и другие праздники тоже.

Мы долго сидели в кафе в тот вечер, в конце заказав десерт, который не лез ни в одного из нас, и кофе. Потом мы пили коньяк, потом все-таки доели десерт. И так просидели почти до полуночи. Чемоданы у нас собраны не были, но нам было наплевать на чемоданы и на завтрашний рейс в Москву. Мы побродили среди еще сидевших на площади художников, постояли около музыкантов, посмотрели на простиравшийся внизу город и пошли все-таки к стоянке такси.

В отеле я с большим трудом упаковала вещи в чемодан. Часть пришлось оставить в пакете, все в чемодан не влезало, хотя я и брала в Париж немного вещей в надежде что-то здесь купить. Но этого чего-то оказалось слишком много, и ручная кладь выросла из одной сумочки через плечо до огромного пакета с вещами. Женька удивится, однозначно. Но я подумала, что лучше говорить правду, хоть и неполную. Поэтому рассказ про фабрику, на которой все стоит копейки, будет иметь место. Не будет упомянуто лишь лицо меня туда возившее. Точнее личность этого лица придется изменить.

Закончился наш последний день в Париже.

### Париж. День седьмой.

Утром мы встали с большим трудом. Девять часов, конечно, не бог весть какая рань, но мы все время ложились поздно и вставали в одиннадцать-двенадцать, поэтому явно не выспались. Завтракать не хотелось, и мы решили поесть в аэропорту. Все равно часа полтора-два у нас до вылета будет. Нам стащили вещи вниз к такси. На улице, как обычно, шел мелкий дождь, парижане, закрываясь зонтиками, торопились по своим делам. Я в своем красном пальто выбивалась из общей серой картины. Впрочем, любоваться на меня было особенно некому: мы сразу сели в такси и поехали в аэропорт.

В аэропорту, как всегда, толпились люди, к стойке «Аэрофлота» выстроилась небольшая очередь. Я стояла посреди всей этой толпы в каком-то сомнамбулическом состоянии, плохо соображая, что я здесь делаю. Володя двигал чемоданы, доставал билеты, платил за перевес моего багажа, а я все это воспринимала плохо, послушно двигаясь в задаваемом направлении.

Нам выдали посадочные талончики, и мы пошли, не торопясь к паспортному контролю. Вдруг в какой-то момент туман, окружавший меня, рассеялся, и я увидела где-то сбоку, в стороне, стоявшего с яркой красной розой в руке Славу. Сердце у меня забилось, как сумасшедшее. Слава смотрел прямо на меня и явно собирался к нам подойти. Я сделала большие глаза, но он все шел и шел, надвигаясь, как цунами, от которого уже нет никакого спасения.

– Здравствуйте! Ой, ну надо ж какая встреча! – преувеличенно громко и радостно произнес Слава, наконец, подойдя к нам совсем близко.

Мы в ответ тоже поздоровались: Володя нормально, я, промямлив что-то невразумительное, только отдаленно напоминавшее обычное «здравствуйте».

– В Москву летите? – Слава бодро продолжал начатую беседу, – а я тут встретить должен был одну женщину. Вот цветок ей купил, – Слава продемонстрировал длиннющую розу, – но перепутал, представляете, она завтра прилетает!

– Бывает, – покивал вежливо Володя.

– Возьмите, будьте добры, завтра ведь новую надо будет покупать. А то, что ж мне с ней обратно так и ехать, – Слава протянул мне розу.

Розу я взяла, сказала тихо «Спасибо» и посмотрела на Володю. Володя пожал плечами, мол «бери, раз уж так вышло».

– Счастливо долететь, – пожелал нам Слава, и мы пошли дальше.

Я подумала, что может это все правда, и я зря нагородила себе в голове черт знает что, подумав, что он нарочно приехал в аэропорт, чтобы меня увидеть. Но, обернувшись, я заметила Славу, смотревшего нам вслед. Он подмигнул мне, довольно улыбнулся и поднял руку, прощаясь. Ан, нет! Я была права: он приехал сюда, сочинив эту простенькую историю, специально, и роза предназначалась мне, а не мифической женщине, которая прилетала якобы завтра. Я понюхала розу и подумала, что к моей уже существующей головной боли, связанной с Женькой, прибавилась еще одна в виде цветка. Откуда? Кто подарил? Моя фантазия начала иссякать в поисках оправдательных правдоподобных историй.

В итоге этой проблемой я решила поделиться с Володей. У меня идея была одна: как это ни печально, но розу придется выбросить. Володя даже не понял, что меня может тут мучить.

– Конечно, выбрасывай. Я тебе в Москве миллион таких куплю. Было б чего жалеть, – совершенно индифферентно сказал он мне.

Понятное дело, ему было невдомек, чего тут жалеть. Мне было обидно страшно. И в конце концов, я, как какая-то школьница, про себя подумала, что розу я засушу. С Володей я, естественно, делиться своей безумной мыслью не стала. Просто, когда я удалилась в туалет, я отломала бутон от ножки, спрятала его в сумку, а несчастную ножку выбросила в помойку.

Перед посадкой в самолет мы, как и планировали, засели в кафе. Я отпросилась ненадолго в детский магазин, в котором щедро закупила подарки Малышу. Потом вспомнила, что и Женька остался забыт в водовороте парижских приключений, а также одевания себя любимой. Поэтому и ему была куплена дорогущая рубашка в фирменном магазине в аэропорту. Так как денег я за всю неделю не потратила ни копейки, я без зазрения совести тратанула их на семью. Моя ручная кладь отяготилась вторым пакетом, меньшим по размеру, чем первый, но, тем не менее, все равно достаточно объемным из-за лежавших в нем в больших упаковках игрушек. Володя снисходительно посмотрел на мой пакет и предложил присоединиться к процессу поедания завтрака. Плотного, естественно.

В самолете мы почти не разговаривали, уснув практически сразу после взлета. Так с перерывом на обед мы и пролетели все это расстояние до Москвы.


* * *

С Сидоренко вышел прокол. Кто-то начал открывать дверь, и пришлось ее тюкнуть не со всей силы, а довольно-таки легонько. Теперь она в больнице лежит. Какая ж правильная мысль была с предварительным выключением света в подъезде! А то раньше зайду вместе с одноклассником в подъезд, поздороваемся, потом я сзади бац по башке. Конечно, приятнее, когда они знают, кто их. А с другой стороны, вот так бывает, выжила Сидоренко. Так зато меня не видела совсем. Какие показания?! Никаких!

У Палыча-то дочка замуж выходит за немца! Вот это был финт! Палыч говорит, черт с ним с Парижем, я готов и в Берлин. Выяснилось, что едет она и не в Берлин, в какую-то немецкую деревню, но все равно приятно. Правда, потом еще выяснилось, что как раз Палыча туда она с собой не берет. «Осточертело твое, отец, беспробудное пьянство, – стукнув кулаком по столу, пересказывал нам Палыч слова дочери, – наконец хоть вздохнем с мамой. Пусть и не на родине будем жить, но хоть с порядочным непьющим человеком.» Пить от этого Палыч начал еще больше. Домой практически и не уходил – оставался в ЖЭКе, не способен был даже с места сдвинуться. Так и пропустил отъезд дочери и жены. А жена еще тоже хороша, подала перед отъездом на развод. Причем забрала невменяемого Палыча с работы (а вдруг вызов? Ей на это наплевать!), на такси отвезла в ЗАГС и заставила подписать заявление. Вот как с людьми иногда поступают. Нечеловечно. Но Палыч ждет, вдруг дочь и жена вспомнят о том, что у них есть родной человек в России, отец и муж, пусть и бывший, и заберут его все-таки в немецкую деревню. Пробовал даже перейти с водки на пиво, но пока пьет и то и другое вместе. «Постепенно надо переходить, а то так и здоровье подорвать можно», – объясняет Палыч, обмакивая кусок черного хлеба в масло из-под кильки.

## Часть третья.

### Ноябрь, 1994

В Москве в очереди на паспортный контроль я сказала Володе, что в аэропорту меня должен встречать муж. Володя скривился, но ничего не ответил. Он нашел мне тележку для багажа, составил туда с ленты мой чемодан, чмокнул в щеку и обещал позвонить завтра мне на работу.

Мне хотелось, конечно, какого-то другого прощания: с жаркими объятиями, поцелуями и слезами. Ничего такого Володя мне не выдал. Он совершенно спокойно потащил свой чемодан к выходу и даже не обернулся. Очень быстро его сутуловатая спина в черной куртке исчезла в толпе. Я медленно толкала перед собой тележку, нагруженную багажом, как какой-то грустный ослик. Только у осликов тележки сзади, а у меня она была впереди.

Женьку в толпе встречавших я увидела сразу: у него в руках тоже были красные розы, правда, целым букетом. Он широко мне улыбался, совершенно не подозревая меня ни в каких грехах. От этого делалось еще грустнее и противнее на душе. Я не могла быть с ним больше искренна, мне сейчас надо будет врать, врать и врать. Надо будет не запутаться и все запомнить, как следует, чтобы потом все это, если надо воспроизводить в том же виде. Я уже решила, что следующий день сделаю себе выходным, даже если там будет потоп на работе, уж как-нибудь они переживут без меня еще один день. Зато до меня никто не сможет дозвониться: ни Володя, ни Слава, оба знавшие только мой рабочий телефон, ни еще кто-то, кому это взбредет в голову. Впрочем, волновали меня только эти двое.

Пока мы ехали, Женька рассказывал про ремонт в новой квартире, про проблемы с бригадой, которая его делала, про то, как ему удалось достать совершенно шикарную плитку, и он решил ее брать, даже не посоветовавшись со мной. Но она мне точно понравится, он уверен.

Тут я вспомнила, что мы ведь действительно делаем ремонт, и что планировали мы переехать к концу декабря. Я вслушалась в то, что рассказывал Женька, и поняла, что переезд может и не состояться. А ведь мы свою квартиру уже успели продать, и обещали новым хозяевам съехать до Нового года, потому что они, естественно тоже хотели переехать до праздников. Самое смешное, что несмотря на малое количество мебели, мы ее решили с собой в новую квартиру не перевозить. Новые хозяева купили квартиру с этой нехитрой мебелишкой, но у нас, таким образом, не оставалось вообще ничего. Все надо было покупать заново. Родители нас не одобрили, но мы хотели наконец избавиться от старья, которое нас преследовало все эти годы, и надеялись успеть все закупить, а также надеялись, что на все это хватит денег. Теперь оказывалось, что ремонт затягивается, а покупать мебель в квартиру, в которой в разгаре ремонтные работы, было как-то неразумно.

– Слушай, так мы не переедем к Новому году! – поделилась я своими подозрениями с Женькой.

– Переедем, – заверил меня мой оптимистично-настроенный муж, сам только что рассказывавший о том, на какой стадии находится наш ремонт, – одна комната там уже готова. Будем дружно жить в ней все втроем. Мы с тобой будем спать на раскладушках, которые возьмем у родителей, а Малыш на своем законном диване.

Малышу мы действительно купили новый диван относительно недавно, учитывая, что он также относительно недавно перестал влезать в свою детскую кроватку. Загонять поэтому мы диванчик не стали. Вообще почти все, что принадлежало Малышу было новым, поскольку он сам был тоже «новым». Как всегда, детская, видимо будет первой комнатой, в которой можно будет нормально жить.

Дома, надо сказать, Женька все-таки поинтересовался, откуда у меня такая куча барахла. Я рассказала сказку про фабрику, про низкие цены, про то, что потратила я не много, ну и так далее. Малыш с восторгом распаковывал игрушки, он вопросов лишних не задавал, шурша обертками.

На следующий день я отсиживалась дома. Но уже часам к двенадцати меня начало раздирать желание с кем-нибудь поговорить, поделиться накипевшим. В общем-то делилась я всеми проблемами всегда с Женькой, но эта оставалась вне зоны его интересов. Поэтому я позвонила Татьяне. Татьяна никогда не была так сильно занята на работе, чтобы не иметь возможности встретиться. При чуть большей, чем обычно занятости, мы встречались в столовой у нее на работе, при меньшей, выезжали в город в кафе. Личная жизнь Татьяны продолжала бить ключом: она постоянно с кем-то знакомилась, встречалась, расставалась, и имена ее любовников запомнить было невозможно. Таня не была красива в общепринятом понимании этого слова. У нее была классическая обычная внешность, если можно так выразиться. И одевалась она в самую обычную, совершенно не сексуальную одежду: юбки ниже колена, брюки, свитера, которые ничегошеньки не подчеркивали. Мужички, правда, у Татьяны были тоже не бог весть, но зато в большом количестве. Детей она не хотела, замуж тоже, якобы, не хотела (а может и не звали), но вела очень активный образ жизни, и все про все знала.

В этот раз мы засели в столовой, так как Тарас был на месте и Татьяне надо было потом вернуться на работу. Я взяла себе баклажанную икру, художественно размазанную по столовской тарелке, пару кусков хлеба и компот. У Татьяны аппетитец был ого-го. Поэтому перед ней стоял обед из трех блюд. Она ела и слушала мои рассказы про Париж и про Славу, ну и про Володю, конечно, что включало в себя и рассказ про его жену. Татьяна доела суп и спросила:

– Ну и что ты дергаешься, не пойму?

– Как жить теперь с Женькой? Как воспринимать все это Володино поведение? И что делать со Славой? – я кратко сформулировала вопросы, на которые хотела получить вразумительные ответы.

Татьяна выпучила на меня непонимающе глаза:

– С Женькой жить, как жила. А что ты еще с ним собиралась делать? Не разводиться же.

– Но я не знаю, как мне вести себя с ним в постели! Я вообще теперь с трудом себе представляю с ним секс.

– Да ладно, – Татьяна перешла ко второму, – внедряй потихоньку новые технологии, не сразу, а так потихонечку. Он и не заметит, наоборот только рад потом будет внедренным изменениям, – Татьяна с аппетитом жевала довольно неаппетитную котлету.

– Ну, предположим. А что делать с остальными? С женой, что делать? – я не сдавалась и продолжала сыпать вопросы.

– Чего с женой делать? – Татьяна вопроса не поняла, – ничего не делать, но если тебе так интересно, я постараюсь выведать, что смогу. Как раз поеду скоро к ним в магазин. Там ее подруга еще из Турции барахла привезла, так что поеду, заодно посижу, поговорю.

– Спасибо, – покивала я Тане головой.

– А Слава, между прочим, еще неизвестно позвонит ли, – логично заметила подруга, – тут пока вообще можно расслабиться. С Володькой встречайся на здоровье, – тут Татьяна хмыкнула, – ведь действительно для здоровья полезно.

Она доела котлету и пошла обратно на рабочее место. Я решила перед Тарасом не светиться – еще мне его не хватало для полного комплекта, и поехала домой. Дома я включила стиральную машину, убрала квартиру (хотя Женина мама итак тщательно убиралась в мое отсутствие), приготовила ужин. К вечеру я даже устала от выполненного объема работ, и уже с более или менее чистой совестью села ждать Женьку с работы. Трудотерапия на меня подействовала благотворно: за столом я мирно поддерживала с мужем беседу, не терзалась угрызениями совести и почти не вспоминала о своем любовнике. В выходные мы решили с Женькой проехаться по магазинам и докупить все, что нужно для ремонтных работ. Семейная жизнь входила обратно в свою привычную колею.


Прямо с утра первым делом на работе я поинтересовалась, не звонил ли мне кто накануне. Антон сообщил, что звонил некто Вячеслав из Парижа. И все! Я его переспросила, точно ли больше никто не звонил. Он заверил меня, что точно. Татьяна оказалась не права: Володя не звонил, а Слава – вот он, объявился тут же! Но мне, конечно, было не до Славы. Мне было обидно, что Володя пропал, не скучал и не делал попытки встретиться. До поездки в Париж он мог не звонить день-два, но тут-то, мне казалось, совсем другое дело: мы целую неделю были вместе, я маялась, не находила себе места, убрала на этой почве все три комнаты, плюс кухню, а он даже и не звонил…

В этот день Володя тоже не позвонил. Я переживала и не могла сосредоточиться на работе. Зато к вечеру позвонил Слава. Он поинтересовался тем, как мы долетели, спросил не очень ли он нагло себя повел в аэропорту и сообщил, что скучает по мне и очень хочет видеть. В Париж я явно в ближайшее время не собиралась, да и не была уверена, что, когда туда попаду, буду ему звонить и тем более встречаться. Славе я рассказала об отсутствии планов посещения Парижа, что его безумно расстроило. Но он обещал звонить и просил меня, как только я туда соберусь тут же ему сообщить. Я обещала, не будучи уверена, что обещание сдержу.

Когда я положила трубку, мне вдруг стало безумно жаль, что на этот Новый год в Париж мы поехать не сможем: семейный бюджет трещал по швам из-за покупки квартиры и проводимого ремонта, мне явно ничего не грозило, кроме сидения на праздник дома. Я расстроилась окончательно, хотя и понимала, что все дело лишь в том, что не звонит Володя. Как только он объявится, тут же мир заиграет яркими красками.


Всю неделю от Володи было ни слуху, ни духу. Я ему сама принципиально не звонила. Впрочем, я ему и до Парижа старалась не звонить, потому что в таких случаях он всегда был чем-то занят, разговаривать не мог и говорил, что перезвонит попозже.

Но я была завалена работой, и это спасало. Люди у нас в коридоре сидели в очереди, чтобы купить путевку, и нам явно не хватало работников. Я замещала всех и вся: то я ездила в консульство вместо курьера, который застревал в очереди в другом консульстве, то я писала многочисленные заявки на отели и билеты, то сидела вместо Антона, на его же стуле, принимая клиентов, в то время, как он сам бежал билеты выкупать.

А тут еще неожиданно на нас свалилось новое направление, подкинутое добрым Тарасом – Таиланд. Мы знать про него ничего не знали, но народ туда валил валом. Тарас предложил в очередной раз объединить усилия. В помощь нам предлагалась Татьяна. Я не очень была уверена, что нас это спасет, зная, как «шустро» работает моя бывшая одноклассница. Но люди действительно хотели ехать, посредники, которых мы нашли в Москве, нас подводили, и пришлось искать прямые связи в самой стране. Самая главная проблема заключалась в билетах на декабрь-январь, особенно на Новый год. Но с большой переплатой мне их удалось пробить. А туристы спокойно платили за путевки бешенные деньги. Назначенная мне в помощницы Татьяна сделала только одно важное дело: она познакомилась с одним своим туристом, жившим в Тюменской области, который, быстренько сориентировавшись пригласил ее в Таиланд с собой. Татьяна, естественно, согласилась. Турист был пузат и лысоват, но ее это не смущало.

К выходным я была выжата, как лимон. Не часто мне приходилось так вкалывать. Обычно рабочие будни проходили тихо-мирно. Мы успевали «обрабатывать» всех наших туристов имевшимися в наличии силами. В этот раз имевшихся в наличии сил явно было мало. Женька сказал, что нам срочно надо брать на работу людей. Совет был правильным, но откуда брать людей так вот сразу, срочно, я себе представляла с трудом. Но в пятницу мы кликнули клич среди своих знакомых, мои сотрудники тоже где-то там кликнули клич, и даже Татьяна обзвонила своих подруг, предлагая им выйти ко мне поработать. Как ни странно, в субботу утром мне уже позвонила одна из ее подруг, сидевшая дома с ребенком, и предложила свои услуги. В ходе разговора, правда, выяснилось, что она ничегошеньки не умеет: ни печатать, ни работать с клиентами, за границей она ни разу не была. Женька махал мне руками – мол «бери». Я пожимала плечами, но в итоге назначила ей на понедельник встречу. В субботу вечером позвонил еще один ценный кадр. Мужчина являлся каким-то дальним родственником нашего бухгалтера Лены. Он был отставным военным, получал грошовую пенсию и никуда не мог устроиться на работу. Ему было пятьдесят лет, среди его умений значились аккуратность, пунктуальность и дисциплинированность. Более ничего… Женька опять махал руками: «Бери». Мужчине тоже было назначено на понедельник.

– Из таких иногда получаются отличные сотрудники, – объяснял мне за ужином муж, – ты их обучишь, взрастишь сама, и они будут работать благодарные, во-первых, а во-вторых, они будут все делать именно так, как нужно тебе. Вот Татьяну твою ведь уже не переделать, а на них посмотри, может и сгодятся. Главное, чтобы были трудолюбивые.

Трудолюбие было любимым Женькиным словом при описании достоинств своих сотрудников. Если сотрудник был трудолюбив, то Женьке больше от него ничего и не надо было, будь он хоть десять раз туп. Но если он был готов пахать с утра до ночи, то все! Классный работник. Если же сотрудник был ленив, опаздывал на работу, с неохотой на ней задерживался и вообще филонил, то при всех его прочих достоинствах, как то умение продавать, ладить с людьми и наличие ума в принципе, у Женьки он долго не задерживался. Мой Антон, по словам мужа, представлял собой нечто среднее между этими двумя крайностями, но со склонностью к лени и пустому времяпрепровождению. Антон любил потрепаться, покурить, сходить на обед в какое-нибудь кафе. Это в понятие трудолюбия не входило.

Татьяну Женька помнил еще со школы. Он никак не мог понять, за какие такие заслуги ее держит Тарас на работе. В школе Таня тоже ни энергией, ни особым рвеньем к учебе не отличалась. Впрочем, не уставала напоминать я Женьке, он тоже не ахти как учился. Татьяну всегда, надо сказать, отличал полный пофигизм. В школе ее совершенно не волновали ни контрольные, ни экзамены. Уже потом, когда мы вместе учились в институте, она была точно также спокойна во время сессий. Нельзя сказать, что ей это помогало получать высокие оценки: она как в школе была троечницей, так и в институте. Единственным ее прорывом было поступление в оный. Но тут, видимо, так сложились звезды. На работе Тарас периодически пытался из Татьяны выжимать какие-то трудовые подвиги, но безуспешно. Иногда она ему говорила про то, что он ей обещал работу, связанную с языком, а она гниет тут на корню, забывая простейшие вещи, втолкованные ей в институте. На этом обычно их ссоры и заканчивались. Тарас полностью перекинул всю работу на остальных сотрудников, коими являлись более трудолюбивые граждане, а Татьяна продолжала печатать какие-то бумажки, отвозить куда-то документы, ну а также она вела прием редких туристов, которые изредка заглядывали к ним в контору по старой памяти. Тарас туризм, как одно из направлений деятельности фирмы, не отменял. И можно сказать, что те немногие туристы, которых к ним заносило, окупали Татьянину зарплату.

Так что, возвращаясь к моим потенциальным работникам, главное, что по мнению Женьки стоило в них в понедельник оценить, так это их потенциальное трудолюбие. Когда я спросила, как я его опознаю, Женька сказал, что это качество в человеке видно сразу. Но в любом случае больше, чем на месяц я их сразу брать не буду, поэтому будет возможность проверить их в деле.


На работу в понедельник я приехала необычно рано – к десяти. Обычно, я приезжала к одиннадцати, а то и в начале двенадцатого. Я знала, что у моих сотрудников заведено было по очереди приезжать к началу рабочего дня, но так как с утра приходило очень мало клиентов, в основном приезжали курьеры с документами из других агентств, сотрудничавших с нами, то я и не ругалась. Я сама люблю поспать и поэтому могу понять, что такое желание может возникать и у других. В этот день, как всегда, на месте были только три человека из пяти, и то одним из сотрудников была наша бухгалтер Лена, которая приходила всегда вовремя. Она и уходила ровно в шесть. Другим порой приходилось задерживаться, так как к вечеру и начиналась самая работа. Присутствовавшие на месте вздрогнули, увидев меня, от неожиданности. Я махнула в их сторону рукой и скривила лицо в улыбке:

– Сейчас придут соискатели на ваши рабочие места, между прочим, – объяснила я им свое раннее появление, – сейчас буду проводить собеседование.

– Нас никем не заменишь! – провозгласил Антон, разбирая кучу факсов, накрутившихся в тонкие трубочки на его столе.

– Незаменимых нет! – парировала я в ответ, проходя в свой кабинет.

Кабинет мой был необходимой составной частью имиджа директора. В основном я сидела в одной комнате с Антоном и девочкой, взятой на работу погода назад к летнему сезону. Мы ее посадили вместе с нами, чтобы помогать на первых порах в работе, но она так у нас и задержалась. Все комнаты нашего офиса были смежные, и в любую можно было попасть из коридора, в котором восседала секретарша Олечка. Олечку звали только Олечкой из-за ее невысокого роста, пухленьких щечек и детского такого голосочка. На самом деле Олечке было тридцать пять лет, у нее был ребенок, которого она воспитывала в одиночестве, но на ее внешности никакие жизненные перипетии никак не отразились.

Из нашей с Антоном комнаты можно было попасть аж в три помещения. Позади столов был мой кабинет, почти напротив двери в коридор находился кабинет, в котором заседала бухгалтерия в виде Лены и курьерская служба в виде курьера Юры. Ну а напротив столов был вход в следующую комнату, в которой работали наши девочки близнецы. Разлучать их было бы жестоко, так они у нас и сидели вместе с первого рабочего дня, вызывая умиление у клиентов, которые каким-то чудом их различали, и помнили, у которой из них они покупали путевки. У нас была еще одна небольшая комнатка, которая являлась кухней и складом одновременно. Складировали мы там все подряд: буклеты отелей, упаковки с соками, бумагу для факса и просто бумагу, ну и все, что может нам пригодится в нелегком нашем труде.

В своем кабинете я обычно вела всякие секретные переговоры, болтала с подругами, если таковые вдруг приезжали ко мне на работу, а также в кабинете мы отмечали с сотрудниками всякие праздники, чтобы не смущать закусками и бутылками клиентов. Поэтому один шкаф у меня был выделен под «торжественную» посуду: там стоял набор фужеров, тарелок и салатных мисок. Ножи, вилки и ложки мы таскали с кухни. Также к себе в кабинет я приглашала «vip» клиентов, их тоже полагалось по статусу угощать чаем, кофе и конфетами в шикарных фантиках, которые лежали специально для таких случаев.

Собеседование я предполагала проводить в своем кабинете. Не рассчитывая сильно на собственную пунктуальность, я назначила время для беседы первому соискателю на десять тридцать. Учитывая тот факт, что пришла я все-таки вовремя, у меня оставалось еще немного времени, чтобы попить спокойно кофе. Спокойно попить его не удалось, так как зазвонил мой личный телефон. Этот номер мы никому из клиентов и партнеров не давали: по нему нам звонили только родственники и друзья. Олечка знала, что если на то не было особых указаний, то переключать его на меня можно было не интересуясь тем, кто там меня спрашивает. По нему звонить могли только свои. Мера эта была вынужденной: по основному многоканальному телефону иногда было просто невозможно дозвониться, несмотря на всю его многоканальность, особенно вечерами и в высокие туристические сезоны. Поэтому секретный номер мы в рекламе никогда не давали, и по нему свои люди могли всегда спокойно прозвониться. И только, когда в нашу жизнь ворвутся мобильные телефоны, мы станем и этот телефон задействовать для связи с клиентами.

Мне звонил Володя… Все предыдущие дни я старалась не поддаваться панике, не мучится и не страдать, но получалось это плохо: как только я оказывалась более или менее свободной, как на меня наваливались все эти чувства одновременно. И тут на тебе – звонит. Он извинился за то, что не звонил, сказал, что проблемы на работе, начавшиеся еще тогда, когда мы были в Париже, так до конца и не решились, поэтому он занят по горло. Для меня это было слабым оправданием, но я не стала ничего говорить, безумно обрадовавшись снова услышав его голос. Володя предлагал встретиться. Прямо сейчас. Он знал, что на работу я обычно прихожу позже, но надеялся, что вдруг я окажусь на месте, и поэтому позвонил. Я ехать прямо сейчас никуда не могла. Вслед за первой претенденткой на работу должен был прийти отставной военный, и освободиться я могла только часам к двенадцати. Я предложила вместе пообедать, но Володя явно обиделся на то, что я не сорвалась разом к нему на свидание, и сказал, что далее он будет непомерно занят. Я расстроилась, положила трубку и вдохнув начала пить свой кофе.

Женщина пришла ровно в десять тридцать. Я знала, что она чуть старше меня, но внешне ей можно было дать намного больше. Она была такой солидной тетушкой внушительных размеров. Ее ребенку, как и моему, было три года, он пошел в отличие от Малыша, которого на растерзание воспитателям не отдавала бабушка, в детский сад, и его мамаша жаждала начать работать. Закончила Светлана институт культуры, и по образованию была библиотекарем. В принципе она могла вернуться в библиотеку, в которой работала до декрета, но платили там сущие копейки, а надо было на что-то жить. Светин муж по образованию был инженером, работал водителем на какой-то фирмочке, а в свободное время «бомбил» на своем «Москвиче», как оглашенный. Денег все равно не хватало катастрофически. И это было очевидно: одета Светлана была куда как скромно, на голове была короткая простая стрижка с вытравленными перекисью волосами.

Я сомневалась не на шутку, брать ли мне Свету на работу или нет. У меня одна была беда: я всегда жалела людей и готова была им помочь, если могу. Близнецов, например, мне сосватала их мама. Чего она решила со мной заговорить на тему их трудоустройства до сих пор непонятно, видимо от совершенной безысходности. А я дала ей свой телефон и сказала им прийти поговорить. Они работают у меня еще со времен подвала. Но не каждый же раз надо брать не сведущих ничегошеньки в туризме людей только из сострадания и жалости. И я пошла к Антону.

– Антон, зайди, пожалуйста, ко мне в кабинет. Посмотри на сидящую там женщину и скажи свое мнение. Не в плане профессиональном, а в смысле, не будет ли она клиентов распугивать, – озвучила я ему свою странную просьбу.

Антон сделал вид, что ему что-то там у меня надо, вышел обратно и со вздохом сказал:

– Дааа, на менеджера по работе с клиентами не пойдет. Слушай, а попробуй ее бросить на посольства. Юрка уже в курсе всех наших дел, помогает тут часто. Повысь его. Пусть он садится к туристам, а ее посадим на его место. Такие тетки обычно очень боевые. Да ее и испугаются там просто в консульствах, – засмеялся Антон, – пусть недельку походит с ним, посмотрим, вдруг чего выйдет.

– Грандиозно! – мне Антоновская идея понравилась.

Я вернулась в кабинет. Светлана грустно сидела, видимо посчитав, что ей ничего у нас не светит, и смотрела буклет с изображением парижского отеля.

– Красиво, – сказала она, кивая на буклет.

Красивого там ничего не было, просто удачно сфотографированная «двушка». Мне Свету стало совсем жалко, и я озвучила свое предложение:

– Если хотите, мы можем Вас попробовать в качестве курьера, но это работа непростая, требует напора и даже порой наглости. Но мы можем взять Вас на испытательный срок, и если у Вас получится, то оставить на этом месте. На работу с клиентами я Вас взять не готова.

Светлана была счастлива неимоверно. Я даже не думала, что она так обрадуется. Она сама выразила желание уже сегодня остаться на работе и посмотреть, что нужно делать.

Я пошла в бухгалтерию, совмещенную с курьерской службой. Юра, как всегда, сидел и методично сверял анкетные данные с паспортами, складывая проверенные в толстенную папку, на которой было написано «Франция». Я рассказала Юре о своих грандиозных планах повышения его по службе в случае, если женщина Света будет справляться со своими поручениями. Юрины глаза заблестели, он был готов помогать Свете во всем. Когда я их представила друг другу, то еле удержалась, чтобы не засмеяться: Юра был на полголовы ниже новой сотрудницы, и он выглядел совсем хлипеньким на ее фоне. Светлана подсела к его столу и преданно уставилась на своего наставника. Наставник первым делом поручил ей клеить на анкеты фотографии, а также обещал к трем часам взять ее с собой на выдачу готовых виз в консульство. На этом я их и оставила в теплой, дружеской атмосфере.

– Второй кандидат такой же? – между делом поинтересовался Антон, когда я проходила мимо него в свой кабинет, – у нас так сильно разрастется курьерская служба и станет действительно службой! С высокой буквы «С».

– Не ехидничай, – я, правда, и сама не была уверена, что бывший военный окажется пригоден к чему-то еще. Ну, если только брать его в охрану.

В одиннадцать тридцать Олечка провела ко мне моложавого подтянутого мужчину, одетого в костюм с галстуком, в начищенных до первозданного блеска ботинках. Было видно, что костюм был не недавно купленный, галстук был не по моде широковат, но все было чистое и отглаженное. Мужчину звали Сергей, он рассказал мне, где проходил службу, а также упомянул знание немецкого языка, так как он несколько лет служил в Германии, и там усовершенствовал знания, полученные в школе. Жена от бравого военного ушла еще в начале перестройки и сейчас торговала парфюмерией в собственной палатке. Сергей сказал, что ему самому не так много надо, но во-первых, надоело сидеть дома, ничего не делая, во-вторых, сын его учился еще в институте, и они с бывшей женой, как могли ему помогали материально, отговаривая бросать учебу и идти в бизнес.

Я описала Сергею специфику нашей фирмы, наших клиентов, которые порой капризничали, звонили по сто раз на день с глупыми вопросами, и вообще были как дети. Также надо было знать четко, что им говорить, что мы продаем, какие туры, отели, экскурсии, ну и так далее и тому подобное.

Сергей конспектировал мою речь в маленький блокнотик убористым подчерком. Под конец он попросил меня дать ему все необходимые материалы, которые надо изучить для общения с клиентами.

Я попросила подождать минуточку и убежала опять советоваться с Антоном. Я сообщила ему, что хотела бы попробовать взять Сергея на работу, но вот на какую страну его бросить для начала, вот вопрос. Можно было попросить его помогать Антону с Францией, на которую неимоверно возрос спрос и валом валил народ. Но Антон двинул другую идею:

– Давай, дадим ему Таиланд. Все равно у нас им никто, кроме тебя не занимается. Но ты же занимаешься этим временно, все равно придется его на кого-то перекидывать.

С Таиландом Антон был прав, но я с трудом представляла бравого военного, занимающегося страной, в которую мужики едут снимать местных юных барышень, в которой направо-налево делают операции по изменению пола, и как результат на свет появляются траснвеститы. Тем более, что я уже видела первых своих тайских туристов: бритоголовые мужички из «новых русских» с толстенными золотыми цепями на шее и крепким телосложением. Я с ними беседовала нормально, вставляя в свою речь используемые Володей слова «чисто», «конкретно» и «базар», чем вызывала у товарищей с цепями искреннее восхищение. Что будет, когда ими займется Сергей? Трудно было даже представить.

Я вернулась в кабинет со стопкой буклетов, распечаток и факсов по Таиланду. Они были все разложены в три папки, подписанные соответственно «Отели», «Экскурсии», «Цены».

– Сергей, у нас это новое направление, – бодро отчеканила я, сваливая все это на стол перед ним, – Вы можете воспользоваться тем, что по нему пока никто конкретно не работает, и изучив все это приступить к работе. Но на изучение времени мало, материала много, и турист уже на пороге. Чем быстрее Вы сможете начать пробовать работать с клиентами, тем лучше и для Вас и для нас. Мы будем по крайней мере знать, рассчитывать на Вас или нет.

Сергей кивнул головой, вынул из портфеля хозяйственную авоську и засунул туда две папки, третья влезла в пустой, как оказалось, портфель. Он обещал все прочитать и сразу мне перезвонить.

– Они точно трудолюбивые, – доложила я Женьке вечером, – но все-таки этого в туристическом бизнесе явно недостаточно. Тетку-то мы определили курьером. Посмотрим, что из этого выйдет. А вот военного будем испытывать на прочность в Таиланде.

Женька заверил меня, что я ошибаюсь в своей недооценке трудолюбия. Он считал, что оба новых сотрудника будут мне благодарны и так как они заинтересованы в получении этой работы, то будут стараться, не покладая рук, работать на полную катушку. Особенно он почему-то был уверен в Сергее. Хотя я, наоборот, считала, что Светлана еще как-то может и справиться на своем посту, а вот Сергей вряд ли.


Последняя неделя осени прошла без Володи, но зато с новыми работниками. Володя звонил редко, все время в неурочный час, обижался, что я не бегу к нему с распростертыми объятиями, и снова пропадал. Я же искренне хотела его видеть, но приходилось сидеть вместе с Сергеем, помогая ему на первых порах с новым направлением, хотя, надо отдать ему должное, он вызубрил все про славную страну Таиланд, прочитав не только тот материал, что ему дала я, но и все, что он смог найти в энциклопедиях и продававшихся в книжных путеводителях. Клиентам он лихо рассказывал о государственном устройстве Таиланда, кратко излагал ее историю, обычаи и традиции. Клиент пребывал от такого экскурса в легком шоке, и забыв спросить про то, что входит в стоимость путевки, и какие отели мы предлагаем, тихо так покупал тур. Тут встревала я, подсовывала буклетики с изображением гостиниц и договор с перечнем услуг.

Светлана ездила всю неделю с Юрой по консульствам. Юра был от нее в восторге. Света бодро продиралась через толпы страждущих прорваться в консульства, подходила, покачивая бедрами к окошку, за которым сидел сотрудник, принимающий документы, и, положив перед ним свой необъятный бюст в обтягивающей мохеровой кофточке с рынка, просовывала перед бюстом папку с документами. Она без проблем обзванивала клиентов, которые не приносили вовремя документы, строго им выговаривала, и те ее слушались гораздо лучше, чем Юру.

Через день с завидным постоянством звонил Слава. Если меня вдруг не было на месте, то он представлялся «Вячеслав из Парижа», и я всегда знала, что он звонил. Разговаривали мы недолго, в основном Слава рассказывал о том, что происходит во Франции, о чем он пишет очередную статью, с кем встречался, куда ходил. Пару раз Слава высылал мне по факсу свои статьи и потом обязательно интересовался тем, что я по их поводу думаю. Я старалась соблюдать нейтралитет и выражалась мягко, сглаживая острые углы. Но Слава, видимо, чувствовал, что содержание его статей не совсем отражает мое мнение по данному вопросу. Он упорно зазывал меня в Париж и говорил, что с удовольствием поговорит со мной лично о том, что он пишет.

В Париж же собирался на Новый год Антон. В Москве его ничего не держало, и он, подбив близнецов ехать вместе с ним, уже собирался мысленно в дорогу. В офисе над ними шутили, подкалывая всячески, и советуя бронировать один номер на троих, чтобы было дешевле. Что самое смешное, они так в итоге и сделали, но под давлением обстоятельств: нам срочно было нужно пристроить одного несчастного туриста из какой-то тьму-таракани, который просто умолял нас продать ему путевку. Путевок на сам Новый год уже не было, и я попросила Антона рассмотреть все-таки возможность совместного пребывания с девочками в одном номере. Они все втроем посоветовались и отдали мужику одноместный номер. Мужик прослезился от умиления и притащил нам в подарок ящик шампанского.

Серж потом очень смеялся и рассказывал, что мои сотрудники жили в Париже, как в пионерском лагере. В номере у них висел составленный Антоном график утреннего и вечернего посещений ванной комнаты, график запланированных ими экскурсий, а также чуть позже придуманный для их компании девиз и название «отряда». Отряд они назвали «Три товарища», на что мы все им сказали, что это было неоригинально совсем…


* * *

Сидоренко пришла в себя и ничегошеньки не вспомнила. Я это выяснил случайно, опять встретил ее в Коньково. Она мне искренне пожаловалась на жизнь, рассказала, как ее хотели ограбить (вот дура-то, надо мне ее грабить было), но сосед, слава богу, начал открывать свою дверь и спугнул грабителя. Как назло в подъезде вылетели пробки и света не было, но Сидоренко старательно стонала, сосед ее заметил и вызвал скорую. Дааа, история… Я решил с ней подождать, не добивать так уж сразу, а то тут же поймут, что это вовсе никакое не ограбление.

Жена, кстати, увидела меня с Сидоренко и дома устроила скандал. Типа ревнует. Анекдот! А про Тамарку ничего и не догадывается. Женщины странные. Это я понял еще по сериалам бразильским и аргентинским. Такое выкидывают, не поймешь их совсем.

### Декабрь, 1994

Надвигались праздники. Мы мирно сидели на работе в ожидании виз. Основной поток туристов схлынул. Теперь приходили только те, кто хотел ехать в безвизовые страны, или те, кто готов был уже платить любые деньги за оставшиеся в наличии места в довольно-таки дорогих отелях. У меня появилась возможность снова спать подольше и ходить на свидания к Володе. С ним все входило в прежнюю колею, а соответственно с Женькой все в связи с этим из прежней колеи выпадало.

Неожиданно Володя решил на Новый год ехать в Таиланд, причем с моей помощью. Меня это удивило, так как к моей работе он проявлял совсем небольшой интерес, и я даже не ожидала, что он помнит о том, что этот самый Таиланд мы тоже делаем. Оказалось, Володя пробивал себе путевки в других местах, у своих друзей мужского пола, владеющих турагентствами, но мест у них туда уже не было. У нас тоже практически все было распродано. Но в отличие от Парижа, в котором в первую очередь закончились места в отелях дешевых, в Таиланде закончилось все дорогое. Володины друзья с недорогими отелями вообще дела не имели и поэтому ничем ему помочь не могли. Я сразу предупредила, что отели у нас неплохие, но в Бангкоке остались номера в трехзвездочном отеле, а в Патайе в четырехзвездочном. На островах и у нас уже ничего к тому моменту не осталось.

Володя подумал один день и согласился. Он приехал ко мне на работу и впервые вошел в офис. Обычно, если мы вместе ехали куда-то, и Володя за мной заезжал, он ждал меня в машине на улице.

Я провела Володю, как супер «vip» клиента сразу в свой кабинет. Он привез с собой шесть паспортов, среди которых фигурировало четыре мужчины, включая самого Володю, и две женщины, которые включали его жену и ее пресловутую подругу, с которой они таскали вещи из Франции.

– Ты едешь туда с женой? – несколько опешила я от такого расклада.

– Ну она тоже хочет отметить, знаешь ли, праздники в тепле, – спокойно отреагировал Володя, – узнала вчера, что мы с ребятами собрались в Таиланд и решила присоединиться.

Вот так… Меня грызла ревность. Единственное, что успокаивало это то, что бронировали они разные номера. Но с другой стороны, у Володи номер был одноместный, и ей ничегошеньки не мешало при желании к нему туда бегать ночами. Я так себе это и представляла. Да и Новый год они, скорее всего, будут отмечать вместе всей компанией. Тоже обидно.

Я отнесла Сергею списочек новых клиентов и попросила все для них срочно забронировать. Сергей осваивал печатание на компьютере медленно, тыкая пальцами по клавиатуре, как слепой котенок. Поэтому, на случай, когда сделать надо было что-то срочно, он распечатал себе целую стопку бланков с названием нашей фирмы и бодро, аккуратнейшим подчерком писал на них заявки от руки. В этот раз он тоже пододвинул к себе очередной бланк и начал выводить на нем фамилии и имена туристов, списывая их из паспортов, методично сверяясь с каждой буквой.

В итоге Володя перед своим отъездом в Таиланд подарил мне дорогущую бутылку французского шампанского, которое мы с семьей дружно распили в новогоднюю ночь, и которое мне пришлось выдать за подарок очередного богатенького клиента (что отчасти соответствовало истине). Также в качестве новогоднего подарка мне полагался на выбор любой наряд из магазина возле ГУМа. Я пришла туда после закрытия, порылась от души и выбрала шикарное вечернее платье – гулять так гулять. Володя немножко покривился и признался, что оно турецкое. Но мне платье понравилось, и это даже было хорошо, что оно не настоящее французское: не надо будет Женьке лапшу на уши вешать про то, что оно недорогое; оно-таки на самом деле недорогое. Спасибо туркам!

На прощание Володя сказал, что с удовольствием бы взял меня с собой, но я ведь замужем, и на Новый год все равно уехать не могу. Так что, сделала я вывод, во всей сложившейся ситуации только моя вина. А что он тоже в принципе-то женат, и жена с ним едет вместе, так это мелочи жизни, на которые и обращать внимание не стоит. Я старательно пыталась не обращать, но у меня плохо как-то получалось.

Но Таиланд мне все-таки в перспективе «засветил». Наши партнеры, ошалевшие от такой прыти (а мы меньше, чем за два месяца работы отправили им кучу народа, раздобыв авиабилеты просто из-под земли), пригласили всех моих сотрудников, включая, естественно и меня, в ознакомительный тур по своей чудесной стране. Тур намечался на начало февраля, когда у нас бывало минимум клиентов. Тем не менее, кто-то куда-то все-таки ехал, и я хотела было бросать жребий среди сотрудников, чтобы оставить в офисе хотя бы двоих. Но жребий бросать не пришлось. Олечка, Светлана и бухгалтер Лена отказались ехать сразу же по собственной воле, так как им не с кем было оставить детей. Чуть позже на очередном обеде с Тарасом я проболталась про грядущую поездку, и он тут же захотел ехать с нами, предложив «подселить» к нам в офис на это время Татьяну. Работника такого рода можно было взять только для создания массовости. Я решила, что пустые столы будут выглядеть неэффектно, поэтому согласилась.

В итоге совместно с тайцами мы решили собрать целую группу, состоящую из представителей туристического бизнеса, взяв с них символическую плату за путевки. Сергей разослал факсы, и нас к февралю было уже двадцать человек. То, что с нами едет Тарас меня немного пугало. Я предполагала, что события могут развиваться в некоем направлении, и хотела взять с собой Женьку. Но Женька был по горло занят на работе, весь декабрь стоял на голове в связи с нашим ремонтом, и на мой вопрос о том, не поедет ли он с нами отдохнуть в феврале в Таиланд, посмотрел на меня, как на ненормальную.

– Не до того, – кратко кинул он мне в итоге в ответ, – да и что я там с вами буду делать. Отели мне ваши смотреть неинтересно, лететь далеко. В общем, не хочу.

Сергей, как человек, отвечающий за это направление, ехать был обязан, и он быстренько помчался делать загранпаспорт. Он очень сильно надеялся на то, что все секретности с него сняли, и паспорт дадут. К концу декабря Сергей преобразился – вместо старого костюма на нем теперь были джинсы и свитер, он стал более бойко беседовать с клиентами, не забывая больше про такие важные вещи, как договор и путевка.

Весь офис планировал на февраль веселые каникулы, остававшимся были обещаны летние поездки с детьми «за счет заведения», как выражался Антон. Татьяна готовилась к выезду в Таиланд на Новый год, поэтому по поводу своего сидения у нас вообще не парилась. Наоборот, она мне частенько звонила, и всячески выражала соболезнования из-за того, что я остаюсь на праздники в Москве. Степень ее сочувствия увеличилась стократно после того, как она узнала, что Володя тоже едет в Таиланд, да еще с супругой.

– Аяяй! – причитала Таня в телефонной трубке, – какая все-таки сволочь! Ну да ты не переживай! У тебя будет возможность ему отомстить в феврале. Переспишь с Тарасом, и сразу полегчает!

Я не считала на тот момент Володю сволочью, и тем более не собиралась ему мстить предложенным способом. Хорошо, что Татьяна и Володя летели в Таиланд в разные дни и должны были жить в разных отелях. А то не миновать мне подробного рассказа о Володином времяпрепровождении в Королевстве. Мне почему-то таковой слушать совсем не хотелось.


После двадцатого декабря на нас с Женькой обрушилась проблема переезда. Она все время имела место быть, но обрушилась утром в субботу, когда нам позвонили новые хозяева нашей квартиры и настойчиво попросили выйти из нее вон. К тому моменту все документы были переоформлены на них, не говоря уж о заплаченных деньгах. Нам давалось два дня на переезд – начавшаяся суббота и грядущее воскресенье. Женька попытался выторговать еще несколько дней, но нам было заявлено, что Новый год на носу, надо перевозить вещи, ставить елку и замешивать салат «Оливье», поэтому времени у нас больше нет. Если нам самим все это не нужно успеть сделать в новой квартире, то им нужно. На этом теплая беседа закончилась.

Мы понимали, что по большому счету люди правы. Несмотря на свое желание еще поспать, пришлось бодро выскочить из постели и нестись по новому адресу с ревизией. Конечно, Женька итак знал, в каком там все состоянии, но надежда умирает последней: мы надеялись увидеть там что-то новое, отличное от того, что видели в предыдущие дни.

Работникам было сказано продолжать делать ремонт и в выходные дни тоже, за отдельную, конечно, плату. Когда мы открыли дверь, они мирно пили чай на нашей кухне. Кухню мы заказали заранее, ее как раз недавно привезли и повесили-расставили, поэтому комфорт был у ремонтников полный. Явно увидеть нас в субботу утром они не ожидали. Кусок встал у них поперек горла, они повскакивали со своих мест и поспешно стали убирать чашки со стола. Женька кратко обрисовал им ситуацию, велев за сегодняшний день, а если надо и ночь поклеить обои в оставшихся двух комнатах. Остальные мелочи можно было уже доделывать и с нами.

Дальше мы метнулись домой, заказали на завтра машину для перевозки нехитрых пожитков, а потом стали эти самые пожитки собирать. Пожитков оказалось много: за годы совместной жизни было куплено много посуды, книг и прочей ерунды, что-то так и подмывало выкинуть. Но я знала себя и поэтому скрупулезно все паковала в добытые Женькой в соседнем магазине коробки. Если бы я что-то начала выкидывать, то потом обязательно о каких-то вещах сильно бы пожалела, или они бы в какой-то момент оказались жизненно необходимыми.

Женька умчался обратно на новую жилплощадь осуществлять контроль. Малыш крутился вокруг меня, пытаясь помогать собирать свои вещи. Что у него получалось хорошо так это выкидывание вещей на пол из ящиков. Не могу сказать, что меня это сильно спасало, но я не возражала. Главное, ребенок был при деле…

Ближе к вечеру в курсе последних событий оказались и наши родители. Они обиделись, что мы им сразу не позвонили и не позвали на помощь, на что я заметила, что завтра они могут помогать, сколько их душе угодно: надо будет с утра выехать в новую квартиру для капитальной уборки помещения, потом надо будет выгружать и раскладывать вещи, так что дел хватит. Родители успокоились в предвкушении грядущих событий.

Женька вернулся в полночь. Обои были, где им положено было быть. Рабочие под впечатлением нашего утреннего наезда и Женькиного постоянного их бдения, решили все равно работать ночью, доделывая мешающие нормальному проживанию недоделки.

В воскресенье нас разбудил будильник, вслед за которым раздался звонок в дверь – прибыли родители. Чуть позже приехала грузовая машина. Мы принялись за дело. Женькина мама гуляла во дворе с Малышом, который с неподдельным интересом следил за погрузкой мебели из своей комнаты. Во время предыдущего переезда он был мал и ничего не понимал, в этот раз все происходило осознанно. Он, правда, немного волновался и периодически интересовался у бабушки, а точно ли его вещи привезут куда надо, и не пропадут ли они где-нибудь по дороге. Ольга Петровна в глубине души разделяла волнение внука, но успокаивала себя тем, что в грузовике едет мой папа, он не даст пропасть вещам.

Часть особо ценных и бьющихся вещей мы положили в наши с Женькой машины, туда же загрузили мам и Малыша, и двинули дружно в расположенное неподалеку новое жилье. Грузовик мы сразу обогнали и встречали его у подъезда. Малыш опять остался во дворе, теперь уже следить за разгрузкой.

– Главное есть кухня, – резюмировали вечером наши родители, сидя за столом и распивая за наше новоселье привезенные со старой квартиры спиртные напитки.

Малыш спал в собственной комнате, которая не претерпела никаких особенных изменений по сравнению с предыдущим вариантом. Нам родители отдали свой старый диван, чтобы было на чем спать первое время. Они его собирались летом перевозить на дачу, получалось, что пока он будет коротать время до лета у нас. Меня радовал заказанный заранее шкаф-купе, было куда повесить многочисленную одежду, а это главное. Женька вообще предложил так все и оставить.

– Простор-то какой, – восклицал он, обходя комнаты, – так вот и жить, не забивая все это мебелью.

– Мы так примерно и живем с тобой все это время, – заметила я, – пора бы уж хоть какую-то приличную мебель все-таки купить, ну так немножко мебелишки…

– Ну, немножко купим, – успокоил меня муж.


Новый год мы отмечали у нас. В числе приобретенных вещей числилась елка и огромный овальный стол со стульями. Остальная мебель была заказана и должна была быть доставлена в разные сроки в течение ближайших месяцев или недель. На предоплату мы деньги как-то наскребли. Как мы будем расплачиваться за мебель по мере ее прибытия, мы не задумывались, понадеявшись на то, что процесс этот будет постепенным, и разом все не придет. Хотя то, что было заказано и по отдельности выливалось в кругленькие суммы, но мы же решили наконец-то обставить свою квартиру как следует, так что усилий и денег для этой цели не жалели.

За праздничным столом, кроме наших родителей сидели еще Женькин школьный друг Илья со своей девушкой. Малыш мирно спал у себя в комнате, отметив Новый год днем. Я делала вид, что мне весело, но из головы никак не лез Володя со своим Таиландом. Он уехал еще три дня назад, и с тех пор не звонил, хотя я ходила на работу все это время и профилонила только тридцать первого. И то мне бы перезвонили домой и сказали бы о его звонке. И опять вместо Володи «на сцене» был Слава. Он прислал мне симпатичную новогоднюю картинку по факсу и, естественно, позвонил, чтобы лично поздравить с наступающим. Он упорно звал меня в Париж, описывая все возможные варианты проведения там досуга. Я отнекивалась искренне. В ближайшей перспективе эта поездка представлялась совершенно невозможной.

Илья шутил, все смеялись, по телевизору пели знакомые всем певцы и певицы. В комнате пахло хвоей от огромной настоящей елки, сверкавшей новой мигающей в разных режимах гирляндой. Я сидела в своем новом шикарном турецком платье из французского бутика и думала о Володе, черт его возьми.


* * *

На Новый год я дежурил на работе. Палыч валялся на диване, будучи неспособным спокойно отправиться домой. Он вроде и не дежурит на праздник, а вроде и на работе. Но я решил его, если что не волновать. Все-таки стресс у человека – неприятности в личной жизни. Дочь и жена не пишут и не звонят, чего ж тут хорошего. Запьешь с горя. Так что я Палыча решил не трогать, пусть себе спит спокойно. А мы с Тамаркой купили всякой там закуски, водки и стали отмечать. Жена, между прочим, напрашивалась прийти, но я сказал, как отрезал: «Я на работе. Мало ли что. Вызов какой на предмет электричества. Не надо. Отмечай спокойно дома».

Мать позвала тетю Люсю и ее жильца. Он совсем плохо по-русски говорит, но зато дал жене какой-то там товар, приторговывать на рынке. Так, конечно, нельзя, но деньги есть деньги. Она там все это рядом с колготками выкладывает. А если хозяева идут, то быстренько убирает. Жилец обещает свой ларек открыть. Тогда возьмет и жену мою туда. Вот они там и празднуют дружненько.

Меня смущает недовыполненный план и непоставленная галочка. Год, считай, прошел даром. Январская Анжелка не в счет. Это за прошлый год все-таки засчитывается. А в этом – ничего. Сидоренко, дура, оклемалась. Отделалась сотрясением мозга, и то легким. Было б еще чего трясти. А так и не смешно даже.

### Январь, 1995

Время текло медленно, я мерзла, ничего делать не хотелось. Я все время подозревала Володю в каких-то грехах, но задавать ему вопросы не хотелось. Реагировал он на них плохо и все время отвечал одно: «Ты тоже замужем и ничего, я терплю. Да и что еще ты хочешь от наших отношений?». Я не знала, чего я хочу, поэтому старалась молчать. От этого становилось не легче. Дома в то же время был введен режим строжайшей экономии, а с учетом того, что у меня в делах был временный сезонный застой, все надежды возлагались только на Женьку. Правда, я заработала на новогодних турах неплохие деньги, но в ближайшие два-три месяца ничего особенного не предвиделось.

Татьяна рассказывала о том, как хорошо в Таиланде, про белоснежный песочек, кланяющихся тайцах и щедром любовнике. Любовник сгинул где-то в районе нефтяных вышек вдали от Москвы, но Татьяна надеялась на продолжение романа.

Где-то в середине месяца мы с Женькой пошли в гости к Илье, точнее к его родителям. Они собирались уезжать на постоянное место жительства в Германию. Илья ехать не хотел, но решил не бросать родителей на произвол судьбы. Никто не мог четко сказать, зачем им все это было нужно. В свое время родители подумывали об Израиле, но после того, как туда уехали их друзья, они ехать передумали – друзьям там категорически не нравилось. Но в Москве уже была продана квартира, и сожжены все мосты – друзья остались жить в Иерусалиме.

Родители Ильи почему-то думали, что в Германии все будет иначе. Никто, ни родители, ни сам Илья немецкого языка не знали, хороших перспектив устроиться на работу не имели, но тем не менее ехали без малейших перспектив на беззаботную, счастливую жизнь.

Женька переживал очень – они дружили с Ильей с первого класса. Расставание происходило болезненно в несколько этапов. Сначала родители подали документы в посольство, потом долго ждали. Во время ожидания Женька и Илья часто сидели у нас на кухне, обсуждая вопрос «ехать или не ехать», по сути гамлетовский «быть иль не быть». Мы чувствовали, что Илья не сможет оставить родителей и уедет с ними, но продолжали вести с ним душеспасительные беседы. Илья потихоньку начал ходить на курсы немецкого языка, родители потихоньку начали распродавать имущество.

В итоге осталась пустая московская квартира, которую собирались сдавать, и все… Мы сидели в день перед отъездом в квартире тети Ильи, которая оставалась в Москве. Она обливалась слезами и только качала головой из стороны в сторону, не говоря ни слова. Тетя ехать не могла, ей было уже много лет, муж умер, а дети выросли. Но дети были ее единственной отдушиной. Дети и внуки. Тетя обнимала младшую сестру и периодически гладила ее по голове, как будто та была маленькой девочкой.

Мы с Женькой тоже чуть не плакали. Так что обстановочка за столом напоминала похороны, а не проводы. Илья вздыхал, его девушка вытирала платочком глаза. Ее с собой никто не звал. Она и на проводы то пришла больше по собственной инициативе. Жениться на ней Илья не собирался, но стильно ее обижать напоследок не хотел, поэтому и разрешил присутствовать.

Родители Ильи бодро обещали писать и приглашать в гости. Они почему-то считали, что устроятся в Германии прекрасно, получат от государства квартиру, медицинскую страховку и пенсию, и заживут припеваючи. Илья не хотел их разочаровывать. Тем более, что на него тоже возлагались немалые надежды, как на единственную в семье более или менее работоспособную единицу. Он понимал, что все будет не так просто, но молчал после долгих попыток их переубедить куда-либо вообще уезжать.

Илья успел закончить начальный уровень изучения немецкого языка и даже получил бумагу, удостоверяющую его знания. Он понимал, что этого не просто мало, а очень мало, но на всякий случай сертификат вез с собой. Также у него был переведенный на немецкий диплом инженера и бумага с работы, в которой говорилось, что с такого-то по такое-то он проработал в банке менеджером. Илья шутил, что в Германии не знают о том, что у нас все поголовно менеджеры и справка может пригодиться.

В конце вечера мы распрощались, не зная, когда теперь увидимся. И не то, что до Германии было так уж далеко, но жизнь нас разбрасывала, и это было очевидно. Не посидишь спонтанно вечером в кафе, не поболтаешь на кухне, да и не позвонишь вот так запросто вечерком, чтобы обсудить последние новости. Женька на следующий день должен был ехать провожать Илью в аэропорт, я оставалась дома: в суете последних минут перед отлетом я бы там только мешалась. Женьке должны были передать те вещи, которые вдруг не пропустит таможня.

В итоге муж приехал из Шереметьева разбитый, уставший и с целой стопкой не пропущенных за кордон книг. Они будут стоять у нас на отдельной полке в ожидании хозяев. Мы никогда не будем их считать своими, как будто чувствуя, что скоро за ними вернутся.

В отличие от меня в офисе все сотрудники пребывали в приподнятом настроении. Они мечтали о Таиланде и периодически собирались кучками на кухне, чтобы обсудить грядущую поездку. Мы шутили, что Антон мог бы снова поселиться в один номер к близнецам. Их это не обижало совсем, наоборот, они предлагали всем снять многокомнатный номер люкс, и заселиться в него всем скопом. Сергей, еще не получивший паспорт, смущенно улыбался и все время сплевывал через плечо, боясь, что паспорт ему могут не выдать из-за имевшейся когда-то секретности.

Остававшиеся на Родине члены команды обещали устроить пир горой в наше отсутствие и провести время не хуже. Я шутливо умоляла их этого не делать, а то итак в офисе мало народа, так и те будут недееспособными.

Время от времени тайцы присылали факсы, в которых подтверждали те или иные пункты программы. В конце концов, мы поняли, что света белого в Таиланде не увидим: каждый день планировался осмотр отелей, сопровождающийся приветственными коктейлями, многочисленные экскурсии, а также вечерние мероприятия. Антон умолял меня сказать тайцам, что мы этого всего не вынесем, но мне было неудобно, так как всей нашей фирме они полностью оплачивали проживание и питание в пятизвездочных отелях. Представители других фирм хоть что-то за это платили, мы ни копейки.

– Понимаешь, мы-то хоть бесплатно будем все это смотреть, – объясняла я, – а вот остальные еще и за свой счет. И они рады, заметь!


* * *

Тут выяснилось – Илья сматывает в Германию! Вот теперь-то его сложно будет достать. Не через Палыча же действовать. Его самого туда не берут, боюсь он не сможет за меня походатайствовать. Дааа… неожиданные бывают события. Вот думаешь, ну куда может деться одноклассник. Ну в другой район может переехать. Без проблем. Но чтоб в другую страну! Предатель. Родину продал за пиво и сосиски. Надо было его первым в списке ставить, но кто ж знал. Жил себе все время в доме напротив, и тут на тебе. Вот такие бывают метаморфозы, как говорила наша учительница по литературе.

Тамара продолжает копить деньги на заграницу. Надо ее что ли раскрутить на Германию? А и где там Илью искать, с другой стороны. Это тебе не Москва. Но чтоб хотя бы на местности сориентироваться. Что да как посмотреть. Тамаре, между прочим, квартиру обещают однокомнатную. Дослужилась. Не зря полы драила. И не только в подъездах, но и регулярно и совершенно бесплатно у нашей начальницы. А квартирка у нее, Тамарка говорит, немаленькая, четыре огроменных комнаты. Тамара, как квартиру получит, хочет от нас увольняться. Ее зовут в офисы полы мыть. Офисы – это там где работают менеджеры. Тамару менеджером пока еще не берут, ну а там, черт его знает. Я все время подумываю, а не сбежать ли от жены и матери разом к Тамарке. Очень хочется. Она спокойная, не орет. И опять же в менеджеры метит. Это тебе не рынок в Коньково. Да и заграница все-таки не деревня. Думаю, а почему б и нет? А почему б и не поехать с Тамарой за границу? Что ж менеджерам можно, а нам простым электрикам нет? Страну выберем развитую, где не стреляют…

### Февраль, 1995

Вдруг я обнаружила, что Володя не знает о моей грядущей поездке в Таиланд. Все как-то не получалось ему сказать. Мы встречались урывками, говорили друг с другом мало, и поэтому разговор об этом не заходил. Да и работу мы в принципе практически не обсуждали. А Володя неожиданно обиделся. Он оказывается мог бы со мной вместе съездить.

– Понимаешь, это больше работа, а не отдых, – пыталась я ему объяснить, – мы будем мотаться по гостиницам, экскурсиям, переезжать с места на место. И к тому же туда со мной едут практически все сотрудники.

– Вот в этом и дело, – злорадно воскликнул в этом месте Володя, – ты меня все время упрекаешь за то, что я женат, и моя жена куда-то там со мной ездит. А ты просто боишься меня показывать! Вдруг кто-то сболтнет твоему муженьку, что ты отдыхаешь с любовником.

Мне было неприятно, но я проглотила все это и махнула в Володину сторону рукой. Спорить не хотелось, да и смысла в споре не было. Пусть думает, как хочет. В конце концов, может он и прав.

Домой нам потихоньку доставляли мебель, Женька взял денег в долг, потому что размахнулись мы не на шутку, заказав почти все из натурального дерева, да еще и импортное. В Таиланд я собиралась брать минимальное количество денег, тем более, что кормить и поить нас там обещали три раза в день. Так что с голода не умру. Прибыли моей фирмы хватало только на оплату аренды, зарплату и небольшую рекламу, которую мы давали постоянно. Себе, надо сказать, я тоже платила зарплату и не маленькую, выдавала честно Женьке дивиденды, как совладельцу фирмы, но покрывало это наши долги не сильно, так как на эти деньги еще и жить надо было. Ольга Петровна фактически тоже жила за наш счет, так как ее пенсии не хватало вообще ни на что. Женькин доход полностью пока уходил на мебель и кое-какие ремонтные доделки.

Тем не менее, мы были полностью довольны жизнью. Меня лично смущали только отношения с Володей, которые мешали нормальным сексуальным отношениям с Женькой. Причем сделать с собой я ничего не могла. У меня не хватало силы воли бросить Володю, в которого я была сильно влюблена, и не было совершенно желания притворяться в постели с мужем, с которым вне спальни отношения были просто отлично-дружеско-родственные. Это-то и плохо. Лучше б они были менее дружескими и менее родственными.

Самое интересное, что Женька ничего не замечал и не видел. Он приходил жутко уставший домой и если в постели засыпал не сразу, то уж по крайней мере и не сильно обращал внимание на отсутствие энтузиазма с моей стороны.

За несколько дней до моего отъезда Володя перестал звонить. Я расстроилась, как и всегда, когда он выпадал из моей жизни на какое-то время. Тут мне еще и была ясна причина: мне демонстрировалась всячески обида за то, что я забыла его предупредить о поездке. Черт с ним, думала я, повторяя эту фразу по сто раз на день. Черт с Володей все никак не корефанился, и мрачные мысли меня никак не хотели покидать. Отвлекалась я днем только на работу, которой было мало, и на Тараса, которого как раз стало перед отъездом слишком много. Татьяна этот процесс называла «готовить почву».

– Он готовит почву, – говорила она мне по телефону, – вы же будете вместе целую неделю. Конечно, он рассчитывает там тебя и окрутить.

Я окручиваться не хотела. Тарас перешел в разряд мужчин-друзей крепко и надолго. И если вначале я на него обращала какое-то внимание, то сейчас все сердечные волнения были обращены в другую сторону. Тарас только мешал со всеми своими ухаживаниями.

Слава продолжал позванивать, не так часто, как вначале, но тем не менее. Он не раздражал и не мешал, поскольку был далеко и особых неудобств не доставлял. Самое смешное, что ему тоже пришло в голову поехать ко мне на свидание в Таиланд, но отговаривать его особенно не пришлось, так как по работе Славе все равно вырваться не удалось. В Париже должна была проходить важная выставка, и он надеялся установить там важные контакты. Я сильно и не возражала.

Женька проводил меня в аэропорт, где под центральным табло собралась вся наша группа. Он всегда грустил, когда приходилось меня провожать, и тут тоже не выражал большого веселья. Женька продолжал видеть потенциальную угрозу только со стороны Антона, который к тому же еще в декабре поссорился со своей девушкой, и был теперь одинок. Тарасу Женька бодро пожал руку, не обратив совершенно никакого внимания на его присутствие в группе.

Я впервые летела в самолете девять часов подряд. За девять часов мы успели поесть, много выпить и поспать. Народу было не очень много, и я разлеглась с комфортом на всех трех сиденьях. Но все равно, когда мы приземлились болела спина, отекли ноги и еле засунулись в легкие туфли, взятые в самолет в виде сменной обуви. Теплую куртку Женька забрал домой, но сапоги переодевать я в Москве как-то не решилась, помня о том, что иногда людей в самолет запускают не через «рукав», а перевозят через летное поле в автобусе. Куртку тащить было неохота, я оставила теплую кофту на всякий случай и длинный шерстяной шарф.

В Бангкоке нас встречали сразу несколько представителей принимающей фирмы: ее хозяин, не говорящий по-русски, два гида, говорящих по-русски, и с трудом изъясняющийся по-русски менеджер, с которым мы в основном и общались при помощи факса. Они загрузили нас в автобус, предварительно вручив каждому по орхидее и огромной папке с подробнейшей программой пребывания, расписанной буквально по минутам, а также с буклетами, картами и рекламными брошюрами. В отеле нас ждал приветственный коктейль. Пока мы его пили, нам раздали ключи от номеров и сообщили, что через час у нас намечена встреча у автобуса с целью осмотра двух отелей. В первый день нам давали отдохнуть, и кроме этого ничего запланировано не было. Вечером нас ждал ужин в ресторане нашего отеля, после чего мы могли быть совершенно свободны.

Гостиницы в Бангкоке потрясли всех. Привыкнув к маленьким европейским отельчикам, мы заворожено смотрели на небоскребы, светящиеся на фоне неба яркими огнями. Внутри все было в позолоте, тайцы действительно поголовно кланялись, сложив почтительно ручки перед грудью. Они были маленького роста и постоянно мельтешили где-то внизу. В туалете в одном из отелей специальная девушка стояла около умывальников и подавала всем с поклоном бумажные полотенца.

– Хорошо, что с нами в кабинки не заходит, – пошутила одна из женщин, – а то могла бы и туалетную бумагу подавать.

– Командируйте лучше ее в мужской туалет, – внес свое предложение Антон, – у нас почему-то девушек нет, дискриминация по половому признаку!

Номера тоже не могли не привлечь нашего внимания. Они были больших размеров, с прекрасной новой мебелью и с лепестками цветов на огромных кроватях. Везде стояли телевизоры последних марок и были установлены кондиционеры. Наша фирма, в основном специализировавшаяся на Франции, избалована такими изысками не была, но и те, кто отправлял туристов в Турцию тоже все, как один заявляли, что такой роскоши и такого сервиса там нет. Во всех отелях нам несли на подносах коктейли, вручали собственные папки с проспектами, которые в итоге в конце поездки у всех заняли по полчемодана.

Вернувшись в первый вечер к себе в отель, мы решили после ужина прогуляться по городу. Наш гид попросил нас ничего на улице не есть и далеко от отеля не уходить. Мол, еда не очень качественная, а в городе есть бедные кварталы, в которых туристы могут себя не уютно чувствовать. Мы согласно покивали головами и решили, что, наверное, действительно очень далеко уходить мы не будем. Плюс ко всему, сказывалась разница во времени и долгий перелет, хотелось уже спать и сил на крупные маршброски не было.

На улицу вечером нас вышло всего пять человек, остальные все-таки пошли отдыхать в номера. Город был залит огнями, мы пошли направо, решив пару раз свернув в правую сторону, вернуться таким образом обратно к отелю. Нам казалось, что небольшой квартал вокруг отеля вряд ли окажется бедным. Мы ошибались, но поняли это чуть позже. Сначала, мы поняли, что есть на улице действительно ничего нельзя, и об этом гид мог нас и не предупреждать – мы бы итак не стали. Женщина, торговавшая с лотка чем-то съестным, поставила прямо на тротуар таз с водой и начала там мыть посуду, которая была далеко не одноразовой. Наша компания в ужасе на это посмотрела, заодно узрев каких-то мелких тварей, типа таракашек, ползавших по земле.

Далее, оторвавши взгляд от таза с мутной водицей, мы увидели вдали возвышающееся здание нашего отеля. Он сверкал и манил, и казался таким близким, что мы решили не идти назад обратным путем, а свернуть в ближайшую улочку, которая по логике должна была вывести прямо к гостинице. Улочка сначала произвела впечатление «бедненькой, но чистенькой», но потом она уперлась в дикие трущобы, которые совершенно неожиданно выросли как из-под земли. «Выросли» это, конечно, громко сказано. Они возникли где-то внизу под нашими ногами вместе со своими обитателями, которые тут же начали хватать нас за ноги и за одежду, громко смеясь и тыкая на нас пальцами.

На отель, маячащий впереди мы смотрели, как на спасение, и быстрым шагом, стараясь не обращать внимание на окружающую обстановку, обходили стирающих прямо на земле женщин, играющих под ногами детей, и кидающихся к нам грязных особей обоих полов и всех возрастов. Я вспомнила фильм «Эммануэль», главную героиню, которой на улицах Бангкока совали в лицо какую-то курицу, и припустила еще быстрее. Квартал тянулся вдоль небольшой речушки, он был длинный, но не широкий – в одну улицу, заставленную чем-то вроде палаток, сделанных из замусоленного тряпья, между которыми мы и лавировали.

Просочившись к речке, мы впереди обнаружили мостик, подойдя к которому увидели ту улицу, по которой изначально и шли от отеля. Путь сократить явно удалось не сильно, а вот впечатлений мы набрались больше некуда. Посовещавшись, мы договорились встретиться у Антона в номере, чтобы выпить коньку и успокоить нервы. Сначала я забежала в свой номер, чтобы переодеться: было влажно и хотелось после прогулочки сменить одежду. На тумбочке зазвонил телефон. Это был Тарас, начавший, видимо, активную стадию моего завоевания. Я порадовалась, что мой номер соседствовал с номером Антона (так, на всякий случай), в также, что номер Тараса находился на несколько этажей ниже наших (тоже, на всякий случай).

Тарас с друзьями собирался в бар выпить на сон грядущий, но я не стала говорить, что мы собираемся у Антона, просто наврала, что ложусь спать. В соседнем номере, кроме гулявших по трущобам, оказались и остальные члены нашей компании в виде Юры и Сергея. Сергей, услышав наш душераздирающий рассказ, сделал краткий доклад об экономическом положении страны, в которой мы имеем честь гостить, а также об ее политическом устройстве. Все внимательно послушали, выпили и закусили принесенной Юрой дыней. Дыня была сладчайшая и как-то скрасила наше душевное состояние. Покупал Юра дыню на улице, рядом с отелем, но мы ее предварительно вымыли с мылом и решили, что она достаточно стерильна.

Коньяк быстро вогнал всех в сон, и с учетом того, что завтра с утра планировалась обзорная экскурсия по городу, все пошли спать, договорившись больше гулять самостоятельно не ходить, а сидеть в баре или в номере, спокойно любуясь красотами из окна.

На следующий день нам показали королевский дворец и прочие достопримечательности, которые резко контрастировали с увиденным накануне вечером. Потом мы опять мотались по отелям, в которых по заведенному сценарию нас угощали коктейлями и вручали глянцевые папки с проспектами. Вечером все согласились посетить секс-шоу. Так как собиралась идти вся группа дружно, то и я не стала отрываться от коллектива. Меня, как опытного посетителя подобных мероприятий уже не страшила такая перспектива.

Шоу в Бангкоке, мягко говоря, отличалось от шоу в Париже. Зал был очень большой и устроенный по принципу цирка – несколько рядов располагались вокруг сцены. На сцену по очереди выходили девушки спортивного вида, довольно страшненькие, а некоторые так просто очень страшненькие, и выделывали такое, что не вызывало никаких сексуальных эмоций, зато вызывало неподдельное восхищение. Опять же, как в цирке, когда какие-нибудь акробаты выступают под куполом или кувыркаются на канате.

Тайские девушки по канату не ходили, зато они с помощью своих интимных органов открывали бутылки с пивом и шампанским, зажигали сигареты и выстреливали шарики. Народ совсем не ерзал возбужденно на стульях, а бодро хлопал по окончании каждого номера. В Париже выступавшие все делали с ленцой, на лицах лежала печать усталости, но это не охлаждало пыл смотревших. Тут женщины были сосредоточены, как гимнастки перед выступлением на бревне или брусьях. Смотревшие реагировали соответственно. То есть, как и следует реагировать на гимнасток во время чемпионата мира.

В этот вечер мы опять собрались своей дружной компанией в номере у Антона, обсудили увиденное и допили коньяк. Потом пошли собирать только что распакованные вещи: назавтра нас перевозили в Патайю, на курорт.


Вдоль набережной ходили толстые пожилые немцы, держа за руку совсем молоденьких, маленького роста, худеньких таек. «Секс-туры, распространенное явление», объяснил нам наш гид, «некоторые немцы даже остаются здесь насовсем, открывают, например, стоматологические кабинеты или еще какие-нибудь бизнесы. И остаются. Женятся на молоденьких местных девочках. И всем хорошо. Бюргеры живут с девочками, девочки вырываются из нищеты». Нам картина показалась безрадостной, но мы воздержались от комментариев.

Из Патайи нас свозили на крокодилью ферму, где крокодилы всех размеров просто кишели под ногами. Некоторые из них якобы спали прямо с разинутыми ртами. Создавалось впечатление, что если кто-то из туристов свалится к ним с шаткого мостика, то они тут же откроют свои маленькие глазки и одновременно захлопнут пасти, проглотив невинную жертву целиком и толком не прожевав.

Конечно же, мы не избежали и очередного шоу. На сей раз нас повели смотреть на трансвеститов. Вся «прелесть» этого представления только и заключалась в том, что женщины, выступавшие на сцене, на самом деле были переделанными мужчинами. После шоу дамочки вышли на улицу и встали у входа в зазывающих позах: с ними можно было сфотографироваться. Вблизи я заметила у женского пола непомерно большой размер ноги, а также по мужски крупные руки. Лица являли собой образец достижений пластической хирургии вкупе с демонстрацией целого спектра декоративной косметики, начиная от накладных ресниц и кончая накладными же ногтями. Тем не менее, народ радостно выстроился в очередь для фотографирования на память.

В один из дней мы пошли на рынок. Все, кто был в Таиланде до нас, настоятельно рекомендовали его посетить из-за страшно низких цен. У меня денег было с собой совсем мало, но я решила пройтись туда за компанию и из любопытства. Любопытство было вознаграждено: вокруг лежали горы дешевых кожаных сумок, цветастых летних юбок и кофт, огромных вееров с изображением, видимо, местных красот и еще много чего другого. Наши женщины начали бодро все это смотреть, мерить, а потом и торговаться. Цены, действительно, были низкими, но в пылу рыночной торговли как-то забывалось, что речь идет о снижении цены на один-два доллара. Процесс захватывал. Интерес представляли и продавцы тоже. Они зазывали, хватали за руки, но самое главное, среди них тоже были трансвеститы. Все тот же гид объяснил и этот феномен: «Многие хотят вырваться из бедности, а на шоу платят достаточно высокие зарплаты. Молодые люди копят деньги и делают пластическую операцию на лице, что самое дешевое во всем процессе. Но на шоу берут не всех, и они так и остаются недоделанными. Идут работать уже, куда придется».

По сравнению с парижскими магазинами рынок в Патайе был ужасен. Я покрутила в руках некоторые вещи, но, поняв, что этим только привлекаю к себе лишнее внимание итак достаточно настойчивых продавцов, перестала что-либо рассматривать, и пошла в расположенный рядом большой магазин. Внутри он мало чем отличался от рынка, но мне удалось купить какие-то сувениры на память. А перед уходом я не удержалась и все-таки купила большущий веер с ярко-красными цветами.

Притащив веер в отель, я сразу же в холле наткнулась на Тараса, идущего из бассейна. Он, надо сказать, не сильно мне досаждал в поездке. Так что Татьяна явно преувеличивала его желание затащить меня в постель. Тарас, видимо, понял, что ему тут особенно ничего не светит, и не настаивал.

Он внимательно рассмотрел мой веер, а также содержимое пакета с сувенирами, и решил, переодевшись, тоже бежать скупать подарки родственникам.

– Веер покупать не буду, – резюмировал Тарас, – хоть он и красивый, но тащить его в Москву неохота. Куплю какую-нибудь мелочь.

В итоге «мелочью» оказался слон. Тарас вечером оправдывался перед подкалывающими его товарищами:

– Ну не смог удержаться! Больно хорош! И подходит точно под нашу вазу, которую мы с женой когда-то привезли из Китая. Поставим в углу комнаты: он прям просится туда.

Над слоном размером с хорошую тумбочку потешались и хлопали его по-дружески то по голове, то по скамеечке на спине. Слон не возражал…


* * *

Анекдотично получилось: встречаю Афанасия (такое вот смешное имя дали моему однокашнику придурки-родители, над ним все десять лет ржали в школе), он мне сдает своего друга, переехавшего в нашем же районе в новый дом. И рассказывает, что дом элитный, для людей богатых, но пока, мол, охраны нет, и мало еще, кто туда переехал. В основном все ремонты делают. А наш с Афанасием однокашник уже все сделал и живет там в полупустом подъезде. Вот, думаю подфартило! Ведь потом в подъезд к нему не проберешься. Надо срочно действовать. А то так можно всю жизнь профуфукать. Галочек-то мало, очень мало. За это время вон уж и ребенок народился, и Тамарка квартиру почти получила. А я все сижу с пятью галочками. А список-то огромен. В голове не умещается. Я забываю некоторых.

### Март, 1995

Я ходила после Таиланда вся такая загоревшая и отдохнувшая. Хотя от чего было особенно отдыхать? Загар на грязных московских улицах смотрелся классно. Город только начал просыпаться после зимы, на улицах были огромные лужи, таял снег, но потихоньку люди переодевались в более легкую одежду, солнце светило все чаще, и как-то становилось веселее. Мы встречались с подругами в кафе, обсуждали мужчин и шмотки, а также планировали летний отдых, мечтая о теплых морях. Мне было немного стыдно об этом мечтать, только что приехав с океана, но я, тем не менее активно принимала участие в обсуждениях.

Татьяна так и не смогла выяснить причины, по которым Володя не жил со своей женой. Ирина при всей своей болтливости не рассказывала подробностей. Все, что она говорила про мужа, сводилось к тому, что он спонсирует ее бизнес, а это и так было понятно. Единственное, что удалось узнать это то, что Ира приехала из Воронежа несколько лет назад поступать в институт. После того, как она его закончила, Ира захотела остаться в Москве, но вместо работы нашла мужа. Получалось, что прожили они с Володей вместе совсем недолго. И я задалась вопросом, а не фиктивный ли это был брак. С другой стороны, с Володиными финансовыми возможностями вряд ли ему нужны были деньги. А без денег фиктивный брак зачем?

Вопрос повис в воздухе. Я перестала делать попытки узнать что-нибудь. Татьяна подтвердила только одно: вместе Ира с Володей на самом деле не жили, но и почему-то не разводились. Таня считала, что все дело в детях. Либо Ира их иметь не может, а Володя хочет, либо Володя не хочет, а соответственно Ира и может и хочет. Похоже на правду. Тем более, что детей у Володи нет. Ну так, по крайней мере, он говорил.


Дома у нас царило оживление. Вся мебель стояла на своих местах. То, что не было доделано, наконец-то было доделано. Малыш и Ольга Петровна были довольны безумно, и постоянно восторгались всем подряд. Мы с Женькой были менее восторженны, но то, что мы могли уже спать в спальне на огромной новой кровати, не могло не радовать. Впрочем, то чем супруги должны там заниматься, у нас происходило редко. Часто Женька просто банально уставал и быстро засыпал, но иногда и я прикидывалась то уставшей, то уже спящей. В сексе мне более чем хватало Володи. И уже больше никого и ничего не хотелось. Я понимала, что наши с Женькой отношения я сама свожу на нет. С ним мне до Володи всегда в постели было хорошо, и то, что потерялась какая-то изюминка, исчезло желание, целиком являлось результатом моего адюльтера.

Таня на все мои стенания по поводу семейной жизни отвечала одно: «Ты тут не причем. Если у тебя фактически был всего один мужчина (ну полтора), то конечно тебе интересно с другими. Это нормально». Но интересно мне было именно с Володей. Тарас, так и не перейдя в активную фазу ухаживания, по-прежнему пребывал в друзьях. Слава, оставшись в Париже, потерял для меня свою бывшую привлекательность. Другие мужчины, обращавшие на меня внимание, тоже были мне неинтересны. Я зациклилась на Володе, и этот факт меня начал настораживать.


На работе мы во всю готовились к летнему сезону. Мы с Леной-бухгалтером считали прибыли-убытки. Нужны были деньги для проплаты билетов и отелей. По факту наличия туристов работать было уже опасно – туристов становилось слишком много, и мест им могло без предварительного бронирования не хватить. Ленка давать много денег не хотела, мы чертили графики и таблички на листках бумаги, и подсовывали их друг другу. Лену постоянно волновали две вещи: налоги и зарплата, и она отвоевывала суммы, необходимые для этого, всегда. Тут она тоже пыталась обеспечить себя на несколько месяцев вперед запасом средств, но я ей их упорно не давала.

В итоге у меня на столе оказались платежки на перевод денег в авиакассы. А всем сотрудникам, которые отвечали за наши ключевые направления, было сказано подготовить аргументированные заявки на то количество мест в отелях, которое им необходимо на лето. Сергей с Таиландом немного выпадал из общей картины, и был переброшен на помощь другим.


* * *

«… новом доме. В подъезде никого не было. Нападавший, как и в предыдущих случаях нанес удар тяжелым предметом по голове. Жертва скончалась на месте от большой потери крови. Тело нашли только утром…» (газета «Вечерние новости», 10 марта, 1995 г).

### Апрель-май, 1995

У нас дома конец весны прошел в уговорах Женькиной мамы отдать Малыша в садик. Она никак не хотела этого делать, но тут Женька проявил небывалую настойчивость, так как считал, что Малыш, сидя дома с бабушкой, развивается не в ту сторону, в которую надо развиваться мальчику: он растет несамостоятельным, не может постоять за себя, да и вообще не очень себе представляет, что такое детский коллектив. Я с Женькой была согласна, хотя мне и нравилось то, что мальчик у нас ласковый и нежный.

Ольга Петровна стойко держала оборону. На свою сторону она привлекла и моих работающих родителей, которым по большому счету было все равно. Но они тоже теперь говорили о том, что в садиках дети болеют, присмотр за ними плохой, кормят их ужасно и так далее, и так далее. Но с нами так просто справиться было сложно. Мы с Женей привыкли держаться друг друга, и у нас с самого начала совместной жизни редко бывало разное мнение по каким-то ключевым вопросам. Я привыкла во всем на него полагаться и соглашалась почти со всеми его предложениями. Если же что-то предлагала я, то Женька в свою очередь тоже обычно не перечил и мог только слегка скорректировать ход моих мыслей. Поэтому мы дружно стояли на своем и рассказывали вечерами Малышу о том, как хорошо ходить в садик. Ребенку, видимо, тоже уже хотелось побольше общаться со сверстниками и иметь большую самостоятельность, поэтому в итоге он полностью перешел на нашу сторону.

Поняв, что битва проиграна, Ольга Петровна принялась за поиски приличного садика в нашем районе. Вести внука в ближайший к дому сад ей казалось слишком простым выходом из положения. Тут мы смирились, решив пока отдать Женькиной маме выбор сада на ее усмотрение.

Пришло письмо от Ильи из Германии. Он писал, что ему там не нравится, хотя работу он нашел практически сразу. Тем не менее, Илья подумывал о возвращении на Родину, не смотря на остававшихся в Германии родителей. Они упорно считали, что им там будет лучше, ходили на курсы немецкого языка, и ни о чем другом не помышляли. Илья дал себе срок один год, чтобы окончательно принять решение о возвращении. За это время он хотел заодно уж, так сказать, выучить немецкий, и поработать в местном банке, набравшись опыта, который может пригодиться и в Москве.

Женька, прочитав письмо, взгрустнул. Друга ему явно не хватало. Женя вообще с трудом сходился с людьми, это я уже заметила. Вроде, он был коммуникабельным человеком, по роду работы сталкивался с большим количеством людей, с которыми ему надо было устанавливать контакты. Но что касается именно близкого общения, дружбы (а я думаю и любви), Женька имел определенный, довольно узкий круг людей, которые назывались его друзьями. Мы редко ходили в гости, в основном к родителям, ну и к двум-трем моим подругам. Среди его друзей раньше всегда фигурировал Илья и Андрей. Они оба учились вместе с нами в одном классе, но Андрей скорее был из другой компании, примкнувшей к нам позже, уже после окончания школы, из-за того, что Андрей поступил в тот же институт, что и Женя.

Что самое печальное, Андрей который год собирался уезжать за границу. Мы уже как-то привыкли к этому постоянному процессу. Андрею сначала отказали в посольстве США, потом в Израильском (что, в общем-то, было предсказуемо – у Андрея никаких прямых родственных связей с евреями не наблюдалось), а потом его просто-напросто депортировали из Англии. В Англию Андрей поехал от безысходности, по обычной визе на полгода. Но там он упорно пытался устроиться на работу, визу в итоге просрочил, и уехал ни с чем (а точнее с «пятном» на репутации, и невозможностью в ближайшие годы посещать Королевство).

Отъезд Ильи подстегнул Андрееву активность. И несмотря на то, что последнее время он работал на очень хорошем месте в быстро развивающейся компании, занимавшейся компьютерными технологиями, Андрей активно начал собирать документы для подачи в Канадское консульство. Все это ситуацию в Женькиных глазах лучше не делало. Он то и дело ворчал: «Нам что ли тоже уезжать? Все уехали к черту!» Под «все» имелся в виду только один Илья и потенциально уезжающий Андрей, но я молчала и не вносила поправки, понимая состояние мужа.

Мои-то подруги были на месте. Все, кроме одной, оставшейся в Америке. Но у меня подруг было несравненно больше, чем у Женьки. Так что одна, живущая в Штатах, сильно картину не портила, а даже вносила в нее определенное разнообразие. Подруга мне регулярно писала, иногда звонила и всегда звала в гости.

В мае, раздумывая в очередной раз о летнем отдыхе, Женька опять позвонил хозяевам дачи, которую мы снимали в прошлом году. Хозяева предложили просто-напросто дачу купить. Женя и Ольга Петровна дружно загорелись этой идеей. Я была против, и впервые пожалуй с момента начала нашей совместной жизни, оказалась по другую сторону баррикад. Мне дача казалась архаизмом. Я ничего не хотела сажать, полоть и чего там еще положено делать. Я в принципе туда не хотела ездить. Мне нравилось отдыхать за границей, у моря, и пребывание в Подмосковье в мои планы не входило.

Женька все детство провел в отличие от меня на даче. Его мама соответственно тоже. Для них это все было нормально, и даже более чем – они все эти годы по даче, оказывается, тосковали, и когда появилась возможность ее купить, не сомневались ни секунды. То, что в семье столько денег не было, их не смущало. Понятно, что не смущало Ольгу Петровну, но Женьку не смущало тоже. Мне он сказал, что деньги это не мои проблемы, и меня они не касаются. Я обиделась.

Володя, узнав о моей печали, полностью встал на сторону моего мужа.

– Ну хочет он купить дачу, пусть покупает. Тебе-то что? – индифферентно прокомментировал он сложившуюся ситуацию, – свалят все дружно туда на лето и тебе же лучше. Никто тебя там полоть ничего заставлять не будет, я в этом уверен. А деньги это действительно проблема мужа, а не твоя.

И так я обиделась уже на весь мир. Мужчины меня не понимали. Поэтому я решила встретившись с подругой Машей, отвести душу с ней. Но у Маши остро стоял квартирный вопрос, они с мужем упорно копили на собственную жилплощадь, и ей мои проблемы показались вообще надуманными.

Задержавшись как-то на работе с Антоном, я наконец-то нашла родственную душу. Мы пили кофе на кухне, собираясь уже идти домой, и я неожиданно для самой себя рассказала ему о проблеме с дачей. Антон меня горячо поддержал, сказал, что к собственным родителям приезжает на дачу от силы два-три раза за лето и делает это только из чувства долга. Денег жалко – бывшая генеральская дачка со всеми удобствами, недалеко от Москвы стоила немало. Допив кофе, Антон посоветовал мне одно – мстить. Месть в его представлении заключалась только в одном: на дачу не ездить, а все лето сидеть за границей. Благо работа не просто позволяла, а прямо этому содействовала.

Я поблагодарила Антона за совет и начала действовать в этот же вечер. Вернувшись домой, я сообщила Женьке о том, что он может поступать как ему заблагорассудиться. Хочет покупать дачу – пусть покупает. Женька пытался весь вечер найти в моих словах подвох, но не нашел – я вела себя, как ангел. Не подкалывала его, не шутила зло над дачной мечтой и не повторяла в сотый раз, что не буду там ничего делать, ни полоть, ни сажать, ни собирать. Не сказала и о том, что и особенно жить там тоже не собираюсь.

На следующий день, приехав на работу, я первым делом полезла листать каталоги, которые большой стопкой лежали на столах в комнате близнецов. Хотелось чего-то новенького, свеженького и на море. Конечно, можно было опять поехать во Францию или в Англию, но мне приспичило найти что-то совсем неизбитое и ранее мною непосещаемое.

В самый разгар моей активной деятельности по разглядыванию красивых картинок, раздался звонок на моем внутреннем телефоне. Звонила американская подружка. В связи с разницей во времени, она звонила чаще на работу, в первой половине дня, так как у них как раз уже этот самый рабочий день заканчивался. Алена жила в Нью-Йорке и работала на американской фирме, занимавшейся торговлей товарами через Интернет. Направление это было довольно-таки новым, и дела у них шли в гору. Алена целыми днями стучала по клавишам, жутко уставала, но в общем была довольна. В нашем разговоре выяснилось, что она наконец смогла снять себе квартиру на Манхеттене, недалеко от работы. До этого Алена жила у родителей, что было полбеды, главное, что это было очень далеко от работы.

На вопрос, как дела у меня, я подробненько рассказала про дачу, Володю и свои планы свалить куда-нибудь в ближайшее же время, положив начало череде летних выездов за пределы Родины, вместо выполнения планов по посадке полезных растений на собственной фазенде. Фазендой Ольга Петровна называла нашу будущую дачу, насмотревшись мексиканских сериалов, в которых все главные герои на этих самых фазендах и жили.

Алена, прослушав мой сбивчивый рассказ, предложила приехать к ней. Она, конечно, и раньше не раз предлагала навестить ее, но тут ко всем доводам прибавлялось еще и мое желание куда-нибудь слинять, а также наличие у Алены собственной жилплощади в самом центре Большого Яблока. Я согласилась, мы оговорили примерные сроки, и Алена обещала в ближайшее время выслать мне приглашение.

Я закончила беседу с подругой и вышла в смежную с моим кабинетом комнату.

– Антон, – обратилась я к своему советчику, – я еду в США!

– Ход конем, мат в три хода, – почему-то провел аналогию с шахматами Антон, – осталось получить визу. Американцы их так запросто не дают. Но тут-то дачка и пригодится.

– Мы ее еще не купили. Не успеет пригодиться, – охладила я его пыл.

– Ну ничего. У тебя есть Малыш, муж и квартира.

М-да, как и в случае с получением визы в Великобританию, я почувствовала, что у меня мало что есть. Действительно что ли дачу купить?


* * *

Придется убрать и Афанасия. Рановато я что-то бабахнул Виталика по башке. Афанасий может чего подумать, провести аналогию. Милиция, пишут в газете, начинает искать связь между всеми убийствами, потому что жертвы все одинаково убиты. Доперло! Но мне надо придумать что-то новое. Хотя так удобно с железкой было! И к железке уж как-то приноровился. Тряпицу опять в мусоропровод бросил. В этот раз и не нашли. По крайней мере, в газете по этому поводу ничего не писали. Как убирать Афанасия? Тем же способом никак нельзя…

Сижу на работе теперь задумчивый. Палыч как треснет домином по столу, я аж подскакиваю. Он говорит: «Нервный ты стал какой-то. Выпей, на вот, пива. Может успокоишься. А вообще, нельзя с двумя бабами. Тут с одной-то один сплошной стресс, а ты с двумя. Это явный перебор». Палыч теперь полюбил слова «нервы» и «стресс». Вычитал где-то и употребляет. Решил жить в подвале, а квартиру сдает. Деньги копит. Они с Тамарой, как два идиота, копят на заграницу. Иногда вечерами сидят и читают книжки про разные страны, друг другу вслух зачитывают что-то про пирамиды Фиопса, разные там чудеса света и прочие достопримечательности. Я тут жену спрашиваю: «Хочешь съездить за границу?» А она: «Дебил! У нас денег итак не хватает! Совсем сбрендил, пьешь только целыми днями! Пошел бы хоть денег заработал! Сидишь у себя в ЖЭКе, ни черта не делаешь!» И понеслось. Вот, думаю, нет у человека мечты и цели в жизни. Только и делает, что орет. Сама толстая совсем стала, носит на жирных ляжках желтые штаны – лосины называются, а сверху красно-зеленые кофты. Думает, королева красоты! А сама разляжется ночью на кровати, места нет совсем свободного. Еще и пихается, если храпеть начинаю. Я совсем на пол падаю. Запьешь тут. А Тамарка уже начала в офис ходить. Ходит вечером, как у них работа заканчивается. Они-то хотели, чтоб с утра, но с утра она пока квартиру не оформили, подъезды драит. Так вот Тамара, не смотри, что из Белоруссии, теперь подстриглась коротко и покрасилась в полную блондинку. Ей надо в офисе выглядеть, хоть уже и нет там никого, когда она приходит. Но так положено в офисы ходить, есть там кто или нет. Ей выдали шикарную швабру и кучу тряпок. Сказали, если будет хорошо работать, то доверят может днем чай и кофе подавать. Дело за квартирой.

А у меня стресс и нервы, прав Палыч.

### Июнь, 1995

Все началось с очереди. До того дня, когда мне надо было идти в консульство, стояла чудная летняя погода – и не очень жарко, и совсем не холодно. Но, встав в шесть утра в день подачи документов на американскую визу, я обнаружила, что за окном идет проливной дождь, а столбик термометра опустился до десяти градусов. Жутко хотелось спать, но позже идти было бы уже бесполезно, очередь всегда была огромной, и чтобы успеть подать документы, занять ее надо было как можно раньше.

Я специально несколько раз ездила мимо посольства США и каждый раз убеждалась, что очередь туда стоит одинаково длинная. Этот раз не был исключением. Люди стояли под зонтами, с которых вода стекала за шиворот рядом стоящим. Все делились страшилками про многочисленные отказы. После нескольких часов стояния в очереди начинало казаться, что если визу не дадут, то наступит просто конец света. Такой напряженной обстановки не наблюдалось ни у одного другого консульства, даже, извините, британского.

Я продрогла до костей. Не спасали надетые одна на другую две теплые кофты и куртка. Тем более не спасали осенние туфли – тут явно пригодились бы сапоги на меху! Когда я наконец вошла внутрь помещения, то меня пробрала дрожь, пробежавшая по всему телу. Потихоньку пришло спасительное тепло. В небольшом зальчике, в котором все ждали приглашения на собеседование, мне уже стало все равно, получу я визу или нет – было тепло и на том спасибо. Больше от жизни ничего и не требовалось. Но где-то в глубине души, конечно, гнездилась обида: простоять несколько часов под дождем на холоде и ничегошеньки не получить взамен было бы обидно.

Моей козырной картой оказалось собственное туристическое агентство. Алёнино приглашение, в котором говорилось о нашей крепкой многовековой дружбе и намерении развлекаться в США по полной программе, осталось лежать в папке нетронутым. А ведь как все над ним потешались! «Развлекаться» – да кто ж тебе с такой формулировочкой визу даст!

Проведя весь день в борьбе за разрешение на въезд в страну свободы и демократии, никаких сил ехать на работу уже не было. Получив после обеда визу, я позвонила Антону, сообщила радостную новость и отправилась домой. Дома я занялась покупкой билетов – до получения визы как-то рука не поднималась их выкупать. Билеты были на ближайшие же числа, и я решила, не долго думая ехать во второй половине месяца. А эти тут пусть сами дачу покупают, а вместе с ней и кучу проблем – дело хозяйское.

Женька вечером явно удивился моим успехам. Он тоже не ожидал, что я так легко получу вожделенную визу. Но делать было нечего. Оставалось только благословить меня на поездку. Алену Женька помнил по студенческим временам – уехала она через год после окончания института. Никакого подвоха в моей поездке в связи с этим он не видел, но понимал, что резкое принятие решения по поводу посещения Нью-Йорка как-то связано с покупкой дачи. Явной связи муж не видел, но конечно чувствовал, что что-то здесь не так.

Володя во время свидания на следующий день вообще просто хмыкнул и сухо поинтересовался, когда я вылетаю. Не найдя понимания и здесь тоже, я приехала на работу, и тут-то наконец услышала все то, что хотела. Мои сотрудники, как и все работающие в туристическом бизнесе, были подсаженными на путешествия людьми, как наркоманы. Их хлебом не корми, дай куда-нибудь поехать, ну в крайнем случае пообсуждать возможные в перспективе поездки, полистать каталоги и посчитать возможные затраты. В моем случае затраты сводились к покупке билета. Билет я купила по какой-то летней акции типа «Летайте самолетами Аэрофлота», поэтому и его цена была невелика.

Все наперебой давали советы, куда сходить, куда съездить, что посмотреть, руководствуясь исключительно знаниями, почерпнутыми из путеводителей и из многочисленных кинофильмов. Но эти люди меня по крайней мере понимали.

### Нью-Йорк

Этот город мне, наверное, запомнится, как город сонный. Я его видела через какую-то пелену, как сквозь дымку. Иногда мне казалось, что я смотрю фильм, иногда я становилась его участницей, но чаще была сторонним наблюдателем. И все это происходило по двум причинам: первое, я вечно хотела спать, второе, было очень и очень жарко. Я бесконечно ходила по Пятой Авеню и хотела спать. То есть на другие улицы я периодически тоже попадала, но в итоге мне почему-то запомнились мои хождения взад-вперед по Пятой.

Алена работала на этой же знаменитой улице в огромном офисном небоскребе. В десяти минутах ходьбы располагалась ее квартира. Выяснилось, что живет она с другом, про которого Алена как-то так невзначай забыла мне рассказать. Квартира была двухкомнатной, а точнее односпальной. Комната, в которой спала я, представляла собой единое пространство с кухней, и полноценной не считалась. Утром Алена и ее друг по очереди уходили на работу, а я продолжала спать. Часов в двенадцать я просыпалась, принимала холодный душ, чтобы как-то очухаться и шла гулять по Манхеттену. Так как уже в час мы с Аленой встречались, чтобы съесть ланч, я не завтракала, а сразу вместе с ней обедала в одном из китайских или японских ресторанов. В остальных едальных заведениях питаться было сложно, если не сказать невозможно. Американская еда оказалась сплошным большим Биг-Маком вместе с картофелем-фри и огромным стаканом Кока-Колы.

После обеда я ходила по магазинам, расположенным на пресловутой Авеню под номером пять, иногда отклоняясь немного влево и вправо. Магазины представляли собой адскую смесь безвкусицы и низких цен. Из-за низких, особенно по сравнению с Москвой, цен все это хотелось купить, но из-за полной внешней неприглядности это желание быстро улетучивалось, не успев порой довести даже до примерочной.

Если я что-то и покупала, то Алена говорила, что это ужасно дорого и так нельзя. По-моему нельзя было покупать все остальное, даже и за пять долларов, но мои доводы не принимались. Тем не менее, я умудрялась каждый день приносить какие-то пакетики из магазинов домой.

В выходные мы поехали погулять в центральный парк, а потом во Всемирный Торговый Центр, состоящий из двух одинаковых зданий. Много лет спустя фотографии, сделанные в «близнецах» станут историческими. Мы посидели там в кафе и посмотрели панораму города. Панорама заключалась во множестве небоскребов, представлявших собой Манхеттен, и более мелких зданий вокруг. Глаз мой, привыкший к европейским пейзажам, все это не радовало, но я стойко улыбалась, выражая всем своим видом восхищение.

В понедельник на автобусе я уехала в Вашингтон. В автобусе были сплошные негры, но они меня радостно приветствовали и опекали всю дорогу, как родную. Водитель, тоже чернокожий, толстый, пожилой мужчина, на остановке во время пути показал, где тут можно перекусить, и еще раз лично мне повторил, во сколько мы снова тронемся в путь.

В Вашингтоне я пробежалась по всем музеям, лежавшим на пути от Белого Дома к Капитолию, затем прошлась до забронированной для меня гостиницы, заказала пиццу в номер и как добропорядочная американка засела с ней смотреть телевизор.

Из Москвы вести приходили «тревожные». Женька оформлял документы на дачу, а Ольга Петровна с Малышом уже на нее съехали. Конечно, я ничего не могла сказать против свежего воздуха, но продолжал беспокоить тот факт, что прежнего взаимопонимания с мужем больше не наблюдалось. Машка мне перед отъездом, правда, возразила, что это всего один небольшой нюанс в виде дачи, а в целом ничего страшного не происходит, но мне почему-то в этом нюансе чудились глобальные расхождения в мировоззрении.

Поедая пиццу во время просмотра черно-белых, любовных драм выпуска пятидесятых годов, я мечтала бросить все вот так к чертовой матери и остаться в Штатах. Я представляла себе, как буду работать в одной из многочисленных гамбургерных города Нью-Йорка, как буду снимать небольшую комнатушку и жить себе в ней поживать. Потом, как и в кино, мне встретится красивый, статный мужчина моей мечты, я выйду за него замуж и буду жить в красивом пентхаузе в шикарном доме напротив Центрального парка (дома в том райончике мне, действительно, понравились). То, что я была замужем, имела любовника, который мне жутко нравился, а также ребенка и собственное туристическое агентство, меня не смущало – мечтать такие мелочи не мешали.

Пицца была уже почти съедена, главные герои во всю напоследок целовались на экране, я мечтала о том, как буду жить в пентхаузе. Спать не хотелось вследствие разницы во времени, но я себя заставила выключить свет и лечь в постель. Помучавшись некоторое время без сна, я все-таки заснула. Мне снился большой город с высокими домами, которые скорее были похожи на наши сталинские высотки, чем на нью-йоркские небоскребы. Я плавала между ними на лодке, а со мной рядом сидел мужчина, подозрительно похожий на актера из черно-белого кино…


Все в том же легеньком нарядце и в шлепанцах на босу ногу я и вернулась обратно в Москву. Весь самолет был одет примерно также как я. Но столица встретила нас плюс (Слава Богу, не минус) семнадцатью и препротивным дождем. Женька, надо отдать ему должное, догадался привезти в аэропорт кофту, джинсы и кроссовки. Я переоделась в туалете и вышла на Родину в подобающей обстоятельствам одежде. Люди, прилетавшие из разных стран, кто с моря, кто просто из более теплых климатических условий, все поголовно шлепали босоножками и сандалиями по лужам, кутаясь в ветровки и кофточки, привезенные заботливой родней или вытащенные в срочном порядке из чемоданов. Однозначно, на дачу я не хочу.

Женька в машине по дороге домой бодро рассказывал, как он умудрился оформить почти все документы на дачу, остались сущие пустяки. Деньги он тоже умудрился почти все выплатить, не залезая в долги. А так как бывшие владельцы дачи полюбили его как родного, то разрешили ему выплатить оставшуюся сумму в конце лета. Я порадовалась предприимчивости мужа, но тут же бухнула в его бочку меда свою заранее припасенную ложечку дегтя.

– Малыша бы на море свозить, – начала я, – и мама твоя немного отдохнет. Я хочу в июле с ним поехать во Францию. Там все равно дежурить надо с туристами. Ты как? С нами? – вопрос звучал невинно и вовсе не ставился ребром, дабы не расстраивать любимого мужа.

Муж задумался, скосил на меня глаза, но я в ответ только мило улыбнулась. Может быть получилось кривовато и хитро, но как уж смогла. Женька, вздохнув, обещал подумать.

Самое главное, ребенок оказался на моей стороне. Он радостно встретил меня в пятницу вечером на даче и еще больше обрадовался, узнав, что через неделю мы с ним вылетаем на море. Женька и Ольга Петровна сдались.


* * *

Я им так прям и сказал: «В деревню ехать не могу. Отпуск подряд летом не дают!» Мать с женой собрали ребенка и отчалили. Красота! Я дома один с жильцом тети Люси. Жилец молчаливый: пришел – ушел. Сама Люська тоже на даче сидит. Так что мы с Тамарой можем встречаться и у меня дома спокойно. Она уже оформила квартиру и теперь хочет там сделать ремонт и въехать. Бегает, ищет обои, плитку и прочую ерунду. А меня спрашивает: «Как вы живете в такой квартире – в ванную зайти страшно, уж не говоря про туалет». А мне не страшно. Я с детства в такую захожу совершенно бесстрашно. Чего там уж такого?

Недавно опять встретил Афанасия – тот сокрушался по поводу смерти друга. Ну я посочувствовал. Понял, что пока все в порядке. Он ничего про меня не подозревает. Тоже талдычит про маньяка. Но маньяков-то много, а я один. И при этом не маньяк вовсе. Так что вряд ли меня вычислят когда-нибудь. Но сейчас пересидеть надо – лето, темнеет поздно.

Тамара все сбережения бухнула на ремонт. Теперь переживает, что заграницу нескоро поехать получится. Вот тоже дурында! Приспичило же. Но и ремонт тоже зря. Хотя квартирка крохотная получилась как кукольная. Я видел такие в магазине детском, розовые кукольные комнаты. И у Тамары все такое же. С июля она будет ходить работать только в офис. Платить будут ей еще больше. А вот мне платят хреново. Тем более летом – вызовов нет, на лапу тоже не дают. Живу, как последний идиот, на зарплату. Палыч вот ведь тоже пристроился – квартирку-то сдает. И ему чего одному-то надо? Кровать, да стол, куда водку ставить. На закуску тоже наскребает. И мне-то особенно не надо, вполне мог бы жить как Палыч. Но бабы все вокруг ноют и ноют. Мать – наименьшее из зол, как раз редко чего говорит. Но жена постоянно талдычит, что денег нет. Сама-то на рынке торгует во всю, но говорит, а мужик в доме зачем, давай уходи из ЖЭКа, устраивайся в какую-нибудь ремонтную бригаду, элитные дома будешь чинить. Ща, так меня и взяли элитные дома чинить. Тут в неэлитных-то едва получается не вырубить к черту все электричество разом во всем районе, а там-то и подавно не поймешь, что куда. Об отдельной квартире они вместе мечтают – мать с женой. Сядут сериал смотреть и давай мечтать, а то и об отдельном доме. Дуры! Жена-то сама без году неделя приехала из деревни, благодаря мне, между прочим. Палыч правильно говорит: «Она тебе ежевечерне должна мыть ноги и подавать стопку водки и воблы закусить». И вот на тебе – подавай отдельную квартиру. Тамара тоже, как в офисе начала прибирать, так иногда вставит: «Ты мог бы перейти куда-нибудь отсюда». Куда перейти? Зачем перейти? Надо только стараться много не пить – а то сядешь с Палычем с кружкой пива, туда водки стопарь и сидишь, думаешь о жизни, которая пролетает мимо, как скорый поезд. Цели, поставленные не достигнуты, но есть стимул не спиться, чтоб голова оставалась светлой и память не подводила!

### Июль, 1995

Я всего одни выходные провела на даче перед отъездом во Францию. Ольга Петровна во всю перелопачивала участок, высаживая там цветы, а также овощи, зелень и всевозможные кустарники. Мне было немного стыдно совсем ничего не делать, поэтому я брала Малыша и уходила гулять к реке. Малыш, впрочем, был не против помочь бабушке, но вот бабушка этой помощи была не рада. Она никогда Малыша ни за что сильно не ругала и разговаривала с ним более чем спокойным голосом. Но когда мальчик брался за собственную лопатку и начинал копать ямки рядом с посадками или поливать из детской леечки там, где поливать было не положено, а то и отрезал какие-нибудь листики своими ножничками, Женькина мама угрожающим голосом делала ему замечания, пытаясь ласково (что не очень в этот момент у нее получалось) объяснить, что здесь так делать не нужно. Хоть Малышу и было уже почти четыре года, он, естественно, не мог понять, почему нужно копать тут, а не там.

Мне вечерами говорилось «Спасибо» за то, что как выражалась Ольга Петровна, я взяла ребенка на себя. Говорилось это без всякой издевки, совершенно искренне, так как, как я поняла, моя помощь в огороде приравнивалась по потенциально возможному количеству наносимого ущерба к помощи Малыша.

Женька же успевал и с нами погулять, и маме помочь. Его помощь заключалась в переноске тяжестей и копании больших ям, предназначавшихся деревьям и кустарникам. Надо сказать, что участок нам достался, на мой взгляд, ухоженный. Но так как на даче давно хозяева уже не жили и сдавали ее посторонним людям, конечно, он немного был запущен. Ольга Петровна считала, что он не просто немного запущен, а «чудовищно запущен». Кусты черной и красной смородины «выродились», и их надо было выкапывать, чтобы посадить на это место новые, какое-то огроменное дерево (оказавшееся кустом, но это уже из области ботаники, которую я помню не очень хорошо) слишком разрослось, и его тоже надо было подрубать, выкапывать и чего-то там еще. К понедельнику я капитально пополнила свой запас знаний из области садоводства, так как Ольга Петровна за всеми приемами пищи подробно рассказывала о своих планах приведения участка в порядок, а пару раз в день умудрялась провести нас с Женькой по участку, наглядно демонстрируя, как эти планы начинают претворяться в жизнь.

На работе, услышав опять родные речи про моря, экскурсии, самолеты и ресторанное питание, я расслабленно улыбнулась – мир не изменился, все было в порядке, можно было спокойно жить дальше. В эту идиллию к концу рабочего дня вклинилась моя мама, которая хотела купить какую-то рассаду на нашу дачу и соответственно хотела посоветоваться со мной, нужна ли она там. Я вздрогнула, переправила маму к Ольге Петровне и позвала Антона пить кофе, чтобы быстренько пожаловаться ему на тяжкую мою долю.


Чем была хороша Франция, так это состоянием постоянного праздника. Настроение улучшилось еще при посадке в самолет в Москве, а уж в Ницце оно поднялось до еще больших высот. Малыш вел себя безукоризненно, радуясь возможности побыть с мамой. Кроме этого он любил море. Мне эту информацию сын сообщил в самолете. «Оказывается, мам, я люблю море» – дословно это звучало так. Папа наш сказал, что присоединится к нам на последнюю неделю пребывания. Всего мы там собирались торчать три недели, таким образом в борьбе с дачей оставалось провести только один месяц август. И то Антон обещал что-нибудь придумать альтернативное.

Володя, впрочем, тоже не сидел, сложа руки. Он тоже думал над чем-нибудь альтернативным. Ему совершенно не понравились мои постоянные отъезды, и воспринимал он их в отличие от мужа неспокойно. Ему не нравилось, что меня нет под рукой, когда нужно. И вообще я нарушала нормальное течение его жизни. «Мне казалось ты спокойная и уравновешенная. Не дергаешься постоянно, как другие женщины. Но нет, и тебе не сидится на месте. Хотел с тобой уехать отдохнуть в июле, а тебя и не будет», – вот к чему сводились все Володины слова.

Я попереживала, что не смогу с ним ехать, но потом предложила поехать в августе, и вроде он согласился. Так что к чему я приеду, к какому его решению было пока неясно.

На море стояла чудесная погода, вода была теплой, жара вполне выносимой – это тебе не каменные джунгли Нью-Йорка. Мы поселились в номере, из которого открывался отличный вид на море, сбоку виднелись яхты, а за ними цепочкой вечерами светились кафе и рестораны. Малыш после завтрака располагался на пляже с ведрами и совками, и принимался копать, перекапывать, носить в ведрах воду из моря. Так он мог сидеть до обеда без всяких проблем. Видимо бабушкино копание на грядках сделало свое дело – Малыш вечно пытался что-то сажать в свои накопанные ямки. Растения рвались по дороге на пляж. Идти было ровно одну минуту, но он успевал сорвать какие-то листики и травку, и потом усердно все это высаживал на пляже. Причем его совершенно не смущало то, что из посаженного ничего не всходит. На следующий день вся эпопея повторялась заново.

После обеда мы спали. Малыш в Москве уже не спал после обеда, но он привык прикладываться вместе с бабушкой, которая в свою очередь привыкла, когда еще Малыш днем спал, ложиться вздремнуть вместе с ним. Иногда они засыпали оба. Иногда Малыш будил Ольгу Петровну и звал полдничать. На море мы засыпали сразу, как убитые. Видимо сказывался свежий воздух и плавание в море.

Время от времени к нам в номер звонили: туристы, желавшие то-то и то-то, но не знавшие, как это попросить у французов, и мужчины в виде Женьки, Володи и Славы. Славе тоже пришлось дать телефон отеля, но при этом взять клятву, что он к нам не свалится как снег на голову из Парижа.

С Володи была взята клятва, что он не будет звонить в последнюю неделю, когда приедет Женька. Хотя этот пункт был самым простым – Володя и сам не хотел портить мои отношения с мужем. Он всегда активно заявлял, что мой развод ему не нужен. Вопрос о его собственном семейном положении я больше не задавала, он Володю раздражал безумно. Ответы всегда были типа: «А зачем?», «Кому это нужно?», «Ты что замуж за меня собралась? Тебе-то чего?», ну и «Какая разница?».


– Надо было лететь к вам на две недели, – сказал мой прилетевший из Москвы муж, уставший и от работы и от дачи, вечером первого же дня, сидя на балконе с бокалом белого вина.

Все выходные он перепахивал участок, ремонтировал кое-что в доме и ездил с матерью на ближайший рынок за саженцами. Все-таки активность Ольги Петровны его доконала.

– Понимаешь, в детстве я же не обращал на это внимание. Я сидел с бабушкой или играл или еще не знаю, чем занимался, но не сажал, не сеял и не копал, – продолжал жаловаться Женька.

В семье восстанавливалось взаимопонимание. Было решено слегка привести в чувство Ольгу Петровну, и вернуть ей в августе Малыша, явно мешавшего проводить в жизнь планы по благоустройству территории ударными темпами.

В эту ночь у нас даже как-то веселее дело пошло в постели. То ли от того, что соскучились друг по другу, то ли еще почему. Но я утром, проснувшись рядом с мужем, почувствовала к нему что-то давно забытое, что-то не родственное совсем, в общем то, что и положено чувствовать по отношению к мужчине, которого ты любишь. Малыш тоже был рад видеть папу. На пляже у него теперь появился товарищ – Женька по привычке бодро копал и бегал за водой. Но видимо играть с Малышом ему было все-таки приятнее, чем копать маме очередную яму метр на метр.

Уезжали мы в совершенно расслабленном состоянии. Особенно я: Володя не звонил, Слава не звонил. Всю неделю мы были втроем, и никто (включая Женину маму, хоть и спасибо ей большое за все) не вторгался в нашу жизнь. Не было лишних персон. Моя голова не мучилась думами о дальнейшей жизни, душа была спокойна, сердце стучало ровно. Если бы я так могла вести себя всегда, цены бы мне не было. Но уже в самолете я вспомнила про август, а заодно и про Володю. «Может с ним и не ехать никуда, – мелькнула отчаянная мыслишка. Мелькнула и пропала. Я решила действовать по обстоятельствам. Вдруг он и сам не сможет ехать или просто передумает. Мало ли…


* * *

В ЖЭКе было жарко и душно. А не рвануть ли в деревню, подумалось мне как-то в очередной рабочий день. Бутылка холодного пива заканчивалась. Палыч громко храпел на своем топчане. Тамарки не было и не предвиделось – она теперь работала только в офисе, жила в отремонтированной квартире и со мной встречалась очень редко. Да я и не настаивал особенно. У нее появились какие-то странные замашки. Есть надо было ходить в Макдональдс или в кафе подороже, сидеть в нашем подвале ей больше не хотелось. У нее дома надо было снимать ботинки в прихожей, надевать тапки, идти мыть руки в розовую ванну и вообще нигде стараться не пачкать, в частности не плевать и не сморкаться в раковину. У себя дома я привык в обуви доходить до комнаты и только там снимать ее. А уж плюнуть или высморкаться в раковину – это без проблем, а как еще. Плюс у меня оказывается голова вечно немытая и ногти грязные. Что-то раньше Тамару это не смущало. А тут нате!

Палыч сказал, что все это женская сучность, от слова «сука». Все время им что-то надо, неуемные. Если даже в начале баба нормальная, через некоторое время ей все равно станет что-то нужно, не одно, так другое. В пример Палыч привел сказку Пушкина «Золотая рыбка». И заключил: «А в итоге, сидят все у разбитого корыта. Ни себе ни людям!»

### Август, 1995

Володя предложил ехать в Турцию. Я сидела в офисе, одна в своем кабинете и думала. Мысли роем крутились вокруг одного и того же: быть или не быть. Точнее ехать или не ехать. Я видела, что Женька крутится, как может, стараясь, чтобы всем было хорошо: маме, мне и Малышу. Он старался понять позицию каждого, как-то к ней приноровиться и действовать соответствующим образом. Володя же думал только о себе. Но мое тело по нему скучало, к нему тянулось и принимало собственные решения.

И тот и другой могли на меня обидеться. Чтобы я не решила, кто-то обидится – это точно. На моем столе зазвонил телефон – Женька приглашал меня в ресторан на ужин. Мы иногда ходили вместе куда-нибудь поесть, особенно сейчас, когда Малыш был постоянно с Ольгой Петровной на даче, и готовить дома было некому (то есть могла бы я, но мне совсем не хотелось).

В ресторане за ужином Женька предложил поехать в Турцию. Я подскочила на стуле и выпучила глаза. Женька объяснил свой порыв:

– В какое-то местечко на Эгейском море едет Илья с подружкой. Там совсем недорого, и я подумал, мы могли бы тоже туда на недельку смотаться, повидаться. Илья звонил сегодня мне на работу. Он очень хочет увидеться… Да и я тоже.

Все. Вопрос о бытие отпал сам собой. Женьку в данной ситуации бросать было нельзя. Илья это святое. Единственный друг, уехавший на чужбину. Надо ехать. Вечером с нами уже ехал и Андрей. Документы его висели в канадском консульстве. Пока он работал в какой-то компьютерной фирме, боролся с вирусами. На неделю вирусы можно было и бросить на произвол судьбы. Нам грозила небольшая встреча одноклассников. Я наобум позвонила Машке и позвала с нами. Как ни странно она согласилась ехать. Ее ребенок моря не видел, она сама на нем не отдыхала ровно столько, сколько была замужем. Муж был тихим и безропотным, если Машка решила оторвать из семейного бюджета небольшой кусочек и истратить деньги на отдых, то значит так тому и быть.

Володя на меня обиделся и перестал звонить. Я помучилась немного, но потом поняла, что сделать все равно ничего не могу и исправить тоже ничего не могу. Придется надеяться, что как всегда, меня в итоге простят, и все наладится.

Мы сами не смогли найти отель, который забронировал Илья из Германии. Выяснилось, что с ним в Москве практически никто не работает. Поэтому нам все сделал Илья, а мы только купили билеты на самолет. Народ вокруг активно интересовался, куда это мы едем, так как место нашего назначения было российской публике известно плохо, а то и вовсе неизвестно. Знающие историю вспоминали про битву при Чешме, но на этом все и заканчивалось. Наша компания видела пока в данном мероприятии один ощутимый плюс: поездка была очень дешевой. С одной стороны, это настораживало, с другой все-таки радовало. Наша семья хоть и могла позволить себе что-то подороже, но тоже рада была сэкономить в свете висевшей на нас дачи, за которую еще не до конца были выплачены деньги.

Началась наша поездка с девятичасового сидения в аэропорту. Мы ждали своего чартерного рейса, единственного летавшего до Измира, города ближайшего к месту нашего отдыха. Рейс все откладывали и откладывали. Наша компания бродила по аэропорту, пила и ела, ела и пила. В итоге мы засели в одном из баров и начали играть в разные игры, типа «города», «испорченный телефон» и так далее, родом из детства. Так как все уже успели здорово выпить, то игры проходили весело, в принципе никуда уже можно было не ехать. Но где-то в девять вечера объявили все-таки посадку, и весь полет мы дружно проспали.

До отеля нужно было ехать около четырех часов, мы продолжили было прерванный сон, но дорога совсем не отвечала европейским стандартам, машина периодически подскакивала на ухабах, и вообще было страшновато: вокруг стояла тьма-тьмущая, а дорога еще и петляла, а водитель ехал быстро, как истинный кавказец (я помнила с детства, как ездили истинные кавказцы по горным дорогам, и если бы турок за рулем не пытался с нами разговаривать на чудовищном английском, то иллюзия была бы совсем полной).

В гостинице нас ждали. В холле дремал Илья, за стойкой дремал портье. Мы нарушили их покой, вломившись всей честной компанией в тонувший в полумраке холл, смеясь и шутя, усталости никто не чувствовал, а количество выпитого в Шереметьево алкоголя, наверное, еще не успело перевариться и выветриться. Илья нас увидев тоже не стал сдерживать эмоций, поэтому портье проснулся окончательно, и даже пришел мальчик для переноски чемоданов.

Наш отель находился недалеко от небольшой турецкой деревеньки, больше рядом ничего не было. Такая удаленность от цивилизации нас сначала удивила, а потом мы нашли в этом свою особую прелесть. В деревне нас уже на второй день узнавали, и на обед мы получали бесплатно фрукты и по рюмочке ликера.

Целыми днями мы вспоминали школу, общих знакомых, наших учителей. Машкин муж хоть и не учился с нами, но знал всех еще с института, так что нормально вписывался в наши разговоры. Илья в итоге приехал один, успев поссориться с очередной подружкой прямо накануне вылета. Она тоже была из России, но ей в Германии нравилось, и на почве любви к этой стране у них постоянно происходили стычки. Илья твердо принял решение вернуться обратно, но начав работать в крупном банке, не хотел прерывать контракт. Тем не менее, Женька воспрянул духом – появилась надежда, что через года полтора друг вернется в Москву. Андрея все уговаривали плюнуть на Канаду, но тут все было серьезнее. Куда-то наконец уехать стало для него идеей-фикс. Канадцы охотно брали молодых компьютерщиков, так что Андрей серьезно надеялся, что ему в этот раз повезет.

Один раз мы выехали за пределы нашей деревни и съездили в тот самый город Чешме, где происходила какая-то историческая битва. Сдвинуть кого-то с места еще раз не представлялось возможным, и хоть мне и хотелось поехать еще на какую-нибудь экскурсию, я спокойно приняла тот факт, что сделать это не удастся.

Накануне отъезда домой Женя снял на камеру закат, море, пустой бассейн и стоящую около отеля всю нашу компанию. Кадры получились грустные, но очень красивые. Все молчали, и только ветер шуршал листьями деревьев, слышно было, как штормит море, и чирикают какие-то местные птички. Нам не хотелось расставаться, всем было жаль, что приехать мы смогли всего на неделю. Илья приглашал к себе в гости в Германию, как он сказал: «Пока я там все-таки живу, воспользуйтесь возможностью, приезжайте.» Мы дружно обещали приехать.

В Москве в конце августа уже было прохладно. Мы с Женькой забрали с дачи Малыша и Ольгу Петровну, которая умудрилась за это лето привести в идеальный порядок весь участок. Ребенок теперь хорошо разбирался в растениях, бодро сыпал названиями цветов и по словам Женькиной мамы, «рыл ямки где надо, а не где бог на душу положит». С сентября Малыш шел в сад, но Ольга Петровна отвоевала право водить его первые два месяца на полдня. Утром Женька по дороге на работу должен был его в сад завозить, а после обеда Ольга Петровна должна была забирать домой. Мой жизненный уклад при этом не менялся совсем. Только утром теперь надо было во сне одеть Малыша, чтобы выдать его Женьке в готовом виде.

Я ждала Володиного звонка, мне не хватало его, и сидя на работе, я все время хватала трубку своего телефона в надежде, что на меня перестали обижаться и сейчас вот-вот мы снова увидимся.


* * *

Встретил тут одну корову, ну в смысле училась у нас такая толстенная девица. Сейчас у меня, правда, жена такая же уже стала. Ну да ладно. Так вот эта толстенная Кузнецова прет на меня всем своим телом, расплывается в идиотской улыбке и чуть не обниматься лезет.

– Надо ж, – кричит на всю улицу, – со школы не виделись! Какая встреча! Как живешь-то? Где работаешь?

Я думаю, не виделись и ладно. Никто особенно и не рвался. Но для пополнения списка, конечно, надо пообщаться. У нее тоже, как и у всех, скривилась рожа, когда я сообщил ей, что работаю в ЖЭКе. Кузнецова сочувственно покивала головой, а потом вкратце рассказала о себе (мне и нужно-то: телефон, адрес, но приходится каждый раз выслушивать кучу ненужной информации). Работает наша коровища в частной школе (сочувствую детям). Школа расположена загородом, коровища сначала туда моталась из Москвы, а потом нашла себе в местном поселке жениха, и теперь живет прям там. В Москву Кузнецова нагрянула на какой-то семинар для таких вот как она коровищ. Ну то есть может там и не все такие толстенные, но мне как-то привиделись все разом в таком обличии. Я записал новый телефон Кузнецовой «на всякий случай», она на такой же всякий записала мой. На том и расстались.

Дааа, здоровую такую тетку, наверное, просто так ведь не грохнешь. Задача! Кубик-рубика. Я его, кстати, сложить так в свое время и не смог. Крутил, вертел, да и запустил им в стену. Попал в открытое окно – так у меня кубик и сгинул. Зато теперь есть о чем подумать. Простые до этого были галочки, эта посложнее будет.

### Сентябрь, 1995

Малыш сразу прижился в садике. Надо отдать должное Ольге Петровне, садик она нашла действительно хороший. Правда, не рядом с домом, но как справедливо заметил Женька, десять минут пешком можно как-нибудь уж и пройти. Тем более, что утром на машине это занимало вообще минуту.

На работе было временное затишье. Как и бывает перед бурей. Бурей должен был стать наступающий Новый год. Но в сентябре все еще сидели тихо и выжидали. Мы просчитывали цены на новый зимний сезон, листали свеженапечатанные каталоги и по очереди пили кофе на кухне. Я отлучалась на кофе чаще в соседнее кафе: ко мне иногда приезжали подруги поболтать. Днем поболтать было удобнее всего, так как вечером большинству вырваться было сложно: семейные спешили в семьи, несемейные на свидания или на «съем» кавалеров.

Володя объявился к середине месяца, когда я уже перестала вздрагивать от каждого звонка. Даже не пытаясь как-то объяснить свое долгое отсутствие, он сразу предложил мне встретиться. Позже, попивая кофе на Володиной кухне, я узнала, что он не так уж сильно и страдал без меня. Три недели он жил во Франции на Атлантическом побережье в доме подруги Елены Дмитриевны. Подруга уже давно жила в штатах со своим двадцать третьим мужем, и дом оставался в пользовании ее друзей. Иногда она и сама туда приезжала на какое-то время, но не надолго. Я про себя подумала, что почему-то туда Володя меня не позвал, но может быть ему было неудобно ехать в чужой дом с женщиной, а с другой стороны, чего тут неудобного. Тем более что Елена Дмитриевна меня знает. Но спрашивать я ничего не стала.

Впрочем, моим отдыхом Володя тоже особенно не интересовался. Мы беседовали на совершенно нейтральные темы, хотя как обычно он больше молчал, а рассказывала я, например, про новости туристической индустрии. После кофепития Володя потащил меня в комнату со шмотками, повторяя по дороге: «Я тут видел классное платье где-то, прям на тебя». Володина мания меня наряжать никуда не делась, я безропотно зашла в комнату. Платья было черного цвета, с белым воротничком и белыми манжетами на рукавах. Больше ничего особенного в нем не было. Но в этой простоте и заключался особый шик: сидело оно как влитое, тоненький поясок подчеркивал талию. Володя удовлетворенно потер руки и изрек: «Я так и думал», засовывая платье в пакет.

На следующий день первым платье оценил Антон, последним – муж. С утра я вставала в состоянии полного нестояния и одевала Малыша, потом спала еще пару часов и ехала на работу, поэтому в общей цепочке Женька стоял последним – в человеческом облике он мог меня лицезреть только вечером. Всем мужчинам новый наряд понравился очень, что впрочем происходило со всеми подаренными Володей вещами.

Днем позвонила Татьяна, чтобы узнать последние новости из моей жизни. Новости заключались в том, что в ней снова появился Володя с новым платьем в руках. Татьяна завистливо вздохнула и спросила, где бы ей тоже взять нового русского. Ее нефтяник, с которым она ездила в Таиланд, иногда звонил и даже свозил ее летом в Италию, но Татьяне этого было явно мало, тем более, что приходилось мириться с «нефтяными» пузом и лысиной, а также, как выражалась Татьяна «полным бескультурием». То есть нового русского надо было найти неженатого, симпатичного, а вдобавок еще и культурного. Да ну и москвича, желательно. Володя под описанный идеал тоже подходил не полностью, но Татьяна была согласна и на такой «полуженатый» вариант. Я периодически ей предлагала обратить внимание на совершенно неженатого Антона, но когда Татьяна уже было начала раскидывать сети, выяснилось, что ему она совершенно не нравится по причине «тупости непроходимой». Я пыталась Антону объяснить, что Татьяна вовсе не была тупа, но он ее отказывался видеть в другом свете.

Антон, кстати, тоже бредил какими-то идеальными девушками, ножки которых не ступали, по-моему, по бренной нашей планете. Кроме ума, у них должна была быть «презентабельная» внешность, отличное образование (список достойных внимания Антона вузов прилагался), а также аристократическое происхождение, нормальные родители ну и так далее и тому подобное. Девушка, с которой он встречался в институте, разочаровала его «во всех отношениях» (что под этим подразумевалось, оставалось тайной, а спрашивать было неудобно), и с тех пор требования к женскому полу у Антона росли в геометрической прогрессии.

Татьяна же вообще не гнушалась встречаться со всеми подряд, имея как бы друга в другом городе. Но из всех подряд не вырисовывалось ничего стоящего и даже хотя бы отдаленно похожего на идеал, поэтому главным в отношениях с мужчинами Татьяна всегда провозглашала секс. И не более. Более только с идеалами.

Я же, сидя в своем кабинете, думала теперь часто о том, как быстро пролетает мимо моя жизнь. То, что Малыш уже пошел в садик, почему-то заставляло меня грустить совершенно без всякого повода. Мне казалось, что я упускаю что-то важное, что непонятно, но что-то упускаю. Все упорядоченно до зубного скрежета, ни одной серьезной проблемы, ни одного шага в сторону от обычного течения жизни. «Этому надо только радоваться, – говорила я себе, – зачем мне какие-то проблемы? Их нет и слава богу!» Но я чувствовала, что меня уже даже не очень радуют поездки за границу, совсем пропало чувство опасности от встреч с Володей, потому что муж продолжал ничего не замечать, и видимо мне уличение в адюльтере уже явно не грозило. Надо мне это уличение? Нет, конечно, но я все никак не могла угомониться и продолжала размышлять о смысле жизни, которая при этом еще и проходит мимо.


* * *

Я поехал в Сурупино, в поселок, в котором жила Кузнецова. Была, конечно, опасность с ней случайно там встретиться, но я поехал специально с утра, когда она по логике должна сеять разумное, доброе, вечное. Кузнецовский дом был панельной пятиэтажкой, без кодового замка – дверь подъезда еле висела на петлях, так что там не то, что код поставить, ее и закрыть-то представлялось большой проблемой. Само Сурупино находилось всего в пяти километрах от Москвы, Кузнецовская школа обслуживала расположенный по соседству элитный поселок, в котором жили богатые новые русские. Школа оказалась огого! Я рискнул подойти к ней поближе, посмотреть, где сеет коровища. Здание было новое, за высоким забором, рядом с которым в ряд стояли блестящие иномарки.

Сурупино не было деревней в два дома, слава богу. Тут можно было не напрягаться. Народу по улицам ходило много, чужака приметить было сложно. Я побродил еще немного по поселку и пошел на станцию, чтобы успеть на электричку до большого дневного перерыва в расписании. Коровищу ждать в этот раз было бесполезно. В их элитной школе детей мучили до шести часов. Она мне рассказала, что занятия шли с перерывами на прогулки и еду до пяти часов, но учителя обязаны были сидеть до шести, на случай, если кого-то будут забирать позже. Поэтому в следующий раз я запланировал туда приехать вечером. Жена вряд ли обрадуется моей отлучке, но скажу, что дежурю, как обычно. Тем более, что Тамарка со мной больше не встречалась и вечером последнее время я почти всегда был дома. Ну в крайнем случае «дежурил» с Палычем.

### Октябрь, ноябрь, декабрь, 1995

Осень – погода потихоньку начинала портиться. Сегодня я решила остаться дома: на улице шел дождь, и вылезать из постели совсем не хотелось. Малыша сказала Женьке тоже не трогать – посижу с ним, ничего не случится ни на работе, ни тем более в детском саду. Часов в десять мы позавтракали, и я начала маяться. Малыш, в отличие от меня, был жутко доволен выпавшим внеурочным выходным и во всю играл, а я маялась. Послушала музыку, еще раз попила кофе и подумала, что лучше б все-таки сидеть на работе и чем-то заниматься. Трудовой порыв я решила восполнить капитальной уборкой квартиры. Но буквально через полчаса он был погашен на корню сразу двумя людьми: первой позвонила Ольга Петровна и напросилась прийти после обеда сидеть с Малышом, мотивируя это тем, что она привыкла уже в это время с ним заниматься, да и я могу сходить куда-то по своим делам; второй позвонила Машка и позвала на рынок в Коньково. «Вот и свои дела нашлись», – подумала я и при всей нелюбви к рынкам согласилась ехать просто из любопытства – в Коньково я не была ни разу, а рынок был все-таки знаменит среди москвичей, а особенно москвичек.

Рынок оказался рынком, не лучше и не хуже других. Что уж там находили особенного люди, не знаю. Мы с Машкой прошлись вдоль рядов и, одновременно обменявшись понимающими взглядами, решили оттуда срочно уехать. Жажда купить что-нибудь удовлетворена не была, и по пути мы заехали в большой магазин одежды, побродили и там, в следствие чего я зачем-то купила купальник. Явно зимой он мне не должен был пригодиться, да и старые еще не были такими уж старыми, но руки чесались что-то купить. Машка обладала большей волей и меньшим количеством денег, поэтому довольствовалась моей покупкой. Уже совсем рядом с домом мы пошли в кафе, так как есть хотелось зверски, но с другой стороны, меня еще и напрягала Ольга Петровна, находящаяся у нас с Малышом. Если она была дома, то мне всегда стыдно было ничего не делать, и я судорожно пыталась найти себе занятие. Машка тоже не торопилась домой: в кои-то веки с ее дочкой сидела бабушка, так что вполне можно было воспользоваться выпавшим на ее долю свободным временем.

В кафе мы подробненько обсудили мои отношения с Володей, отсутствие отношений как таковых Машки с собственным мужем, секс вообще и с мужьями в частности, а также общих подруг. В конце-концов, полностью исчерпав лимит времени и темы для разговора, мы, довольные проведенным днем, хоть он и был осенним, дождливым и холодным, отправились по домам. Ольга Петровна засобиралась домой, я могла оставшуюся до прихода Женьки часть вечера расслабиться и не делать вид, что я чем-то занята. Капитальную уборку было решено отложить до лучших времен.


Через несколько дней я нашла, чем мне можно было бы развлечься. Наткнувшись на объявление о дополнительном наборе на курсы французского языка, я пошла на них записываться. Не то чтобы я забыла совсем французский, но хотелось как-то развеяться. На курсах мне предложили выполнить простенький тест, после которого меня определили в группу среднего уровня. Я, честно говоря, и не думала, что так много забыла, и слов и грамматики. В Париже использование языка ограничивалось магазинами, ресторанами и отелями. Использовались одни и те же слова и выражения. Тем более, французский был моим вторым языком, и учили мы его через пень-колоду. Результаты теста доказывали необходимость язык подтянуть. Заниматься можно было и в дневных группах, а так как курсы находились совсем недалеко от работы, то ходить я туда решила именно днем, а не вечером.

По дороге домой я купила фаршированную креветками камбалу, и за ужином сообщила жующему приготовленную мной рыбину Женьке о курсах французского. Женька не удивился (скорее его удивила приготовленная мною камбала – в будние дни мы обычно ели еду, приготовленную днем его мамой) и спокойно благословил на их посещение.

Курсы оказались делом забавным. Нас в группе было человек десять, в основном студенты и неработающие женщины. Из работающих нас было всего трое (это выяснилось во время опроса присутствующих на французском языке про имена, возраст и род занятий) – я, девушка – свободный художник, работающая в художественной галерее и мужчина, работающий посменно. Неработающие женщины детей не имели, зато имели хорошо зарабатывавших мужей и массу свободного времени. Студенты все как один были мужского пола, строили нам глазки, шутили и вообще вели себя несерьезно. Короче, было весело.

На курсах за мной начал приударять один из студентов. Ему было двадцать, но такая мелочь, как небольшая разница в возрасте и то, что я замужем и с ребенком его видимо не смущала. Студент был симпатичный и с хорошим чувством юмора. Я позволяла ему провожать себя до работы, а иногда и кормить пирожными в соседнем кафе. Студент вносил в мою жизнь разнообразие.

Володя снова звал в Париж, но туда мы собрались ехать с Женькой на новый год. Вроде и можно бы было съездить до праздников разочек, но я не могла окончательно решиться. А поскольку Володе я так и объяснила свои колебания, то он изменил маршрут и предложил дом на Атлантике. Осенью там холодно и дождь, подумала я про себя, но когда Володя чего-то добивался от меня, то я чувствовала себя как змея, вылезающая из мешка под заунывное пение дудочки факира – даже если при первых звуках я еще могла сидеть в своем мешке, то потом все равно вылезала и делала то, чего и добивался от меня факир.

Женька опять только кивнул в ответ на мое сообщение об очередной поездке. И ему и на работе я сообщила, что еду смотреть новое перспективное направление, ну а осенью на знаменитых курортах дешевле гораздо. Поспорить с этим было трудно.

Мне почему-то было безумно интересно побывать в доме подруги Елены Дмитриевны. Володя рассказывал, как там красиво, какой великолепный вид открывается из окон, как чудесно гулять по набережной вдоль океана, и как красив сам океан.

Лететь нужно было все равно до Парижа, а потом на поезде мы планировали добраться до Атлантики. В итоге, приехав в Париж, Володя взял напрокат машину. «Поезд отменяется», – сообщил он просто. Хорошо, я не возражала, так было даже интереснее. В Париже мы пробыли два дня. Я хотела позвонить Славе, потом подумала: «А зачем?» и звонить не стала. Два дня я бродила по городу одна – Володя ездил на какие-то переговоры и был весь день занят, и только вечером мы встречались и шли ужинать.


В доме во всех комнатах висели белые тюлевые шторы. От ветра они надувались, а потом и вовсе поднимались в воздух, улетая высоко к потолку. Стены тоже были белые, и только в паре комнат они были выкрашены в цвет слоновой кости. Меня все время преследовало ощущение какой-то сюрреалистичности происходящего. В городке было очень мало народа – улицы были практически пустыми. Дом выходил окнами прямо на океан, шум прибоя был слышен круглые сутки, ветер порой громко завывал, пытаясь пробиться сквозь стекла. Шторы взлетали даже при одном во всем доме открытом окне, а уж если было открыто два (Володе было всегда душно, и он ходил и открывал окна, а я ходила вслед за ним и окна закрывала), то казалось шторы оторвутся от карниза и полетят по дому.

Я постоянно мерзла. Несмотря на теплые вещи, которые я предусмотрительно взяла с собой, мне было холодно. Володя требовал юбок и платьев, я надевала более плотные колготы и сапоги и шубу, но ветер пронизывал насквозь. Единственным спасением была машина, на которой я и предпочитала передвигаться. Но главным нюансом оказалось то, что Володя целыми днями отсутствовал, так же как и в Париже. Каждый день он вставал рано утром и ехал на очередную встречу. На мой вопрос, а зачем при всей этой загруженности ему нужна я, Володя ответил, что для компании, чтобы вечерами скучно не было.

Вечерами мы действительно были вместе: ужинали, сидели у камина, который являлся единственным источником тепла в доме, ездили в казино. Казино было маленьким заведением, которое в отличие от американских огромных собратьев, имело всего три зала: один с «бандитами», второй с рулеткой, а третий – закрытый, для членов клуба. Я в казино сидела рядом с Володей и ставок принципиально не делала. Впрочем он не настаивал. Ложились мы поздно. Володя вставал в семь, чтобы успеть доехать к девяти часам в расположенный неподалеку город на переговоры. Я вставала в двенадцать, а иногда и в час дня, так как мне было холодно вылезать из кровати. Встав, я быстро бежала в ванну, пускала горячую воду и грелась какое-то время там. Голод заставлял из ванны вылезти и отправиться на поиски еды. Чаще всего я ела в соседнем ресторане – там было в отличие от дома тепло. За пять дней я у них успела многое попробовать, и практикуясь во французском, я обсуждала с томящимся без дела официантом рецепты подаваемых блюд, нюансы русской кухни, его и свою жизнь. Хозяин сначала пытался официанта прогонять от моего стола, но я попросила его мне оставить для душевных бесед, в последние пару дней он уже даже сидел за моим столом, так как мне было неудобно задирать все время голову, чтобы с ним разговаривать.

Обедала я долго. Вернувшись домой, я садилась в кресло и смотрела на океан. Он не всегда был отчетливо виден – иногда его закрывали белые шторы, но я специально их не отдергивала, я знала, что рано или поздно они все равно отлетят от окна. Океан был всегда разным. Штора слегка оттопыривалась, и волна отбегала от берега, штора возвращалась обратно, потом с большей силой взлетала в воздух, и волна уже снова обрушивалась на пляж. Цвет океана тоже менялся. Иногда он был серым, иногда стальным, реже голубым и синим. Над ним летали как всегда громко орущие чайки. Я не очень понимала, зачем Володя меня сюда взял, мне было без него тоскливо, и я никак не могла себя ничем занять. Сначала я хотела было посмотреть местные отели и достопримечательности, но из-за пронизывающего ветра посмотрела только один отель и этим ограничилась – ходить пешком было ужасно неприятно. Но в принципе, впечатление от городка какое-то сложилось, так что отчитаться дома о поездке я смогла бы.

Володя мне предлагал пройтись по магазинам, но и за покупками я выбралась тоже всего раз. В маленьком бутике я разбудила своим появлением ни на что уже не надеявшуюся продавщицу, и она радостно сообщила, что на все скидка от пятидесяти до семидесяти процентов. Потратив часа два на примерку всего, что там было, я выбрала шикарную черную с белым юбку с кофтой. Юбка была умопомрачительно широченной, с тремя нижними юбками, кофточка наоборот облегала, как вторая кожа. Комплектик оказался от Шанель, а стоил с учетом скидки сущие копейки. Наряд еле уместился в большой фирменный пакет, и я поволокла его домой. В конце концов, юбка в чемодан даже и не залезла – ее было жаль совсем уж сильно приминать, и я гордо несла ее в шанелевском пакете через все таможни и паспортные контроли.

К вечеру дом проветривался более или менее от Володиных папирос, но когда он возвращался, наполнялся снова знакомым запахом. Шторы колыхались на сквозняке, и казалось, что и они уже пропитаны Галуазом, так же как и мои волосы. Володя рассказывал, что у него хорошо идут дела, что надо пользоваться удачно складывающимися обстоятельствами на рынке и стараться продать все, что только можно. Вместо слова «продать» Володя чаще употреблял «впарить», «втюхать» или «сплавить». Все эти синонимы отлично подходили под описание процесса: французы в основном заключали контракты на то, что соотечественники покупать уже переставали. Зато фуры загружали не единицами товара, а килограммами – в контейнеры складывали все подряд и продавали на вес, так было гораздо дешевле. Все, что Володя находил потом в этих кучах барахла, он распределял между своими магазинами. Часть шла, как он выражался, для народа, часть для избранных. Но и для тех и для других вещи приезжали в одной большой куче того, что француженки покупали в прошлых сезонах.

Кроме одежды, Володя покупал еще много чего – белье, колготки, бижутерию, обувь и даже еду. Еда закупалась не скоропортящаяся и тоже большими кучами. К нынешнему Новому году фуры везли еще и украшения для елок и дома. А так как Володины французские партнеры при встречах обычно дарили ему что-то из своих «куч», то вскоре у меня образовался целый мешок с новогодними прибамбасами, среди которых присутствовало несколько Санта Клаусов разных размеров, поющих одну и ту же песенку «Jingle Bells».

В Москве у Володи строился дом за городом на Рублевском шоссе. У него не было семьи, не было детей, но он собирался поселить туда свою матушку и навещать ее по мере возможности. На мой вопрос, а зачем строить такую домину для себя и мамы, Володя сказал: «Надо. Сейчас все строят. Пусть будет для статуса». Тут, кстати он всуе помянул моего прозорливого мужа, который (правда, вовсе не для статуса, но это уже было не важно) во время купил дачу в очень хорошем месте. В том, что Володя оказался десять раз прав, я убедилась много-много лет спустя, когда наш поселок из генеральского превратился в котеджный, да еще и элитный. Наша дача стала стоить совсем уже сумасшедших денег.

Володя покупать готовый дом не хотел, да и размеры предлагаемых участков его не устраивали. Поэтому он купил просто кусок поля, не больше и не меньше. На этом куске он и возводил свой дворец. Работы шли медленно, потому что вечно приходилось что-то переделывать, согласовывать, а коммуникации так и вообще тянули от ближайших труб соседнего поселка, которому и самому-то не вполне хватало этих самых удобств. Но Володя не торопился, на зиму рабочие к ноябрю строительство законсервировали, чтобы весной с новыми силами приступить к строительству.

Как-то вечером я зачем-то спросила, как идут дела у Иры.

– Нормально идут, – равнодушным голосом отозвался Володя, – открывает свой салон красоты.

– А как же шмотки? – спросила я, слабо понимая проявляемый собой интерес к Володиной жене.

– Надоело. Да и не идет у нее это. Может красота пойдет, – усмехнулся Володя, – закупает сейчас всякие штуки для салона, кресла там специальные, какое-то оборудование, крема. В общем ерунду всякую. Людей ищет. Сама же она не будет прически делать и маски накладывать.

Так вот Ирина переквалифицировалась в хозяйку салона красоты. Я не решилась спросить про их брак. Мне оставалось непонятным, зачем оставаться с человеком расписанным, если ты давно с ним не живешь. Но я уже знала, что вопрос этот вызывает у Володи дикое раздражение, поэтому, посидев немного молча, сменила тему разговора.

Мы приехали в Париж прямо в аэропорт, встав довольно рано. Я с непривычки жутко хотела спать. В аэропорту нас ждала Елена Дмитриевна с письмом и подарком для Володиной мамы. Она меня троекратно при встрече расцеловала, я как смогла изобразила на лице радость и рассказала, как мне понравилось на Атлантике, как понравился дом и все что в нем. Елена Дмитриевна спросила:

– Не правда ли белый цвет там повсюду просто завораживает. Такая находка для интерьера!

– Да, конечно, я первый раз была в таком доме, – последнее было правдой, насчет находки для интерьера я поспорила бы – в последние дни мне стало казаться, что я нахожусь в клинике для душевно больных. Впрочем, может быть, это были мои собственные душевные проблемы, а не проблема белого интерьера.


Малыш бесконечно включал Санта Клауса, и песенка про колокольчики прочно въелась в наши с Женькой головы. Сначала я хотела раздарить то, что было в новогоднем мешке, но Малыш успел его увидеть вместе со всем содержимым, и отдавать все это богатство наотрез отказался. Иногда он включал всю армию Санта Клаусов, и они, каждый на свой лад, затягивали «Jingle Bells». Трое из них могли еще и ходить под музыку, поэтому трое стояли на заднем плане, а трое шли бодренько вперед, потряхивая колокольцами, зажатыми в варежке. Остальные украшения ребенок велел развесить по дому, а часть оставить для елки. Мы все-таки уговорили его в ноябре не начинать еще украшать помещение. Поэтому в качестве сувениров некоторые вещички были презентованы сотрудникам фирмы. Они, надо сказать, мало чем отличались от Малыша: все свои подарки тут же повесили или поставили на рабочий стол.

На курсах французского, оказывается, по мне скучал студент. Меня не было на четырех занятиях, чуть больше недели, но он кружил вокруг и рассказывал, что без меня французский шел плохо, и жизнь была безрадостна. Я отклонила его предложение тут же пойти в кафе, так как на работе во всю цвел ярким цветом новогодний аврал. Студент взгрустнул, но через полчаса после того, как я вернулась на работу, принес мне пирожные в коробочке и уселся пить со мной кофе.

В конце 1995 года мы с Женькой видели друг друга редко. Мы оба приходили домой поздно: он работал, продавая свои продукты питания, что было чуть сложнее делать, чем Володе, так как продукты норовили, если что испортиться; я же сидела в офисе за компанию со своими сотрудниками, помогая им разгребать документы клиентов, бронировать туры и выбивать нужное количество номеров и билетов. Тем не менее, я старалась прийти домой до девяти, чтобы застать Малыша не спящим. С Володей мы снова перешли на исключительно утренние свидания, так как потом уже в течение дня времени не было совсем. Впрочем, иногда и по утрам пересечься не удавалось, часто мне хотелось спать больше, чем заниматься сексом с Володей.

Уже в конце ноября пришла поздравительная открытка от Ильи. Открытка была вся посыпана блестками, а открываясь, играла мелодию. Когда мы с Женькой ее услышали, то чуть не упали в обморок – открытка «напевала» «Колокольчиков». Но Малыш, увидев и услышав это великолепие, тут же утащил открытку к себе. Теперь рядом с Сантами стояла «декорация» и вместе с ними наигрывала новогодний гимн всех времен и народов. Музыка звучала невпопад, деды трясли колокольчиками и топали вперед. Малыш веселился от души, мы закатывали глаза к небу. Женька интересовался: «Когда, как ты думаешь, ему это надоест?». Я честно говорила, что не знаю. Последнее музыкальное увлечение Малыша продержалось полгода, пока не умерло собственной смертью. Это было маленькое детское пианино, по которому Малыш так лупасил, что удивительно, как оно не сломалось еще раньше.

Мы сфотографировали Малыша с открыткой и Сантами, потом написали от себя поздравления и отправили фотографию с открыткой Илье.

Иногда меня начинала мучить моя двойная жизнь. Мучила она меня странно – я привыкла к создавшейся ситуации, бодро, если приходилось врала Женьке, установила некий условный график свиданий с Володей, а работа выступала своеобразным мостиком, соединявшим эти две жизни. Самое смешное, я рассказала Женьке про ухаживавшего за мной студента, он счел историю забавной и даже иногда интересовался, как там поживает студент. «Если он вдруг начнет к тебе уж совсем сильно приставать, – сказал мне Женька более серьезным голосом, – скажи мне, я к тебе туда на курсы пару раз приеду, и все будет в порядке.» Я кивнула и подумала о Володе.

Ему я тоже рассказала как-то про студента. Володя не смеялся совсем. Он сказал: «Смотри, молодые они горячие. А тебе тоже в какой-то момент может захотеться с ним развлечься. Поаккуратнее там». Сказано это было без тени улыбки. Я не понимала, как интерпретировать такие две совершенно разные реакции. Татьяна, как всегда, все могла объяснить. При очередной встрече, она выдала следующее:

– Во-первых, Володя прав. Тебе может понравиться студент, и при условии, что он будет ухаживать еще более настойчиво, ты сдашься. Володя думает так, потому что он твой любовник и знает, что ты на измену способна вполне. Во-вторых, Женька как раз об этом не знает и ни в чем, судя по всему, тебя не подозревает. Поэтому всю ситуацию воспринимает, как шутку. Но я бы на твоем месте призадумалась.

– Над чем? – спросила я, параллельно пытаясь переварить Танины «во-первых» и «во-вторых».

– Над тем, что если мальчик симпатичный, то можно с ним вполне и переспать! – Татьяна укоризненно покачала головой, удивляясь моей тупости.

– Мне и Володи хватает. К одной проблеме прибавить другую? Я еще не совсем с ума сошла!

– Что это за проблема – Володя? – Таня явно не понимала, как отношения с мужчиной можно считать проблемой, – ты живешь, как сыр в масле. Всем бы таких мужей и любовников. Не то, что нет проблем, ими даже не пахнет! И потом Володю можно и заменить на более молодое тело.

Я пришла в ужас от подобной перспективы. Володя мне продолжал очень нравиться, мне было бы трудно с ним порвать сейчас, да и с чего? Студент, конечно, был симпатичным, но заваривать с ним всю эту кашу? Где мы будем, например, встречаться? Он живет с родителями, я с мужем… да и вообще, лучше на эту тему даже и не думать. Нашла с кем советоваться. Когда это Татьяна советовала со знакомым мужчиной не спать. Она до сих пор периодически «сватала» мне Тараса, который по-моему и сам уже оставил всякие попытки завязать со мной какие-либо близкие отношения.

Студент тем временем переживал, что не может со мной встретить Новый год. Он продолжал провожать меня до работы и иногда кормить пирожными в кафе или на кухне нашего офиса. На работе студента уже считали своим и советовали принять его на работу, чтобы зря штаны не просиживал, сидя на наших стульях.

Кончилось дело тем, что в декабре студент поскользнулся, упал, «очнулся – гипс». Он позвонил мне на работу, рассказал о своем горе и попросил его навестить. Я сжалилась, накупила всяких фруктов и поехала в гости. Родителей днем дома не было. Студент прыгал по квартире на костылях и пытался меня угощать чаем.

– Вот, теперь даже с друзьями не смогу поехать на праздники в дом отдыха, – жаловался он мне по ходу дела, – остаюсь с родителями дома. Если б хоть ты была рядом.

– Я не могу быть рядом, – в сотый раз объясняла я, – ты никак не поймешь, что у меня семья.

– Понимаю, – канючил несчастный студент.

Так мы посидели около часа, и я засобиралась обратно на работу. В коридоре студент сделал отчаянную попытку меня поцеловать. Отчаянной она была, потому что ему трудно было балансировать с костылями в руках, а соответственно и проявлять настойчивость в целовании. Но в целом, что ужасно, на самом деле, мне понравилось, как он это делает, но и убедило в том, что с этой непонятной дружбой надо завязывать. Я, как в кино, вырвалась из не очень крепких объятий и убежала, не попрощавшись.

Потом студент звонил, извинялся и снова звал в гости, но я не поехала. Сломанная нога сломанной ногой, но события могли начать разворачиваться в совершенно непрогнозируемом направлении. Про то, что я навещала студента дома, я решила ни Женьке, ни Володе не говорить. Женька, хоть и не подозревал ничего такого, но все-таки был ревнив и не был уж полнейшим идиотом. Если так все время махать перед его носом красной тряпкой в виде молодого ухажера с курсов, то можно нарваться и на неприятности. Поездка в гости могла не вписаться в рамки дружеского времяпрепровождения.

Перед нашим отъездом на Новый год в Париж, Володя пригласил меня в ресторан на обед и подарил бриллиант. Это именно был бриллиант, по-другому это украшение назвать было сложно. Его полагалось вешать на цепочку в виде кулона. Он сверкал всеми своими гранями, то немногое количество золота, которое обрамляло камень, терялось в его блеске. Я с трудом представляла, как предъявлю каменюку Женьке. Ладно одежда, Женька все-таки не очень понимал, что дорого, а что не очень. Но бриллиант! Володя в присущей ему манере, заметил, что его дело подарок сделать, а куда я его дену, дело уже мое. «Хочешь – не носи», – сказал он напоследок. Я вздохнула, сказала «спасибо» и убрала коробочку в сумку.

Дома бриллиант перекочевал в большую шкатулку с бижутерией, в которую Женьке не пришло бы в голову заглядывать даже в страшном сне. Я его зарыла среди менее драгоценных украшений и решила оставить «на старость». «Что ты под этим понимаешь?» – задала мне вопрос подруга Машка. «Когда лет в семьдесят нас с Женькой разобьет склероз, то я смогу этот бриллиант продать или официально без проблем носить». «При чем здесь ухудшение памяти», – не унималась Машка. «Да при том, что ни он ни я не будем помнить, откуда бриллиант взялся! Я скажу, что его подарил сам Женька, и все будет в ажуре!» Машка восхитилась моим стратегическим планом, особенно той частью, в которой говорилось про хранение камня до семидесяти лет в шкатулке, не надевая ни разу: «Я бы не удержалась и куда-нибудь бы надела». «Хотела бы я увидеть при этом реакцию твоего, в общем-то куда более спокойного чем Женька, мужа», – я не могла не съехидничать.


* * *

Я изучил все маршруты Кузнецовой вдоль и поперек. Ситуация складывалась не очень. Кузнецова всегда возвращалась домой, когда весь ее подъезд дружно делал то же самое. Поздно она никогда не приходила. Но мне жаль было потраченного на Струпино времени. Надо было как-то выходить из положения. И я подумал, если она не приходит домой поздно, то может попробовать подловить ее на выходе из дома рано утром. Ради этого пришлось встать ни свет ни заря. Жена не поняла, куда это я в пять утра намылился. Я сказал, на срочный вызов.

В Струпино на улицах было пустынно. Кузнецова выплыла из дома в полвосьмого. Люди, конечно, кой-какие уже повыползали, но в подъезде было все спокойно – отличное время. Темно, как и ночью, народу мало.

Кузнецову я решил опять стукнуть по голове. Мелькнула мысль придушить, но мне показалось, это будет опаснее. Во-первых, неизвестно, как долго надо душить, чтобы до смерти, во-вторых, неизвестно кричат ли при этом, в-третьих, практики никакой. Я подумал, что все-таки Подмосковье мной еще не охвачено, и можно спокойно использовать старый испытанный способ. То, что коровища здорова, как паровоз, не должно повлиять на ее голову никак. Голова, по логике, должна проламываться, как у всех.

Я гордился собой. Целая цепочка умственных заключений, логика, четко выстроенный план – кто бы подумал, что я смогу так вот это все провернуть! Мне хотелось написать в какую-нибудь газету про свои приключения, про свои планы и жизненные цели, рассказать, сколько уже сделано. Но, к сожалению, хватало ума и на то, чтобы так не делать. Кстати, когда я перестал совсем встречаться с Тамарой, ум сильнее заострился, это факт. Все-таки отвлекают нас бабы от больших свершений, не дают сосредоточиться толком на важном. Палыч вот тоже говорит: «Я так раньше не жил. А как жена уехала – полегчало. Сначала переживал, а теперь смотрю – лучше же. Не пилит никто. Просто отдыхаю душой!» Палыч и вправду даже пить чуть меньше стал. Конечно, другое дело, что пиво с водкой сшибало его посильнее, чем просто водка. Да и жил он теперь не дома, а прям там же, где и пил, поэтому пил меньше. Многим это казалось странным, но я в чем-то Палыча понимал. Ведь раньше выпить для него было событие, опять же форма протеста, а тут все, пожалуйста. Так ведь если жить на винзаводе, то тоже в какой-то момент завяжешь. Ну вот тут типа того ситуация.

### Январь, 1996

Новый год мы провели с Женькой, как брат и сестра. Тихо и мирно в парижском ресторане. Мелькнула было шальная мысль пойти с шампанским на Елисейские поля, но Женька сказал, что устал и ему хочется спокойно посидеть со мной где-нибудь. Мы вообще всю неделю просто гуляли по городу, я старалась не заходить в магазины, чтобы не утомлять лишний раз мужа. Мне искренне хотелось, чтобы он что-то себе купил, но удалось это сделать с большим трудом – ему неохота было ничего мерить, бесконечно раздеваясь и одеваясь. По экскурсиям мы тоже решили не ездить – Женька в этот раз был неподъемный. Но я понимала, как он устал, как много он работает в последнее время, и поэтому ни на чем не настаивала.

Конечно, плюс ко всему, меня грызло где-то в глубине души чувство вины из-за Володи. Я убеждала себя в том, что Женька совсем ни о чем не догадывается, но все-таки было немного стыдно. А тут еще Володя перед моим отъездом попросил передать Елене Дмитриевне посылочку от его мамы. Там вышла какая-то запутанная история, в которую я хотела бы вникнуть, да не стала. Вкратце объяснение звучало так. Володя собирался ехать в Париж в декабре по делам, но не смог, ехал опять в Таиланд на Новый год, а Париж отложил на неопределенное время. Мама его обиделась, так как очень хотела передать подруге подарок в связи с праздником, и он уже ей это обещал. Поэтому Володя успокоил маму, сказав, что передаст его со своей знакомой. Знакомой была я.

С Еленой Дмитриевной я хотела умудриться встретиться без Женьки. Это только теоретически казалось несложным. Практически же Женьку просто некуда было деть на какое-то время. Не бросать же его посреди города или в отеле одного, совершенно не имея на то уважительных причин. Если же прямо сказать, что у меня есть посылочка для одной женщины, то почему бы ее не передать вместе.

В итоге как-то само так сложилось, что мне по делам надо было заехать к Сержу в офис с утра, и Женька сказал, что останется полежать в номере. Я тут же позвонила Елене Дмитриевне и договорилась о встрече недалеко от работы. Она не работала, планов особенных у нее на первую половину дня не было, так что согласилась подъехать без проблем. Я с облегчением вдохнула. При встрече Елена Дмитриевна, как обычно, поцеловала меня в воздух в районе моих щек и просила передавать горячий привет Володе. Она спросила, с кем я приехала и почему без него. Из этого я сделала вывод, что она ничего не знает о моем семейном положении. Меня с «подругой» она пригласила в гости, я вежливо сказала: «Спасибо, если сможем», и мы расстались довольные встречей.

Позже оказалось, что между делом, Елена Дмитриевна рассказала Славе о моем приезде, он у меня на работе выяснил, в каком я живу отеле, и оставил внизу у портье для меня подарок. Женьке пришлось соврать, что это не мне вовсе, а для передачи кому-то в Москве. Оставалось только утереть пот со лба и надеяться, что на этом все приключения с моими знакомыми мужчинами закончатся, и что Славе не взбредет в голову ехать опять в аэропорт меня провожать.

Оказалось, что в Москве спасала меня Олечка, которая говорила звонящим, что я с мужем в Париже. Слава, естественно, понял все правильно и настаивать на встрече не стал. Сама Оля опять оставалась в Москве и прикрывала тылы на работе. Одинокие и необремененные детьми сотрудники разъехались на праздники кто куда.

Потихоньку после десятого числа на работу вернулись все. В этот раз мои подчиненные путешествовали по Европе, к теплым морям никто не поехал, поэтому в основном рассказывали о достопримечательностях и покупках.

Володя в январе был занят установкой «звенелок» по всем своим магазинам. «Звенелки» включали в себя не только ворота, через которые проходил покупатель с покупками, но и брелки, которые на эти самые покупки прикреплялись, а также специальный аппарат для снимания брелков. Стоили все эти приспособления дорого, но Володя считал, что каждый уважающий себя магазин их иметь должен, поэтому бухнул кучу денег на их закупку. Ему предлагали еще установить в магазины видеокамеры, так что целыми днями Володя ездил в разные фирмы, которые демонстрировали ему свою продукцию, и сравнивал цены.

Тем временем преображали и наш подъезд. Жильцы приняли решение посадить у входа консьержку, поставить новую входную дверь с современным домофоном, а также поставить вокруг консьержки кадки с цветами. Для всего этого главными организаторами нововведений собирались с жильцов деньги, а также ненужные в хозяйстве цветы. Я щедро отдала для украшения первого этажа два горшка, а также подаренную кем-то картину в рамке.

Первый этаж начали бурно ремонтировать – клали плитку на пол, красили стены и сооружали помещение для консьержки. Мы терпели временные неудобства, прыгая на настеленные на пол картонки и стараясь не испачкаться о свежевыкрашенные стены. Но все были довольны тем, что скоро можно будет смело заходить в собственный подъезд и не бояться, что кто-нибудь посторонний зайдет вслед за тобой.

Машка наконец-то купила квартиру. Ну не сама она лично, а они вместе с мужем. Квартира была совсем небольшой, но для них это стало событием номер один. А Анька наконец доделала ремонт. Так что мы с Женькой были приглашены сразу на два новоселья подряд. К Аньке на квартиру мы уже ездили год назад, но нам обещали новое грандиозное зрелище в виде воплощенной в жизнь мечты об идеальном жилище. Перспектива немного пугала, но с другой стороны и вызывала любопытство.

Первыми на очереди стояли Анька с Виталиком. Потрясение нас ждало сразу при входе в дом – подъезд в нем был отремонтирован, да не так как у нас, а на самом высшем уровне. На полу лежала плитка под мрамор, под потолком висела шикарная люстра, на стенах висели картины (в нашем подъезде пока единственным кандидатом на повес являлась моя невзрачная картиночка). Подъезд, в котором всего-то было девять квартир, был весь расселен, не без Анькиной помощи. Теперь там были сплошь отдельные квартиры огромной площади. Вместо бабушки внизу был посажен здоровый молодец, а ему в помощь установлена видеокамера. Когда мы пришли, нас строго спросили, к кому мы, сверились со списками и только тогда пропустили.

На Анькином этаже тоже лежала плитка под мрамор, и стояли кадки с цветами. В самой квартире от того, что мы видели раньше, не осталось и следа. Ребята дружно снесли все стены, оставив только спальню в качестве отдельной единицы. Остальное представляло собой огромную гостиную, плавно переходящую где-то за горизонтом в столовую. Единственное, что осталось от нашего предыдущего посещения это арка, которую непонятно зачем все-таки оставили на месте, и манера Аньки принимать гостей. Манера заключалась в том, что хозяйка что-то там готовила на кухне, курила, болтала с пришедшими подругами, а Виталик ставил неторопливо тарелки на стол, периодически тоже закуривая и беседуя с подходящими к нему гостями. Обычно за стол у Аньки садились часа через два-три после прихода гостей. И то, салаты домешивались с помощью подруг, кто-то из пришедших резал хлеб и открывал банки, кто-то резал колбасу и раскладывал на тарелку рыбу. За это время, надо отдать должное Виталику, он успевал расставить все необходимые приборы и даже открыть пару бутылок вина.

Кроме снесения практически всех стен, Анька еще и восстановила на потолке лепнину начала века, что ей не помешало всю мебель купить в стиле модерн. Легкая несочетаемость стилей, впрочем, придавала квартире некий шарм и индивидуальность, которой, например, явно не хватало квартире нашей. У нас метраж, конечно, был поменьше, да и сносить стены мы не хотели принципиально. Стиль модерн мы оба недолюбливали, и мебель новая вся была из натурального дерева.

Вернувшись в свою обычную стандартную квартиру, мы огляделись и решили, что у нас все-таки уютнее гораздо. Снос стен явно в очередной раз отменялся.

Потом мы посетили Машку с Эдиком. Кухня в пять метров и коридор в два метра контрастировали с Анькиными апартаментами еще больше. Но ребята от души нас угощали заранее приготовленной едой, Эдик играл на гитаре, а их дочка с удовольствием показывала всем желающим свою отдельную комнату, в которую мы с Женькой водрузили домик для куклы Барби. Малыш активно помогал девочке его собирать, они ползали вокруг, сопели и раскладывали все кукольные вещички по местам.

– А тоже, знаешь, неплохо, – философски изрек Женька на обратном пути, – все-таки со стенами мне нравиться гораздо больше, даже если квартира и гораздо меньше, а подъезд без люстры.

Я согласилась, заметив, впрочем, что хороший аккуратный подъезд, без излишеств, конечно, это совсем неплохо.


* * *

Да, эти вот домофоны сильно мне осложнят жизнь – надо ведь будет как-то ухитряться попадать в подъезды. Коды нашего района я могу без проблем узнать, но вот при удалении в другие, уже возникнут проблемы. Но с Кузнецовой все прошло, как по маслу. Коровища рухнула, правда, очень громко на пол, но я успел смыться так, что никто ничего и не заметил. В московских газетах вроде не писали ничего, а подмосковные не знаю, ну да и черт с ними. Я собой доволен. Дело движется.

Кроме домофонов сейчас еще мучает мысль о многочисленных переездах моих однокашников. Еще тут пара человек свалило в Америку. Это тебе даже не Германия. Германия-то поближе. А до Америки не добраться. Я с Палычем поговорил тут про эту страну. А он любитель читать газеты, ему все оставляют на столе то, что не нужно. Так вот Палыч зачел мне статью «Какие сложности поджидают вас около американского консульства или их хваленая свобода на российских граждан не распространяется». Понял я оттуда мало, но достаточно для того, чтобы сделать вывод – мне визу не дадут.

Иногда из чувства протеста хочется придушить и жену и Тамарку. Жену за то, что пилит все время, а Тамару просто из-за классовой разобщенности (что-то типа этого мы проходили по истории). На днях тут встретил Тамару – идет из своего офиса, меня в упор не видит. А идет с мужиком, заметьте. Я не стал вмешиваться, но про себя подумал – вот как оборачивается жизнь, полы мыла в подъездах, а теперь почти менеджер и российский гражданин. Но я не в обиде, мне так проще воплощать свои мечты и цели в жизнь. Голова, когда занята сразу несколькими проблемами, не выдерживает нагрузки, как старые пробки больших мощностей новой домашней техники. Пробки в таких случаях вылетают. У нас это направо-налево: включил одновременно электрический чайник и стиралку, и бааах! Ну из головы положим мозги не шарахнут из ушей. Но лучше не рисковать лишний раз. Поэтому и не люблю, когда жена пилит. Отвлекает от обдумывания планов дальнейших. А ведь сложностей стало больше, больше надо запоминать информации, продумывать другие схемы. Я иногда вечером сижу и перечисляю про себя адреса, иногда вспоминаю схему метро, ставлю знаки в уме, где кто. А тут эта зараза как гаркнет что-нибудь над ухом. И ладно ужинать позовет, а бывает просто гаркнет, без дела: «Что опять сидишь сиднем! Хоть бы ведро вынес на помойку!» Надо тебе неси свое ведро хоть на десять помоек. Дай человеку о жизненных планах поразмыслить, или иди сериал с матерью посмотри. Вон, сидит мать тихо, только высморкается иногда от наплыва набежавших чувств, и все.

### Февраль, 1996

Мы очень редко собирались все вместе, а тут совершенно без повода, за одним столом оказались я, Машка, Татьяна и Анька. Таня выбивалась отчасти из нашего коллектива, будучи человеком несемейным, но это было чисто формальным признаком.

Сначала вся наша компания пошла в бассейн, это и послужило отправной точкой для дальнейших посиделок – сожженные в бассейне калории срочно требовалось восстановить в кафе. В бассейн собирались пойти очень давно, одна из нас время от времени туда попадала, но редко и в полном одиночестве. Теперь, когда совпали графики всех четверых, нельзя было этим не воспользоваться. И если плавая туда-сюда, поддерживать беседу было достаточно сложно, то потом сидя за столом и ради поддержания имиджа поедая салат, можно было и отвести душу.

Начали мы с обсуждения общих знакомых в виде наших общих одноклассников. Полной неожиданностью оказалась смерть Юли. Мы и не подозревали, что наши ряды начинают редеть, но Анька встретила недавно кого-то из наших, и выяснилось, что Юля, окончившая институт с красным дипломом и попавшая на работу в престижную крупную западную фирму, была убита каким-то маньяком в собственном подъезде. Про себя я подумала еще раз о домофоне и консьержке. Но поскольку с Юлей никто из нас близко не дружил и не общался, мы перешли на другие темы. Другие темы, с непосредственной подачи Татьяны, развернулись вокруг мужчин и их места в нашей жизни.

В той или иной степени ситуацией оказались недовольны все. Машке не нравилось полное отсутствие секса, Аньке не нравилось, наоборот, присутствие секса, так как Виталик ее не возбуждал совсем, Татьяне не нравилось то, что партнеры сменяются, а толку мало, мне не нравилось то, что у меня есть любовник, а муж постепенно превращается в брата, опять же гложет чувство вины.

– Ну ладно, хоть не храпит, – сказала со вздохом Машка, – тихо так спит рядышком. Во всех отношениях тихо…

– Так может разбудить его, – подала свежую идею Татьяна, – может разбудить там каким-нибудь особым способом. Он возбудится и предпримет необходимые действия. А то ты так, Маш, станешь неврастеником. Накатит депрессия, и все!

Когда-то я слышала эти слова, но в применении не к сексу как таковому, а к его кульминации. Теперь депрессия и неврастения угрожали Машке. Последняя, правда, отличалась просто железобетонной нервной системой. Несмотря на отсутствие секса как такового, Маша вечно копила на что-то деньги, готовила, убирала и растила ребенка. С мужем они практически не ссорились, вечерами садились у телевизора, смотрели очередной сериал и спокойно ложились спать. Я, кстати, тоже заметила, что подобный размеренный образ жизни снижает влечение друг к другу и напрямую ведет к брато-сестринским отношениям.

– А еще отсутствие секса ведет к изменам, – вещала опытная Татьяна, – так что главной угрозой является уход мужа из семьи к любовнице.

Тут я подумала, а что же ведет к уходу жены из семьи к любовнику. Но ход моих мыслей прервала Анька:

– Так если он с женой не имеет секса, почему у него будет секс с любовницей? Значит точно уж никуда не уйдет. Хоть в этом плане можно быть спокойной.

– Нет секса с женой, потому что она его не возбуждает! А любовница возбудит. Любому мужчине секс нужен. Поэтому надо срочно предпринимать меры! – Татьяна в этом месте грозно сверкнула в сторону Машки глазами.

– Какие меры? – Машка слегка растерялась.

– Надо надеть суперсексуальное белье, накраситься, причесаться как-нибудь красиво и устроить вечер любви.

– Так он не поймет, подумает, я сошла с ума, – задумчиво пробормотала Машка, – я в принципе не крашусь, так чуть-чуть, суперсексуального белья у меня нет – оно обычное, ну уложить волосы смогу, наверное.

– Пойди, да купи, белье везде сейчас продается. Как можно не иметь хотя бы одного комплектика?! А не красишься – так накрасься, – Татьяна была категорична.

– Ну вот, Тань, а мне кажется, ты не права, – я решила все-таки встрять, – Женька устает и тоже не очень-то готов на сексуальные подвиги. А если он отдохнул, то ему совершенно все равно, есть на мне белье или нет и какого оно свойства. А уж тем более, накрашенная я или нет. В выходные и на отдыхе он стабильно вспоминает о супружеском долге, независимо от моего внешнего вида.

– Ну, знаешь, до поры до времени, – начала Таня.

– Ладно, – перебила ее Анька, – а что делать, лучше скажи, если он как раз наоборот, к тебе лезет, а тебе этого совсем не надо?

– Ты, Анька, и замуж выходила, тебя от Виталика тошнило в постели, а теперь что изменилось? – тут снова встряла я, – не надо было за него замуж выходить изначально.

– Как не надо? Другие что-то не предлагали, – Анька искренне удивилась. Действительно, не в девках же сидеть…

Татьяна же предложила почитать совместно книжки о сексе, посмотреть порнофильмы и попробовать что-нибудь новенькое, чтобы разнообразить отношения.

– Кстати, – добавила она, обращаясь к Машке, – это и вам не повредит.

– Ладно, Таня, а ты-то что? Как на личном фронте, – Маша перевела стрелки, – никто пока замуж не берет?

– Не берет и не надо, – отрезала Татьяна, – зато секс на высшем уровне, неврастения и стрессы не грозят.

– Грозят, грозят, – Маша не унималась, – я читала, что всем незамужним, а тем более бездетным, грозят еще больше, чем тем, у кого нет секса.

– Нет, Машка, тут я бы поспорила, – я помотала отрицательно головой, – все-таки отсутствие секса это плохо.

– У тебя-то, по-моему, его переизбыток, – Анька съехидничала, – Тань, это как, на депрессиях не сказывается?

– Нет, переизбыток никогда не сказывается. Много – не мало! – объявила Татьяна, – кстати, девчонки, это тоже выход – можете завести себе любовников, и тогда, черт с ними с мужьями.

– Где их брать-то? – спросила сидящая вечно дома Машка, – тут мужа-то с трудом нашли, а теперь еще одного мужика надо искать…

– Да уж, – поддержала Аня, – вроде и по работе с мужиками встречаюсь, но как-то особенно никто на меня не кидается.

– Это и подтверждает мою мысль – надо выглядеть посексуальнее, – торжественно провозгласила Татьяна, – этой-то просто повезло, – она мотнула в мою сторону головой, – хотя ее Володя сейчас привел в божеский вид.

Вот, оказывается, спасибо Володе! А я и не знала. Впрочем, конечно, и Женьке всегда нравилось, когда я в платьицах и коротких юбочках. Наверное, доля истины в этом есть. Я посмотрела на Аньку и Машку. Обе были в джинсах и свитерах под горло, как близнецы. Сверху дутые куртки, висевшие сейчас на вешалке. Татьяна нельзя сказать, что одевалась как-то особенно, но брюк она принципиально не носила и всегда ходила на высоченных каблуках. На мне была короткая шубка-свингер, а под ней черное платье с белым воротником и манжетами. Может права Татьяна?

Через какое-то время Таня убежала обратно на работу. И я и Анька могли на работу не возвращаться. Я была начальником, а Анька вообще работала на себя. У Машки ребенок был в детском саду. Мы решили посидеть втроем еще немного.

– Жаль Таньку, – неожиданно сказала Маша.

– Дааа, неустроенная какая-то, – согласилась с ней Аня, – нам советует, а сама одинокая, как перст. Может действительно найти себе любовника?

– Девчонки, с любовниками сплошные проблемы, – пожаловалась я, не очень-то правда эти проблемы себе представляя, – да и перед мужем стыдно.

– Да чего тут стыдного, если он со мной не спит, – грустно возразила мне Машка, – то есть спит, но в самом прямом смысле.

– Иногда муж спит в переносном, но от этого не легче, – Анька вздохнула, – надо попробовать найти любовника, – опять повторила она мечтательно, – где значит искать-то? На улицах города?

– Не факт, – я покачала головой, – если судьба, то свалится мужик на тебя где угодно, на улице, в метро, в кафе, на работе.

– Или около дома на помойке, – хмыкнула мало где бывающая домохозяйка Маша.


* * *

Зимой всегда много работы. Жгут электроэнергию, как будто не им потом за нее платить. Но ладно жгут, потом и ломают чего-нибудь. Все норовят сэкономить и подключить прибор самостоятельно. Я-то порой не знаю, как там чего работает в этих новых приборах. Жене говорю, брось не покупай ты все эти чайники, микроволновки, пылесосы и стиралки! Ну во-первых, куда ставить? В общую кухню или в общую ванну что ли? А в комнате итак тесно. Но главное подключение. Стиралка мало к электричеству не подходит, так ее надо еще к воде подключать. Водопроводчики наши тоже набегались…

А к Палычу тут пришел какой-то мужик. Говорит, я адвокат Вашей бывшей жены. Будем продавать квартиру. Палыч так и сел. Как так продавать квартиру?! А адвокат (тоже невесть какая должность выискалась) говорит: «Вам причитается одна треть от жилплощади, а жене Вашей и дочке – две трети. Я представляю их интересы». Палыч законно спрашивает, а где я мол жить буду. (Я при этом разговоре присутствовал – к Палычу пришли в ЖЭК, дома-то он ведь не живет). Адвокат говорит, мы, если хотите, подберем Вам однокомнатную квартиру или комнату, это на что денег хватит и смотря в каком районе.

Палыч в шоке. Выпили мы с ним в тот день много водки и без пива.

– А ты говоришь, женщины, – сетовал он во время нашей беседы, – вот и вся их составляющая! По закону, видишь ли делим! Сидят в Германии, ни помощи от них не дождешься, ни слова доброго! Мало бил их, мало! А с возрастом так и вообще сил не осталось. Только пил, да домой тихо приползал. Порой песню затяну, конечно, а потом спать. И все! А тут такое дело…, – Палыч вздохнул и налил себе еще, – твоя тебе тоже вот такой фортель может когда-нибудь выкинуть.

– Моя не выкинет, – уверенно сказал я, – у нас всего одна комната на четверых, делить нечего совсем.

– Оно и к лучшему. Скажи матери, пусть и не рыпается, а то видишь, как оборачивается жизнь-то, – Палыч хрястнул ладонью по ноге, поморщился от боли и смачно плюнул в сторону.

– Не переживай, Палыч. Живешь ты все равно здесь, а сдавать можно и комнату в коммуналке, вон как наша тетка Люся, – пытался успокоить я старика.

Но в итоге Палычу досталась целая квартира, очень правда далеко, совсем практически в Подмосковье, но ему-то что, живет он все равно на работе, а квартиру, наверное, и там сдать можно. Везде люди живут и в Подмосковье тоже…

### Март, 1996

Мы с Машкой выбрались в магазин. Она все-таки решила купить себе новое белье, как советовала Татьяна. Чем черт не шутит, может сработает. По большому счету, мне ей что-то посоветовать было сложно – Женьке белье нравилось, но не играло принципиальной роли в наших отношениях, иногда он вообще не обращал на него никакого внимания; Володя белье красивое любил, с другой стороны, он признавал в этом смысле только вещи, которые мне покупал он сам, в них я к нему на свидание и ходила. И если одежду, подаренную Володей я при Женьке надевала, то белье принципиально всегда надевала какое-нибудь другое. Если я в этот день шла на свидание с Володей, то потом вечером обязательно переодевалась. В общем испытать его на ком-то другом не получалось.

Увидев цены, Машка сделала большие глаза и предложила ехать на рынок.

– Ну уж нет, – я возразила категорически против этой Машкиной крамольной идеи – я рынки на дух не переносила и не понимала, как там можно что-то купить, – купи здесь хотя бы что-то одно, но зато приличное. Не знаю, как там на счет сексуальности, но хотя бы качество будет хорошее.

Машка согласилась, но в основном ее прельстило то, что магазин этот принадлежал Володе, и нам должны были сделать какую-то грандиозную скидку. В конце концов, перемерив почти все, что там было ее размера, Машка купила аж два комплекта белья. Они совсем не были похожи на то, что мне дарил Володя. Он предпочитал агрессивный красный цвет или прозрачное черное кружево и почти никогда от этой цветовой гаммы не отходил. Машка выбрала небесно-голубое и темно-синее. Впрочем, небесно-голубой вариант был полупрозрачным, что могло сойти за сексуальность. Осталось поставить на Эдике эксперимент, взбудоражить его воображение и пробудить сексуальные фантазии.

Продавщица предложила Машке купить еще и домашние тапки в виде розовых мохнатых туфелек без задника на тоненькой небольшой шпильке. Тапки нам отдавали за сущие копейки – практически даром. Мне Володя сказал брать вообще все, что я захочу бесплатно, все запишут на него. Но мне стало неудобно перед Машкой брать вещи просто так, для нее и со скидкой-то все равно это было дорого. Розовые тапки она, естественно брать не стала, хотя для создания полной картины, они не помешали бы. Но тут уже не выдержала я. Померив туфельки, я решила их купить. Продавщица даже не успела мне возразить, я оставила деньги на прилавке и схватила пакет с покупкой.

Туфельки Женьке понравились. «Ну надо же, – подумала я, – заметил и оценил. Значит, что-то все-таки срабатывает.» Малышу, кстати, они тоже понравились, потому что были пушистые, и он периодически их трогал своими ручками.

А Машка все никак не могла, как она выражалась, просто так взять и напялить новое белье. То есть она его пару раз надевала, но выйдя из ванны обнаруживала Эдика крепко спящим. «Надо будить», – советовала Татьяна. Но на этот шаг пока Машка не решалась.

На работе тоже чувствовалось приближение весны: мужская половина явно заигрывала с женской. Особенно сильно флюиды образовывались между Олечкой и Сергеем. Для нас всех этот роман был полной неожиданностью, они ничего не афишировали, но их отношения уже становились заметны постороннему взгляду. «А не открыть ли нам брачное агентство на территории туристического, – пошутил как-то Антон, – заодно мою судьбу устроим».

По-моему, его судьбу была готова устроить и одна из близняшек, и Ира, сидевшая с ним в одной комнате. Обе упорно строили Антону глазки, кокетничали с ним напропалую, но он держался стойко, пообещав самому себе не начинать романы на рабочем месте.

Я снова во всю бегала на курсы французского. Мы пополнили наш стенд новыми Аниными вещичками, и Олечка с удовольствием расставляла их на полках. Студенту сняли гипс, но он на всякий случай ходил с палочкой, чтобы снова не грохнуться случайно. Наши дружеские отношения возобновились, как будто и не было того предновогоднего инцидента с поцелуем.

Иногда занятия приходилось пропускать. К нам зачастили индивидуальные туристы, которым нас рекомендовали съездившие в прошлом с нашей помощью в Цюрих бизнесмены. Эти клиенты требовали к себе повышенного внимания и индивидуального обращения. Мы садились у меня в кабинете, пили чай и бронировали дорогущие номера-люкс к пятизвездочных отелях. Подобные заявки мы иногда оформляли и раньше, но начиная с этого года поток индивидуалов увеличился в несколько раз. У меня уже не было времени заниматься чем-то другим, тем более, что они все ехали по разным странам, в самые разные города. На моем компьютере мы установили специальную систему бронирования отелей по всему миру, что значительно облегчило работу, увеличив наши возможности, но я старалась всегда, когда возможно работать через наших партнеров, которые гарантировали качество предлагаемых гостиниц и лично могли решать возникающие на месте вопросы.

Нам с Женькой как-то вечером позвонил Илья. Он звал нас снова в гости, и мы решили на майские праздники съездить к нему в Дюссельдорф. Илья продолжал работать в банке, но с нетерпением ждал окончания контракта, чтобы вернуться обратно в Москву. Его родителям дали в Германии, наконец, квартиру. Но на работу им устроиться было практически невозможно, да и язык давался с большим трудом. Илья и их уговаривал вернуться, но родители, видимо, засели там капитально. Они встретили в Дюссельдорфе нескольких своих знакомых, которые жили там уже несколько лет. Знакомые рассказывали об отличном местном медицинском обслуживании, высокой пенсии и прочих благах цивилизации, которые теперь были доступны и родителям Ильи тоже. По поводу возвращения сына обратно в Москву они не очень волновались.

– Родители думают, что я втянусь. Я им обещал не разрывать контракт, соответственно пока я тут, а дальше надеются, что привыкну, – говорил на том конце провода Илья.


* * *

Заметно становилось светлее. Я подумал, что к осени надо подготовить план действий. Галочек стоит уже несколько штук, меня не подозревают совсем. Это хорошо, но дальнейшие действия будут все больше и больше подставлять меня под удар. Не надо торопиться. Времени впереди полно. Но с другой стороны, шестьдесят с лишним человек за шестьдесят лет это слишком. Торопиться не надо, но и замедлять темп тоже нельзя. Впрочем, за это время может кто и сам помрет. Будем надеяться.

Стараюсь каждый день про себя повторять список наших двух классов. Называю фамилию, потом телефон, потом адрес. Кое-какие телефонные номера записаны у меня в книжке. В этом нет ничего такого. Зато хоть кто-то записан. По-прежнему висят Афанасий и недобитая Сидоренко. Тоже ведь не совсем галочка полноценная на Сидоренке. А Афанасий как-то засел в голове после Виталика, и не дает покоя. Надо бы как-то с ним решить вопрос.

Иногда накатывает тоска. Особенно когда сижу дома. Жена теперь постоянно на рынке, и в выходные тоже. Это, с одной стороны, хорошо, а с другой матери с ребенком бывает тяжеловато и она привлекает к воспитанию меня. Тогда мы идем на детскую площадку, я беру пива, и так мы гуляем часа два-три. Да и мать в отсутствии жены может меня попилить. У них сейчас одно только на уме – я мало зарабатываю. Пью я, оказывается, не так уж много, бывает и гораздо похуже, а вот то, что не зарабатываю, вот это их бесит. Мне ж, говорю, не надо! На все хватает.

Как-то встретил свою бывшую соседку, она же одноклассница. Идет – цветет и пахнет. Помахала мне рукой с другой стороны дороги и потопала куда-то дальше. Я ее держу, как вкусный торт, напоследок. Там напоследке несколько человек. Я сразу их отложил напотом. Даже и не знаю почему. Интуиция, видимо. Так почувствовал, что надо.

Жена мне купила недавно на рынке новую куртку на весну. Старая-то тоже ничего, но ношу я ее класса с десятого. Кое-где порвалась подкладка, но мать пришивала, нормально. Новая куртка, конечно, получше. Я поблагодарил благоверную, а она мне: «Вот, на свои деньги тебе купила. Твоей зарплаты хватает только поесть купить, и то не на весь месяц.» Я думаю, ну вот, купила, а теперь этим в лицо тыкает, попрекает. Но ничего не стал говорить. Чего говорить, если все равно она не понимает моих жизненных устремлений. Если я буду тратить больше умственных сил на работу, то больше их ни на что не останется. Это как в школе было: кучу сил тратил черте на что. И действительно, больше ни на что сил и не оставалось. Одно в голове крутилось: двойка-тройка, опять контрольная, замечание по поведению…

### Апрель-май, 1996

Туристические агентства множились, как грибы после дождя. С одной стороны, росла конкуренция, с другой стороны, с нами работало все больше и больше агентств, не имевших прямых партнеров за границей. Многие уже этих самых партнеров и заводить-то не хотели: чтобы получить хорошие цены надо было отправлять большие потоки туристов, прибыль тоже зависела от количества, а расходы по переводу денег, переговорам и даже оформлению документации были значительно выше. Работая же через оператора, не напрягаясь можно было отправлять немного туристов, но при этом получать хорошую комиссию.

Своих, так называемых «прямых» туристов у нас тоже было много. Большинство из них приходили не по рекламе, а по рекомендации съездивших через нас знакомых, или это были наши бывшие клиенты.

В апреле, когда резко увеличилось количество туристов в связи с началом нового сезона, я вдруг поняла, что прежнее разделение сотрудников по странам, с которыми они работали, нас больше не устраивает. Надо было создавать два отдела – по работе с агентствами и по работе с прямыми клиентами, а уже внутри отделов разделиться по странам. Начать мы решили с разделения по комнатам: наша с Антоном стала комнатой агентской. Сам Антон был официально повышен до должности моего заместителя, и одновременно ему были переданы функции менеджера по работе с агентствами по Франции. Юра, который тоже уже проработал какое-то время с этой страной переехал в соседнюю комнату для работы по ней же, но с нашими собственными туристами. Близнецам переезжать не пришлось – они продолжали работать с нашей клиентурой, таща на себе пока все остальные страны. Ира и Сергей остались с Антоном, но Сергей вследствие четкой сезонности своего направления, работал, как и раньше со всеми – и с агентствами и с нашими туристами. Зимой ему в помощь мы решили бросать Олечку. Впрочем, это было не столько мое, сколько ее собственное решение – за дополнительную плату в виде премии за выполнение в зимний сезон двойной работы, она была готова попытаться делать одновременно два дела сразу.

Апрель стал месяцем усовершенствования рабочего процесса. Мы меняли папки, клеили на них новые ярлыки, усовершенствовали компьютерные системы и вообще, как выразился Сергей, наводили порядок в бумагах. Все теперь должны были иметь единый формат записей и в папках и в компьютере, чтобы любой сотрудник мог без проблем узнать, сколько у нас осталось мест на то или иное число, по тому или иному направлению, а также даты сдачи документов и другие необходимые данные. Раньше каждый вел свою страну так, как было ему удобно. Чтобы что-то узнать, чаще всего мы обращались к ответственному за нее, а если его не было по каким-то причинам на работе, то приходилось перелопачивать кучу бумаг, пытаться искать что-то в чужом компьютере, и не всегда это приводило к успеху. Теперь в компьютерах была установлена единая система, при которой любой мог зайти в необходимый файл и найти нужную информацию. Папки с бумагами тоже стали общими и с общей системой их ведения.

Некоторые творческие особы типа Антона пытались противиться нововведениям, но в итоге вынуждены были смириться и принять новые условия игры. Но было аж три человека, которые их восприняли «на ура». Это курьер Света, бухгалтер Лена и бывший военный Сергей. Причем если Сергей воспринял и все, то Света и Лена еще и привнесли в организацию труда свою лепту, каждая на своем участке работы.

Женька, узнав о начавшейся у меня реорганизации, активно ее одобрил. У него уже давно даже муха не могла пролететь мимо, не отчитавшись о проделанной за день работе. Водители имели специальные папочки с графиками, в которые заносились все их маршруты и количество перевезенного товара, каждый менеджер был обязан объехать за день определенное количество торговых точек и естественно зафиксировать результат в своих бумагах. Ну и так далее. Женька, кстати, и прислал нам компьютерщика, который наладил «всеофисную» компьютерную сеть.

С Володей мы встречались на бегу. У него с приходом весны опять началась стройка дома, поэтому ему приходилось мотаться несколько раз в неделю загород. Рабочие без контроля работать переставали, благо они были не москвичами и напрямую заинтересованы в продлении строительства – пока оно шло им было где жить и что кушать.

При всем этом, Женькина мама спокойненько собиралась на дачу. Сборы состояли в том, что она закупала какие-то семена и высаживала их на подоконнике. Малыш, заинтересовавшийся бабушкиными ботаническими экспериментами, тоже попросил себе несколько ящичков с рассадой. Так что теперь у него в комнате на подоконнике стояло два ящика с какими-то луковичными цветами, за которыми он в силу своих возможностей ухаживал. К нашему с Женькой удивлению, там даже что-то росло и не гибло на корню.

Ольга Петровна собиралась во время нашего отъезда к Илье на майские праздники уехать с Малышом на дачу и все это добро наконец высадить. Как мы поняли, ехать она собиралась при любой погоде, не смотря ни на какие катаклизмы и отягчающие обстоятельства. Неожиданно, мои родители тоже решили к ней присоединиться, чтобы она там не скучала, ну и чтобы помочь с Малышом. Ольга Петровна не возражала, Малыш тем более. Мы с Женькой обрадовались, что уезжаем в Германию…

В то же время у Машки произошло одно большое неприятное событие. Пока она пыталась экспериментировать, при чем безрезультатно, с сексуальным бельем, ей позвонила какая-то женщина с работы Эдика, сказала, что она его любовница и попросила не мешать их счастью, отпустив Эдика из семьи к ней. Машка не сказала в ответ вообще ни слова, но зато поняла, почему ее муж с ней совсем перестал заниматься сексом. От Эдика, впрочем, такого никто не ожидал – он был хлипким, сутулым молодым человеком, в очках и с ранними залысинами в тех местах, про которые говорят, что они от ума, а не от гуляния по бабам. Машка даже толком не могла понять, когда он успевал ей изменять. Домой он приходил не то чтобы рано, но и не слишком поздно, все праздники и выходные сидел с ней и ребенком.

Машка не знала, что делать. Прежде чем поговорить с Эдиком, она решила поговорить со мной. Моей первой мыслью было побить его сковородкой по голове, а потом выставить за дверь со всеми пожитками. Пусть катится к своей любовнице. Но Машка не была так категорична. Она не хотела с Эдиком о произошедшем инциденте говорить вообще. Сделать вид, что ничего не случилось.

– Я бы так не смогла, – сказала я честно, – как можно с ним продолжать спокойно жить, зная, что у него есть какая-то там еще женщина. И потом, где гарантия, что она не позвонит снова и не будет тебя донимать своими звонками постоянно.

В этом месте Машка призадумалась. Действительно, гарантии не было никакой. Конечно, судя по поведению мужа, казалось, что на стороне ничего серьезного нет. Но с другой стороны, Эдик был всегда флегматичен до предела. Даже в период ухаживания за Машкой, его действия назвать активными нельзя было совсем. И все-таки она умудрилась выйти за него замуж. Так и эта женщина может его умудриться увести из семьи.

– Надо бы съездить мне к нему на работу, – задумчиво проговорила Маша, – но надо найти повод какой-то. Хочется знать, так сказать, врага в лицо.

– Это верно, – я поддержала эту мысль, – поглядеть на эту женщину надо. Но как ты узнаешь, кто это, во-первых, и как ты будешь ей смотреть в лицо, во-вторых?

– У них мало работает народа, – Машка продолжала генерировать в своей голове план, – как-то вычислить, я думаю, удастся. Слушай, а может ты съездишь? Под предлогом предложения им своего туризма. Я и Эдика попрошу, чтоб он тебя начальнику представил. Ну, якобы подруге помочь двигать бизнес.

– А я буду, как заправский шпион, в темных очках ходить по офису и вынюхивать, кто там спит с твоим мужем, – я ухмыльнулась, представив себя эту картину, – а потом сфотографирую ее физиономию на встроенную в очки фотокамеру, чтобы показать тебе и продумать дальнейший план мести.

– Ты опытная, увидишь стоит ли ее опасаться или нет. Ну разведай там, что сможешь, – Машка умоляюще сложила руки у груди, – я тебе напишу список их сотрудников. Их там реально мало, тем более женщин. Ты ее вычислишь. Я это чувствую. Точно вычислишь. Пожалуйста!

Я отказать подруге не могла. Тем более, что мне тоже было любопытно посмотреть на даму, которой оказался нужен очкастый и сутулый Эдик. Мне лично он не нравился, как мужчина никогда. Я с самого начала не понимала, чего это Машка вцепилась в него мертвой хваткой. Но любовь зла… Теперь же я видела, что он пользуется популярностью, как минимум еще у одной представительницы женского пола. Видимо, я чего-то в этой жизни не понимаю. В общем, в конце нашей беседы я дала согласие на участие в шпионской вылазке в стан врага. Врага я в лицо не знала, но узнать его (а точнее ее) и входило в мою основную задачу. Задачей номер два было определить, представляет ли враг опасность для Машки.

В свои планы я посвятила Антона – он любил подобные авантюры, а кроме того мог оценить разлучницу, как мужчина. Так что мы решили ехать вместе, продвигать наш «товар» и заодно смотреть врагу в лицо.

Уже через день после нашего разговора Машка приехала ко мне на работу и привезла список сотрудников. Он действительно был невелик. Эдик работал в небольшой компании, занимавшейся полиграфией. Они печатали всякие буклеты, визитки и прочую рекламную продукцию. В самой типографии народу было, конечно, побольше. Но типография располагалась в отдельном задании, и заказы туда возил курьер. Мы с Машкой решили, что вряд ли враг засел там. В офисе сидело всего-то шесть человек, из которых один был сам Эдик, второй – директор мужского пола, третий – курьер, учившийся в одном из московских институтов, четвертым был знакомый Эдика, который его туда и привел. А вот пятый и шестой номера представляли для нас непосредственный интерес – они были женщинами. Номер пять – бухгалтер, номер шесть – секретарь.

Машка знала, что бухгалтер была женщиной средних лет, появлявшаяся в офисе не каждый день. А вот секретарша была девушкой молодой, только что окончившей институт и исправно посещавшая работу ежедневно. Явно смотреть надо было в ее сторону. Единственное, что смущало Машку, это тот факт, что у звонившей голос был на секретарский не похож – голос секретаря Машка знала, так как та всегда брала трубку, когда Машка звонила Эдику на работу. Тут одно из двух, решили мы, или девушка попросила позвонить свою подругу, или это бухгалтерша. Мог, конечно, быть и третий вариант – таинственная незнакомка, о которой мы ничего почему-то не знаем. Но ставку решили все-таки делать на двух существующих женщин. С бухгалтершей мог случиться прокол – когда я приеду, ее может не быть на месте. Но тут уж как получится. Я так поняла, что лучше б она была, иначе меня откомандируют к Эдику на работу еще раз, а потом еще раз, до тех пор, пока я ее не застану.

Мы с Антоном приготовили папку с нашими проспектами и описаниями туров и выехали в стан врага. Эдик заранее, не чувствуя подвоха, договорился о нашем приезде. Его директор совсем не возражал против общения с нами, так как хотел нам тоже впарить заодно и свою продукцию – благо нам всегда нужно много разного рекламного материала печатного свойства.

Секретарша почему-то отпала сразу. Антон посмотрел на меня и отрицательно помотал головой. Я согласно помотала своей. Девушка была похожа на фотомодель – длинные белокурые волосы, длиннющие ножищи и много-много косметики на лице. В глазах ни грамма интеллекта. Рядом с Эдиком представить эту девицу себе было не то чтобы сложно, а просто невозможно. Секретарша начала немедленно строить глазки Антону, активно хлопая накрашенными ресницами. Она провела нас к директору, улыбнувшись напоследок ярко-красным ртом до ушей. Антон вздрогнул…

Директор сразу предложил нам воспользоваться их услугами: выдал прайс-лист на все виды печатной продукции, а также образцы того, что они умеют делать. Мы в свою очередь оставили папку с нашими буклетами. Дабы выполнить Машкин наказ, я спросила о том, как они ведут бухгалтерию, и какие мы можем использовать способы оплаты. Мой ход сразу возымел необходимые для «следствия» последствия. В кабинет позвали бухгалтера!

– Вы знаете, Екатерина Андреевна как раз сегодня на месте, – обрадовано доложил директор,– сейчас она нас просветит по расчетам.

Екатерина Андреевна оказалась эффектной женщиной лет тридцати. Она вела себя уверенно и раскованно, суховато улыбалась, вежливо отвечала на вопросы. Теоретически вполне могла увести мужика из семьи: привлекательная, уверенная в себе, но при этом лишенная каких-либо глубоких чувств и эмоций. Так по крайней мере казалось на первый взгляд.

Вышли мы из кабинета директора все вместе. Эдик подошел к нам, чтобы проводить, а Екатерина посмотрела на него как-то по-особенному и даже по-моему подмигнула ему кокетливо. Наверное, мне все это казалось, но позже Антон сказал, что ему врагом кажется тоже бухгалтерша. При выборе из двух у нее было явное преимущество.

Машке были доложены результаты нашего расследования. Оказалось, что Андреевне тридцать пять – отмечали недавно на фирме, и Эдик рассказал Машке. Она никогда не была замужем, но зарабатывала очень приличные деньги, считаясь отличным бухгалтером и работая на нескольких фирмах сразу. Мы задались вопросом, зачем ей понадобился женатый и не очень богатый Эдик. Вопрос остался без ответа. Как впрочем и другой вопрос, заключавшийся в том, что теперь делать.

Машка склонялась к тому, чтобы сделать вид, что ничего не случилось, и она по-прежнему ничего не знает, но при этом попытаться втянуть Эдика в семейную жизнь еще более активно. Впрочем, он от этой самой семейной жизни никогда и не отлынивал за исключением, пожалуй, только ее сексуальной составляющей.

Мы с Женькой уезжали в Германию, и я просила Машку не напортачить ничего в мое отсутствие, лучше вообще залечь на дно в течение этой одной майской недели. Машка обещала сидеть тихо. Позже выяснилось, что тихо вовсе не означало полнейшего бездействия. Не очень-то любившая сорить деньгами подруга, купила горящую путевку в Турцию, оставила ребенка маме и увезла мужа отдыхать, взяв с собой пресловутые сексуальные комплекты белья. Но мы об этом узнали уже вернувшись из Дюссельдорфа.


Жил Илья в однокомнатной квартире-студии с видом на немецкую речку Рейн. Мы хотели было снять номер в отеле, но Илья сказал, что в таком случае общение наше резко сократиться и предложил жить вместе. Еще в Москве мы с Женькой с трудом себе такое совместное житье представляли, но решили не противиться, а пустить все на самотек. Не разместимся у Ильи, переедем в отель.

Квартира оказалась довольно большой. В углу стоял диван, который предназначался нам. Себе Илья купил раскладушку и поставил ее в другом конце комнаты, рядом с кухней. Таким образом, общаться мы могли круглые сутки на пролет, с небольшим перерывом на сон. Илья взял на время нашего пребывания несколько дней отпуска, поэтому днем мы вместе гуляли по городу, а вечером возвращались домой, чтобы продолжить общение, параллельно поедая пиццу и запивая ее пивом.

Я пыталась разнообразить наши ужины, но давалось мне это с трудом. Илья с Женькой не хотели ходить ни в какие рестораны и пивнушки, дома не давали мне готовить, да и времени на это не было. Поэтому все разнообразие, вносимое мной, заключалось в покупке вина, так как пиво я совсем не пью, и в качестве альтернативы пицце пару раз покупались немецкие сосиски и банка маринованных огурцов.

В Дюссельдорфе нам понравилось – симпатичный немецкий городок, но не более. Илье там тоже было скучно, он рвался на родину и уже пытался подыскивать себе место в представительствах немецких фирм в Москве. Кроме всего прочего его сильно напрягала обстановка на личном фронте. Илья всегда любил девушек, девушки любили его, но в Германии почему-то этот вопрос решался не так легко как в Москве. Немки ему не нравились, а русские были озабочены карьерой, созданием семьи и полным ассимилированием в Германии. Их совершенно не устраивала позиция Ильи, который твердо вознамерился вернуться в Москву. На этой почве они с ним ссорились и расставались, если отношения в принципе завязывались. Проблемой являлось еще и то, что завязывать эти самые отношения тоже было не просто.

Витрины местных магазинов меня не впечатлили, поэтому из-за отсутствия шоппинга я совсем не страдала. Не было даже желания зайти в магазин и что-то померить. Зато мы вдоволь надышались свежим воздухом и даже подзагорели, находясь постоянно днем под весенним ярким солнышком. У Женьки улучшился цвет лица, он явно хорошо отдохнул и поправился немного вследствие регулярного потребления пива, сарделек, сосисок, колбасок и пиццы. Я надеялась, что с моим весом все в порядке, но Володя, когда я вернулась, сказал, что мое лицо стало более круглым, а талия расплылась. Володя не видел меня после родов и не знал, что на самом деле значит расплывшаяся талия, но я все равно расстроилась.

К концу мая лицо видимо снова вернуло былую форму вместе с расплывшейся было талией. Замечаний мне больше не делали, все узкие вещи на мне застегивались без труда. Но Германия с тех пор для меня остается воплощением лишнего веса, который легко набирается с помощью местной сытной кухни, больших порций калорийной еды и огромных кружек пива.

Машка приехала из Турции на пару дней позже меня. План сработал – Эдик вспомнил про свои супружеские обязанности, причем Машка не успела даже применить грозное оружие в виде белья. Наверное на него подействовало море, солнце, отсутствие ребенка и общая расслабляющая атмосфера. Почему все это не подействовало в прошлом году? Видимо помешали мы…

Но через несколько дней Андреевна снова позвонила Машке с настойчивым требованием отпустить мужа из семьи и не мешать их безоблачному счастью. Машка расстроилась, позвонила мне чуть не плача, и мы опять устроили срочное заседание в моем кабинете. На заседании было решено все-таки поговорить с Эдиком начистоту. Не устраивать ему скандала, а тихо так поинтересоваться, кто это названивает его жене. Машка должна была собрать волю в кулак и сделать вид, что считает все происходящее полнейшей чушью, звонящую ненормальной маньячкой, а Эдика невинной жертвой, случайно встретившейся ей на пути.

Подробности разговора я выяснила на следующий же день. Эдик сначала сделал большие глаза и чуть не рухнул со стула – а ведь Машка всего-то сказала, что ей звонила уже два раза какая-то женщина с его работы и представлялась его любовницей (да, так Машка и сформулировала «представлялась любовницей»). Потом он начал каяться в том, что не устоял, изменил, но произошло это всего два раза, когда он отвозил бухгалтерше документы домой. Там надо было срочно подписать какие-то платежки, курьер был занят, и отправили Эдика. Нашего героя любовника напоили чаем, приласкали и затащили в постель. Эдик не смог противиться напору барышни, теперь раскаивался и просил у Машки прощения. Он догадывался, что Екатерина позвонила жене после того, как он отказался ехать к ней в гости, сославшись на свое семейное положение. Причем после Турции она предпринимала еще одну мощную попытку затащить Эдика к себе, но он опять отказался.

На самом деле, сказала мне Машка, Эдик был от всей ситуации чуть ли не в большем шоке, чем она. Совсем не общаться с бухгалтершей он не мог, так как по работе ему приходилось с ней общаться довольно часто для оформления различных финансовых бумаг. Оставалось искать новую работу. Иного пути честный, тихий Эдик не видел. Сразу, конечно, он уволиться не мог, являясь единственным кормильцем в семье, но потихоньку решил ходить на собеседования в надежде, что какой-нибудь вариант да найдется.


* * *

Наша начальница организовала свою фирму по ремонту помещений. Некоторых из ЖЭКа туда взяли. Меня нет. Самое обидное, что взяли даже Палыча, правда, с условием, что он бросит пить. Палыч честно сказал, что не обещает, но попробует начать работать до первого невменяемого состояния. Я дал маху и рассказал о создавшейся ситуации дома. И мать и жена начали возмущаться, что это несправедливо, что я давно там работаю, и могли бы уж и мне дать подработку. В итоге отправили меня к начальнице добиваться справедливости.

– Ты ведь ни черта не умеешь, – Владлена Игоревна угрожающе встала из-за своего стола и наклонилась всем своим бюстом вперед, – одно дело методом тыка чинить свет в коммунальных квартирах, опять же, если что ты просто его отключаешь, а чинит, выйдя из запоя Палыч или твой сменщик, – на меня пахнуло какими-то резкими духами, бюст заколыхался и почти выскочил из кофточки, а это было плохим признаком, – а Палыч – он электрик от бога… когда не пьет. Короче, в элитных квартирах тебе делать нечего. Сиди тут. Самое тебе место, – Владлена Игоревна помолчала, села за стол, а потом добавила, – и отсюда гнать надо, да уж ладно. Работай.

Я пошел работать. Было обидно, а с другой стороны, мне не сильно-то и хотелось идти ремонтировать элитные квартиры. Ребята рассказывали, что вкалывать там приходится ого-го. И действительно ответственность. Да и знаю я нашу Владлену. Она кого хочешь в бараний рог скрутит. С ней и тут-то страшно, а там наверное совсем кранты. От нее уже третий муж сбегает. Говорят не выдерживают они прессинга такого. Я их понимаю. Я бы побоялся не то, что на ней жениться, но даже и просто за руку взять. Владлена Игоревна, она, когда подходит изредка поближе, так я думаю – все, настал мой смертный час. Хотя женщина она не высокая и довольно стройная (по сравнению с женой моей, например), но у нее огромный бюст и высокая прическа на голове. В общем мне страшно… Все ее мужья, кстати, были наши ЖЭКовские. Не знаю про первых двух, а последнего лично видел. Он работал у нас инженером. Должность странноватая, но зато с высшим образованием. Его-то Владлена Игоревна и выбрала себе в мужья. Но и он сбежал, говорят в Америку эмигрировал. Во как решил далеко сбежать, чтоб совсем уж точно не достала.

Палыч мне сказал, чтоб я в голову не брал. Он сам не уверен, что выдержит такого графика жизненного, чтоб не пить. Зарплата большая, но и на кону стоит слишком много. Но я заметил, что Палыч закупил книжку про то, как бросить пить. Значит все-таки хочет батрачить на Игоревну. Ну его дело. У него ж мечта не то, что моя. По-прежнему желает съездить за границу. Он взял в нашей бухгалтерии папку и подшивает теперь туда все статьи про разные страны, которые находит в газетах.

Мне подшивать нечего – все в голове, все. Иногда завидую в этом смысле Палычу – мне бы тоже папочку. Так гораздо красивее и систематичнее. Ну да ладно, зато цель высокая и не такая прозаичная, как съездить в какой-нибудь Париж. Впрочем, дело хозяйское. Пока у него все равно не пить не получается. Тренируется не пить с утра, только вечером. Я его спрашиваю, это в книжке твоей написано, пить вечерами. А он мне серьезно: «Нет, в книжке написано, как не пить совсем. Но я разработал свою программу. И по ней пытаюсь не пить в рабочее время. В свободное время, Игоревна сказала, я могу делать все, что мне заблагорассудится». А я все думаю, как можно человека лишать жизни, какими путями. Пути приходят в голову разные, но все какие-то уж очень кровавые и трудновыполнимые. Надо думать дальше. Хорошо, что не работаю в элитной квартире – время есть поразмыслить, а то б корячился сейчас и нервничал, то ли подключаю и туда куда надо.

### Июнь, 1996

В начале лета мне всегда хочется уехать из Москвы в теплые края. После майских весенних, теплых дней часто начинаются дожди, и резко холодает. Поэтому хочется тепла. Володя зовет на Атлантику, но меня в тот белый дом почему-то совсем не тянет. Сейчас там, конечно, гораздо теплее, чем зимой, но все равно не тянет. Да и туристы идут толпами, надо работать. Курсы мои французского закрылись на лето. Студента стало не хватать, привыкла я к нему, наверное. Хотя он продолжал позванивать, но у него началась сессия, и встречаться он со мной никак не успевал, совершенно не вписываясь в мой график. Зато вписывался Володя. Иногда он приезжал неожиданно к офису, звонил мне и забирал в ресторан поесть. Мы ели, о чем-то болтали и меня отвозили обратно на работу. Мне хотелось чего-то другого, не еды, но в этом был весь фокус – встретиться, чтобы просто поесть и посмотреть друг на друга. Потом могло пройти два дня, а могла пройти и неделя, и Володя откуда-нибудь забирал меня, но уже к себе домой. Иногда я ехала к нему сразу из дома, утром. Женька уезжал на работу рано, поэтому Володя смело звонил мне домой и звал в гости. Я почти всегда ехала, потому что успевала соскучиться. Мне не надо было больше совместных походов в рестораны, мне требовался секс и свежесваренный кофе на потом.

Как-то раз мы поехали смотреть Володин новый дом. Дом еще не достроили, но стены и потолки были на месте. Я страшно замерзла, но зато приключение получилось то еще: вокруг стучали молотки, и страшно тарахтела дрель, а мы занимались любовью на временно положенном на пол матрасе. Орать можно было в свое удовольствие – при таком шуме нас никто все равно не слышал, а и услышал бы – нам было в общем-то все равно.

Но если у нас кипели страсти, то у Машки все опять затухло, не успев как следует разгореться. Эдик клялся, что с Екатериной он завязал, но и к Машке он опять перестал проявлять интерес. Она переживала и никак не могла понять, что же с ним сделать такого, чтоб он снова, как в Турции, оживился. Плюсом было только то, что Екатерина пока больше не звонила. Минусом то, что новую работу Эдик пока не нашел и продолжал находиться рядом с опасностью.

На выходные мне приходилось выезжать на дачу. Там жили Малыш с Ольгой Петровной, и чтобы увидеться с ребенком, мы с Женькой выезжали в субботу загород. Можно было выезжать и в пятницу, но сил у нас на это не было. В пятницу в агентство приходило много клиентов, а главное, что в выходные многие из них улетали. Мои сотрудники выходили по графику на работу и в субботу тоже, а в пятницу все мы сидели допоздна. Женька совсем не возражал, так как сам задерживался в офисе. Мы приезжали домой, покупая по дороге какой-то фаст фуд, так как в отсутствие Ольги Петровны готовить в будние дни было некому. Но нам такое питание даже нравилось. Мы устраивались перед телевизором, ели, через какое-то время Женька засыпал, а я сбрасывала коробки в помойку и шла спать в спальню. Когда Женька считал, что достаточно поспал перед телевизором, он тоже шел спать. Так мирно, по-семейному мы и заканчивали рабочую неделю.

Художница с французских курсов устроила выставку своих работ. Неожиданно одна небольшая галерея предоставила ей свое помещение, и она по такому поводу пригласила своих знакомых на фуршет в день открытия. Среди знакомых оказалось и несколько человек из нашей французской группы. Женька пойти не смог, Володей я светить не решилась, и пошла одна. Точнее, со студентом.

На выставку одеться надо было как-то богемно. Я решила, что в качестве богемного вполне подойдет моя широченная французская юбка с облегающей кофточкой. В итоге выглядела я сногсшибательно, и внимание всех мужчин все время отвлекалось от Аниных произведений на меня. Впрочем, мужчины были странноватые, в основном художники, с которыми Аня знакомилась на вернисажах. Студент тоже отпал и все время пытался меня обнимать и шептать какую-то чепуху на ухо. Дело кончилось тем, что уйдя в туалет, я попросту сбежала с выставки домой.

– Как выставка? – спросил вернувшийся к тому времени с работы Женька.

– Ко мне приставали противные художники, – ответила я, процокав на высоченных шпильках в спальню, – я сбежала.

– Я художников могу понять. Надо было одеться скромнее, – заметил мне муж, – наверное, они хотели, чтобы ты им позировала.

– Нет уж, пусть там справляются без меня, – я засунула уставшие ноги в розовые тапки, – с богемой покончено.

И Аня, и студент, оба на следующий день поинтересовались, куда это я подевалась посреди фуршета. Я сказала, что разболелась голова, и я не стала никого отягощать своими проблемами, а просто уехала домой. Все остались довольны моим ответом, студент вдобавок еще и пригласил в кафе, есть мороженное. Сессия закончилась, и он решил, видимо активизировать наши непонятные отношения.

В конце месяца из Франции вернулся Антон. Он просидел на Лазурном берегу месяц, развлекая наших туристов, и теперь был снова готов засесть в московском офисе. Ему на смену выезжала одна из девочек близнецов, уже имевшая подобный опыт работы. Я себя поставила в очередь на август и теперь подумывала, как бы все-таки удрать куда-нибудь пораньше. Стран на свете было много, но ехать просто так абы куда не хотелось. Для семьи нужно было обоснование отъезда с помощью работы, на работе обоснования никакого не нужно было, но ехать, тем не менее, желательно с пользой для дела. Володя упорно настаивал на Атлантике, впрочем не очень сильно, так как из-за строящегося дома и сам уехать из Москвы пока не мог.

Мое настроение мне не нравилось. Я явно маялась, мне не сиделось на месте, и даже наваливание на себя кучи работы не помогало. Я понимала, что хочу попросту удрать от собственных совершенно непонятных мыслей, от дурацкого настроения, которое нахлынуло как-то разом и не хотело отпускать. Плохо было то, что дурацкое настроение вызывал Женька. Он-то как раз ни в чем не был виноват, но часто раздражал меня и вызывал это самое настроение. На даче я маялась, в Москве маялась. Маялась и дома и на работе. С Володей настроение улучшалось, но не надолго. Не надолго, потому что встречались мы максимум на три часа, не больше. Я возвращалась от него в свой обычный мир и начинала тихо беситься. Машка называла это мое состояние «беситься с жира». Я поспорить с этим не могла, но и взять себя в руки тоже не могла. Поэтому часто сидела и листала каталоги с красивыми картинками, пытаясь найти спасение за морями-океанами. Спасение не приходило.

Меня отвлекала Машка. Она часто мне звонила, по возможности приезжала и жаловалась на разваливающуюся семейную жизнь. Ей казалось, что почва уходит из-под ног, потому что муж продолжал вести себя странно. Не то, чтобы их сексуальная жизнь всегда била ключом, но замерев на нулевой отметке, она начала Машку сильно беспокоить. И я ее тут могла понять. Эдик с работы не уходил, упрекнуть его было не в чем, так как Екатерина Андреевна пока больше не звонила. Но Машке тот факт, что Эдик не может себе найти работу, казался странным. Тем более, что пару раз место ему предлагали общие знакомые. Но что-то там каждый раз не складывалось.

Продолжали идти дожди, на даче в выходные совсем было скучно и нечем заняться. Мы с Малышом играли в детское домино, раскрашивали в две руки раскраски, а когда не шел дождь, ходили гулять. Нашей забавой было придумывать всякие страшилки про дома, мимо которых мы проходили. Лучше всего придумывалось про те дома, в которых были разбитые стекла, покосившиеся заборы или еще какое-нибудь небольшое уродство (больших уродств мы не находили пока). Тогда фантазии нашей не было предела: в этих домах селились страшные чудовища, грозные зеленые пришельцы или даже обычная русская Баба Яга. С Бабой Ягой лучше получалось придумывать страшилки у Малыша. Я специализировалась на пока мало ему знакомых пришельцах.

Как-то мы сходили на такую прогулку с Женькой, он пришел от нас в ужас и назвал мою фантазию нездоровой. Наверное, он прав, хотя у самого Женьки фантазии просто никогда особой не было. Он и сочинения-то в школе с трудом писал. Тем не менее, в воскресенье Женька снова пошел с нами гулять и попросил продолжения истории, которую мы начали придумывать накануне. «Ага, – подумалось мне, – заинтересовала тебя все-таки моя больная фантазия. Все мы больны, кто больше, кто меньше.» Тут Малыш заметил на одном из участков старый, ржавый Запорожец с выбитыми стеклами и огромной вмятиной на боку.

– На нем она летает вместо метлы, – заявил он уверенно, – стекол нет, чтоб продувало. Она привыкла на метле, что дует.

Наш папа вздохнул и покрутил пальцем у виска. Но я сына поддержала:

– Сейчас метла не актуальна, и даже вызывает подозрения. Ты прав, Баба Яга летает на машине. Я думаю, что так еще и быстрее. Там более мощный двигатель, чем на метле. И места, кстати, больше. Можно перевозить какие-то вещи, если надо.

Малыш согласно покивал, и мы постояли около чужого забора еще некоторое время, обсуждая новое средство передвижения любимого персонажа.

– Вам надо еще найти, на чем летают пришельцы, – подал голос Женька, – где их транспорт?

Мы с Малышом задумались. Вопрос был серьезный и требовал размышлений.


* * *

Жена в деревню в этом году уматывать не собиралась. Отправила мою мать с ребенком, а сама осталась пахать на рынке. Хорошо шли купальники и всякие там летние шлепанцы, трусы и майки. Она решила зарабатывать по максимуму, тем более, что хозяин лавки предупредил, что на лето опять возьмет новую продавщицу, если она уедет, и может обратно мою супругу не взять. Супруга испугалась и осталась. Она еще приторговывала всякой всячиной из-под полы: косметикой, бельем, да и всего не перечислишь. Это ей все уже шло в карман.

Мать моя и не спорила, только меня попросила к ней выбраться в отпуск. Я теперь думаю, а может и выберусь. Жена все равно глаза мозолит в Москве, надо будет слинять в деревню. Отдохну хоть от ее ора постоянного. И пилит меня и пилит. Ну иногда молчит, когда смотрит телек. А в перерывах умудряется нудеть без конца. Тут ей еще пришла идея устроить и меня тоже на рынок. Поставить рядом с собой для контроля, снабдить товаром и зарабатывать таким путем еще больше. Я ей сказал: «Ну уж нет! Нравится тебе там целый день торчать – торчи. А у меня может призвание, работать по электричеству. Тем более, что в бухгалтерии я ничего не смыслю, в уме быстро сосчитать сдачу не смогу. Будет сплошной убыток». Жена возразила, что для этого существует калькулятор, но я сказал, что и на нем нажму куда-нибудь не туда, и будет она месяц за меня недостачу выплачивать. Жена недостачу выплачивать за меня не захотела и отстала на время.

Палыч теперь занимается дыхательными упражнениями. Дышит по своей книжке для того, чтоб бросить пить. Смешно. Сядет на диван, ноги подожмет, глаза закроет и дышит – шумно так вдыхает через нос, а выдыхает так же шумно через рот. Я сижу ржу, предлагаю ему выпить хоть пивка, больно жарко. А тот говорит, не мешай, сейчас, мол, подышу и выпью. Действительно, подышит так минут десять и идет за пивом.

– В чем смысл, – говорю, – Палыч?

– Несколько раз в день по десять минут, уже хорошо, – отвечает он с умным видом, – там еще написано, что пьют от неустроенности жизни, от стресса и нервной системы. А дыхание помогает нервную систему привести в порядок. Сам попробуй, помогает.

Я пробовать не стал. Мне расслабляться не к чему, впереди слишком много дел. Надо думать, как их проворачивать. Тут не до дыхания и не до торговли лифчиками в Коньково.

### Июль, 1996

Машкин Эдик продолжал работать, где и работал. Никуда так пока и не перешел. Машке каждый раз, когда он задерживался на работе, мерещилась Екатерина. Она старалась Эдику на мозги не капать, но зато от души капала мне. Я посоветовала снова вывезти Эдика на отдых, но Машка во всю копила деньги на дальнейшее расширение жилплощади и никак не могла решиться потратить часть накопленного на укрепление семейных уз.

– Да и где гарантия, что он будет также себя вести, как в прошлый раз, – вопрошала меня Машка с того конца провода, – и потратимся впустую.

Гарантии не было. Советовать еще что-либо я не могла. Мне вообще было не очень удобно в этой ситуации, потому что я и сама вела себя не должным образом. У меня закрадывалась мысль, а не подозревает ли меня и Женька в чем-нибудь. Тихо сидит себе без скандалов и подозревает.

Хотя этим летом я вела себя куда как прилично – из Москвы никуда не уезжала, весь день проводила на работе. Но на работе условно. На самом деле я во всю встречалась с сидевшим так же как и я в Москве Володей, а иногда и умудрялась поесть мороженного со своим студентом. Студент тоже сидел в Москве, пытаясь подрабатывать в Мак Дональдсе. Работа там была сменная, поэтому частенько он днем бывал свободен.

Мне в кои-то веки даже не хотелось уезжать в августе во Францию. Погода нормализовалась. Было тепло. На дачу на выходные я как-то уже привыкла ездить и стала получать от этого какое-то удовольствие. На даче было тихо и спокойно, и после бурной рабочей недели расслабиться в кругу семьи было приятно. По грибы по ягоды я ходить отказывалась, но меня никто особенно и не заставлял. Утром я спала, а Женька, Малыш и Ольга Петровна бодро вставали раненько и шли в лес. От Малыша толку было мало, но он с удовольствием составлял им компанию. Днем Ольга Дмитриевна грибы вкусно-вкусно жарила с луком и сметаной. Плодами этой деятельности я нагло активно пользовалась.

Володе обещали до конца лета достроить дом. Он орал на работников матом, целыми днями не вылезал со стройки, но зато строительство двигалось так быстро, насколько это вообще было возможно. Рабочие хотели, конечно, перезимовать у него на участке еще одну зиму, но видели, видимо, что хозяин взялся за дело серьезно, и работали, как каторжные.

Мы с Женькой на своей даче тоже хотели перестроить многое, усовершенствовать и благоустроить, но пока руки до этого не доходили. Дом в принципе был добротный и даже со всеми удобствами, участок стараниями Женькиной мамы вообще весь аж блестел, если можно так выразится. Поэтому пока перестройка и усовершенствование были отложены. На неопределенный срок.

В июле умотала на отдых Татьяна. Со своим нефтяником она уехала в Испанию на целых три недели. До этого Таня ругалась, что он ей надоел, надоело его пузо, лысина и всякое такое тому подобное. Но видимо Испания все-таки перевесила пузо, и она поехала, вздыхая и чертыхаясь.

– Где принцы-то, где? – вопрошала Татьяна в кафе перед отъездом, – скажи, где взять мужика с деньгами и более или менее симпатичного? У кого я спрашиваю?! Она шла-шла просто по улице, и вот ей и принц. А тут ходишь-ходишь, и ничего.

– Тань, я замужем, – блеяла я в свое оправдание.

– Тем более, – перебивала меня Таня, – еще и муж у нее. Я и говорю, или все или ничего. Вот твоя подруга тоже с мужем, а толку – тоже из разряда ничего. Уводит ведь его баба, уводит! И ничего тут не поделаешь.

Я возражать не стала. Татьянины теории были очень даже спорны, но доводов у меня против них никаких не было. У меня два мужика, у Татьяны половина мужика, а у Машки тоже половина, если она его действительно делит с Екатериной, что пока все-таки не факт.

Татьяна уезжала в Испанию с целью своего нефтяника раскрутить на свадьбу. Он ничего такого не имел никогда в виду. Татьяна даже подозревала, что у себя там в Сургуте он имел любовницу местную. Скорее всего так и было. В Москве ее друг практически никогда не появлялся, вывозил ее пару раз в год за границу и все. Татьяна его не любила совсем, но, как она выражалась, хотела за его счет решить кое-какие проблемы, типа покупки квартиры, а потом и расстаться. План мне представлялся чудовищно наполеоновским, потому что не имел под собой совершенно никакой почвы.

– Женщины страшно расчетливы, – объяснил мне потом Володя, хоть его и не просили, – страшно. Мы по сравнению с вами безвинные младенцы.

– Неправда, я не расчетлива совсем, – проблеяла я в свое оправдание.

– И ты расчетлива, просто тебе считать нечего, у тебя все есть, – назидательно произнес Володя.

– Но у меня и когда не было ничего, я не была расчетлива. И Олечка наша с работы не расчетлива, – привела я решающий довод.

– И она расчетлива тоже, но по-своему, – рассуждал Володя, – у кого это в меньшей степени, у кого в большей проявляется. Да и запросы у всех разные.

– То есть в вас ни капли расчета? – спросила я заглядывая Володе в карие глаза. – то есть ты, вот ты, совсем ни капельки ни расчетлив?

– В бизнесе расчетлив, в отношениях с женщинами нет, – твердо ответил Володя, – вы нас тащите, куда хотите и делаете, что хотите. Мы только имеем иллюзию, что что-то делаем самостоятельно, принимаем какие-то решения… А на самом деле – все вы, – он усмехнулся, – ваши короткие юбки и декольтированные платья. Или наоборот, слишком длинные юбки и слишком закрытые кофты. Сплошной обман и приворот.

Я махнула рукой и спорить перестала. В конце концов пусть думает, что хочет. Мне пора было возвращаться на работу, я допила сваренный Володей кофе и решительно отправилась в коридор.

– Не бери в голову, – крикнул мне вслед мой любовник, – это не имеет никакого значения. Так задумано природой. Я не возражаю.

На работе я возмущенно поделилась с Антоном полученной информацией. Мой заместитель согласно покивал головой. Надо отдать ему должное, он со мной почти во всем всегда был согласен. Может быть оттого, что я была его начальником, но мне было все равно приятно.

Чуть позже мне пришла в голову гениальная мысль. Я срочно позвонила Машке и вызвала ее на встречу. Был сформулирован общий план спасения Эдика из бухгалтерских лап. Раз мужчины считают, что мы расчетливые, то надо выдвинуть расчет против расчета. И рассчитать это самый расчет лучше, чем профессиональный бухгалтер.

Сначала Машка ничего не поняла из моей сумбурной речи. Но потом потихоньку въехала. «Расчет против расчета, – сказала она тихо, – это идея. То есть ты думаешь, что у Екатерины это чистый расчет?» Я видела Екатерину и считала, что да, в этом случае, конечно, это чистый расчет, чем-то похожий на Татьянин. Иначе зачем ей понадобился Эдик? Я не думаю, что от большой любви она тратила на него свои усилия.

– Маша, тебе надо проникнуться этой идеей, – вещала я, – будь хладнокровна, наплюй на чувства, и сразу дело пойдет. Когда ты на эмоциях, ты не можешь просчитывать свои шаги, а надо. С переходом на другую работу вообще надо жать на нехватку денег. Пили его и пили. Пусть переходит на более высокую зарплату, и не важно, что он там по этому поводу думает. Пихай его оттуда. Двух зайцев убьешь – и от Екатерины подальше, и денег побольше, но думай в первую очередь о деньгах. Им, видимо, так понятнее.

Машка покивала головой и пошла претворять в жизнь новый план. Он ей был между прочим явно ближе, чем тот предыдущий, связанный с покупкой сексуального белья. Тем более он не сработал.

А я забрала Малыша с дачи: на следующей неделе мы улетали с ним на море на целых три недели, почти до самой осени. Женька должен был приехать на последнюю неделю. Остальное время он планировал работать. Ольга Петровна планировала сбор ягод и закручивание банок. Ну и ладно. Побудем с Малышом одни. А мужчины пусть отдохнут от меня расчетливой.


* * *

Мать всегда в деревне солила огурцы, помидоры, варила варенье и еще возилась все лето с картошкой. То она ее сажала, то чем-то поливала, то закапывала, то выкапывала. Картошка была страшно мелкой, мы ее потом еще долго перебирали и протирали тряпочкой, чтоб была сухая. Все это меня бесило, но как-то лучше, чем с женой. Жена в деревню не приезжала даже на выходные. Говорила, что самая торговля идет, самые деньги. Совсем помешалась. Я главное не очень пойму, на что ей эти деньги. Копит и копит. Мать надеется, что переедем все-таки на новую квартиру. Я ей пытаюсь объяснить: «Ты пойми, ну купим двухкомнатную квартиру. Ну будем сидеть по двое на комнату. Это как мы с тобой раньше и сидели. Никакой разницы. Только что без Люськи. Так тебе же скучно первой станет!»

Но мать была уверена, что по двое в комнате это лучше, чем вчетвером в одной. Я думаю, да, конечно, если б мне они отдали одну комнату в единоличное пользование, а сами бы втроем засели перед телеком во второй, то оно может и ничего. Так ведь нет, заселят с женой, которая и так орет, и этак орать будет. Да еще ведь заставят делать ремонт, покупать мебель новую. С мебелью итак пристают, чувствую часть денежек пойдет на закупку новой уже в этой квартире. Но это ладно, пусть покупают, главное, чтоб не приставали.

Кстати, встретил тут Афанасия. Тот странновато на меня посмотрел. С опаской и подозрением. И я понял, что убирать его надо. Больно умный. Чего-то там варит в своей голове. Спрашивает еще про Кузнецову. Знаешь, говорит, ее убили в собственном подъезде. Я сказал, что не знаю, и еще сказал «Ну надо же. Такая крупная телка была». Афанасий посмотрел на меня совсем нехорошим взглядом и попрощался. Ну вот и что с ним делать? Живет он, между прочим, недалеко. Но сейчас лето. Темнеет поздно, вот, что плохо. Да и выяснил я, что у Афанасия домофон. Вот понаставили – чудо техники. Трудно незаметно войти. С кем-то войдешь, уже тебя запомнят. С Афанасием зайдешь, так тоже спросит к кому, зачем. А если не до смерти получится, как с Сидоренко? В общем кошмар.

Но тут случилось везение, фирма, которая ставила домофоны в нашем районе сделала ключи для ЖЭКа, чтоб мы могли беспрепятственно заходить, если что. И среди наших домов оказался и Афанасьевский. Удача! Я решил больше в деревню пока не ездить, а осуществить свой план. По-крайней мере, последить надо за Афанасием как следует, выяснить его распорядок дня, может он когда и приходит попозже, затемно.

Когда начинается слежка, жизнь становится гораздо веселее. Тебя не видят, а ты человека видишь. Он идет себе и знать не знает, что ты за ним, потихоньку, как бы от нечего делать. Знаю, если обернется, что не должен меня заметить, но как-то в основном никто особенно не оборачивается. Но я иду на большом расстоянии. Мне главное ведь не куда идет, это итак понятно, домой, а во сколько идет. Не отклоняется ли в какие-то дни от маршрута. Вот к примеру Афанасий, оказалось, ходит в качалку. С одной стороны, это плохо – значит сильный, с другой стороны, хорошо – он оттуда возвращается поздно. Главное выяснилось еще вот что. Качалка находится в глухом совершенно месте, в подвале какого-то полузаброшенного дома. Двор там ужасный. Я днем сходил посмотрел, самому страшно стало. И места есть отличные – за помойкой, за углом дома. Там темень сплошная. Ни единого фонарика вплоть до самой улицы. Афанасий выходит чаще всего один. Видимо ни с кем там не дружит. Основная масса народу выходит до него. Уж чего он там делает позже всех, не знаю. Да мне и по фигу. Позже так позже, мне так и удобнее. Подумал я подумал и решил не рисковать и опять использовать свою железку, а то парень качается, надо бить сзади и наверняка, чтоб самому не получить по башке.

Вот, хотелось сказать Палычу, как надо снимать стресс и нервное напряжение. А не сидеть, скрестив ноги, громко на весь ЖЭК сопя. Тоже нашел цель в жизни – работать на Владлену Игоревну, проводя электрику богатеньким буратинам.

### Август, 1996

Я лежала на солнышке, рядом копал Малыш. Вдали шумело море. Работы с туристами во Фрежюсе становилось все меньше. В следующем году с ними здесь можно уже все лето и не сидеть. Появились русскоговорящие гиды в местном агентстве, в отеле все было отлажено, и тратить деньги на наше проживание было более не нужно. Хотя людям, конечно, нравилось, что я все время под рукой – перевести, помочь, заплатить за что-то, забронировать, посоветовать и так далее и так далее. Мой телефон в номере вечером и утром не умолкал: все звонили даже если и не с просьбами, то просто поделиться впечатлениями, особенно те, кто приехал без пары противоположного пола.

В один из дней меня ожидал сюрприз. Нежданно-негаданно ко мне приехал Слава. Он позванивал периодически, упорно звал в Париж в гости, рассказывал последние новости и соответственно знал новости мои. Он знал, что я с ребенком, знал, что вскоре придет муж, но все равно свалился, как снег на голову, и ждал меня в холле отеля, сидя на диванчике, спокойно читая местную газету.

Слава остановился в соседней гостинице – в нашей мест не было. Соседний отель специализировался на СПА процедурах, там все целыми днями ходили в белых халатах, а так как пляж у нас был общий, то мы имели возможность лицезреть этих людей в белых халатах с утра до вечера. Слава купил два пакета процедур, на себя и на меня. Туда можно было ходить и посторонним. Я сначала воспротивилась такому повороту событий и даже было возмутилась, но вспомнила про то, что мы все расчетливы и смирилась.

Меня теперь обертывали водорослями, сажали в ванну со специальным целебным составом, массировали с ног до головы и делали маски на лице. Мы со Славой, как два идиота сидели обмазанные жуткой гадостью на лежаках и обменивались впечатлениями. Еще мы могли сидеть в соседних ваннах и тоже тихонько вести беседы. Громко там говорить не полагалось, нужно было отдыхать и расслабляться. Во время моих процедур Малыш играл в детской комнате с французской няней. Они умудрялись как-то изъясняться и прекрасно понимали друг друга.

Вечерами Слава водил меня в кафе. Малыш спал, а мы сидели и попивали шампанское или белое вино. Слава ко мне сильно приставать не пытался, я держала дистанцию, и все это напоминало мне почему-то двадцатые годы и книжки Набокова. Атмосфера Лазурного берега затягивала, как омут, Слава не нарушал течения времени своим появлением, а наоборот только замедлил его, и даже повернул вспять. Я вспомнила Париж, затосковала по Володе и вспомнила, что через неделю ко мне приедет муж. Стыдно не было. Я как-то привыкла уже к собственному безнравственному поведению. Впрочем, со Славой оно было очень даже нравственным. Ну за исключением сидения в соседних ваннах в полуголом виде. Но, кстати, вода была непрозрачного темно-коричневого цвета из-за каких-то там целебных добавок, поэтому сидеть в ней можно было и голышом, все равно видно ничего не было.

Я ждала, когда подойдет время Славиного отъезда. Мне казалось, что так просто он не уедет. Должна быть сделана попытка как-то отношения перевести в другое русло. Мне правда этого не хотелось. Совсем его не могла представить в постели. Странная вещь – он мне нравился, но спать я с ним не хотела. Так, наверное, у мужчин не бывает. Если им женщина нравится, то по-моему они всегда готовы с ней спать. Видимо такая физиология.

Пока меня обертывали водорослями и массировали всеми возможными средствами, Малыш со своей няней выучил много французских слов. Они за неделю стали отлично общаться, поэтому по ходу дела мне пришла в голову мысль в Москве нанять ему учителя по французскому языку, дабы не закапывать полученные знания в землю. В детском саду их, правда, учили английскому, но я подумала, что кашу маслом не испортишь – пусть осваивает и второй язык.

Слава в день перед своим отъездом пригласил меня в роскошный ресторан, расположенный прямо над морем – вид открывался потрясающий. Расположен он был на полпути от нашего городка к Каннам в городишке, который скорее можно было назвать деревней, состоявшим из буквально нескольких домов. Но в городишке было аж три отеля и вот этот популярный на побережье ресторан, в котором на ужин надо было сильно загодя резервировать места.

Мы заказали огромное блюдо с морскими гадами и белое вино. Славины ухаживания, видимо, переходили в активную фазу. Про себя я подумала, интересно, а если и сегодня увильнуть от сближения, то это совсем уже будет некрасиво или еще ничего. Все-таки ухаживает человек, ухаживает, звонит из Парижа в Москву, приезжает ко мне из Парижа на Лазурный берег, покупает пакет СПА процедур, которые, надо заметить, не две копейки стоят, водит вечерами по ресторанам. А я, бах, и так и не отвечу ему взаимностью. М-да, а Володя говорит, мы расчетливые. Тут я рассчитать правильно никак не могла. С одной стороны, ну обидится Слава на меня, перестанет звонить, с другой стороны, мне же все равно – перестанет и перестанет. Но просто как-то неудобно. И не обещала ему ничего, а все равно неудобно.

Так вот с этими думами я и просидела весь ужин. Спать или не спать – вот в чем вопрос, достойно ль смиряться под ударами судьбы иль надо оказать сопротивленье… Как-то ни к месту вспомнился Гамлет. У него, конечно, диллема была покруче, чем у меня, хотя кто знает, кто знает. Он все-таки мужчина…

В итоге, я сделала вид, как будто это само собой разумеющийся факт, то что я иду к себе в номер к одинокому ребенку. А, надо сказать, ребенок укладывался вечерами спать и потом я шла на свои свиданки. Так что отчасти все это соответствовало действительности, ребенок спал в одиночестве. Слава взгрустнул, понимающе покивал головой, но взял и поцеловал меня напоследок. В смысле не в щечку, а по-настоящему. Мне не понравилось, но поцелуй я стерпела, решив расчетливо, что это совсем небольшая плата за Славины старания.

Уже в номере, попивая настоящий французский коньячок на балконе, я думала о поцелуях. Секс, конечно, сексом, но оказывается еще до него, надо чтоб понравилось, как мужчина тебя целует! Мне как-то до Славы везло: и Саша, мое первое серьезное увлечение, и Женька, и Володя – все дружно хорошо целовались, и я думала, что это норма. Оказывается, нет, не норма. Кое-кто из подруг, конечно, упоминал такой нюанс, но в моей памяти явно запечатлелся только Анькин Виталик.

Вот так, поцелуешься с человеком, и ни из какого расчета, благодарности или вежливости не захочешь с ним спать. Я думаю, конечно, не факт, что он будет плох в постели при своем слюнявом целовании, но как-то просто совсем отбило охоту экспериментировать на эту тему. Кстати, Аньке-то Виталик в постели не нравится совсем. Может все и взаимосвязано. Надо потихоньку по приезду в Москву провести небольшой опрос на эту тему. Володю с Женькой не спросишь, так как сразу у них возникнет вопрос, а с кем это я целовалась посторонним, но вот остальную публику, включая вечного советчика по женским проблемам Антона, опросить стоит.

Потом я подумала о том, что можно было бы даже провести целое научное исследование на тему связи поцелуев с сексом. Рассмотреть эти два момента в связи и отдельно, составить соответствующие анкеты и раздать людям. Какой-то процент, наверняка, будет плохо целоваться, но хорошо заниматься сексом, кто-то будет делать и то и другое на высшем уровне, кто-то хорошо целоваться и плохо заниматься сексом, ну и полные болваны будут плохо делать и то и другое. Интересен процент, соотношение этих категорий трудящихся. Можно еще опросить женщин и мужчин отдельно, а потом сравнить еще и эти цифры. Я думаю, среди мужчин будет преобладать категория номер два, у женщин получатся более объективные данные.

Я выпила вторую порцию конька, поняла, что еще чуть-чуть и я пойду опрашивать имевшихся под рукой граждан. Поэтому лучше коньяк убрать и пойти спать от греха подальше.

Утром мне передали розу от Славы. Видимо, ему накануне все понравилось в отличие от меня, и он даже надеялся-таки на продолжение. Опять же с точки зрения расчета – ведь чего тогда розу оставлять. Хотя ведь расчетливые-то мы. Совсем я запуталась во всех этих хитросплетениях. Хорошо муж приезжает завтра, с ним как-то все нормализуется и становится на свои места. У Женьки практически нет полутонов. На вопросы он редко отвечает «наверное». У него всегда «да» или «нет», в крайнем случае «я подумаю», но уж когда подумает, то четко отвечает. И мнение свое редко по каким-то вопросам меняет. Ты знаешь заранее, что вот тут будет только так, а не иначе. Где-то он предсказуем, этот мой муж, но после вчерашнего философствования, а до этого целой недели мук совести на тему «спать или не спать», он являлся спасением для моей бедной головы.


* * *

«Во дворе дома, который был частично выселен под капитальный ремонт, был убит ударом тяжелого предмета по голове молодой человек 27 лет. Свидетелей не было, так как убийство произошло поздно вечером, когда пострадавший вышел из спортивного зала, расположенного в подвале дома. В спортивном зале к тому времени оставалось всего два человека, сотрудники, наводившие порядок в помещении, которые вышли на улицу примерно через час после совершения преступления. Они же и обнаружили тело, и вызвали милицию.» (Газета «Вечерние новости», 25 августа, 1996 г.)

### Осень, 1996

Водоросли я себе продлила в августе еще на неделю, поэтому, когда приехал Женька, то он вместо няни играл с Малышом, а я принимала процедуры. В результате я похудела даже на пару килограммов, в чем особенной необходимости вроде и не наблюдалось, но все равно было приятно. В таком вот посвежевшем и похорошевшем виде я и явилась в Москву.

В Москве все потекло по-старому: курсы французского, на которые я ходила уже скорее ради компании, а не ради языка, встречи с Володей, естественно работа, на которой мы обсуждали города, экскурсии и поведение наших туристов. Подруги не давали забывать и об их проблемах. Татьяне очень понравилось в Испании, но не понравилось поведение прижимистого нефтяника, отказавшегося покупать ей все то, что Татьяне так хотелось. Анька никуда летом не ездила, так как во всю работала, дела шли хорошо, и она не хотела бросать начатые проекты. Виталик как мог ей помогал, но на семейной жизни это никак не отражалось. У Машки дело сдвинулось с мертвой точки, но только в том смысле, что последовав моему совету, она абстрагировалась от эмоций и включила расчет, решив бороться за целостность своей семьи до последнего.

В течение осени все события будут немного меняться, как маятник покачиваясь то в одну, то в другую сторону. Я знала, что Татьяна иногда ездит к Володиной жене, которая открыла свой салон красоты, и делает там то прически, то какие-нибудь косметические процедуры. Я ее просила все-таки как-то разузнать про их отношения с Володей. Почему меня это волновало, я не знаю, но мне ужасно хотелось узнать правду. Татьяна обещала, но пока ничего не получалось.

А у нас в офисе во всю цвел роман между Олечкой и Сергеем. Они тщательно пытались его скрывать, но теперь это уже получалось делать с большим трудом. Мы с Антоном сплетничали на эту тему, так как пока тем для других сплетен особенно и не было. Небольшое затишье, по сравнению с летом, давало возможность иногда расслабиться днем, попить чай или кофе, а то и вообще выбраться в соседнее кафе. Я-то себе такие слабости всегда могла позволить, но вот сотрудники мои вкушали плоды начавшегося низкого сезона только сейчас.

В октябре позвонил Илья, чтобы сообщить, что его контракт заканчивается в декабре. Он нашел себе работу в Москве в представительстве немецкого крупного банка и с января собирался вернуться, чтобы заступить на работу. Женька был счастлив. Тем более, что Андрей, наоборот, получил все необходимые документы для отъезда в Канаду. Долгое время обивая пороги различных консульств, он наконец нашел страну, которая была готова его принять. Его не смущал ни климат, ни удаленность от Родины, ни тот факт, что попасть он должен был на французскую территорию Канады, а Андрей и английский-то знал с грехом пополам, а уж французский не знал совсем.

Но Илья возвращался. Его родители были в шоке, они до последнего надеялись, что он там останется, привыкнет. Квартира, которую они сдавали в Москве, и не успели продать, ждала своего хозяина обратно. Илья заранее предупредил квартиросъемщиков, что с января им придется освободить жилплощадь.

Володя практически достроил свой дом. Пока все равно переезжать туда было рано, но основные работы были закончены. Он снова собирался во Францию и как обычно звал с собой меня. В принципе я поехать могла, я даже хотела побыть с ним подольше, а не в течение двух-трех часов два-три раза в неделю. Но дом на Атлантическом побережье меня пугал. Я боялась, что Володя опять будет постоянно куда-то уезжать, и что я буду постоянно мерзнуть. В Париж он ехать не хотел, потому что оттуда было дальше ездить к его партнерам, какой-нибудь другой город как-то не всплывал в наших разговорах. Володя обижался. Это всегда проявлялось в том, что он просто пропадал на несколько дней. Если все было в порядке, то он по крайней мере звонил. Разговоры с ним никогда не были долгими, но хотя бы «привет! Как дела?» присутствовали. Но когда Володя был в обиде, то он мог и неделю не звонить, и больше. Сама я ему в такие моменты звонить и не пыталась. Я знала, что он будет все время занят, не сможет разговаривать и так далее и тому подобное.

Татьяна советовала Володю не злить и ехать с ним, куда только он пожелает. Машка, наоборот, советовала оставаться дома и «хранить» семью. Тем более, что ехать туда, куда хочет он я не хочу. История получалась запутанная. А распутать могла ее только я сама. Другое дело как распутать. Я подумала, и сама позвонила Володе. Он что-то буркнул нечленораздельное в трубку и явно хотел ее повесить, но я успела ему сказать, что еду, и повесила трубку первой.

В тот же день Володя перезвонил и предложил ехать в Париж вместо городишки на Атлантике.

– Но тебе же надо по работе, – вежливо возразила я, готовая в принципе уже ехать куда угодно.

– Ничего, у меня там не так много дел, – сказал подобревший Владимир, – съезжу на день и наверное успею все сделать. В крайнем случае, еще уеду на один. Но не больше.

Так мы договорились снова съездить вдвоем в романтическое путешествие и снова осенью. Осень становилась для нас традиционным временем для совместных выездов во Францию. Я вспомнила про Славу и подумала, что было бы неплохо как-то оградить его от лишних переживаний, а соответственно не сообщать о грядущем событии. На работе, естественно, сообщали звонящим о том, что я в командировке в Париже. Надо их попросить в этот раз говорить просто «ее нет». А где я – неважно.

Дома, как всегда, восприняли новость без всякого удивления – надо ехать, езжай. Зачем, с какой группой, эти вопросы уже никого не интересовали. С одной стороны, конечно, хорошо, что не интересовали, меньше врать придется. С другой стороны, стало обидно, что интереса к моей персоне не наблюдается совсем никакого. Только Малыш подробно спросил, куда я еду, на сколько, и сказал, что будет скучать. Ни Женька, ни уж тем более Ольга Петровна скучать видимо не собирались.

– Ты хочешь сидеть на двух стульях, – упрекнула меня Машка, – тебе хочется, чтоб и Женька к тебе проявлял сумасшедший интерес, и с Володей тебе ехать хочется. А эти две вещи несовместимы. Либо один, либо другой.

Я была согласна с подругой и даже не пыталась спорить. В принципе, конечно, можно было бы и не ехать во Францию, но мне на самом деле не хватало нормального общения с Володей. Хотелось, хоть раз в год нормально пожить с ним в течение пусть даже и семи дней. Зачем? Создать иллюзию счастливой совместной жизни. Вообще создать иллюзию. Наверное, это плохо, но я чувствовала, как я срослась с этим человеком, привыкла к нему. Хотелось целый день вдыхать запах Галуаза, «Эгоиста» и просто быть рядом.

– Получается у меня мужа пытается отбивать Екатерина, а тебя у Женьки Володя, – сделала вывод из создавшейся ситуации Машка.

– Проблема (или наоборот, не проблема) в том, что меня никто ни у кого не отбивает, – я была не согласна с Машкиной постановкой вопроса, – Володя всегда повторяет, что «не жениться же мы собрались». Так что, если он меня, сам того не желая уведет из семьи, то я останусь просто одна.

– Поэтому даже не пытайся из семьи уходить, – строго предупредила Маша.

– Я и не пытаюсь, – я пыталась оправдываться, – но все равно происходит разрушение внутрисемейных отношений, – я была похожа на семейного психолога, вещающего самому себе, – рушится что-то между мной и Женькой. Он может и не знает, почему рушится, но я чувствую, как все меняется и меняется у нас. Потихоньку так, не сильно.

– Может, он тоже в этом виноват? – решила немного меня защитить Машка.

– Частично, наверное виноват, но больше виновата я. Я же отдаляюсь от него все дальше и дальше. А могло бы быть все по-другому, – я и сама была не уверена в своих словах, но мне почему-то было приятно заниматься самобичеванием. При этом я совершенно не собиралась бросать Володю и пытаться строить заново отношения с Женькой. Женька был, как что-то самой собой разумеющееся, никуда не девающееся, ну иногда чуть-чуть раздражающее. Причем раздражающим чем-то он бывал совсем редко, и в основном раздражал просто тем, что ничего плохого не делал – не к чему придраться. Или раздражал своим, как бы невниманием к моей персоне. Как в случае с моим отъездом в Париж.


В Париже ничего нового не происходило. Так же часто, как и в прошлом году шел дождь, так же ярко светились рождественские витрины, так же в черное были одеты парижане. Мы даже жили в том же отеле, что и в прошлые разы. Володя в этом плане был консервативен и ничего менять не хотел. Как он говорил, ему нравилось ощущение квартиры, то, что можно самому поставить чайник, сварить кофе, и даже приготовить что-нибудь. Другие отели с кухней он «испытывать» не хотел, так как вполне был доволен этим.

Времяпрепровождение наше тоже не претерпело серьезных изменений. За неделю Володя действительно уезжал только пару раз по своим делам, остальные дни мы гуляли, ели, занимались любовью. Однажды вечером выбрались в гости к Елене Дмитриевне. У нее, к счастью, не было никаких кроме нас гостей в тот день. Так что встретить Славу я там случайно не могла. Володина жена полностью переключилась на свой салон красоты и ездила в Париж теперь гораздо реже. Так что и с ней встреча исключалась.

С Володей мы, как обычно, беседовали ни о чем. Так перебрасывались какими-то незначащими фразами, комментировали происходящее вокруг нас, ничего серьезного. Мне было обидно, что серьезно наши отношения не обсуждаются. Опять-таки, вроде это ж хорошо, но мне все равно было неприятно, и хотелось услышать что-то от Володи другое. Он слишком подчеркивал незначимость этих самых отношений, их легкий характер, не придавая им никакого значения. Он мог обидеться на меня, но я уже знала, что все эти обиды, выражавшиеся в том, что Володя на какое-то время переставал мне звонить, возникали только из-за того, что я делала что-то не так, как он хочет. Его обижало не то, что он не сможет провести со мной время, а то, что он это уже запланировал, а я неожиданно отказываюсь. Любое свидание, откладываемое по моей вине, независимо от причины, влекло за собой обиду и непонимание.

В Париже я всегда играла по Володиным правилам. Там не было никаких препятствий, возникавших время от времени в Москве, и мешавших порой мне с ним встречаться, когда он захочет. Мы шли туда, куда хотел идти Володя, мы ели там, где хотел есть Володя, мы оставались в номере тоже тогда, когда хотел он, и выходили, соответственно из него в те же моменты. В Париже меня это не напрягало, я полностью расслаблялась и переставала думать совершенно – думали здесь за меня с утра до ночи, а даже и ночью иногда решали какие-то вопросы вместо меня.

Я забывала о работе, о семье. Я забывала о своих подругах, о том, кто я и что я. Я забывала, как я веду себя в других обстоятельствах. В общем полностью превращалась в другого человека. Как-то я сказала Володе: «С тобой в Париже я становлюсь совсем другой, не такой, как в Москве». А он ответил: «Эта другая женщина мне всегда нравится гораздо больше, поэтому я люблю иногда с тобой сюда выбираться…»


* * *

Я был собой доволен. В этом году уже вторая галочка. Да когда! Летом! На лето я никогда особенно не рассчитывал, а тут такое везение. Это говорит о том, что все в моих руках. Было бы желание. Даже жена перестала раздражать. Я сидел вечерами и вспоминал в подробностях, как все прошло. Она могла орать или не орать, мне было наплевать. Стресс как рукой сняло.

Потом, когда первая нахлынувшая радость прошла, я начал обдумывать, кого бы выбрать следующим. Конечно, подвисла недобитая Сидоренко. Но я как-то опасался к ней снова подступаться. Надо доверять своим ощущениям. Пока пусть живет себе спокойно. Посмотрим, может годика через два-три снова к ней подберусь. Обмозгую получше и подберусь. Кстати, однокласснички мои встречаются мне все реже. Поразьехались все-таки, наверное, из нашего района, поразбросала жизнь. Жаль. Но с другой стороны, может оно и лучше – всех у себя в районе перебьешь, точно будут здесь искать. А так вроде все по разным районам. Афанасий он из моего, конечно, но так он и первый.

Палыча отправили на первый элитный объект. Он теперь с утра дышит по книге, потом едет на объект. Работает там какое-то время, но часам к четырем уже едет обратно. «Трубы, – говорит, – горят, тяжело». Тут мы с ним выпьем, закусим, поговорим о жизни. Его не ругают за такой распорядок дня, потому что на трезвую голову он там довольно быстро чего-то делает, и на него никто не жалуется – план по капиталистическому труду успешно выполняется. А иногда что-то там задержат другие работнички, так он вообще сидит в ЖЭКе весь день, на объект не выезжает. Правда, старается все равно сильно не напиваться, чтоб не уйти в запой. Если уйдет, то кранты, его тогда никакое дыхание по книжке не остановит – будет пить несколько дней подряд. Но за ним еще и взялась следить Владлена Игоревна. Подходит все, спрашивает как дела, носит поесть. У нас теперь в Палычевом холодильнике всегда жрачка лежит. Он этот холодильник себе из старой квартиры приволок, где они еще с женой жили. Поставил около лежанки и хранит там какие-то банки, с тушенкой, с кильками. Так Владлена подкладывает ему туда еду. Заботится, блин!

– Палыч, – я говорю, – пойми, она заинтересована в эксплуатации твоего труда. Где ж найти приличного электрика?! А ты тут под рукой. Хоть и пьющий, но свой. Это все забота шиворот-навыворот! Мы по истории проходили в школе. Это эксплуатация человека человеком! Типичная.

– Понимаешь, – отвечает Палыч, – платят неплохо. Я стал привыкать. И еда все-таки вкусная уж больно. Колбаса, например, гораздо лучше, чем та, что я покупал. Да и когда я ее покупал-то? Давно! Чаю такого не пил вообще никогда… Я, если продержусь, подумываю в квартиру въехать. Как человек буду жить.

– Палыч, – я яростно мотаю головой из стороны в сторону, – ты и жил в свое ведь удовольствие! А теперь батрачишь на дядю! То есть на тетю. Колбаса! Есть вещи в жизни важнее колбасы! – тут я подумал о себе, о своей жизни, о высоких целях и далеких планах, – и уж куда важнее чая.

Тут Палыч начинал нести полнейшую ахинею, типа: «Сколько мне лет! Всего-то сорок восемь! Я ничего в жизни не видел, но ведь не поздно еще!». Я понимал, что он выпил, расслабился, и старался перевести разговор в другое русло. Мне жаль было терять друга, а Палыча, несмотря на разницу в возрасте, я всегда считал другом. С остальными в ЖЭКе я не очень-то общался. По душам поговорить было не с кем. Сначала еще была Тамара, а сейчас уж только Палыч и остался. А тем более Владлена практически всех взяла к себе на фирму, и они преданно пахали на благо элитного жилья. ЖЭКовские обязанности все выполняли по графику, по очереди. Один я сидел в ЖЭКе каждый день с утра до вечера. Но мне и спешить было некуда. Есть свои плюсы в такой работе и их гораздо больше, чем минусов. Минус-то если честно всего один – маленькая зарплата. Ну да черт с ней. Мне вполне хватает. А им надо больше, пусть карячатся.

### Декабрь, 1996

На Новый год я предложила Женьке ехать в Таиланд. Для разнообразия. То есть для меня, которая только прибыла из Парижа, для разнообразия. Женьке было все равно, но, когда он узнал, что лететь в Таиланд девять часов, он заартачился. Не то, чтобы Женька боялся летать. Когда-то мы летали в Пекин тоже на приличное расстояние. Дело было в усталости, ему неохота было так долго лететь просто из-за того, что неохота. Хорошо, сказала я ему, поедем опять в Париж.

– А что совсем никуда не ехать нельзя? – задал неожиданный вопрос Женька, – давай останемся дома и тихо так тут с Малышом посидим.

Этот вариант мне в голову не приходил. Я растерялась и побегав глазами из угла в угол, ответила, что конечно можно никуда и не ехать. Женька, естественно, заметил мою растерянность:

– Если тебе очень хочется, то давай, поедем, но ты подумай чуть-чуть. Время у нас еще есть. В крайнем случае поедем.

Как-то мне не хотелось, чтобы поездка на Новый год за границу была «крайним случаем». В крайнем случае мы действительно останемся дома.

– Ты просто обнаглела и разбаловалась вконец, – жестко заявила мне Машка, – если муж устал и не хочет ехать, оставь его в покое. Нарежь ему салат «Оливье» и посиди под елкой у телевизора.

– Но я помню тот Новый год, когда я только родила Малыша и сидела под елкой у телевизора! Скукота страшная! – я возмутилась Машкиному непонимаю ситуации. Она так каждый год сидит, и для нее это нормально. А для меня не нормально! И даже ужасно ненормально!

– Ты сидишь дома под елкой, а муж непонятно потом с кем ищет разнообразия, – я сказала эти слова и тут же о них пожалела.

– Я не знаю, как надо правильно поступать, – тихо сказала Машка, – Эдик стал задерживаться на работе. А это плохой признак. Он оттуда никак не увольняется, я думаю из-за нее. Ты права, единого рецепта нет, – пробормотала Маша совсем тихо.

– Хорошо, мы останемся дома, – мне стало неудобно перед всеми сразу, перед уставшим Женькой, которому я изменяю, перед Машкой, которая всегда итак сидит дома, и которой изменяет муж, и даже перед Славой, который здесь был совсем не при чем, но которого я, сама того не желая, водила второй год за нос.

Володя тоже оставался в Москве, точнее в Подмосковье. Он закатывал грандиозную вечеринку в своем новом доме, пригласив для обслуживания банкета практически целый ресторан. Куча официантов и поваров была выписана из любимого Володиного французского ресторана, какая-то фирма должна была оформить в срочном порядке дом для празднования Нового года. Еще была заказана целая команда аниматоров, которые должны были не дать гостям скучать в течение ночи. Володя и мне предлагал устроить что-нибудь подобное, но с меньшим размахом. Я, представив себе кучу народа, снующего по нашей квартире, поняла, что Женьке в таком случае проще будет улететь в Таиланд.

Мой муж оставался моим мужем. То есть он оставался идеальным мужем, как ему и положено было быть. Буквально за неделю до намеченного боя курантов он принес три путевки в дом отдыха. Да это было Подмосковье, но все-таки мне предлагалось выгулять какой-нибудь из моих многочисленных нарядов, подышать свежим воздухом, да и просто ничего не готовить. В доме отдыха Женькой был выкуплен трехкомнатный номер люкс, с двумя спальнями и гостиной. На сам Новый год предполагался праздничный вечер в ресторане с развлекательной программой. Я чуть не разрыдалась от умиления и преданно прижалась к Женькиной груди.

Машка, когда узнала о Женькином благородном поступке, тоже чуть не расплакалась, но уже от жалости к себе. Но так как она обещала теперь думать о муже расчетливо, то срочно решила последовать нашему примеру и вывести семью на природу. Мы с ней обзвонили, сидя в моем кабинете чуть ли не пол-Москвы, и нашли все-таки путевки по приемлемой цене. Сначала Машка хотела ехать туда же куда и мы, только в обычный однокомнатный номер. Но выяснилось, что даже обычные номера там стоят бешенных денег (в этот момент Женька заработал дополнительные очки), поэтому Машка в итоге нашла другое место по более чем приемлемым деньгам.

Вроде Эдик обрадовался, дочка тем более. Машка оживилась и обрела новую надежду на восстановление отношений с непутевым мужем.

Илья оставался на Новый год с родителями. Сразу после праздников он должен был вернуться в Москву. Мы должны были его встречать, как раз сразу после возвращения из дома отдыха. Женька радовался, я тоже. По Илье мы соскучились оба, он всегда привносил в нашу жизнь оживление, как-то тормошил Женьку, сыпал мне комплименты. Да и вообще он был наш близкий друг. Без него чего-то не хватало.

В доме отдыха мы отдыхали пять дней. Малыш и Женя целыми днями катались на санках, лыжах и снегоходах, активно дыша пресловутым свежим воздухом. Я на свежий воздух выходила не надолго, так как быстро на нем замерзала. Немного погуляв для порядка, я возвращалась в теплое помещение, благо современные дома отдыха отличались от тех, в которых я бывала в советское время. Они предлагали различные формы времяпрепровождения, среди которых значились массажи, ванны, а также многочисленные бары в разных концах домаотдыховской территории.

Конечно, уход за телом и лицом не очень был похож на французский, но на безрыбье и рак рыба, поэтому я ходила на все процедуры, в бассейн, а до или после в бар. С мужем и сыном мы встречались за обедом, после которого наша семья дружно спала у себя в номере, затем мы расходились на некоторое время, чтобы снова воссоединиться за ужином. После вечернего принятия пищи мы смотрели телевизор, укладывали Малыша спать и шли с Женькой в бар, чтобы выпить на сон грядущий. Ложились мы спать рано, чтобы успеть утром на завтрак. Моя идея сразу ходить на обед и спать благодаря этому подольше осталась невысказанной. Для детей такой распорядок не совсем подходит, поэтому как правильная мать, я похоронила свои мысли внутри себя, даже не пытаясь их обсуждать. Впрочем мой организм быстро привык к новому режиму дня, и вернувшись в Москву какое-то время я рано приезжала на работу, по привычке вставая раньше обычного, чем пугала своих сотрудников, каждый раз вздрагивавших при моем появлении в десять часов утра в дверях офиса.

Машка тоже приехала отдохнувшая и в хорошем настроении. Эдик с ней поддерживал отношения на уровне дружеских, но подарил ей на Новый год красивое золотое кольцо и вообще оказывал всяческие знаки внимания, что в принципе для него было не характерно. «Расчет срабатывает, – бодро сообщила Машка по телефону, – пусть хоть деньги на меня тратит».

Я же подумала, что Женька в отличие от Эдика со мной спал, но вот по мне так лучше б было, чтоб он этого не делал. Мне сложно было с ним заниматься сексом, я все время сравнивала его с Володей, я не могла не думать в постели о другом мужчине. И это меня сковывало и не давало расслабиться и получать хоть какое-то удовольствие.


* * *

Я понимал, что надо воспользоваться тем, что сейчас темно. Я проговаривал про себя весь список, иногда забывая двух-трех человек, но в целом я их всех, все два класса, «А» и «Б», держал в голове крепко. Я повторял телефонные номера, адреса, московские районы. В некоторых районах жили сразу несколько человек, в каких-то не жил никто, где-то по одному. Я вспоминал, где уже бывал, я вспоминал первых, убивать которых боялся больше всего. Сейчас пришел опыт и набита рука. Я решил не менять тактику, и оставить все как было. Милиция все равно не думает, что это дело рук одного человека. Меня вычислить трудно, если не невозможно.

Времени на раздумья теперь у меня было больше, чем обычно: Палыч пахал в элитном жилье целыми днями. Им надо было сдать квартиру к Новому году, и Владлена Игоревна гоняла всю команду на объект под личным своим руководством. Там она тоже сидела с ними, если надо ездила доставала какие-то материалы, провода, доски. Палыч тем более попал под ее неусыпный контроль. Неусыпный чуть ли не в прямом смысле слова – она поселила его временно к себе, чтобы он случайно не запил. Теперь он и вечерами дышал и не пил. Я его практически и не видел.

В ЖЭКе люди, конечно, появлялись, но так вот сиднем сидел я, да бухгалтерия. Зимой, как обычно, проблем с электричеством было больше, но я как-то справлялся. Ничего нового не случалось, и кое-как я чинил неполадки. Если же случалось что-то совсем ужасное, то писал Владлене на пейджер – появилась такая штука у нее и мне ее выдали, так как я всегда был на месте и мог ее информировать о срочных делах на работе. Штука ужасно пищала, когда приходило сообщение, но мне писали редко. Можно сказать, никогда не писали. Так что, в общем, времени у меня было полно. Домой я старался приходить попозже, чтобы поменьше общаться с моей благоверной. Сидел и думал. Кому-то может показаться легким выбрать очередную цель. Но это не так. Продумать надо тщательно. И чтоб удовлетворение потом было наиболее полным, и чтоб не вычислили меня, и чтоб точно знать все про перемещение человека по городу. Один вот у нас стал богатым и живет теперь под охраной, его придется оставить на потом, когда снова обеднеет. Но таких богатых, чтоб с охраной – один всего. А вот есть, кто живет в охраняемых домах или подъездах. Опять же уже упоминал про домофоны. А узнать про все это – время. Слиняешь так по адресочку прогуляться раз в день, берешь на заметочку. Какие-то наметки есть. В январе надо попытаться осуществить, а то стало как-то бесцельно. Да и Палыч, черт, на своем объекте сидит, а вечерами у Владлены дома. Ни поговорить толком с человеком, ни выпить. А одному что? Только и думать, что про жизненную философию и поставленные перед собой цели. Больше ничего не остается. Впрочем, я не жалуюсь. Это уж лучше, чем по полу ползать, электропроводку проводить, да пыль глотать. Удовольствие не большое, прямо скажем.

### Январь, 1997

Мы встречали Илью. Он приехал в итоге поездом, что ему показалось не столько дешевле, сколько интереснее. Да и вещи можно было забрать все, не будучи ограниченным самолетными лимитами на вес. Женька был безумно рад видеть друга, друг был безумно видеть нас. Так и началась жизнь после возвращения Ильи из Германии. Снова – посиделки на кухне, шутки, общие воспоминания о школе, обсуждения рабочих проблем и уж когда совсем много выпьем обстановки в стране.

Кстати, Илья был наблюдательным человеком. Я где-то даже побаивалась его приезда, потому что чувствовала, что он может заметить произошедших в наших с Женькой отношениях изменений, изменений во мне, и сделать правильные выводы. Но пока ему, конечно, было не до этого: надо было устраиваться на новом рабочем месте, приводить в порядок квартиру, которую они все это время сдавали посторонним людям. У меня была временная передышка.

Татьяна, узнав про приезд Ильи, начала просить их свести вместе на каком-нибудь нашем очередном сборище. Как-то давно они один раз встречались после школы, но Илье Татьяна совсем тогда не нравилась. Он меня честно попросил не давать ей его телефон, и не пытаться как-то организовывать им дополнительные свидания. Я и не пыталась. Теперь все началось снова. Мне трудно было честно сказать Татьяне про отношение к ней Ильи, но и отвязаться от нее другим способом было сложно.

Татьяна постоянно повторяла, что замуж ей не надо, но тем не менее искала себе мужчину. Как она утверждала, просто для проведения совместного досуга. Мужчины надолго не приживались ни для досуга, ни для чего-то более серьезного. Я уворачивалась, как могла от прямого ответа на вопрос, когда мы все соберемся. Но мне уже казалось, что придется поговорить с Ильей, чтоб он как-то решил с Татьяной проблему сам. Впрочем, мы Татьяну особенно часто к нам на семейные мероприятия не приглашали. В основном я с ней общалась вдвоем или в компании подруг. Так что была надежда, что вопрос снимется сам собой.

Неожиданная помощь пришла со стороны Володи. Он пригласил меня на открытие своего нового магазина и сказал, что я могу взять с собой любое количество подруг. Подруги согласились идти на фуршет все, как одна, включая естественно и Таню. Я ей обещала на открытии множество мужчин, куда более обеспеченных, чем Илья. Впрочем, я не очень была уверенна, что все они захотят с Татьяной знакомиться, но тут уж ей были и карты в руки.

Идея идти на открытие магазина, в котором аж на двух этажах должна была продаваться женская обувь, и только в одном скромном уголке мужская, наших мужей не привлекла. Женьку я, понятное дело, особенно и не звала с собой, а Машин и Анин мужья отказались с ними идти категорически. Из моей фирмы пошли все женщины под предводительством Антона. Юра и Сергей вежливо приглашение отклонили. Антон потом им сказал, что они много потеряли. Среди «много» фигурировала халявная еда и обувь, которую можно было купить за треть цены. Антон ушел с открытия с тремя парами обуви, переплюнув женскую половину нашей компании, большинство которой ограничилось одной-двумя парами.

Татьяне мероприятие не понравилось, потому что одиноких мужчин, кроме Антона, там не наблюдалось. Все мужчины пришли с дамами, а уж если кто одинокий и наблюдался так это женщины, причем в большом количестве. Даже Володя и тот был не со мной, а с Ириной. Я стреляла грозно глазами в его направлении, но даже старалась не подходить к нему близко, не то что разговаривать, благо большое пространство и огромная толпа народа позволяли увивать от общения. Нельзя сказать, что Ира с Володей вели себя, как образцовые муж и жена, держались за ручки и ходили дружно парой. Совсем нет. Как всегда Володя был сам по себе. Он подходил к знакомым, представлял гостей друг другу, а чаще вел мужские серьезные беседы с теми немногими мужчинами, которые там были. Но сам факт присутствия Иры на банкете меня расстроил, как и ее неожиданное появление когда-то в Париже. Ее многие знали, а вела себя она не как одна из гостей, а как хозяйка бала.

Единственное, что меня радовало, это то, что Володя все время пытался отыскать меня взглядом в толпе людей. Я чувствовала его взгляд на себе постоянно, иногда мстительно улыбалась в ответ и опять куда-то отходила. Может быть, правда, он не понимал, что улыбочка моя мстительная, но тем не менее…

В какой-то момент Володя меня все-таки прижал к стенке в прямом и переносном смысле. Бежать было некуда, и я, вздохнув, приготовилась его выслушать.

– Ты все время от меня сегодня убегаешь, – подметил внимательный Володя, – я хотел с тобой пообщаться, угостить тебя шампанским.

– Я за рулем, а для общения у тебя тут полно народа, – я была категорична.

– Хорошо, – Володя вздохнул и посмотрел на меня опять тем взглядом, которым смотрят на нашкодивших детей, – возьми вот эту карточку, по ней тебе обувь отдадут бесплатно. Выбери, пожалуйста, что-нибудь.

– А если я заберу много, – я продолжала ехидничать, – ты разоришься. Сколько тут пар на меня рассчитано?

– Я не разорюсь, не волнуйся. Можешь забрать все, что налезет, – Володина щедрость не знала границ.

– Спасибо, – я взяла карточку, поцеловала Володю в уголок губ и оставила на этом месте след от помады. Пусть ходит мной меченный.

Я подошла к Машке и предложила затариться бесплатной обувью. Так как она была самая неимущая среди присутствовавших подруг, а также самая из них близкая, я решила поделиться с ней Володиной щедростью. А заодно и нанести наиболее максимальный ущерб его коллекции – мне все-таки много одной не унести. Машку я попросила другим ничего о нашем предприятии не говорить, чтоб не обижались. Пусть покупают за треть стоимости, все равно недорого получается. Тем более, что обувь была настоящая, французская, а не подделка из развивающихся стран.

Часть торгового зала на первом этаже была отведена под фуршет, а на втором народ, поев и попив мерил обновки. Мы с Машкой поднялись наверх и с трудом найдя свободное место подозвали продавщицу. Продавщиц, надо сказать, в этот день Володя вызвал на работу всех. Но они все равно бегали, как заведенные взад-вперед с кучами коробок на руках. Машка сначала немного скованно себя чувствовала, но потом, следуя моему примеру, сориентировалась и начала мерить все подряд.

К кассе мы подошли нагруженные коробками с сапогами и туфлями. Наша парочка, конечно, обошла Антона по количеству набранной обуви, но мы не в счет – наша обувь все-таки была совсем бесплатной. Мою карточку «прокатили», вернули, улыбнулись максимально широко, так что я даже испугалась за продавщицу, и сложили все в несколько фирменных пакетов. Я отнесла покупки в машину, а потом мы решили, что делать нам на банкете уже нечего, тем более, что выпить я за успех предприятия все равно не могу, и поехали с Машкой домой, уйдя по-английски, не попрощавшись.

Дома у Машки мы выгрузили коробки и поехали ко мне, праздновать открытие Володиного магазина в узком кругу. Это был субботний день, Эдик сидел с дочкой. Мы его так на этом посту и оставили. Женька оставил мне записку, что уехал с Малышом к Илье. Так что мы могли спокойно разобрать по косточкам всех мужчин и выпить за их здоровье, ну уж и за наше заодно.

Эдик, видимо, все-таки встречался с Екатериной. Но если раньше Машка старалась оградить его от всех семейных дел, так как он был кормильцем и работал денно и нощно, то теперь на Эдика свалилось все, что только можно было на него свалить. Вечерами с февраля она собиралась ходить на курсы секретарей, поэтому на Эдика сваливалась обязанность три раза в неделю сидеть с ребенком, а соответственно приходить домой даже раньше, чем обычно. Схема должна была сработать. Уже сейчас она давала свои плоды – у Эдика на свиданки явно не было времени совсем.

Я же вылила весь скопившийся за день яд на обсуждение Володи. Ира у меня уже стояла поперек горла своим присутствием в его жизни, а соответственно и моей. Еще был бы у них ребенок, я могла бы понять такую опеку и нежелание разводиться, а тут что?

– Таньку надо теребить, – глотнув вина, постановила Машка, – она ходит к Ирке в салон, а там все про всех знают и любят посплетничать. Пусть выясняет. Тут явно что-то неладно.

– Неладно, неладно, – я грозно закивала головой, – просто так общаться с женой, с которой не живешь уже несколько лет странновато. И еще и не разводится! Почему? Ладно на мне жениться не надо, ну а вообще? По жизни? – я налила нам еще вина.

– Я все равно не понимаю, почему это так тебя задевает, – задумалась Машка, – ты сама замужем. Что тебе даст тот факт, что Володя разведется?

– Мельтешить перестанет, Ирина эта, – не очень внятно попыталась я объяснить, – я его к ней ревную. Раз не разводится и так активно спонсирует, значит он ее еще любит.

– Не факт, – пробормотала подруга, – совсем не факт. Тут всякое может быть.


* * *

На Новый год я напился очень сильно. Так сильно пожалуй еще не пил никогда. Но женушка моя сама виновата – накупила всякой еды и выпивки. Ну я и сорвался. Она заработала какую-то тучу денег перед праздниками – народ сметал все подряд. Она и на хозяина сумела поработать и на себя. Все сплавила. Мать моя радовалась. Ей в подарок перепали духи якобы французские и новое зимнее дутое пальто. Мне перепали носки. Большего я, видимо, не был достоин. Но не буду жаловаться. Стол тридцать первого ломился. Мать с женой не бойцы в плане водку пить. Вот я и работал за троих. Они в какой-то момент совсем увлеклись телепрограммой, а я увлекся мечтаниями о своих планах, и упился сам того не заметив так, что упал головой на стол и заснул.

Часов в пять утра меня растолкала мать и велела перебираться в кровать. Они, оказывается, перед телеком тоже уснули и вот только проснулись. Днем мы дружно отскреблись от кроватей и побрели доедать то, что оставалось с ночи на столе. Благо, никто с него ничего убирать не собирался. Я опять выпил, и меня капитально развезло. Нельзя идти дорогой Палыча, нельзя. Вон чем все заканчивается. Плачевно. Придется тоже лет в пятьдесят покупать книжку про то, как бросить пить, и ходить под каблуком у какой-нибудь Владлены Игоревны. Впрочем, на выпивку меня никогда особо-то не тянуло. Так уж сейчас вышло, но это случайность.

Встретил после праздников Илюху. Этот ничего, всегда шутит и глаза от меня не отводит. Я думал, он в Германию переехал. Оказалось, действительно, переехал, но не выдержал тяжелой забугорной жизни и вернулся, как раз после Нового года приехал. Я его сильно одобрил и вычеркнул пока временно из списка тех, кто первыми стоит на очереди. Пусть пока покувыркается. Понаслаждается жизнью на родине. Но Илья мне выдал важные сведения: в Канаду собрался буквально вот-вот сваливать Андрюха. Вот кого я хотел бы шарахнуть от души! Такой вредный был. Но это ладно. Главное, заносчивый. Вообще со мной общаться не желал. Спросишь что-нибудь, он окинет взглядом с головы до ног и молча идет дальше. Как будто я ветошь какая. Не удосужит даже обидеть. Просто молчит. Это он еще со школы превозносил капитализм. Переписывал всем какие-то кассеты с забугорной музыкой, тряпки доставал модные. Так ходит в форме, вроде ничего человек, как все. А на дискотеку – все, вырядится по полной программе, джинсы, футболка с надписью на английском. Сейчас-то кого этим удивишь, а тогда, конечно, мы пялились. Так вот Андрюха и гнил. Догнился! Эмигрировать теперь собрался. Вон, друг его, вернулся, не смог там продержаться. Хоть посоветовал бы чего ему. Но факт остается фактом – Андрей линяет скоро в Канаду. Надо не дать ему осуществить свои гнусные планы. Тормознуть надо, оставить навсегда на родине. Опять же и мне приятно, и Родине хорошо.

### Февраль, 1997

Машка оказалась тааак права! Я никак не ожидала, что моя ревность не имеет под собой никакой почвы. Никакой вообще! Но, правда, приятнее не намного стало. Подробности все равно были какие-то гнусные.

Татьяна, хоть и обиделась на меня за малое количество мужчин на «обувном» фуршете, но видимо из любопытства все-таки продолжала пытаться выудить какие-то сведения про Иру и Володю. Оказалось, что делать это в салоне действительно гораздо проще. Салон работал уже несколько месяцев, и его работники успели вынюхать про свою начальницу какую-то информацию. Впрочем, как я понимаю, это не было так уж сложно. До этого Таня ее выуживала напрямую у Иры или у ее подруги. Они, зная чья подруга Таня, хранили молчание, отделываясь незначительными фактами из своей биографии, типа кто откуда приехал и где учился. Но массажистки, парикмахерши и маникюрщицы не были моими подругами, и перед ними раскрывалось гораздо больше интересного. То, что это интересное интересно и Татьяне их вообще не волновало.

В общем, приехала девушка из Ярославля в Москву поступать в институт. Ее папа был большая-большая шишка со связями, поэтому девушку без проблем приняли, тем более, что конкурс в выбранный институт был небольшой. Папа девушке снял в Москве квартиру. Уже во время учебы Ира познакомилась с Володей. Володя был симпатичным дон Жуаном, который совсем был не против развлечься с симпатичной молодой девушкой. Но как-то так получилось, что он решил на ней жениться, после чего по случайному или не очень совпадению все его дела пошли в гору. Ирин папа, как мог помог зятю, и связями, и деньгами. Квартира в Москве, правда, у Володи была своя, но больше ничегошеньки до свадьбы не наблюдалось. Он вырос в интеллигентной московской семье, работал после института сначала в научно-исследовательском институте, потом в конце восьмидесятых пристроился к другу в небольшую фирмочку. После женитьбы на Ире, которая получила московскую прописку и возможность спокойно сидеть дома и не работать, Володя начал открывать свои магазины.

Но прожили Ира с Володей недолго – Ира раздражала Володю своей провинциальностью, отсутствием вкуса и глупостью. А еще и оказалось, что у нее не может быть детей. Ирин папа купил дочери однокомнатную квартиру, но Володю предупредил, что тот должен холить его дочь и лелеять, иначе придется возвращать должок. Причем должок возвращался легко – как только Володя разводится с Ириной, все его имущество делится на две части, одна из которых и отходит Ире. Впрочем, учитывая тот факт, что ее отец во всех Володиных фирмах являлся учредителем, Володе грозило остаться вообще, образно говоря, без штанов. Ирина, надо отдать ей должное, честно пыталась найти себе нового, не фиктивного мужа, но пока ей это не удавалось. Она знала, что ее муж пытается открывать свои собственные предприятия, независимо от ее отца, и понимала, что рано или поздно он все-таки с ней разведется, да и отец старел и потихоньку терял свое былое влияние. Поэтому Ира честно пыталась налаживать свой бизнес, чтобы обрести хоть какую-то самостоятельность. Кстати, в отличие от торговли шмотками, салон приносил прибыль.

Услышав эту историю, рассказанную мне Татьяной кусками в разные дни по мере поступления к ней информации, я долго не могла поверить в то, что Володя оказывается вовсе не является тем, за кого я его так долго принимала. Весь его бизнес основан на деньгах свекра, поднялся он за счет Иры, предоставив ей только прописку в Москве. Да и судя по его поведению, он до сих пор боялся с ней ссориться, ну а деньги, которыми Володя ее щедро спонсировал, оказались просто-напросто по большому счету деньгами ее отца.

– Да что уж такого случилось? – говорила мне Машка, – ну история, конечно, не очень романтическая, но не самый худший случай.

– Я, понимаешь, принимала его за этакого крутого бизнесмена, который всего добился сам, – пыталась я объяснить свое замешательство, – Володя постоянно об этом твердит. О том, как он крут, о том, что Ире он помогает из жалости, о том, что в бизнес вложены были изначально его собственные сбережения, и, кстати, что Ире квартиру купил тоже он. А квартиру-то купил папа, после того, как они с Володей решили расстаться. По его, между прочим, инициативе.

Мои размышления на эту тему были неожиданно прерваны в конце месяца. Андрей, собиравшийся уже было уезжать в Канаду, оформив все документы и купив билеты, был вынужден задержаться в Москве. Он попал в больницу с сотрясением мозга. Какой-то придурок стукнул его в подъезде чем-то по голове, и не вытащив денег, просто оставив его там лежать на полу, убежал. В милиции считали, что преступника кто-то испугал, и он просто не успел ограбить Андрея. Хотя, с другой стороны, в Москве таких преступлений было уже совершено несколько, но не было никаких подозреваемых и никаких мотивов. Мы с Женькой только радовались, что у нас в подъезде теперь сидит консьержка, и установлен домофон.

Когда мы навещали Андрея, Илья сказал ему, что это знак никуда не уезжать, но Андрея было не остановить. Он считал, что наоборот, это знак – ехать, и ехать срочно, пока снова по голове не стукнули. Врачи срочно ехать не разрешали, так как лететь надо было до Канады очень долго, а сразу после сотрясения мозга это делать было опасно. Но Андрея там уже ждали на работе, он боялся потерять место, и вообще нервничал и постоянно повторял, что в России жить невозможно, сплошной криминал везде, и в жизни, и в бизнесе. Так что он попросил меня поменять ему билет на середину марта. Отлежав положенные две недели в больнице, Андрей собирался сразу вылетать в Ванкувер. Женька предложил билет не менять, сказать, что мест нет. Но потом мы все-таки решили, что уж если человек так настроен уехать, то он все равно уедет. Мы тут не сможем ничего изменить, если только отодвинуть это событие на пару недель. Билеты я поменяла. А Женька попросил консьержку смотреть в оба. Раз по Москве ходят маньяки, надо попытаться себя от них обезопасить.


* * *

Вот опять попадалово вышло! Я так все хорошо рассчитал, так продумал. А главное, что Андрей жил в старом доме, без этих всяких домофонов. То есть домофон был, но давно висел на соплях сломанный. Свет отключить в подъезде было без проблем. Все по старинке, а я все эти старые электроприборы как следует изучил, мне в старых домах попроще было ориентироваться. Андрей еще и плоховато видел. Я еще со школы помню, он в очках ходил. Так я за ним несколько дней понаблюдал, все нормально. Ходит, не оглядывается, домой возвращается часов в восемь-девять. Уже темно. В общем, складывалось все великолепно. Я не мог не нарадоваться. Ну, думаю, судьба. И не мешает никто. Даже и хорошо, что Палыча теперь нет, могу спокойно подумать, никто не отвлекает.

И на тебе! Зашел в подъезд, вырубил электричество, засел на первом этаже под лестницей. Заходит Андрюха – он пока дверь входную открывал с улицы, я увидел, что это он, точно. Проходит мимо меня, я из-за укрытия раз со своей железякой, а тут из-под ног кошка! Или крыса, черт ее там в темноте разберет. Я со страху заорал, одновременно бухнул железякой, и бежать. Видимо, Андрей тоже шарахнулся в сторону, а может я не так сильно от неожиданности приложился, но короче, попал он в больницу с сотрясением мозга. Чему там уж трястись я не знаю, но болезнь врачи определили именно так. Я на самом деле еще и маялся, как узнать, что с ним. Да решил просто позвонить ему домой. Мать подошла, всхлипывает и говорит: «Андрюшенька, извините, в больнице с сотрясением мозга». Я, конечно, для приличия охнул-ахнул. Она про меня мне рассказала, как я напал на Андрея в подъезде. Тут я хотел сказать, что эту часть истории знаю, но вежливо дослушал все-таки. Мать спросила, что передать, кто звонил. Я говорю, это с работы, мол передавайте привет.

Так вот теперь сижу, как дурак. Кошки или там крысы испугался. Ну не испугался я! Просто неожиданно так выскочила прямо из-под ног! Кто ж мог ожидать? Да еще в темноте, раз кто-то тебе, швырк! Тут не то что сотрясение, тут инфаркт можно заработать. Но теперь, конечно, буду иметь в виду такой казус. Только расстройство в том, что Андрей умотает в свою Канаду и пиши-пропало. Не рискну, конечно, его еще раз тюкать. Хотя смотря, когда уедет. Может теперь будет голову пока лечить.

Мать сказала, что я осунувшийся и бледный. Вот она всегда заметит, если, что со мной не так. А я так думаю о превратностях судьбы, о том, какие мелочи могут помешать осуществлению грандиозных планов. Я поделился этой мыслью с зашедшим на дежурство в ЖЭК Палычем.

– Иногда, – сказал четко трезвый Палыч, – грандиозные планы отражаются на мелочах. Вот, например, Владлена Игоревна решила ремонтировать шикарные квартиры, и вследствие ее грандиозных планов я перестал пить.

– Палыч, – я покачал несогласно головой, которую миновало, слава богу, сотрясение мозга, – то, что ты перестал пить это не мелочь! Так что твой пример обратной связи этих явлений неуместен.

### Март, 1997

Я как-то начала забывать Володину историю, выведанную для меня Татьяной. Спрашивать его о ней не хотелось, ну а мусолить все это в голове не было времени. Я бегала по-прежнему на курсы французского, умудрялась успевать пару раз в неделю сходить выпить кофе со своим студентом, решала кучу вопросов на работе и при этом встречалась с тем же Володей. Я никак не могла избавиться от своей непонятной привязанности к нему. Я казалась себе щенком, слепо любящим хозяина, щенком, которому совершенно все равно, какой его хозяин человек, плохой или хороший, щедрый или скупой, что он там успел понаделать в жизни. Щенок просто тыкался носом хозяину в руку, скучал, когда хозяина не было дома, и прыгал от радости при встрече.

Андрей выписался из больницы. Он собрал уже практически итак собранные вещи и улетел в Канаду. Последние дни в Москве он нервничал, боялся возвращаться поздно домой и практически все время сидел безвылазно в квартире. Мы пытались как-то развеселить его, приезжали в гости, но это не имело никакого действия: Андрей ушел в себя, говорил только о тех светлых перспективах, которые открывались ему после отъезда, и все время вспоминал про нападение в подъезде.

– Посмотрим, найдет ли он там свое долгожданное счастье, – сказал Илья, когда мы проводили Андрея, и сидели в кафе в Шереметьево.

– Он все правильно сделал, – неожиданно произнес Женька, – если так сильно чего-то хочется, то надо этому дать шанс. Пусть не получится, зато Андрей не будет ни о чем не сделанном жалеть. А вернуться всегда можно.

Я подумала, как мудро. Надо действовать, хотя бы только затем, чтоб потом не о чем было сожалеть. То есть лучше сожалеть о сделанном, чем о несделанном. О, тут я могу собой гордиться. Я только и делаю, что делаю. У меня совсем отсутствует система тормозов. А иногда, может и надо притормозить? Но нет, я живу точно по этой формуле – сделай, если хочется без оглядки на мнение окружающих.

Мы сидели в кафе долго. Вокруг ходили люди с чемоданами и сумками. Садились за соседние столики, через какое-то время смотрели на табло, вставали и шли на свой рейс. На их место садились другие люди с чемоданами, тоже быстро что-то ели и уходили. Только мы сидели долго-долго. Мы никуда не уезжали, мы уже никого не провожали. Мы были сами по себе. Сначала пыталась не пить я, потом пытался не пить Женька. Но в конце концов пили все в надежде, что ГАИ не встретиться нам на пути и мы спокойно доберемся до дома и в пьяном состоянии.

До дома мы действительно добрались без приключений. Женькина мама осталась ночевать в гостиной. Малыш тоже, конечно, спал. А мы втроем продолжили наши беседы на кухне. Хорошо, что Илья вернулся. Один друг приехал, другой уехал. Полная симметрия. А мои девчонки все сидели на месте и даже не собирались никуда уезжать. Только, пожалуй, у Татьяны иногда возникала мысль познакомиться с иностранцем и таким образом устроить свою личную жизнь. Но пока никаких иностранцев на горизонте не наблюдалось.

Неожиданно с «проверкой» ко мне на работу решил нагрянуть мой муж. Я сначала испугалась. Моя работа уже долгое время являлась моей вотчиной. И хотя Женька всегда интересовался моими делами, он в нынешний офис приезжал только один раз в самом начале нашей в нем работы. Нас объединял банк, в котором мы держали счета, и главный бухгалтер, которая вела дела обеих фирм. Лена вела ежедневные текущие дела, а главная приезжала раз, иногда два, в зависимости от количества неотложных дел, раза в месяц. Иногда Женька задавал какие-то вопросы, связанные именно с бухгалтерией, с подачи главного бухгалтера. Он выяснял то, что ему было интересно, и на этом вопросы заканчивались. Женька являлся соучредителем моей фирмы и исправно получал свой процент от прибыли, который впрочем шел, естественно в общий семейный кошелек.

И тут «к нам едет ревизор»! Я лихорадочно пыталась вспомнить, нет ли у меня на работе каких-либо следов Володи или какого другого криминала. Машка мне сказала, что я двинулась на этой почве, и что Володиных следов нет в офисе, они есть только на моем грешном теле. А уж раз на теле Женька не замечает, то в офисе тем более ничего не заметит. Володя внутрь заходил только один раз, когда в позапрошлом году платил за путевки в Таиланд, так что, заключила Машка, в помещении даже его духом не пахнет. Я немного успокоилась.

На самом деле у Женьки роились в голове планы по расширению собственного бизнеса, и он пытался выяснить вместе с бухгалтером, как можно реорганизовать мою фирму, чтобы использовать при расширении и мои ресурсы. Они засели втроем, взяв в свою компанию Ленку, в моем кабинете, и обложившись всеми бумагами, которые только смогли откопать в наших шкафах, устроили консилиум.

– Если буду нужна, позовите, – сказала я заседавшим и ушла в соседнюю комнату. От меня толку было все равно мало. Я вела только дела, связанные непосредственно с туризмом. Все финансы контролировала бухгалтерия под чутким Женькиным руководством. Он всегда сразу видел какие-то недочеты, упущения, и обсуждал это непосредственно с бухгалтершами.

Антон спросил: «Что-то с нами будет?» Я уверила его, что с ними скорее всего ничего не будет.

– Ну урежет сейчас всем Женя зарплату и премии, вот максимум, что вам грозит, – пошутила я не к месту. На самом деле, такое развитие событий тоже могло иметь место быть.

Через какое-то время бухгалтерия вышла из моего кабинета, сгибаясь под тяжестью многочисленных папок, а Женька предложил нам с ним выпить кофе и поговорить о деле. Ничего особенно страшного не случилось, мои сотрудники могли спать спокойно. Но фирму Женька предложил разбить на две. Одна, чтобы занималась нашими прямыми туристами, вторая – работала с агентствами. Из первой он собирался постепенно создать целую сеть. Под это он и попытается брать в банке кредиты.

Размах операции меня слегка смущал, но Женька и сам все время повторявший, что мне надо сидеть дома и не перенапрягаться, предложил оставить за мной только вторую, операторскую фирму. Первую он хотел оформлять уже на себя. Его идея была открыть фирмы не только в Москве, но и в некоторых других российских городах. Работать они должны были с разными операторами, отдавая предпочтения нашей фирме, но на ней не замыкаясь. Если у нас не было мест или конкретной страны, в которую хотел ехать турист, то ему будут предлагать и чужие путевки.

Я согласно покивала головой. По большому счету, от меня в данной ситуации требовалось немного. Надо было отделить формально друг от друга два отдела. Мне оставался не только операторский отдел, но и та фирмочка, которая будет входить в состав сети. Женька сделал попытку забрать у меня Антона и близнецов для работы в новых подразделениях, как опытных сотрудников, но они дружно отказались и остались при мне.

Но позже на меня все-таки свалилась немаленькая работенка. Женька столкнулся с проблемой набора кадров в свою сеть агентств, и поэтому попросил меня проводить собеседования с потенциальными работниками. Целыми днями мне слали резюме желающих работать на стезе зарубежного туризма. Из груды факсов я отбирала самые, на мой взгляд стоящие, и приглашала их к себе на собеседования. Кадры в основном были некудышные. Откуда я возьму требуемую кучу народа, я себе не представляла. Женька занимался поиском помещений. Это тоже требовало усилий. Так весь март у нас прошел в трудах праведных. И не только март. Женькины планы оказались не так легки в исполнении, как казались вначале. Да и меня на первом этапе освободить от решения некоторых вопросов было просто невозможно. Люди, претендовавшие на руководящие позиции, по Женькиному мнению (с которым, надо сказать, я была полностью согласна) несли бред и предлагали делать то, что он вовсе не собирался. Всех интересовали высокие зарплаты, премии и бесплатные поездки.

Ольга Петровна считала, что мы зря все это затеяли, но Женька уже взял кредиты, нашел помещения в двух городах, с которыми сотрудничал по другим делам. И, кстати, там первыми наши офисы и заработали. Нормальных сотрудников в тех местах тоже оказалось найти легче. Тем более, что их там требовалось, мягко говоря, поменьше, чем в Москве.

А Володя тем временем увлекся обувью. Он тоже решил открывать сеть своих обувных магазинов. Так что «сетевая» идея можно сказать витала в воздухе. Все хотели укрупняться. И я не удивилась бы, если бы Ира решила открыть сеть своих салонов, а Эдик сеть типографий. Впрочем, Эдик владельцем фирмы не являлся и амбиций таких не имел. Ну а Ира через несколько лет будет все-таки иметь свои салоны в нескольких экземплярах. А когда они с Володей разведутся, то ему как раз и останется огромная сеть обувных магазинов…

* * *

У меня стала побаливать голова. Вот ведь мысли покоя не дают. Не могу расслабиться, отвлечься. И не с кем поделиться. Меня почему-то это стало угнетать. Так хотелось рассказать кому-нибудь про свои планы. Но я понимал, что никто меня не поймет. Если б был такой человек, который понял. Но нету. Мать, конечно, постаралась бы понять, но она отсталый человек старого склада мышления. Она постаралась бы, да не смогла. Палыч хорош поговорить вообще за жизнь, но конкретную ситуацию с ним не обсудишь.

Я никак не мог наметить следующую жертву. Список крутится-вертится в голове, галочки напротив уже свершенных дел, два минуса напротив тех, что провалились, остальные, пожалуйста, бери любого. Но, если я выбирал цель, то оказывалось на пути куча препятствий. С Андреем, как сорвалось, так пока я проработал двоих еще, но с ними было сложно провернуть дельце. Я уже видел, что сложно. Надо пока брать кого-то другого.

В газете мать все читает про какого-то маньяка, который ходит по Москве и убивает без всяких видимых причин. Я чувствую, даже знаю точно, что это не про меня. Там перечисляются преступления. Я вижу среди них и мои, но далеко не все. Тот действует чаще гораздо. А может, и среди его затесались не только мои, но и чьи-то еще. Так проще всего, взять и объявить одного маньяка и его одного искать. Это, конечно, удобнее, чем искать сразу нескольких. В газете даже пытались рисовать его портрет по описанию жертв – там тоже срывались некоторые планы, и кто-то выживал. На портрете – мужик как мужик. Таких сотни, а может тысячи. На меня не похож совсем, а с другой стороны что-то есть общее. Например, и у него и у меня нет бороды и усов. Оба мы лысоваты. Ну вот так пожалуй.

Главное же, что проработать каждого это уйма времени. Сначала приехать надо посмотреть адрес, потом, если нет в подъезде каких-то уж супер замков, проследить за кандидатом. Узнать его жизненный график. Когда там, предположим, с работы приходит, ходит ли с работы один (а то тут был тоже перец: заезжал с работы за женой, и потом дружненько они шли домой), может куда после работы заходит, в какое темное место… Так что сложно. Много очень времени уходит на каждого. Так этого каждого еще выбери, чтоб потом приятно было, а не абы как. Хотя сейчас мне уж почти и все равно. Попадется кто-то, кто подходит под все мои требования, я сразу и включусь в процесс. А тому маньяку пусть припишут еще одно дельце.

Голова раскалывается иногда. Мать говорит, чтоб к врачу сходил, а чем тут врач-то поможет? В моем деле я один, ни с кем делиться своими проблемами не могу. А жена еще ехидничает, говорит, что от безделья все. Мол, иди делом займись, и голова пройдет. Тоже профессор-терапевт! Так и хочется послать ее … в Германию. Пусть там с Палычевой женой сидит в немецкой деревне. Только я ей квартирку-то не отдам, тут уж фигушки! Хотя не квартира у меня, комната… Но и ее не отдам!

### Апрель-май, 1997

Мы погрязли в работе. Женькины планы выполнять было сложно. А самое главное, желая разгрузить меня, он явно пока загрузил еще сильнее. Я уставала и раздражалась на всех и вся. Чтобы успеть все сделать в течение рабочего дня приходилось вставать вместе с Женькой и Малышом, приезжать на работу даже раньше собственных сотрудников, и сразу приступать к отбору персонала. Кроме того, надо было перезаключать все договора, так как фирмы были уже перерегистрированы.

Муж обещал мне отдых к лету, но я что-то сильно сомневалась в реальности этих обещаний. Летом начнется высокий сезон. Только начавшие работать агентства своими силами не справятся. Тем более, что обычных сотрудников худо-бедно мы потихоньку набирали, а вот с директорами было плохо. Я приготовилась ездить по Москве целыми днями и контролировать работу как минимум трех уже открытых турфирм.

Володя ни к месту вылез опять с предложением куда-нибудь поехать, но в данной ситуации это было невозможно. Я сидела в своем кабинете, как привязанная. Если я не проводила интервью, то формировала папки с описаниями туров и с проспектами. Мои собственные сотрудники помочь мне не могли, так как во всю занимались своими прямыми обязанностями: наступал высокий сезон, приближались майские праздники, лето; и я не могла их отвлекать.

С Володей я не то что поехать куда-то, я даже толком встречаться не могла, и это тоже меня бесило. Я злилась на Женьку, который явился причиной моего завала по работе, я старалась ему этого не показывать, так как он и так переживал за то, что завалил меня этой самой работой. Я переживала и нервничала из-за того, что все равно ничего не успеваю. Я не высыпалась. Я забросила французский. Мой студент иногда приходил ко мне в офис, приносил пирожные и задания, которые давали на курсах. Я вежливо с ним выпивала чай, а чаще кофе, делала домашние задания, которые некому было сдавать, и выпроваживала его восвояси. Володя так галантен не был. Если я говорила, что встретиться не могу, он неизменно отвечал: «Твои проблемы» и вешал трубку. Эта фраза откуда-то появилась именно в этом году. Почему мои проблемы? Я не понимала. Вникать в суть моих проблем Володя не желал, пропадал в своей манере на неделю, потом снова звонил, но в эти месяцы я никак не могла жить по его графику, он снова обижался и даже не предлагал никаких вариантов, как это было раньше. Не можешь утром – не надо. Не можешь в обед – не надо. Без альтернатив.

Я в конце концов тоже решила обидеться, но на всех разом. На майские праздники я выслала всех из дома на дачу, категорически заявив, что я там толком не отдохну (что соответствовало частично действительности). Женька боялся меня лишний раз трогать, поэтому спорить не стал, но и дома не остался тоже. Погрузив в машину Малыша, свою маму и кучу необходимых после зимы на даче вещей, он поехал туда на праздники без меня. Дача все-таки оставалась камнем преткновения в наших отношениях.

Первый день я спала, ела, смотрела телевизор и опять спала. Володе я отправила сообщение на пейджер о том, что я дома и могу встретиться, но в ответ получила тоже только сообщение о том, что он на даче. Ну то есть его особнячок дачей было назвать трудно, но для краткости мы его называли по-советски дачей. Оставалось найти подруг, которые не были сильно заняты на праздники семьей. Татьяна, оказалось, отправилась резко в Турцию, скооперировавшись со своей знакомой. Анька с Эдиком просто отсутствовали дома. Машка встретиться была готова всегда, но в этот раз встречу все-таки мы перенесли на последний день праздников, так как ребенку были обещаны зоопарк и прогулка по городу с мороженным.

Я поставила кассеты с записями зарубежной эстрады восьмидесятых, потом вспомнила, что еда почти вся уехала вчера на дачу с моего же благословения. А то, что не уехало уже было мною съедено. Поэтому я села в машину и быстренько доехала до Мак Дональдс, который на тот момент еще не считался таким уж ужасно вредным для организма. В Мак Дональдсе, как всегда стояла толпа народу. Я пристроилась в конец очереди, наблюдая за публикой, которая в честь праздника принарядилась и вышла в свет. Детям выдавались на входе шарики, среди столиков ходил страшный красно-желтый клоун и раздавал какие-то журнальчики. Музыка в кафе играла под стать моей домашней кассете – Модерн Токинг сменялся итальянскими напевами и еще кем-то до боли знакомым, я совсем уже забыла имя певицы.

Обслуживающий персонал зачем-то каждую минуту орал «Свободная касса», хотя привлекать к этому внимание не имело никакого смысла – очередь послушно двигалась к прилавкам, и первые четко видели, что перед ними освобождалось пространство. За кассирами ходил надсмотрщик, периодически помогавший чем мог своим подчиненным. То картошку подаст, то денег наменяет, то тыкнет в экран перстом. Иногда его звали, чтобы в недоумении показать на зависший компьютер, или пожаловаться на то, что никак не вывалят необходимый вид бургера.

Я взяла большой пакет картошки, два огромных бутерброда и пирожок. Мне пытались втюхать чего-нибудь попить, но я вежливо отказалась, чуть было не сказав, что запивать буду вином, а оно есть у меня дома, и в любом случае отсутствует у них в меню.

Дома я решила найти какую-нибудь забойную комедию, и под нее наесться принесенным фаст фудом. Фильм был выбран старый, но очень любимый, «Оскар» с Луи де Фюнесом. Я под него смеялась всегда, даже просматривая его в сотый раз. Этот сто первый исключением не был. Гигантские бутерброды, которые с трудом влезали в рот, из-за чего их приходилось есть частями, я запивала вином. Итогом праздника весны и труда явилось испитие двух бутылок и желание лечь и уснуть прямо тут в большой комнате на диване. Но я решила, что я не алкоголик какой-нибудь, и переползла в спальню, благо постель там, пользуясь отсутствием осуждающей публики, с утра не застеливалась.

Второй день прошел не лучше первого. Отличие заключалось в том, что для еды был закуплен немного другой набор продуктов, но тоже быстрого приготовления. Вина было выпито тоже количество, фильм был выбран другой, но с тем же актером в главной роли. Уже поздно вечером я подумала, что на завтра нам с Машкой надо бы что-то приготовить. Я сварила все необходимые для салата «Оливье» ингредиенты, чтобы на следующий день их покромсать в миску.

Пришедшая к обеду Машка предложила еще и сваять «Шарлотку», которую мы с ней обожали, но делали почему-то крайне редко. Так последний выходной был потрачен на разговоры, во время которых окончательно опустошились запасы вина, к вечеру миска из-под салата стояла совершенно пустая, а также к нашему удивлению не осталось ни одного куска яблочного пирога.

– Твой муж завтра решит, что здесь побывала целая компания, а не одна худосочная подруга, – сказала Машка, оглядев «поле боя».

– Ничего, нормально, – ответила я, допивая последний глоток французского вина, – они забрали все, что было наготовлено на дачу. Так что я имела полное право доесть и допить то немногое, что здесь оставалось.

Праздники закончились. Наступили снова страшные туристические будни. Народ бегал по офису, швыряя на ходу папки с документами на соответствующие столы. Люди натыкались друг на друга, иногда говорили: «А, кстати, там я тебе подбросил(а) несколько людей на Лондон (Париж, Турцию и так далее по списку). Посмотри, дата написана на папке». Иногда ко мне входила деловым шагом Лена и клала передо мной на стол стопки платежек. «Надо это подписать, – говорила она строго, – вот здесь еще. Это совсем срочно надо оплатить».

Спасение пришло неожиданно. К концу месяца нашлась женщина на должность генерального директора сети. На эту работу претендентов было много, но так как ответственность была огромная, опыт требовался тоже огромный. Все массово шли на собеседование, прельщенные высокой зарплатой, но никто не подходил даже близко. Наталья Владимировна мне понравилась сразу. У нее и опыт работы был соответствующий, и впечатление она, как человек, производила очень положительное. Единственный факт, который меня смущал, заключался в том, что у Натальи Владимировны было раньше собственное агентство, а сейчас она почему-то ищет работу, а не продолжает развивать собственный бизнес.

– Да, этот факт смущает многих, – признала она, – дело в том, что мой знакомый, открывавший мне турагентство и, являвшийся его фактическим владельцем уехал в США со своей семьей. Ему нужны были деньги, чтобы начать дело там. Поэтому он продал туагентство, которое я возглавляла. Мне достались очень маленькие деньги вследствие этой сделки. Да и сил поднимать свою фирму заново честно говоря нет.

Как только я взяла на работу Наталью, все сразу встало на свои места. Она оказалась очень ответственным человеком. А так как семьи своей у нее не было, то плюс к ответственности прилагалось наличие большого количества свободного времени, которое она предпочитала проводить на работе.


* * *

Я нашел одну нашу девицу, проживавшую в обычном панельном доме, в хрущебе, попросту говоря. Катька в принципе ничего плохого за все годы мне не сделала. Но и хорошего ничего не сделала. Она была не худшей из всего класса. Прямо скажем, я ее и помню-то плохо. Но на безрыбье и Катька рыба. Правда, опять светло. Опять к лету дело идет. Но мне казалось, что Катька не денется никуда до осени. Судя по всему, ни с кем она не встречалась, замуж не собиралась, переезжать тоже. Лето, конечно, было жалко упускать. Тем более после неудачи с Андрюхой. Так обидно с ним получилось. Теперь вот выписался из больницы и уехал. Ищи свищи…

Единственный плюс это то, что я определился с Катькой. Бегал-бегал, и вот на пятом или шестом человеке, уж не помню точно на каком, нашел человека, подходящего под мои требования к потенциальной жертве. А то я уж думал, все. Так и буду бегать все лето. Теперь можно и передохнуть маленько. Не напрягать извилины, да и тело тоже. А то бегаешь по Москве, как ненормальный. Силы тратишь. Надеюсь Катька меня не подведет.

Иногда покупаю журнал про оружие. Интересные есть экземпляры. Мечтаю, как куплю какой-нибудь навороченный пистолет и буду с ним ходить. Но это, конечно, только мечты. С пистолетом тут же засветишься. Да и по башке железякой уже привычнее. И то волнуюсь каждый раз. А из пистолета стрелять даже с близкого расстояния, так можно и не в то место угодить. И не будет тебе летального исхода. Уж если с железякой происходят накладочки, то представляю, что будет, если с пистолетом начну ходить. Но самое главное. Засветишься сразу. Я даже узнавал. Надо специальную бумагу, разрешение. То есть тебя там запишут где-то в милиции. Потом не отмоешься. За всех маньяков сразу отвечать придется.

Того-то маньяка, кстати, так и ищут. Все он бродит где-то. Но за последние пару месяцев не совершал ничего такого. Тоже видимо не любит светлые времена года. А может залег на дно, ждет, когда все успокоится. Да вот и мне, наверное, в связи с такой обстановкой надо подождать, раз тем более, так и складывается.

Жена Палычу письмо прислала. Я думаю, вот вспомнила все-таки, с кем жизнь прожила. А оказывается, она сообщала, что выходит замуж. Нашла там себе немца. Прям под стать дочке. Ну спрашивает там Палыча, как дела, не сдох ли, типа, по пьяни. Палыч гордо решил на письмо ответить. Мы с ним вместе тут как-то вечером сочиняли. Мол, все отлично. Тружусь на фирме по элитным ремонтам. Не пью. Дышу по специальной книге. Коплю деньги на Париж. Последнее я предложил прибавить. Хоть я и против такого транжирства, и на хер сдался по большому счету этот Париж, но добавить надо было. Чтоб ей там в Германии спалось не так сладко!

### Июнь-июль, 1997

Жизнь опять засверкала всеми красками. Перекинув на новую сотрудницу все, что только можно, я начала оживать. Конечно, мне было даже как-то сначала неудобно перед ней. Но потом, увидев, что человек действительно пытается найти в работе отдушину и отвлечься от проблем в своей личной жизни, все мои угрызения совести улетучились, как будто их и не было.

Наташа была старше меня ровно на десять лет. Но мы быстро перешли на «ты» и подружились настолько, насколько это было возможно в рамках отношений «работодатель-подчиненный». Подобие таких отношений можно было копировать с отношений между Антоном и мной. Наташа была женщиной, но сути это не меняло.

Ее история была банальна. Когда она закончила институт, Наташа познакомилась с мужчиной. Мужчина оказался женат. Но как всегда и случается в таких случаях, он обещал ей развестись. Обещал он не много ни мало пятнадцать лет. Наташа терпела и ждала. Все эти годы она лечилась от бесплодия, врачи давали неутешительные диагнозы, она продолжала периодически проходить очередные курсы лечения, и параллельно пыталась устраивать личную жизнь. Ни то ни другое не устраивалось.

Когда началась перестройка, Наташин любовник начал открывать собственные фирмы. Среди прочих, он решил открыть и туристическое агентство. Примерно это случилось в то же самое время, когда мы с Женькой открыли турагентство мне. Наташа с удовольствием окунулась в новую для нее сферу деятельности, не обратив ни малейшего внимания на тот факт, что фирма фактически принадлежала не ей. Большая зарплата, щедрый процент от сделок, все это не давало задумываться о том, что если фирма закроется, то Наташа останется на улице ни с чем.

Прошло несколько лет и случилось то, что случилось: Наташин любовник собрался уезжать в Америку. Вроде все шло на родине хорошо, но под давлением жены, с которой он так за эти годы и не решился расстаться, он организовал переезд в США. Несмотря на наличие нескольких собственных фирм, Наташин друг не побрезговал и турагентством. Собираясь уезжать, он продал фирму, заплатив Наташе символические деньги, на которые она не могла открыть фирму снова.

– Наверное, я просто растерялась, – говорила Наташа, – наверное, я могла бы начать все сначала и выкупить фирму обратно, набрав кредиты. Но у меня не было никаких сил – ни моральных, ни физических.

Кроме предательства любимого мужчины, на Наташу свалилась еще одна новость, которая на первый взгляд могла показаться счастливой: врачи дали добро на зачатие ребенка. Но зачать его уже было не от кого. Просто найти на улице, грубо говоря, первого попавшегося мужчину она в тот момент не могла. И осознавая крушение одновременно всего самого важного в своей жизни, Наташа была не в силах еще и восстанавливать свой бизнес.

Когда начали заканчиваться деньги, и голова стала способна осознавать действительность, Наташа отдала свое резюме в агентство по трудоустройству. Для большинства работодателей наличие в прошлом собственной фирмы являлось препятствием. Сначала ее активно приглашали на собеседования, но дальше дело не шло. Все с недоверием относились к ее путанным рассказам о том, куда делось собственное агентство, и не брали на работу. Когда Наташа попала к нам, ей уже было совершенно все равно, куда ее возьмут, лишь бы взяли.

Наташа работала на износ. Она упорно пыталась доказать, что достойна нашего доверия. Разочаровавшись в жизни во многом, поставив крест на семье и детях, Наташа не разочаровалась только в одном: в собственном опыте и умении работать. Она по собственной инициативе взвалила на себя обязанности по набору персонала. Те, кого я успела отобрать, прошли еще одно собеседование со своей новой начальницей. Наташа подбирала себе команду, а команда должна была быть немаленькой. Несколько агентств в Москве и несколько по России – Женька решил все это взвалить на ее плечи.

– Мужики – сволочи, – единственное заключение, которое сделала Машка после того, как услышала мой рассказ, – мытарить пятнадцать лет женщину, обещать ей развестись, и в итоге бросить ее, да еще и кинуть в плане бизнеса… На такое только мужики способны, – Машка растрогалась и от души сочувствовала Наталье.

– Да уж, – мне нечего было возразить, – печальная история. Главное, что и ребенка родить уже не получится. Все разрушил, под корень.

Машка согласно кивала. Ее собственный супруг оставался в семье, но и не уходил со своей работы. Екатерина больше Машке не звонила, но явно пыталась увести Эдика из семьи. Он по-прежнему не спал с Машкой. Но к этому прилагались какие-то странные командировки, которых в принципе раньше не наблюдалось на работе, а также частые задержки с работы по вечерам. Машка старалась загрузить Эдика выше крыши по выходным. И он никуда даже и не рыпался. В будние дни оставалось только напоминать ему о дочке, которая перед сном хотела пожелать папе спокойной ночи, благодаря чему Эдик появлялся дома не позже девяти вечера. На лето у Машки тоже были грандиозные планы. Она собиралась купить дачу. Денег катастрофически на дачу не хватало, но я обещала дать в долг ради такого дела, плюс родители с обеих сторон были готовы активно поучаствовать в процессе. Эдик был зажат в угол. Ему оставалось только зарабатывать деньги, и не планировать ничего такого на летние месяцы. Его порыв съездить в командировку был погашен на корню.


* * *

Жена этим летом опять сидит в Москве. Меня при этом отправляет на дачу. Вроде матери и надо действительно помочь, но ехать совершенно не хочется. А жена пашет и в будние и в выходные, так что в выходные можно спокойно посидеть дома, поразмышлять. В будние я теперь иногда остаюсь ночевать на Палычевом топчане под предлогом дежурств. Говорю, все работают на элитных ремонтах, но кому-то надо же и здесь работать, на неэлитном, простом жилье. Жена говорит, что мне должны за это доплачивать. Хм, надо кинуть идейку Владлене. Типа, «Владлена Игоревна, моя жена считает, что поскольку я тут сторожу ЖЭК ночами, пожалуйста, платите мне надбавочку». Пошлет так, что потом полгода вспоминать будешь. Ей лишний раз-то боюсь просто на глаза попадаться.

– Ну что, ветошь, – может сказать Владлена, наткнувшись на меня в коридоре, – все небо коптишь? Гнать тебя отсюда взашей. Никакого ж толку от тебя, бестолочь!

Гаркнет так вот какое-нибудь оскорбление, и стучит дальше каблучищами. Но Палыч, конечно, совсем сбрендил. Он в нее влюбился! Я ему говорю: «Палыч, ты сошел с ума! Какая любовь в твои-то годы? И в кого влюбился-то? В Мигеру Игоревну! От нее ж все мужья сбегают». Но он живет у нее по-прежнему, не пьет теперь совсем, а еще Владлена купила ему новых шмоток. Так что Палыч теперь у нас только что не блестит, как старый начищенный к празднику самовар. Смешно! Как люди из-за денег меняются! Как их все это портит! Главное, не поговорить ведь с человеком теперь. Он и редко появляется у нас, а как появится, спросит только «Как дела?» и идет себе дальше. Я ему теперь кто? Никто. Хоть я и сам малопьющий. Могли бы и так по трезвянке поболтать. Но не о чем. Все деньги застили. А он еще про жену свою чего-то там лопотал. Ее-то он иногда раньше мог и поколотить в сильно выпившем виде. Но хозяин ведь был, глава семьи. И вот ведь как подкосило! Владлена сама кого хочешь поколотит. В подкаблучника превратился Палыч. Даже жена ему ответ прислала: «Желаю тебе, Палыч (ну наверное, написала типа Игореша, тьфу ты, черт, аж тошнит от такого обращения), счастья! Рада за тебя.» Она рада за него. Глядите! Отмахнула у него часть квартиры, умотала с дочкой в Германию. Замуж за фашиста вышла, а теперь желает счастья и рада за него. Тьфу, одно слово, тошнит. Моя жена пытается, не спорю, установить надо мной контроль. Но в глубины моей души ей не залезть. Душа это мое, не трожь. И вот не хочу ехать в деревню и не еду. Хочу «дежурить» ночью по ЖЭКу и дежурю. Выпить очень приспичит, выпью. А ей нравится на рынке батрачить, пусть батрачит. Все не в коня корм – жирная совсем стала, спать рядом невозможно. Будь я не такой худой, так наверное совсем невозможно было бы пристроиться. А отпуск может к осени пригодится. Когда пойду с Катькой вопрос решать. Если быть в отпуске, то как-то попроще. Времени полно, можно все тщательно спланировать. Так вот сижу сейчас и думаю о таких своих перспективах. Куплю мороженого, пивка, и сижу. Иногда, думаю, даже и хорошо, что нет Палыча. Никто не мешает. Так пролетит муха, пожужжит над ухом и ладно…

### Август, 1997

Я уже думала, что мы останемся в этом году летом дома, и на море не поедем. Но всех взбаламутил Илья. Он предложил собраться и двинуть в Испанию. Его идея, естественно, сначала нашла поддержку у Женьки, потом у меня. Дальше дело было за Машкой. Она продолжала работу по удерживанию Эдика в семье и тут же согласилась, даже не спросив, сколько все это удовольствие может стоить. Больше в принципе нам некого было звать с собой. Андрей сидел в Канаде. С марта он написал нам одно письмо в начале лета, в котором сообщал, что ему все нравится, кроме достаточно сурового климата, «но это не самое страшное». В остальном он был доволен всем, включая работу и зарплату на этой самой работе. Аньку с нами звать было бесполезно. Кроме квартир она продавала теперь дачи и участки. Поэтому все лето сидела в Москве и зарабатывала деньги. Виталик ей помогал, права голоса не имел, поэтому мы их даже не трогали.

Сбор нашей небольшой группы для принятия принципиального решения, о том, куда ехать состоялся в начале августа. Собрались мы сначала у меня на работе, с намерением позже переместиться в соседнее кафе на ужин. Просмотрев толстенный каталог, все остановились на четырехзвездочном отеле, в двух часах езды от Барселоны. Отель был довольно-таки новым, там по описанию вкусно кормили три раза в день, а главное, я точно помнила, что его жутко расхваливали мои туристы. Единственным нюансом была не очень низкая цена. И если Илья и мы с Женькой могли себе это без проблем позволить, то для Машки с Эдиком цена представляла довольно большую проблему. Но Машка была настроена решительно. В последнее время ее опять мучила проблема наличия Екатерины в жизни Эдика. В июле сия дама позвонила Машке еще раз, и попросила не ломать жизнь мужу, если она действительно его любит. То есть, если любит, то должна отпустить восвояси, невзирая ни на что. Машка альтруисткой не была. И отпускать Эдика восвояси не собиралась. Она даже не стала ничего ему говорить. Просто завалила решением разных домашних вопросов по горло. Наша поездка подоспела как нельзя кстати. Учитывая совершенно безвольный характер Эдика, можно было предположить, что победу одержит та женщина, которая собственными усилиями перетянет его на свою сторону. Машка сумела за последние несколько месяцев совершенно выключить из процесса эмоции и боролась за свое счастье, как какой-нибудь Крепкий Орешек спасает Америку от плохих дяденек. Машка спасала семью от плохой тетеньки. Не знаю уж проще это или нет.

Чтобы вывести Эдика из Москвы на целых две недели и поместить его в благополучную семейную среду в виде нас с Женькой (тот нюанс, что у меня был в наличии любовник, Машку не смущал, так как, как она выражалась, мы вели себя по-семейному уютно, не ссорились и представляли собой идеальную пару), Машка готова была вырвать из семейного бюджета ощутимый кусок денег.

– Почему ты не стала говорить Эдику про последний звонок Екатерины? – поинтересовалась я тихим голосом у Машки, когда мы дружно отмечали в кафе покупку путевок в Испанию.

– Это рациональное решение, – гордо прошептала Машка, – пока не нужно Эдику говорить. Борьба будет идти партизанская. Эдик все равно мягкотелый и сам не примет никакого решения. Он мне как-то еще весной признался, что она его затаскивает в постель, а он не может сопротивляться. Смех! Я его не затаскиваю, он там итак у меня лежит каждую ночь. И что? Ничего! Как-то в другую сторону сопротивляется. Но в Испании мы устроим корриду.

– А дочку ты что, не берешь с собой?

– Надеюсь, уговорю маму с ней посидеть. Надо отвоевывать потерянные позиции, – Машка была настроена действительно по-боевому.

Илья в этот раз тащил с собой подружку. Мы надеялись, что он не успеет с ней поссориться до отъезда. Не то, что нам была дорога его подружка, но как-то уже хотелось Илью пристроить в надежные руки. А то менял он своих девушек, как перчатки. С некоторыми мы даже не успевали знакомиться. Нынешнюю подружку звали Ксюша, но мы ее ни разу пока не видели. На сходку в кафе Илья ее тоже не взял, сказав, что она работает. Ксюша, правда, позвонила ему пару раз за вечер, но сама так и не объявилась.

– А где Ксения работает? – поинтересовался у друга мой муж.

– В крупной иностранной компании, секретарша. У них счет в нашем банке. Так случайно и познакомились, – объяснил Илья, – но главное не это.

– А что главное? – мы напряглись в ожидании ответа.

– Главное – бюст! – провозгласил Илья гордо, – У нее огромный, примерно пятого размера бюст, и тоооонюсенькая талия. И ножки длинненькие и тоненькие. Как бюст на всем этом держится не понятно!

– Это редкость, – покивал со знанием дела Женька.

Мы с Машкой переглянусь. Что мужчинам надо? Оказывается огромный бюст на тонких ножках. И все. Что там, как говорится, в душе делается или, упаси господи, в голове, не важно. Нас сия проблема миновала – может ножки и были тоненькими, но бюст явно проигрывал и назвать его огромным, даже с натяжкой, было нельзя.


Бюст на самом деле оказался большим, но ненатуральным. Можно было вздохнуть с облегчением. Машка сказала, что видит силиконовую грудь живьем впервые в жизни. Я тоже видела это явление впервые.

– Впечатляет, с одной стороны, – ехидничала Машка, – а с другой, все-таки ужасно выглядит. Видно, что не свое добро-то. И полное несоответствие с телом. Непропорциональность полная.

Ксюша лежала на полотенце в нескольких метрах от нас и жарилась на солнце. Все проходившие мимо мужики пялились на нее, даже не пытаясь скрывать любопытство.

– Непропорционально, ненатурально, несоответствует, – пробормотала я, – а посмотри на этих особей мужского пола. Ни один не может пройти мимо!

– Да, примитивен мужской мозг, – заключила со вздохом Машка, – видимо так примитивно устроен и Эд.

– Так ты пользуйся, – посоветовала я, переворачиваясь на другую сторону.

– Я пользуюсь, – закивала головой Машка, – только почему-то это действует только на отдыхе. В Москве он всегда устал и не реагирует. Силикона что ли накачать.

– Да, тут ты затмишь Екатерину однозначно!

Кроме наличия бюста, Ксюшу еще выделяло отсутствие ума. Она все время хихикала, чем совсем извела Женьку и Эдика. Если же Ксюша что-то и говорила, то всегда не впопад, периодически демонстрируя полнейшее незнание простых вещей. На экскурсии в Барселоне Ксюша сообщила, что ей неинтересно и слиняла по магазинам, попросив Илью не забыть ее забрать на обратном пути. Откуда забрать, из какого магазина, она не уточняла.

– Неужели тебе такое нравится? – прошипела Машка, когда Ксюша удалилась от группы на приличное расстояние, – весь мозг ушел в бюст!

– Ну и хорошо, – довольно улыбнулся Илья, – нужен этот мозг больно. Она, понимаешь, не давит на психику совершенно.

– Но не с ней же не о чем разговаривать, – не сдавалась Машка.

– А то мы с тобой, например, часто разговариваем, – неожиданно встрял Эдик, прицеливаясь фотоаппаратом на собор.

– Как? Разговариваем! – Машка опешила.

– Ну да, о том, что купить в магазине, сколько отложить денег на следующий месяц, а дальше мы упираемся в телевизор и молчим, – Эдик продолжал флегматично фотографировать собор, – лучше вставайте-ка тут. Я вас вместе сниму.

– Вот, вот, оказывается как, – шипела мне Машка в ухо, – ему общения не хватает. Понимаешь, ни тебе бюста, ни тебе общения.

– Не бери в голову, – утешила я ее, – мы вот тоже, знаешь, вечерами, не о Канте беседуем.

– Ну и примерчик, – не соглашалась Машка, – у тебя есть любовник. Это и доказывает нехватку общения в вашей семье!

– Да мы и с Володей не очень-то общаемся, – я чуть было не заговорила громче, – и это указывает на нехватку секса? Хотя и секса, вроде, с Женькой мне хватало. Не знаю, короче, на что это указывает, но явно не на нехватку ежевечернего общения.

Мы сфотографировались, потом Илья с Эдиком поменялся местами, и мы сфотографировались снова, послушно улыбаясь в объектив. Ксюша была найдена через три часа в огромном универмаге при помощи мобильного телефона, который в наличии имелся пока только у Ильи и у Ксюши. Мобильники были огромного размера и напоминали рацию военных. Тем не менее, иметь их было явно удобно.

– Мне тоже надо купить мобильный телефон, а то пейджерами пользоваться не так удобно, – пробормотал себе под нос Женька.

– Да, да, конечно, Жень, – я поддержала порыв мужа, – тебе он очень нужен. Купи, как приедем в Москву сразу.

– И тебе заодно купим, – почему-то строго произнес муж.

– А мне и не надо, – я подумала о Володе, о свиданиях и решила, что мне однозначно мобильный покупать не обязательно.

– Надо, – Женька не сдавался, – будешь всегда на связи.

Вот это-то, Женечка, меня и пугает, подумала я про себя. Влипла, кажется.

Ксюша, впрочем, несмотря на огромный бюст на тоненьких ножках, просуществовала в жизни Ильи не долго. До Нового года. На праздник он явился уже с новой девушкой. Но Ксюша нам запомнилась. Какое-то время мы с Машкой ее периодически вспоминали.


* * *

Лето заканчивалось. Я выбрался в деревню помогать матери с заготовками. Даже женушка моя и то бросила барахло на три дня, чтобы банки крутить. Домик, в котором жила бабка моя, совсем покосился. Мы в нем все вместе всегда с трудом умещались, и поэтому обычно жена с ребенком селилась у своих родителей, а мы с матерью оставались у бабки. Но не только дом был плох, но и сама бабка. Мать вздыхала и говорила, что бабушку надо бы забрать к себе в город. Но куда? За ней, надо честно признаться, присматривали регулярно родители жены. Но они и сами были не молоды. Так что с бабкой вопрос надо было как-то решать.

Оказалось, что жена моя все спланировала. Она копила деньги на квартиру и предлагала продать бабкин дом, чтоб быстрее переехать. А летом можно жить и у ее родителей. У них дом побольше, как-нибудь разместимся. Меня почему-то такая перспектива пугала. Мать, наоборот, была счастлива. Наконец-то отдельная квартира. А то что нам светила двушка, даже со всеми накоплениями ее не смущало. Но туда же предполагалось селить и бабку, причем насовсем. Ребенок вечно орет, бабка на старости лет тоже стала шумная, вечно кричит, потому что глуховатая, и что-то просит. То воды, то еды, то лекарств. Меньше всех орет мать, но все равно ведь с ума сойти можно будет. Да и бабка ж целый день дома. Это никакого покоя. Ну не переезжать же в ЖЭК совсем на Палычев топчан.

Меня все это угнетало. Жена планировала накопить денег к следующему лету. И как раз продать бабкин дом. Так что спокойной жизни осталось всего-то двенадцать месяцев, а то и меньше. Ну и понятно, пилеж начался снова на предмет зарабатывания денег мною. Неожиданно как-то вечером за меня заступился свекр:

– Кто-то должен и в ЖЭКах работать, – грохнул он кулачищем об стол, – не всем родину распродавать.

– Я родину не распродаю, – пыталась отбрехиваться жена, – я честно деньги зарабатываю. А он там ни хрена не делает. Там уж вон все работают на элитных ремонтах.

– Распродаешь! – не сдавался свекр, – элитные ремонты! Ишь слово выучила и поучает мужика, как жить теперь.

Мы допили водку и расстались со свекром друзьями. Вот как бывает негаданно найдешь единомышленника. Раньше-то мы так задушевно не общались. Все шанс не представлялся узнать друг друга поближе. Жена на какое-то время хоть заткнулась.

### Сентябрь, 1997

Меня вдруг стали тяготить отношения с Володей. Мне стало казаться, что Женька о чем-то догадывается. Мне становилось стыдно, хотелось покаяться, но я понимала, что делать этого нельзя ни в коем случае. Чтобы не разрушить хотя бы того, что еще есть в наших отношениях. Подруги считали, что я бешусь с жира. У них были другие проблемы, порой прямо противоположные моим.

Женька наверняка чувствовал, что я с ним не очень-то теперь горю желанием заняться любовью. В Испании он был на отдыхе и практически каждый день имел силы на исполнение супружеских обязанностей. Эти проблемы у меня возникали с ним каждый раз, когда мы ехали на отдых. В Москве Женька уставал и быстро засыпал, порой даже и не делая никаких поползновений в мою сторону. На отдыхе он очень быстро восстанавливался, и мои отказы могли его обидеть. Я старалась не отказывать. Но в постели постоянно думала о том, как это у нас происходит с Володей, отвлекалась, начинала нервничать и не получала своей порции удовольствия в полном объеме. Теория Татьяны о том, что «оргазм есть, а это самое главное», не срабатывал. Оргазм был, но какой-то формальный что ли… Организм просто срабатывал в нужный момент, но без безумного неконтролируемого взрыва, который наблюдался у нас с Володей.

Мне начало мерещиться, что Женька все это видит. Настроение портилось по несколько раз на день. Машка советовала пить валерьянку или пустырник для успокоения нервной системы. Другим советом было бросить Володю.

– Ну не Женьку же, – объясняла свой выбор Маша, – Женька твой муж, отец твоего ребенка. В конце концов, он наш одноклассник.

– Да уж, последнее утверждение, пожалуй, самое главное, – я грустно кивала головой. Мне и самой казалось, что Женьку бросить нельзя, это как будто развестись с мамой или папой. Да и Володя на мне не женится никогда, учитывая сведения, полученные от Татьяны.

– Ты живешь какими-то животными инстинктами, – продолжала наставлять меня на путь истинный Машка, – прям как Эд. Он видишь ли тоже с собой не может совладать при виде этой его Екатерины. Вы как коты… или собаки.

Мне было обидно, что меня сравнивают с котами и собаками. Мне также было обидно и сравнение с Эдиком. Себя я почему-то считала более развитой особью. В чем более развитой? На самом деле, может он, действительно, испытывает тоже самое к своей любовнице, что и я к Володе.

– Это не животный инстинкт! Это химия! – я вычитала в женском журнале это слово, и оно мне понравилось, – химия, понимаешь? Я ничего не могу с собой поделать из-за Менделеева. Одни элементы смешиваются с другими, и получается большой такой, цветной пшик. Как во время опытов, помнишь?

Машка это помнила даже лучше, чем я. У нее по химии была пятерка, а у меня четверка и то с большой натяжкой.

– Ты хочешь красиво выразить мою же мысль, – никак не хотела сдаваться Маша, – какая разница, как это назвать? Назови животный инстинкт, назови «химия». Никакой разницы. Все одно – вы не думаете в этот момент головой, у вас задействованы другие органы. А надо головой думать. Мне вот тоже хочется любовника, может. Правда, кандидатов нет…

– Вооот! Видишь! Нет кандидатов, а были бы, и ты перестала бы думать головой. Думать головой тебе полезно с Эдиком, чтобы его удержать в семье, а с любовником думать головой не надо.

– Нет, что еще странно, – никак не могла угомониться Машка, – вначале же у тебя и с Женькой химия была. Куда она делась?

– Улетучилась, наверное. Или сцепление элементов с Володей оказалось более крепкое. Не знаю, – я задумалась, – понимаешь, Женька слишком правильный, слишком хороший что ли…

– Ну и прекрасно. Не пойму, что тут плохого. Вот у Аньки Виталик тоже положительный, но он пресный, как сухарь, без чувства юмора, какая-то деревяшка, короче. Да и внешне такой же никакой. Вроде и не урод, – Машка была «добра» к Виталику донельзя, – а Женя симпатичный, сексуальный… внешне, внешне, подробности только с твоих слов, может и не душа компании, но чувство юмора есть, ответственный, да еще и бизнесмен, – тут Машка вздохнула, – Эдик-то в этом смысле, конечно, ему проигрывает.

– Наверное, дело в том, что мы давно вместе. Привыкли друг к другу.

– Он к тебе явно не привык, – Машка вздохнула, – он смотрит на тебя всегда влюбленными глазами. Как, дурак, раньше смотрел, так и сейчас. Ничего не меняется. Прав Пушкин, сто раз прав.

– В каком смысле, – я не сразу поняла, при чем тут Александр Сергеевич.

– В смысле: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Вот в каком смысле. А чем больше любим, тем ей, видишь ли, неинтересней.

– Эта теория не объясняет поведения Эдика. Совсем.

– Совсем не объясняет, – согласилась Машка, – он просто мягкотелый идиот. Кто сильнее его тащит, за тем и идет. Но нас двое с дочкой на одной стороне, так что мы заведомо сильнее.

– Непонятно только, чего в него так Екатерина вцепилась. Тоже мне Ален Делон. И не Делон и не Рокфеллер. Странно.

– Это ее последний шанс. Я так думаю. Сумела Эдика затащить в постель. Видит, что он безвольный. Ну и сделала на него ставку. Еще не дай бог, заведет ребенка. Вот это будет совсем плохо.

– Тогда Эдика разорвет на части, – я хмыкнула, – он, как порядочный донжуан должен будет остаться и ней и с тобой.

– Я все думаю про силиконовую грудь, – вдруг сообщила Маша, – операция дорогая, но накопить на нее реально вполне. Может сделать бюст на ножках?

– Ты с ума, Машка, сошла. Совсем! Оставь все как есть. Бюст на ножках не поможет. Уверяю тебя. Это же кошмар! Ты видела – ужасно. Представь, у тебя там что-то лежит постороннее. Фууу!

– Мужикам нравится, – мечтательно произнесла Машка.

– У Екатерины бюст вполне человеческих размеров, – я попыталась визуализировать женщину, которую видела всего один раз, – это не имеет значения никакого, уверяю тебя.

– Вот, будет у меня явное преимущество!

– Блин! Памела Андерсон тоже мне…


Вечером я спросила мнение Женьки по поводу большой груди. Оказалось, ему тоже это нравится. В принципе. Конкретно он любит меня. Таак. Мне начинала открываться страшная истина. На следующий же день, попивая кофе на Володиной кухне, я задала ему тот же вопрос. Володя меня обнадежил:

– Да все равно мне. Хотя, наверное, когда совсем доска плоская, это плохо, – сказал он, задумавшись, – а все, что чуть выпирает уже нормально. Я обращаю внимание на другое. То есть, пожалуй, на все вместе, на все тело в комплексе. Толстые вот мне не нравятся, кстати… Но вообще я не анализировал этот вопрос. Видишь женщину и знаешь сразу, нравится или нет. Почему? Трудно сказать. Ты мне нравишься, – Володя окинул меня взглядом, – худая, ну глаза красивые, – он пришел в замешательство, – даже не знаю, говорю ж, все в комплексе.

– Но ты помнишь, что тебе понравилось, когда ты меня увидел в первый раз? – я не сдавалась.

– Первый раз, – Володя нахмурил лоб и закатил глаза к потолку, – помню! Ноги! Я увидел твои ноги, и они мне понравились!


– Машка, пойми, не стоит тратить столько деньжищ на силикон! – вопила я Машке в телефонную трубку, – одному нравится большая грудь, а любит он меня, другой влюбился в ноги. А когда я спросила об этом у Антона, он сказал, что просто обожает огромные бюсты, но ни разу с ними не знакомился. Ну то есть с их обладательницами. Потому что ему в них не нравилось все остальное. И стоит ради этого стоять на голове?

– Не стоит, – промямлила опешившая Машка.

– Купи лучше лифчик хороший, это гораздо дешевле.

Еще чуть позже Женька, чувствуя, видимо, все эти дни себя передо мной виноватым, выдал, сидя на диване перед телевизором:

– Я тут подумал… Нет, пожалуй, очень большая грудь мне не нравится.

– Вот что тебе во мне понравилось, когда ты решил вдруг за мной поухаживать, – я посмотрела на Женьку пристально, как на допросе.

– Ноги. Ты шла к своему подъезду в короткой юбке. Это я точно помню.

Окей, ноги так ноги. По крайней мере, в верхней части явно менять ничего не надо. Они ее у меня не замечают.


* * *

Я опять начал ходить за Катькой. Надо было снова посмотреть, не изменился ли ее график, не появился ли мужик рядом. Да всякое бывает, не установили ли домофон в подъезде. Где Катька работала, я не знал, но мне и по фигу было. Я ее всегда ждал около метро. Она выходила из него где-то в полседьмого и шла домой. Рановато, конечно. Обычно никуда не заходила, никогда не задерживалась. Но я думаю, ничего, подожду до зимы. Будет совсем темно и можно план приводить в исполнение.

Жена, как безумная копит на квартиру. Копит, покупает газеты с объявлениями, читает вечерами и нам рассказывает, какие светлые всех ждут перспективы. Бабкин домик не очень-то дорого будет стоить, но тоже даст доход. Жена все это сидит и считает. «Может на трешку хватит», – спрашивает. Я только могу головой покачать. Деньги кладет в банк. Нашла банк, где дают еще и проценты, так что кует деньги из всего. Мать-то свою пенсию прячет дома. Банкам этим не доверяет. А живем мы на мою теперь только зарплату. Такое вышло от жены распоряжение. Ну кое-как живем. Я заначку сделаю себе (все-таки Владлена стала мне приплачивать немножко, я же всегда на месте и худо-бедно прикрываю собой Палыча), остальное отдаю жене. Они с матерью ездят с телегами на рынок оптовый и там покупают всякую еду. На большее, конечно, моей зарплаты не хватает. Впрочем, мне много и не надо, а жена с матерью сказали, что один год они спокойно без новой одежды обойдутся – у них все итак, что нужно есть. Остается сын. Он, сволочь, растет! Быстро растет. Год в старом думаю не продержится. Жене отдают там всякие знакомые с рынка старое от своих детей. Она надеется весь год на этом продержаться.

А я за этот год планирую еще двоих выбрать из своего списочка. В этом году – Катька, в следующем – двое. Уже перебираю в голове варианты. Это самый захватывающий этап – выбор. В газетах про маньяка пока замолчали. Самое время напомнить о себе, то есть о нем. Он ведь не я. Но все пусть к нему в кучу валят. На ноябрь надо взять отпуск недельку и пойти осуществлять спокойно план. Как раз за неделю думаю управлюсь. В какой-нибудь день да повезет. И так чтоб спокойненько, не торопясь выехать, потом сделать дело и также спокойненько домой. Могут меня, конечно, хватиться. Не было на работе – в отпуске, не было дома. Где был? А вот! Не надо отпуск брать. Так дома не был – на работе, а на работе меня особенно и не замечают, особенно вечером, народу мало. Все привыкли, что я на топчане или рядом с ним. Дааа, не надо, пожалуй, в отпуск. В отпуск пойду после. Расслаблюсь. А может и не пойду. Дома с матерью сидеть тоже не велико расслабление. Ладно, там видно будет. А вот то, что мысль пришла в отпуск не идти во время исполнения плана это правильно. Это хорошо, что так осенило. Вовремя.

### Октябрь-ноябрь, 1997

Я снова ходила на курсы французского, но собиралась доходить только до Нового года и бросить. Студент на курсы ходить перестал еще с сентября. У него начался пятый курс, надо было писать диплом, и ему совершенно было не французского. Мне стало грустно. Почему я поставила себе срок до Нового года, я и сама не знала. Дело было вовсе не в заплаченных за полгода деньгах, а просто в каком-то рубеже, который я себе назначила. Я и не знала, что рубеж будет не только в хождении на курсы, но и во многом другом. Начнется новый этап в жизни. Но мы часто только предчувствуем его, и совсем не подозреваем, в чем он будет заключаться.

В тоже время Татьяна начала возить мне письма от своих заграничных потенциальных женихов. Я смотрела на фотографии усатых, бородатых, лысоватых, пузатых и просто некрасивых мужчин, и приходила в ужас.

– Таня, и ты хочешь сказать, что тебе тоже приспичило заграницу? К этим страшным мужчинам? – я с трудом представляла себе, как с кем-то из них можно начать встречаться, не то что что-то более серьезное.

– Должен в итоге кто-нибудь и симпатичный появиться, – Татьяна была настроена оптимистично, – в русских мужиках я разочарована, так что буду активно искать там. Фотографии мне сделали отличные. Я на них просто фотомодель. Видишь, письмами завалили.

Писали почему-то в основном из Германии мужские особи от сорока до пятидесяти лет. Татьяна ехать в Германию не хотела, ей грезились Штаты, в крайнем случае Великобритания. Почему «в крайнем» сказать было сложно. Она не была ни там, ни там. Но предпочитала США. Как уроженке большого мегаполиса, внутри США Татьяне мечталось о Нью-Йорке. Ну или каком-нибудь другом крупном городе. Пока обе англоговорящие страны молчали. То есть оттуда написала пара человек, но они оба жили в совершеннейшей глуши. Таня ждала дальнейшего развития событий.

– Надо набраться терпения, – повторяла она постоянно.

Пока Татьяна набиралась терпения, она встречалась со всеми, с кем могла в Москве. Последним ее кавалером был грузин, владелец небольшого овощного магазина и палатки с цветами одновременно. Грузина отличала небывалая щедрость и крутой нрав. Таня его побаивалась и всю почту, приходящую к ней из-за границы, оставляла у меня в сейфе.

Ухаживать за собой Татьяна продолжала у Иры в салоне. Ей уже полагалась приличная скидка, учитывая долгую дружбу с хозяйкой, начавшуюся еще со шмоточной квартиры на первом этаже жилого дома. Тем не менее, денег процедуры стоили немалых. Татьяна подсела там на все, что только можно: массажи тела и лица, укладки, краска, стрижка, маникюр, масочки и так далее, и тому подобное. Радикальных изменений я не замечала, но вежливо говорила, что все просто чудесно. Единственным заметным преображением была прическа и цвет волос. В самом начале Татьяниного хождения в салон, ее подстригли, сделав модное «каре» и превратили из брюнетки в платиновую блондинку. Это выглядело, конечно, более стильно, чем Танин обычный «хвост», но явно стоило дороже.

Таня пыталась и меня затащить в салон, но мне совсем не хотелось лишний раз встречаться с Володиной женой. Я его к ней по-прежнему в глубине души ревновала, несмотря на всю фиктивность их брака. И тот факт, что Ира не находит себе нового мужа, наводила меня на мысль, что и она к Володе до сих пор неровно дышит.

– Да нет, – уверяла меня Татьяна, – сейчас на самом деле мужика найти сложно. Дело только в этом. Куда они все подевались?! Нету! И Ира не в лучшем положении, чем я.

Но мне Володя очень нравился, и соответственно, мне мерещилось, что он также сильно нравится и другим женщинам. Короче, не тянуло меня в салон. А где-то совсем глубоко в душе еще и сидел страх о том, что меня там могут и специально изуродовать. Даст Ира команду и меня обкромсать и покрасить в какой-нибудь серобурмалиновый цвет, и все. Буду такая ходить, пока все это не отрастет. Опасность была. Может это и мания, но лучше держаться подальше от бывшей жены своего любовника, которая все еще ему жена.

Дома вечерами я все чаще после ужина уходила в спальню. Малыш шел спать, Женька смотреть телевизор, а я лежать на кровати и слушать в наушниках музыку. Меня начало тяготить совместное сидение с мужем на диване, когда надо было иногда что-то ему говорить в ответ, отвечать адекватно на его прикосновения, и уж по крайней мере не вздрагивать так, как будто тебя коснулась лягушачья лапка. Мне хотелось зарыться в плед так, чтобы никто не замечал совсем, и лежать так до утра, когда можно было снова ехать к Володе, заниматься сексом, пить бесконечный кофе и дышать вонючим Галузом.

Если Володя с утра не звонил, то я с трудом собиралась на работу. У меня не было желания наряжаться, краситься и еще там что-то с собой такое делать. Подстегивала только мысль о том, что изредка мы встречались и днем тоже, а соответственно надо было быть в форме.

Себе Женька уже купил мобильный телефон, я пока оставалась обестелефоненная. И то хорошо. Контроля над моими перемещениями у мужа не было. Хотя теперь я не была уверенна, что он ему сильно нужен. Может быть, мобильный это не так и страшно.

– Если надо, – объясняла мне Татьяна, у которой стараниями ревнивого грузина уже был мобильный, – отключаешь телефон, а потом говоришь, что он разрядился или ты была в зоне, где плохой прием. Для этого и идти далеко не надо. Я езжу, например, на метро. А там не принимает. Ты также можешь сослаться на любой подвал.

– Какой подвал? – я не совсем поняла последнюю Танину мысль.

– Ну подвал! Любой подвал. Магазин, турагентство, что угодно, что сидит в подвале. Там тоже не принимает телефон, – Таня говорила со мной, как безнадежно отставшим от жизни человеком.

Володя был за покупку телефона всеми руками. То есть, обеими. Но купить он мне его не мог – я не разрешала категорически. Поэтому он ждал, когда это сделает мой муж. Володе было, конечно, удобнее звонить на мобильный, чем шифруясь звонить мне по утрам домой, а днем вылавливать на работе. На пейджер мне кидать сообщения было бесполезно. Об этом уже знали все мои знакомые. Я его просто не замечала, оставляя то в кабинете, то на кухне, то в глубине сумки. И соответственно упорно не слышала, как он пищит. Сообщения я читала, когда на них отвечать в принципе было бесполезно. Все наивно предполагали, что мобильный решит эти проблемы раз и навсегда. Позже выяснилось, что я и мобильный забываю везде, где только можно и упорно не слышу, как он звонит. Так что даже в подвал заходить не надо. Да и в метро тоже.

В ноябре от Машки пришла хорошая новость – кажется, Эдик расстался-таки со своей Екатериной. Он с декабря переходил на другую работу, работа была более перспективная, но главное не это, главное – он переставал видеться со своей пассией. Что уж его подвинуло на этот шаг, трудно сказать. Я шутила, что последней каплей все-таки был новый лифчик, который мы с Машкой так вовремя купили в сентябре.

Так заканчивалась осень. Плохой дождливой погодой, совершенно непонятным настроением, метаниями меж двух огней, иностранными женихами подруги и резким похолоданием в конце ноября.

– Наступает зима, что ж ты хочешь? – сказала Женькина мама в ответ на мои жалобы по поводу выпавшего снега.

Я хотела весны, а лучше лета. Я не хотела думать про Новый год, про то, где и с кем я его проведу, про то где и с кем его проведет Володя, про то, что дальше будет с нами, про то, что будет со мной и Женей… Я не хотела этого снега…


* * *

Дело сделано. Совсем без осечек, совсем без проблем. По старой схеме, и никто не помешал на этот раз, ни кошки, ни крысы, ни собаки. Все отлично. В газете снова написали про маньяка: «Маньяк опять совершает нападения в подъездах». Я думаю, дураки, какой к черту маньяк. Это я и мой гениальный план по истреблению «А» и «Б» класса.

Немного я нервничал. Катька приходила домой к семи, а в это время много народа приходит домой после работы. Но Катька молодец, начала ходить на танцы вечерами. Я сначала испугался, куда делась. Потом смотрю, приходит позже на пару часов три раза в неделю. Э, думаю, куда-то ходит, небось. Проследил, а она из другого выхода из метро идет в клуб. Там танцы какие-то вечерами. Мне на руку. Я ее после танцулек и бахнул. Все той же счастливой железякой. Все-таки не буду грешить, как выражается моя мамаша, пара осечек не в счет. У них там в подъезде мусоропровода нет, чтобы тряпицу выкинуть, которой я железяку обматываю, так я ее в шахту лифта сбросил, тоже удобно. Просунул в отверстие и пошел себе домой с чувством выполненного долга.

Дома все дружно пилят за маленькую зарплату, поскольку теперь живем только на нее. Но не скажешь же им про свои успехи. Не то, что даже не поймут, а опасно. Чем больше людей знает, тем хуже. А уж женщины точно проболтаются. Самое надежное, это один единственный человек – ты сам. Надежнее нет. А что не с кем поделиться, так и черт с ним! Я выпил за успех своего предприятия в ЖЭКе вечером. Еще раз подумал, что жаль нет больше со мной Палыча. Ему можно ведь было про повод и не говорить, он и так бы выпил за мое здоровье, и без повода. Жаль человека, жаль. Ну один поэтому посидел. Самостоятельно.

В конце ноября выпал снег. Погода отвратительная. В старой болоньей куртке стало холодно. Китайцы хоть и хорошие ребята, но на холодную погоду шьют плохо. А вызовов по зиме больше. Приходится вылезать на улицу и топать по подъездам. Но ничего, все впереди. Я чувствую подъем внутри. Список проговариваю, обдумываю. Надо уже идти по адресам, искать следующую цель. А маньяка пусть ищут, пусть. Погода плохая, зато темно, тоже есть свои плюсы. Летом мне неудобно совсем.

Жена делает запасы к Новому году. Хоть поедим по-человечески. А то все сосиски, да макароны. Водка дешевая это ладно, полбеды. Я на более дорогую и не претендую. А поесть иногда хочется чего-нибудь этакого. Хорошо, Владлена Игоревна повадилась носить коробки с конфетами импортными в ЖЭК. А поскольку народу там, кроме меня только бухгалтерия, а они сидят в отдельной комнате, то ем их в основном я. Вкусно. Но на праздник у жены уже много чего заховано по шкафам. Ладно, есть за что чокнуться. Надеюсь не в последний раз за это пить буду. Ведь несколько лет точно впереди. Чтоб на самом деле за маньяка не приняли, не за один же год их всех по башкам бить.

## Часть четвертая

### Декабрь, 1997

Уже ближе к Новому году у меня стала болеть спина. Я подумала, что до старости еще далеко, а уже такие симптомы. Болела даже не спина, а поясница. Я сначала это свалила на частую езду на машине. Потом вдруг поняла, что к проблемам со спиной прибавилась и проблема с едой: у меня пропал аппетит. Я могла подолгу ковырять вилкой в тарелке, но ничего не хотелось на эту самую вилку подцеплять. Тут даже Женька насторожился, спросив не больна ли я, и не нужно ли померить температуру. Температуры у меня явно не было, но что-то с организмом творилось странное.

Почему-то очень быстро в голову закралась мысль о беременности. За тестом в аптеку я панически боялась идти, подозревая, что там все неладно. В итоге так и оказалось. Вылезло на полосках то, что и полагается при беременности. Я в совершенно невменяемом состоянии поковыляла к врачу. Она меня посмотрела, отправила еще и на УЗИ, и сказала, что срок совсем маленький, недели три.

Ребенок был от Володи, в этом я не сомневалась. Во-первых, мы с Женькой в последний месяц спали с пятое на десятое, во-вторых, с ним мы предохранялись, поскольку пока детей больше не планировали (то есть Женька-то был не против, против была я), в-третьих, именно с Володей как раз-таки мы предохранялись плохо, по его в основном вине. Я ему сразу сказала, что у меня вынужденный перерыв в приеме таблеток, и он должен теперь временно отслеживать ситуацию со своей стороны. Ситуацию Володя отслеживал из рук вон плохо.

После посещения врача я набрала Володин номер, изменив своей привычке самой ему не звонить, хоть потоп. Но тут дело было похлеще потопа. Володя, как ни странно, не был занят ничем неотложным, и согласился пообедать со мной.

За обедом я мялась-мялась, да и выложила ему всю правду. Выложила я ее вместе с объяснением точных причин, почему я уверена, что ребенок его и ничей другой.

– Да не имеет значения, – как-то легкомысленно произнес Володя, – какая в самом деле разница. Делай аборт, – сказал он буднично, как нечто само собой разумеющееся.

Я опешила. Так просто взять и избавиться от ребенка… Мне было сложно легко принять эту мысль. Увидев странное выражение моего лица, Володя добавил:

– А какой выход? Ну хочешь рожай, и скажи мужу, что ребенок его. Так многие делают. Мне с тобой, естественно, придется прекратить встречаться. Но это твое решение. Как хочешь. Денег на хорошую клинику я могу дать, если надо. Ты знаешь, что это не проблема.

На этих словах мне стало совсем дурно. Я итак не хотела есть, но в этот момент я поняла, что, если просижу тут еще хоть одну минуту, меня просто вывернет наружу, или я грохнусь в обморок… Короче, что-нибудь произойдет со мной. Я встала и пошла к выходу. Меня никто не догонял и не пытался извиняться.

Я долго ходила по грязным от мокрого тающего снега улицам вокруг дома. Я понимала, что Женьке соврать не смогу, что всю жизнь нести в себе эту ложь тоже не смогу. Надо абстрагироваться от этого ребенка, не воспринимать его, как живое существо, не думать о нем. Расстаться и с ним и с Володей одновременно. Связь, которая тяготила меня, которую я не могла прервать, прервалась сама собой. Я поняла, что не смогу больше видеть этого человека, не то, чтобы спать с ним, мне было бы неприятно просто к нему прикасаться.

С мобильного я позвонила врачу и спросила, может ли она помочь мне с абортом. Врач уточнила, точно ли я решила, и все ли я взвесила. Я понимала, что так, наверное, положено спрашивать, но еле сдерживая раздражение, ответила «да, да». Она обещала перезвонить в течение дня, предварительно поинтересовавшись на всякий случай, платную ли палату мне организовывать. «Конечно, весь необходимый комфорт, по максимуму», – мне казалось, что я бронирую отель.

Где-то через час врач сообщила, что мне все сделают сразу после Нового года. Ее подруга, хороший специалист уже уехала отдыхать, но после праздников они все организуют. Я спросила, не поздно ли будет. Врач заверила меня, что не поздно, и что мини-аборты вообще вредны для здоровья и лучше делать обычные. Я положила трубку. Апатия, навалившаяся на меня в последние дни, не отпускала. Я медленно побрела домой.

В коридор выбежал Малыш, уже пришедший из детского сада. Я чуть было не разревелась, но взяла себя в руки, и чмокнув сына в щеку, пошла на кухню. Ольга Павловна что-то мне рассказывала про новости из детского сада. Я кивала головой и угукала или агакала в ответ. Мне жутко хотелось выпить, но я знала, что Женькина мама сочтет это за очередное проявление женского алкоголизма. Пришлось подождать пока она уйдет домой. Потом я достала бутылку коньяка, и предварительно от души нанюхавшись коньячных паров, начала потихоньку пить. Закусывать не хотелось.

За ужином я пыталась есть. Почему-то захотелось красной икры. Я вытащила из холодильника одну из закупленных к празднику банок, намазала на хлеб масла и щедро набухала сверху икры.

– Вот, захотелось, – извиняющимся голосом объяснила я Женьке свой поступок.

– Да ешь, что ты оправдываешься, – махнул Женька рукой, – хоть все съешь. Потом еще купим.

Женька не удивился, так как знал, что я икру в принципе люблю и могу изредка съесть бутерброд-другой. Другое дело, что в этот раз икра мне полностью заменила ужин. Но мне это сошло с рук. Я выпила еще коньяка и решила идти спать – спать хотелось неимоверно.

– Женский алкоголизм неизлечим, – крикнул мне вслед Женька, процитировав свою маму.

– Я знаю, – ответила я уже из дверей спальни.

В постели я думала о том, какой положительный у меня муж и какая отвратительная я. Пообещав себе не думать о ребенке, я точно выполняла обещанное. Но от этого было не легче. Я думала о том, как могла я любить неправильного человека так долго, и не видеть в нем ничего ужасного. Как могла я не проконтролировать сама процесс сексуальных с ним отношений. Как? Как? Как? Под эти вопросы я заснула, провалившись в такое состояние сна, когда вроде и спишь, а вроде и не спишь, и слышишь все звуки вокруг.

На работу ходить не хотелось совсем, но как раз в конце месяца навалилось кошмарное количество работы. Лена сдавала финансовые отчеты, которые надо было просматривать, подписывать, искать какие-то недостающие бумаги, оформлять что-то заново, звонить некоторым бывшим туристам с просьбой подъехать к нам и снова подписать договора и так далее и так далее и так далее. Единственное, что я могла себе позволить это спать утром от души. Вставать было страшно трудно. Я медленно выскребалась из постели, брела в душ, на кухню, чтобы просто выпить воды, потом одевалась и ехала на работу, задумчиво руля на какой-то неимоверно низкой скорости. Меня со всех сторон обгоняли, хоть я и вставала специально в крайний правый ряд.

Володя позвонил один раз, чтобы спросить, что я решила, и не надо ли все-таки денег. Впервые в жизни я вслух послала человека матом. Сделала я это, надо сказать, довольно тихим голосом, чтобы не привлекать внимание своих сотрудников, сидевших в соседней комнате. Перегородки у нас были тонкие, и если бы я закричала, они бы услышали. Но в любом случае, кричать ни сил, ни желания не было. Поэтому я потихоньку Володю послала и повесила трубку. Он не перезвонил. Я на это и не рассчитывала.

Ни одной своей подруге я ничего не рассказала. Опять-таки не было желания. Ни малейшего. Я считала, что то, что я собираюсь сделать, ужасно и прощения не заслуживает. Об этом говорить нельзя вслух, эта мысль крепко засела в моей голове. Даже с врачом, и то, сложно было обсуждать данный вопрос. Чтобы поделиться с другими людьми, не было даже речи.

Фигура моя оставалась прежней, я даже, наоборот, похудела немного оттого, что очень мало ела в последнее время. Наша полная Светлана качала головой и спрашивала, как же так вот можно поддерживать фигуру. Я ей говорила, что это конституция у меня такая. А про себя думала, что лучше б я была полной, а не беременной.

На сам Новый год Женька забронировал места в ресторане недалеко от нашего дома. К нам должны были присоединиться Илья и его очередная девушка. Я с трудом представляла себе, как просижу целую ночь в компании в шумном месте. Придется веселиться, есть и пить. Пить я, кстати, могла нормально. Это единственное на что мой организм реагировал прекрасно.

Женька продолжал замечать, что со мной что-то неладное. Я, действительно, выглядела не лучшим образом: с темными кругами под глазами, худая, в общем какой-то замученный жизнью персонаж. Но я объяснила ему, что устаю, давление низкое, хочу спать, а при этом надо ездить на работу. Женька немного успокоился. Он пообещал, что после праздников мы все-таки куда-нибудь съездим отдохнуть. Работы в любом случае будет меньше, и можно будет расслабиться. Про себя я подумала, что после Нового года моя основная проблема решится так или иначе, поэтому не будучи больше беременной, я стану опять сама собой.

31 декабря я долго спала. В двенадцать часов, посмотрев на часы, я решила, что неплохо бы и встать. У меня было такое ощущение, что спать я могла бы и дольше, но совесть не позволила оставаться в постели, и я пошла пить чай. Женьки и Малыша дома не оказалось. На кухне лежала записка о том, что Женька повез ребенка к моим родителям. Мы с ними заранее договорились, что он погостит у них несколько дней. Я подумала-подумала и пошла обратно в спальню вместе с чашкой.

К вечеру, проспав почти весь день, я зато чувствовала себя бодрой. Сил хватило и на душ, и на выбор наряда, и на доведение своего внешнего вида до нужной кондиции. Так что в ресторан я пришла в адекватном состоянии.

Адекватное внутреннее состояние длилось гораздо меньше, чем внешнее. Мне было противно нюхать табачный дым, есть как и все, последнее время не хотелось, танцевать тем более. Но все это, включая нюханье табачного дыма, приходилось делать. Илья, как всегда, много шутил. Я решила «приклеить» себе на лицо улыбку и не снимать ее оттуда до конца праздника. Громко хохотать, как это делала подружка Ильи, мне не удавалось, но, по— крайней мере, я сидела с жизнерадостной, тупой, широкой улыбкой на лице.

Когда пробили куранты, я вдруг впервые подумала о ребеночке. Все эти дни мне как-то удавалось о нем не думать совсем. Я называла свое состояние беременностью, как будто это была болезнь типа простуды, которую мне будут лечить в начале января, ну а пока придется походить временно больной. И тут вдруг я подумала: «Это твой первый и последний Новый год, малыш», малыш, конечно, с маленькой буквы, потому что с большой уже один Малыш был. Мне захотелось разрыдаться, рассказать все Женьке, и не смотря ни на его реакцию, ни на то, что я уже выпила много спиртного за это время, а это вредно для ребенка, оставить его жить.

Я, стиснув зубы, сдержалась. Снова пришлось заставить себя не думать о ребенке, а желательно и о своем состоянии в целом. Шампанское охлаждало, охлаждало чувства, эмоции, утоляло жажду. Но настроение оставалось поганым.

Дома Женька опять заметил, что я уставшая. Сделанный им вывод меня ошарашил: он решил, что мне надо прекращать работать. Я была категорически не согласна, но сил спорить не было. Поэтому я ограничилась тем, что заметила, что в январе будет гораздо легче, и что я не так уж много и тружусь, просто период такой. Про себя подумала, что не сильно-то и вру. Действительно, период такой. И все. Пройдет период, пройдет и усталость, и все встанет на свои места. На какие свои? На этот вопрос я уже ответить не могла. Закончился трехлетний роман с Володей. Стало пусто вокруг, вдруг потерялась опора в жизни. Было ощущение, что меня предали. Первый раз так вот по-крупному предали.

Я лежала в кровати в четыре утра и не могла уснуть, думая о том, а что в принципе мог мне предложить Володя в данной ситуации. Развестись и жениться? Да нет, вряд ли я сама так просто пошла бы на этот шаг. Хотя ради ребенка, наверное, пошла бы. Но дело было не в этом. Мне не хватало участия и поддержки. Вот в чем, наверное, и было предательство. Володя был холоден и отчужден. Он не видел вообще проблемы в том, что случилось, и как всегда был готов решать ее с помощью денег и только. То что мне нужна была не материальная, а моральная помощь, за которой мне не к кому, кроме него в данной ситуации было обратиться, ему совсем невдомек. Выговориться было некому. Выплакаться и подавно. Оставалось лежать со стиснутыми зубами и притворяться, что у меня временная «простуда». И ничего более. Простуда. Через несколько дней вылечат.


* * *

Я тут вдруг заметил, что стал подзабывать некоторые важные факты. Хоть и проговариваю каждый день список и адреса, а подзабываю. Плохо. Надо тренировать память. Как, не очень понятно. Я думал, я ее тренирую с помощью многократных повторений списка, но почему-то стираются какие-то фамилии, иногда даже не могу четко вспомнить, на ком стоит галочка. Вот тут вдруг задумался, а Ольга-то жива или я ее все-таки грохнул тогда в девяностом. Думаю, не жива. А не уверен. Все-таки записи в этом смысле надежнее, а нельзя. Нельзя попадаться на эту удочку. Но после многократных раздумий решил шифровать записи. Теперь надо придумать шифр, да так, чтобы потом не забыть его. Так, чтобы не поняли, что это список классов с адресами. Какие бывают шифры? Из цифр, это я помню из какого-то фильма про шпионов. Из цифр я сам точно запутаюсь. Как еще можно шифровать?

Дааа, тут вот у Палыча произошло полное преображение личности. Я его где-то с месяц не видел. А в декабре приходит, одет прилично, бороду сбрил, подстригся, короче я его сразу и не узнал. Тетки наши из бухгалтерии повыскакивали, кричат:

– Сергей Павлович! Как Вам идет без бороды! Как Вы шикарно выглядите!

О! Его оказывается Серегой зовут. А я и не знал. Да еще «Павлович», да на «Вы». Обычно, ведь как звали: «Палыч, подь сюда» или «Палыч, кончай пить» или «Палыч, ну ты опять как свинья нажрался». А тут такое. Я глаза выпучил и сам не знаю, как к нему лучше обращаться. По имени как-то странно, а Палычем теперь и не назовешь. В таком-то прикиде.

– Я пить бросил совсем, – Палыч снизошел до меня и объяснил метаморфозу, – дышу регулярно по-умному, но кроме того купил пособие по йоге. Так что тренируюсь сидеть в позе лотоса. На голове, конечно, стоять не рискую, а так посидеть, подышать очень хорошо. Хотим с Владленой Игоревной записаться на курсы духовного обогащения. По восточным методикам… Давай, если хочешь с нами, – вежливо добавил Палыч.

Я отказался, я итак духовно обогащен. А сидеть в позе лотоса, тьфу, аж произносить это противно, пусть другие сидят. Тем более, я непьющий. Мне не надо.

### Январь, 1998

В Новом году я даже и не успела выйти толком на работу. Пользуясь затишьем первых рабочих дней, я приходила иногда днем проверить, как идут дела, и уходила обратно домой. А уже через несколько дней позвонила врач и сказала, что прямо на следующий день я могу ехать в больницу. Ехать она посоветовала туда на такси, так как обратно рулить самой после наркоза мне будет нельзя.

В больницу я поехала с утра. Женька, как всегда рано, уехал на работу, и я прямо вслед за ним уехала «лечиться». Меня сразу провели в палату и велели переодеться, после чего повезли на аборт.

Во время наркоза я, казалось, и не спала вовсе. Я ничего не чувствовала, но как будто четко видела все, что со мной делали: я видела врачей в масках, скопившихся у моих ног, я видела все свои внутренние органы, и что с ними происходит что-то мне не понятное, я видела, как меня грузят на каталку и везут в палату. В самой палате я уже спала. Казалось, что спала целую вечность, а оказалось часа два, не больше.

В принципе, я могла уже идти. Все что надо сделали, чувствовала я себя нормально, совершенно здоровым человеком, без признаков какого-то ни было постороннего вмешательства в мой организм. На всякий случай, медсестра спустилась со мной вместе вниз, к такси, и предупредила, что если я буду себя плохо чувствовать, чтобы немедленно звонила своему врачу. А вообще весь оставшись день мне рекомендовалось лежать, спать и отдыхать.

Клиника была расположена довольно далеко от нашего дома, да и по пути мы попали во все возможные пробки, так что, когда я приехала, то сразу пошла выполнять указание врачей, то есть спать. Дома днем стояла полная тишина, Женька на работе, Малыш в детском саду. Я была рада этой тишине и возможности спокойно полежать в полной прострации, не думая ни о чем.

Организм быстро реагировал на свое новое-старое состояние – захотелось есть, причем нормальной еды, которую я всегда поглощала в приличных количествах. Я пошла на кухню. Первым делом налила себе коньяк, потом нарезала сыра. Присела, выпила, съела сыр. Явно этого было мало. Я взяла кастрюлю и поставила кипятить воду для макарон.


Практически весь январь я отдыхала. Фирма работала, как отлаженный механизм. Возникавшие вопросы можно было решать из дома, бумаги подписывать я ездила пару раз в неделю, ставя щедро свои подписи «вперед» на всякий пожарный. Сотрудники опять по очереди дежурили в офисе, разделившись на две группы, особенно привязанных друг к другу людей. В одни и те же часы, как всегда работали только бухгалтер, секретарь и курьер. Да еще и Сергей, который никогда домой не торопился. На работу он приезжал с Олечкой, а обратно уже ехал один, уходя то в восемь, а то и в девять часов вечера. Олечка сначала на него обижалась, а потом привыкла. Тем более, что уходила она все равно рановато, чтобы успеть на продленку в школу.

Иногда звонила Татьяна, но я ни с кем пока из подруг встречаться не хотела. Говорить про Володю не было желания, да и что говорить я не знала. Свой секрет я решила хранить и никому не выдавать.

Женька был рад тому, что я сижу дома и отдыхаю. Он даже иногда сам приезжал ко мне в офис, болтал о том, о сем с Антоном и Леной, убеждался, что все в порядке и спокойно уезжал обратно к себе на работу. В какой-то момент он вспомнил о своем обещании свозить меня куда-нибудь отдохнуть и озадачил Антона просьбой нас отправить в теплые края. Антон удивился, так как все наши поездки я всегда с удовольствием планировала сама, но Женька объяснил, что это что-то типа сюрприза, и Антон приступил к работе. В итоге к вечеру Женьке пришел факс с тремя возможными вариантами. Тут уже Женька самодеятельность прекратил и принес факс домой мне на прочтение.

Среди вариантов значился Египет, «какая-нибудь европейская столица» и Андорра. Андорру Антон вставил в качестве некоего эксклюзива. Мы делали горные лыжи во Франции, а испанская территория еще охвачена не была. Антон решил, что здесь можно совместить приятное с полезным, и откопав недавнее предложение наших партнеров, вставил в список загадочную Андорру. Ее-то я и выбрала. Женька резонно возразил, что мы на лыжах не катаемся. Я сказала, что будем дышать свежим горным воздухом и просто гулять. Женька тут же согласился.

На следующий же день все документы были у Антона. Я ощущала прилив сил и ждала начала новой жизни в связи с этой поездкой. Может надо действительно отвлечься, отдохнуть, набраться сил. В конце концов, побыть наедине с мужем и постараться забыть о Володе. Было ужасно об этом думать, но Володи мне не хватало. Я ощущала пустоту вокруг без него, а после больницы как-то притупилась боль потери и я острее стала чувствовать, что Володи больше в моей жизни нет и быть не может.

Женька тоже устал. Ему надо было бы отдохнуть еще больше, чем мне. Как-то вечером я заметила круги под его глазами и то, что он осунулся и даже немного похудел. Мне стало стыдно от того, что я совсем не замечала мужа в последнее время, а он-то работает гораздо больше моего, и по большому счету содержит семью. Поездка представлялась хорошим решением для нас обоих.


* * *

На Новый год отожрались. Сын столько шоколада съел, что диатез пошел по всему лицу. Но это не страшно. Нам теперь поститься и поститься. До покупки отдельного жилья, как минимум. А то и дольше. Жена рисует комнаты своей мечты, с мебелью, там, со шторами. Насмотрелась в сериалах, хочет также красиво жить. Дура. Мать еще тоже, подбивает копить на трешку. Эта идея, один раз уже была кинута, так теперь мы копим, как выражается жена, «на максимальное улучшение жилплощади». Станет нам это максимальное улучшение боком. Я им уже даже в пример приводил сказку Пушкина, которая стоит у нас на полке. «О рыбаке и рыбке». Там что сказано про таких, как вы, я им иногда говорю, не доводит до добра такой подход к жизни. Но меня никто не слушает.

Но есть в жизни и плюсы. Нашел все-таки следующего. Опять же не от хорошей жизни. Встретил на улице Машку. Постояли, поговорили. Она из ближайшего района. Далеко не уехала. Замужем. Посмотрела на меня косо и поспешила разговор закончить. «А, – думаю, – голубушка. Зря ты так со мной». Пошел посмотреть, где она живет. Живет хорошо. В том смысле, что плохо живет, но мне на руку. Дом довольно задрипанный. Есть замок на подъезде, но легкооткрываемый. Это не проблема. Проблемой оказалось другое – Машка не работает и домой вечерами возвращается крайне редко. То есть при мне ни разу не вернулась поздно. Часов в пять ведет дочку из сада домой и все. Потом приходит, наверное, муж, ужинать. Вариант этот отпал по причине Машкиного тунеядства. Но зато шел от нее вечером и вспомнил что тут где-то рядом раньше жил Веерников. Даже не помню, как его зовут. Только всплыла фамилия. Веерников (видимо, от слова «веер» образовалась) к нам пришел уже в старших классах, никак толком себя не проявил. А жил и вроде живет по сей день, как раз недалеко от Машки. Ну ладно, на безрыбье и Веерников рыба. Или веер, черт его разберет.

### Февраль, 1998

До Андорры мы ехали из Барселоны часа четыре и в итоге приехали в отель только вечером. Гостиница наша была расположена в центре города, рядом с огромным термальным комплексом и основной массой магазинов. Номер выходил окнами на снежные вершины, он был обставлен красивой мебелью под старину, внизу в отеле располагался ресторан, а еще ниже бассейн.

В первый вечер мы сразу же пошли поужинать, а потом прогулялись по центральной улице. Вернувшись в отель, надышавшись свежим горным воздухом, мы заснули, как убитые, даже не распаковав чемоданы.

Утром я проснулась от солнца, сияющего прямо из окна, которое мы забыли зашторить. Небо было потрясающе голубого цвета, казавшегося просто нереальным. Если бы не заснеженные вершины гор, я бы подумала, что на улице разгар лета. Почувствовав небывалый прилив энергии, я побежала в бассейн. Женька уже во всю рассекал на своей дорожке.

Все остальные дни мы, как и планировали, гуляли, плавали каждый день в бассейнах термального комплекса, купив туда абонемент на всю неделю нашего пребывания, ходили там же на массажи и в сауну, бродили по многочисленным магазинам. Такое времяпрепровождение сразу же сказалось на нас самым положительным образом. Мы загорели, пропали темные круги под глазами, и лично я стала, наконец, снова похожа на себя внутренне. Куда-то пропала заторможенность и сонливость, захотелось двигаться, что-то делать, куда-то ехать. На этой почве в один из дней мы отошли от заведенного графика и, сев в местный автобус, поехали в Тулузу.

Первая треть пути проходила высоко в горах, среди сплошных снегов, по узкому горному серпантину. И только после того, как мы пересекли границу с Францией, начался совсем другой пейзаж, равнинный. В Тулузе было гораздо теплее, чем в горах. Замок, старинное здание университета, типичные французские улочки и магазинчики – город нам понравился, и мы без устали бродили по нему весь день до вечера.

На обратном пути в горах мы уже ехали в кромешной темноте, и только разбросанные огоньки, расположенных вокруг шале и небольших отелей, освещали окрестности. И только въехав в Андорру мы снова почувствовали пульс жизни: толпы гуляющих по улицам людей, музыка, доносящаяся из дискотек, витрины магазинов и уютные окошки кафе…

Мы уезжали домой отдохнувшие и полностью расслабившиеся. Я перестала думать о своих проблемах и бодро начала строить планы на будущее: куда поехать летом, как пойдет в школу осенью Малыш. Я периодически обсуждала эти планы с Женькой, он кивал на все согласно головой, как всегда не возражая. Он предпочитал, если был с чем-то не согласен, высказывать свое мнение в последний момент, не оставляя мне места для маневра, но и продумывая к этому времени свое мнение досконально. Женька знал мой характер, знал, что часто я действительно предлагаю дельные вещи, но спонтанно, не учитывая порой важнейших нюансов, поэтому он наматывал на ус то, что я говорю, анализируя поступающую информацию. Если вопрос, по его мнению, был не жизненно важный, то он его так и оставлял на мое усмотрение, ну а если нет, то продумывал варианты про себя, и выдавал уже готовый ответ.


В Москве меня ждал сюрприз: на следующий же день после приезда мне позвонил Володя. Он решил удостовериться, что со мной все в порядке, и заодно пригласил на обед. Поскольку я была в хорошем расположении духа после оздоровительной поездки в горы, то помычав для порядка что-то невразумительное в трубку, согласилась.

Во время обеда Володя сделал мне кучу комплиментов, спросил, где это я так загорела, и в итоге предложил куда-нибудь тоже вместе съездить для восстановления прежних отношений. Я сидела тихо, стараясь не смотреть Володе в глаза. Я то смотрела себе в тарелку, то по сторонам, не зная, что отвечать. С одной стороны, я была на него дико обижена, с другой, я все еще его любила, с третьей, я все еще его хотела. Решение никак не приходило мне в голову.

Я понимала уже, что Володя не просто сложный человек, живущий только своими интересами, но и жесткий, не способный к сочувствию мужчина. Вся помощь, которую он способен был оказать, заключалась только в деньгах, которые он всегда автоматически предлагал в любой запутанной ситуации для ее разрешения. Он не любил выяснять отношения, не любил возникавших в них нюансов. Идеальными для него были отношения без претензий, без каких-либо просьб и требований со стороны женщины. Единственные просьбы, которые он воспринимал, были материальные.

Что меня к нему по-прежнему тянуло, я не понимала. Я думала, что после аборта, я не смогу вообще с ним общаться. И вот прошло немного времени, и я опять готова все простить и начать сначала. Зачем? Если бы я знала ответ на этот вопрос… Мне не хотелось рушить только было налаженный заново образ жизни в своей семье, отношения с Женькой, которые вроде и не портились никогда, но тем не менее страдали от моего увлечения на стороне. Советоваться я больше не хотела ни с кем из подруг, так и зависнув с конца декабря в каком-то «безподружечном» пространстве.

Володя смотрел на меня своими карими глазами, от которых не было никакого спасения, я понимала, что сейчас все закрутится снова, и только задавалась вопросом, что же такого он должен сделать, чтобы я перестала наконец с ним встречаться. Я чувствовала, что весь мой отдых идет насмарку, и уж лучше б я никуда не ездила. Было б у меня паршивое настроение, выглядела бы я не так хорошо, и наверное, послала бы Володю подальше, и не стала бы с ним обедать.

Тем не менее, я сказала, что подумаю. Это был просто подвиг.

– Подумай, – снисходительно сказал Володя, – а то можно, знаешь в апреле съездить в Италию. Давно хочу. Погода будет уже хорошая. Проедемся Рим-Флоренция-Венеция.

– Подумаю, – еще раз повторила я, вставая из-за стола.

И тут Володя совершил роковую ошибку.

– Не делай из мухи слона, – сказала он, беря меня за руку и усаживая обратно за стол, – просто этот аборт у тебя первый. А масса женщин их делает чуть ли не ежегодно. Это нормальный процесс. Ничего страшного. Так что особенно не думай и соглашайся. Тебе со мной хорошо, мне с тобой хорошо. Как известно, от добра добра не ищут.

Я вдруг впала в ступор. У меня задрожали руки, из глаз неожиданно полились слезы, почва, только вроде бы обретенная, снова начала уходить из-под ног. Я медленно поднялась со стула и пошла к выходу.

– Ты не можешь ехать в таком состоянии. Я тебя отвезу, – Володин голос ворвался в мое сознание, – зайди в туалет, умойся и выходи к машине.

Я зашла в туалет и села на стул, стоявший в уголке возле раковины. «Сколько мне надо тут просидеть, чтобы он уехал, – подумала я устало, – наверное, минут тридцати хватит».

– Вам плохо? – спросила женщина, выйдя из кабинки.

– Да, – честно ответила я, вытирая салфеткой бежавшие из глаз слезы.


* * *

Ох, это была маета. Ходил там, ходил вокруг дома идиота Веерникова. Почему идиота? Потому что нету у него никакого графика прихода-ухода. И сначала даже я никак не мог понять, где же он работает. Началось все с вечеров. Вечерами, смотрю приходит все время по-разному. Всю неделю так его колбасило. То в шесть придет, то в девять (тут я было обрадовался), то вдруг в четыре. Я думаю, надо с утра последить. Был же уже удачный утренний опыт один раз. Взял отпуск – пригодились свободные денечки. С утра стал присматриваться. Веерников тоже то выйдет в одиннадцать, то в двенадцать. Только один раз вышел в десять, раньше десяти я его и не видел. Думаю, может он безработный и ходит ищет работу? Всякое бывает. Тут ведь надо все-таки заранее знать, когда садиться в засаду, свет ведь надо вырубить, спрятаться, как следует. А если он так не пойми как ходит, то ведь и не запланируешь. Я запаниковал, неужели опять срыв. Второй подряд, это слишком. Решил с утра проследить, куда он едет, чтобы точно удостовериться, что это не мой вариант. Ехал недолго, буквально две остановки на метро. Смотрю, приехал Веерников в институт учебный. Я за ним – вахтерша на меня даже внимания не обратила никакого. И студентов куча шла, удобно было промелькнуть так незаметненько. Короче, что выяснилось! Веерников преподает философию! Ну предмет выбрал, себе под стать. Я не очень понимаю, что там вообще учить по философии. Но это уж не моя задача совсем, слава богу. Подошел к расписанию и убедился, что ходит Веерников домой строго по расписанию. А соответственно, раз в неделю является туда к девяти часам вечера, потому что у него там стоит какая-то поздняя группа. Вот это удачненько. Вот это подход к делу (я себя, естественно, имею в виду, а не Веерникова). Девять вечера это прекрасно. И то, что он преподает в институте совсем хорошо. Избавим студентов от необходимости сдавать ему экзамен. Что-то мне подсказывает, что Веерников принимает экзамены не очень по-доброму. Даже с ехидцей. Даже, можно сказать, специально заваливая. Что ж положим этому конец. Всем будет хорошо. Душевно.

Я вышел на работу, чтоб чего не подумали. Как обычно на дело поехал из ЖЭКа, дома сказал, что дежурю. И потом вернулся, как честный человек на работу. Дежурю, так дежурю. Врать не люблю. Лучше на топчане переночевать. Зато по-честному. А где-то даже и удобнее, никто по-крайней мере с кровати своей тушей не спихивает.

### Март, 1998

В марте, несмотря на то, что наступала весна и пели птички, мне становилось все хуже. Часто вспоминался мой неродившийся ребенок, эйфория андорского периода окончательно закончилась. Моя мама называла мое состояние авитаминозом и советовала принимать витамины. Я послушно их купила, но понимала, что дело не в них.

Я ходила по пустому офису, домой ехать не хотелось, на работе уже давно нечего было делать. Все сотрудники разъехались по домам, а я все слонялась по комнатам. Дойдя до кухни, заварила чай и села за пустой обеденный стол. На днях мы с Женькой решили, что отдыхать мы поедем вдвоем с Малышом, скорее всего в Турцию. Женькина мама отправится в санаторий, она не очень хорошо себя чувствовала последнее время, и мы решили дать ей хоть немного отдохнуть. Она, правда, говорила, что ей, наоборот, с Малышом лучше становится, но Женька настоял на своем, купив путевку в Подмосковье. Сам он ехать с нами не мог, летом обычно у него бывало много работы, но и я в этот раз не старалась его уговорить. Мне было в тягость с ним общаться, меня съедало постоянное чувство вины, и я никак не могла от него отделаться.

На кухне я полистала захваченный с собой с чего-то стола турецкий каталог. Отели все выглядели замечательно: с огромными бассейнами, красиво-оформленными номерами, ресторанами с целыми горами еды, которая была в некоторых из них «вся включена». Я ставила галочки напротив понравившихся мне вариантов, в основном шикарных пятизвездочных гостиниц, совершенно пока не задумываясь о том, сколько в итоге все это будет стоить.

Пора было уже ехать домой, становилось темно, Малыш скоро ляжет спать, а я даже не успею ему пожелать спокойной ночи. Отложив каталог в сторону, я медленно побрела в свой кабинет. Неожиданно зазвонил телефон. Это был Слава. Теперь он звонил гораздо реже, чем раньше, но иногда вдруг снова начинал общаться и звать к себе в гости в Париж.

Слава очень обрадовался, что застал меня на работе. Он набрал мой номер, не особенно на это надеясь. Я же совсем не радовалась, что взяла трубку. Честно говоря, думала, что звонит Женька. Надо покупать мобильный, подумалось мне в тот момент. Женька уж точно тогда будет звонить на него.

Я с трудом подбирала слова, чтобы хоть что-то отвечать Славе. Все мужчины вдруг слились в одно целое, и с этим целым невозможно было больше общаться. Мне стало неприятно их внимание, хотелось, чтобы они все оставили меня, наконец, в покое. В голове мелькнуло: «Надо уходить в монастырь». Слава на том конце провода продолжал рассказывать о своей новой статье, в которой говорилось о проблемах введения единой валюты во Франции. Простые французы были против, и Слава их в этом активно поддерживал. Мне было все равно. Пусть вводят, что хотят. В монастыре деньги не входу. А если и в ходу, то наши рубли. Евро там никого волновать не будет. В итоге, я сказала, что тороплюсь домой, и наконец-то повесила трубку.

Малыш действительно спал, Женька смотрел телевизор. Я без особой охоты съела остатки разогретого ужина и побрела в спальню. Телевизор смотреть не было никакого желания. Я взяла книгу и сделала вид, что читаю. На самом деле, я просто смотрела на раскрытую страницу и думала о монастыре. Где-то в глубине души, я понимала, что это полный бред, и ни в какой монастырь я не уйду, но мне доставляла удовольствие эта мысль, она успокаивала, отдаляла от насущных проблем и окружавшей меня действительности.

Женька при этом вел себя, как обычно. Может быть, если бы он меня в тот момент как-то встряхнул, то я и очнулась бы от своих «тягостных раздумий». Но Женька существовал со мной в параллельных мирах, наши миры иногда пересекались, например, вечерами на кухне, но они не оказывали друг на друга никакого влияния. Иногда, я ловила себя на том, что не слышу и половины того, что он мне говорит. А говорил он редко, соответственно, общение практически сводилось к нулю.

Я рассказывала Женьке про проблемы, возникавшие на моей работе. Он в отличие от меня, слушал внимательно и давал дельные советы. Ну и не более. В кого мы превратились? В родственников, добрых соседей. Не более. Мысль про монастырь, конечно, не долго сидела в моей голове. Но в основном из-за моей любви к комфортной жизни. Я понимала, что там долго просто-напросто не протяну. Так что монастырь я устроила у себя дома.


* * *

Палыч надумал жениться! Я чуть не упал со стула, когда он пришел на работу и поделился новостью. И на ком!? На Владлене Игоревне.

– Палыч, от нее все мужья уходят, ты совсем по трезвянке крышей поехал, – я был в шоке, – дыши не дыши, сиди там в своей позе лотоса не сиди, а так бросать пить, видимо, вредно для здоровья.

– Ничего ты, не понимаешь, – Палыч, которого теперь звали Сергей, закатил мечтательно глаза к потолку, – у нас любовь. Высокие романтические чувства. Я Владлене заменил в доме всю проводку, как следует кой-какие приборы подключил. А то прям сапожник без сапог – дома у нее только внешне все красиво, а копнешь поглубже, все разваливается.

– Но это ж не причина жениться, – я не сдавался, – у меня, к примеру, ребенок должен был получиться. Поэтому я женился. Это причина. А у тебя, что за причина? Что у нее проводка была плохо проведена?

– Нет, дурак, – Палыч присел на свой бывший топчан, – она раскрылась мне совсем как иная личность. Слабая женщина. Красивая. Заботливая. Да еще вытащила меня из полного небытия, – Палыч всегда был склонен к высокопарным выражениям на почве безудержного чтения всего подряд, – меня никто так никогда не кормил вкусно, рубашки не отглаживал…

– Палыч, твоя бывшая жена может и кормила тебя вкусно, да ты не помнишь, потому что всегда пьяный был. Ты, сознайся, на деньгах тронулся. У тебя теперь в глазах одни зеленые бумажки.

– Неправда, – Палыч встал и стукнул кулаком по столу, прям перед моим носом, – неправда! Деньги тут не при чем! Бывшая жена никогда не понимала моего тонкого душевного устройства, у нас не было общих интересов. А с Владленой мы ходим вместе на йогу, я рассказываю ей, что прочитал, как вот тебе раньше. Но она, в отличие от тебя, участвует в беседе, рассуждает. Ей читать-то некогда, мотается целый день по объектам, да и сюда заезжать надо. У меня времени больше. Я приеду домой, почитаю на досуге, а потом к ее приходу разогреваю ужин и пересказываю самые интересные места.

Так вот Палыч совсем и оторвался от народа, и процесс этот с годами только углубился. В какой-то момент они с Владленой совсем ушли из ЖЭКа и стали крутыми олигархами. По всей Москве чего-то все то строили, то ремонтировали. Это я их рекламу видел часто, поэтому так решил.

Но на свадьбу меня позвали.

### Апрель, май 1998

На работе все шло своим чередом. Но где-то в середине месяца Олечка позвала нас всех на кухню и там объявила, что они с Сергеем решили пожениться. Вся наша честная компания была в шоке. Мы знали, что они встречаются уже года два, но не думали, что все закончится свадьбой. Мы все были на нее приглашены, торжество должно было состояться в самом конце мая.

Я вернулась в свой кабинет и подумала, как странно, Олечка младше Сергея на пятнадцать лет, при этом он вовсе не красавец, обычный мужик. Она могла бы найти себе партию и поприличнее. Но нет. Выбрала его. Порядочного человека, со средней зарплатой. Спрашивается, а что еще нужно. Мой муж имеет далеко не среднюю зарплату, внешне его можно назвать даже симпатичным, а мне при этом еще чего-то не хватает. Чего? Володиных закидонов? Бурной сексуальной жизни? Наверное, это и называется «с жиру бесится». Мне захотелось пойти к Олечке и проконсультироваться у нее, как вернуться в спокойное состояние души, когда тебя все устраивает, не тянет на сторону, сидишь себе дома и всем довольна.


На свадьбе народу было немного. В основном друзей с обеих сторон представляли мы, всей честной компанией. Все семейные пришли со своими вторыми половинами. Еще за столом сидели родственники, которых тоже набралось всего несколько человек. Олечка, несмотря на то, что этот брак у нее был вторым, надела белое платье, ну а Сергей, естественно костюм.

Мне было грустно, я с трудом улыбалась, постоянно вспоминая свою свадьбу и свое шикарное белое платье, сшитое бабушкой. Куда уходит вся эта любовь? И зачем люди вообще женятся? Чтобы через несколько лет чувствовать себя в лучшем случае родственниками, а в худшем просто чужими людьми. Женька сидел рядом, ел салаты, чокался газировкой и по-моему, ему все, что происходило между нами, было пофигу. Он как будто и не замечал происходящих в наших отношениях изменений. И когда я встречалась три с лишним года с Володей, не замечал, и когда я теперь с ним рассталась и пребывала в состоянии прострации, тоже не замечал.

Женька иногда в компании близких друзей называл меня куклой. «Жена у меня просто кукла Барби», – говорил он гордо. Куклы эти только появились у детей некоторых наших знакомых, и они ему почему-то жутко нравились. Я считала Бабри дурой, и поэтому как комплимент сравнение с ней не воспринимала. Впрочем, Женька явно этого не понимал. А Илья так вообще подарил мне эту куклу на последний день рождения. Она гордо сидела на моей прикроватной тумбочке в красивом вечернем платье с распущенными белокурыми волосами. В какой-то момент я даже думала перекраситься в более темный цвет, но потом все-таки передумала, и продолжала олицетворять всем своим видом сходство с тупой куклой-блондинкой.

На свадьбе во всю кричали горько. А я тут вспомнила, что с Женькой мы давненько не целовались. А ведь целовался он хорошо. Когда-то мне нравилось. Я посмотрела на сидевшего рядом мужа. Ну и почему он со мной целоваться перестал? Женька заметил мой взгляд и подмигнул мне, тут же вернувшись обратно к поеданию салата. М-да… Я опять вспомнила Володю, мне стало снова омерзительно, и настроение испортилось окончательно.

Володя из головы не лез. Когда я о нем думала, я думала о разбитых вдребезги чувствах, о нашей первой романтической поездке в Париж, о свежесваренном кофе у него на кухне, о страстных поцелуях, о подаренных сексуальных платьях… Мне становилось хуже и хуже. Я Володю и не любила больше, но и забыть те прежние времена не могла.

Женька перешел к горячему, которое только что разнесли официанты. Мне есть не хотелось. Я попивала шампанское и тыкала вилкой в остатки закуски. Улыбка на лицо была приклеена скотчем, и видимо уже натуральной никогда не станет. Внутри было погано, снаружи я исправно играла роль куклы.


* * *

Жене про приглашение на свадьбу пришлось сказать. С ней идти не хотелось, но что поделаешь. На свадьбу, если ты женат, положено ходить со своей второй половиной. Уж не знаю почему. Она озаботилась покупкой подарка, причитая постоянно по поводу того, что у них все есть, и непонятно, что ж дарить. Я говорю, непонятно, значит купи хоть что-нибудь и успокойся. Нет! Нельзя что-нибудь. Короче, бегала по своему рынку в свободное от работы время. Все Коньково на уши поставила. Хорошо не меня. Мне и так есть о чем поразмышлять.

А размышляю я о том, как странно поворачивается жизнь, как меняются неожиданно люди, к которым ты, вроде б как привык. Конечно, выводы эти сделаны на примере Палыча, но с другой стороны и Владлена Игоревна вдруг удивила. Она-то что позарилась на пьянчужку. Он же в любой момент может начать снова пить. Алкоголик он и есть алкоголик. Бывали случаи, когда люди совсем бросали, но про Палыча ли это? И вроде такая мощная женщина. Странно. Вот так поселила к себе временно, а он насовсем задержаться решил. А что? Ему хорошо. И не на топчане в ЖЭКе, и не в своей квартирке у черта на куличиках, а в приличном, даже отчасти элитном жилье. По рассказам Тамары так очень даже приличном. Вот жена меня все тоже попрекает бездельем. Так я мог бы также, как Палыч найти себе жену поприличнее. Сказала б спасибо. Я, конечно, другого склада. У меня другие взгляды по жизни, но теоретически мог бы. А она не ценит. И вот ведь тоже изменилась. Сначала в Москву из своей деревни переехала, тихая была (относительно) и спокойная. Ничего такого не требовала. А теперь, как та баба из сказки, все требует и требует чего-то. Подавай ей, видишь ли, трехкомнатную квартиру. Там и ремонт и мебель. Как у новых русских. Так мы не новые русские, а старые. Не в плане возраста, а в плане мировоззрения. И мать туда же. Ее мечта, видишь ли, пожить хоть чуть-чуть в отдельной квартире. А о чем она потом мечтать будет, когда въедем в отдельную? Да еще с бабкой… Бабка, конечно, не тот уже боец, но гаркнуть может ого-го. И построить всех, без проблем. Мать думает все так просто будет. Нет! Еще пожалеет, что спокойную жизнь променяла на бабкин дом. Что так коммуналка, что сяк. А по мне так с посторонними людьми даже проще. Да и тетя Люся уж почти родной человек. К ней все привыкли. Короче, мечты у всех разные, но все какие-то нелепые.

### Июнь, июль 1998

Завтра мы отвезем ребенка на дачу, и Женина мама будет «пасти» там его до конца лета. Я выйду на работу. И так все и покатится, как и катилось. До старости, если доживем. Но если доживем, это же такой огромный срок. Так я не выдержу. То есть даже полсрока не смогу отбарабанить. А ведь если развестись, то не поймет никто! И сын не поймет, и родители не поймут, и друзья. Женька не пьет, Женька не гуляет, Женька зарабатывает. А то, что зарабатываю я, так ведь и это его заслуга в большой степени. Он положителен до зубного скрежета. Мне, наверное, поэтому так и тошно, что он так хорош. Я-то всего один разочек оступилась и на тебе, не могу с таким положительным больше жить. Хочется взять и сделать что-нибудь этакое. Например, вазу разбить. Бухнуть так сверху и чтоб на мелкие кусочки. Потом желательно поорать, гордо вскинуть голову и удалиться из комнаты, хлопнув дверью.

Эх, хорошо, что я сразу пошла спать. Теперь в постели я все это делаю в своих мыслях и уже начинаю засыпать. Боже, храни Женьку!


На работе я забываюсь, и вся целиком ухожу в проблемы своих туристов. Мои собственные проблемы отходят на задний план. Целая компания туристов хочет ехать в сентябре на Лазурный берег и опять мой менеджер сваливает большую часть работы на меня – как же люди богатые, надо все отследить и сделать правильно. Я знаю Францию уже вдоль и поперек, я, конечно, лучше делаю индивидуальные навороченные поездки, чем кто бы то ни был в моем офисе, просто потому что я сама навороченная и спинным мозгом чувствую, что им надо. И тем не менее, Антон все-таки зарплату получает, уж мог бы и напрячься чуть-чуть.

Но я рада отвлечься, я готова звонить этим мужикам в Тюмень и обсуждать меню в ресторане в день рождения одного из них. Они не знают большинства названий из того перечня, который я им зачитываю, и я долго задерживаюсь на каждом из них. Описываю Сан Жак, уточняю количество устриц, мидий и прочей живности на блюде со льдом. Вздрагиваю, когда мой собеседник вдруг неожиданно кричит: «А, это мы, блин, по-моему, ели!». Вот радость-то… Я читаю дальше, уже сама хочу есть нестерпимо, наконец, дохожу до напитков. Тут чуть проще. Шампанское, водка и вино – берем все.

– Какое Вам шампанское заказать?

– Да любое! Оно же там все настоящее, – и слышится веселый гогот. – Подороже чего-нибудь.

Наконец меню составлено. День рождения будет великолепен.


* * *

Вдруг жене приспичило плюс к подарку еще и озаботиться покупкой нового наряда. Мне достали из шкафа костюм, который я надевал всего один раз на собственную свадьбу. Он был в отличном состоянии, рубашка, которая покупалась к нему же, тоже была, как новая. Висел у меня еще один костюм, более старый. Его я надевал на выпускной в школе и второй раз, если я правильно помню на проводы в армию. Но жена сказала, что он уже не модный и даже не предложила его померить. То есть я на свадьбу был идти, с ее точки зрения, полностью готов. А вот ей надеть было нечего. Я так, правда, не считал. У жены лежала стопочка вполне нормальных кофт, висело несколько юбок и брюк. Выбирай, не хочу. Вот она и не хотела. Вместе с выбором подарка, она теперь искала себе одежду. С нашего счета были на все это сняты деньги, жена решила, что ради такого случая можно и немного оттуда вынуть. Мне, конечно, еще раз напомнили, что будь моя зарплата чуть побольше, и не надо было бы туда залезать. Так все тихо-мирно и копилось бы. Был помянут «поднявшийся» Палыч, который теперь может себе позволить не только новый костюм, но и многое другое. Я промолчал, опять подумав о превратностях судьбы. Все-таки Палыч поднимается за счет второй жены. Не исключено, что однажды и мне так вот все осточертеет, и я найду себе супругу получше: побогаче и посимпатичнее.


Свадьба проходила в шикарном ресторане недалеко от ЖЭКа, а соответственно и нашего дома. Я только мимо него ходил, мысли не было, что когда-нибудь там буду питаться. Жена в новых туфлях на каблучищах кое-как дотопала до ресторана. На ней была надета новая длинная юбка (куда она потом в ней будет ходить? Видимо, повесим в шкафу рядом со свадебным платьем) и полупрозрачная кружевная кофта, через которую четко обозначалось единственное достоинство моей жены, ее огромный бюст. С собой мы волокли здоровую коробку с сервизом из Франции. Жена решила, что лучшим подарком молодоженам будет что-то, что может пригодится в хозяйстве. Я намекнул, что Владлена уже была несколько раз молодоженом, поэтому наверняка не испытывает дефицита в посуде. Но жена, напав на этот сервиз, состоявший из кучи тарелок всех размеров, мисок и чашек, стояла на своем. Вся посуда была прозрачного коричневого цвета и небьющаяся вдобавок ко всему. Я не знаю уж, на самом ли деле посудка была французская или нет, но коробка имела приличный вид, что-то там на ней написано было на французский лад.

Народу было в ресторане человек сто. В основном какие-то Владленины родственники и знакомые. У Палыча-то особенно родственников не наблюдалось никогда. Он честно отправил приглашение дочери в Германию, но она ему позвонила и вежливо отказалась приезжать. Но счастья, вроде, пожелала. Нас с женой посадили на самый край, очень далеко от жениха с невестой, но меня это не обидело. Еда была вкусная, ее было много, с выпивкой тоже не пожмотились. Так что было чем заняться. Владлена была в белом костюме – брюки и пиджак, на Палыча напялили какой-то крутой костюм. Он был гладко выбрит, подстрижен и хорошо пах (запах я успел учуять в самом начале, когда подарок вручал). Жена ела и оглядывала наряды гостей. В итоге пришла к выводу, что нужно было покупать все-таки платье (вот уж его-то она точно никуда бы уже не надела) или, как Владлена облачаться в костюм. Тамада многим давал слово, но до нас дело не дошло. Также были танцы и конкурсы, но мы все решили пропустить и как следует поесть. Надо же хоть как-то окупить затраты на подарок и наряд жены. В конце концов народ напился и затянул песни. Но Палыч был как огурец. Даже с наших дальних мест было видно, что он трезвый. Потом выяснилось, что они с новобрачной пили сок. Мне было б обидно – на своей свадьбе и не выпить. Ну да дело его. Мы с женой все поели, попили, и десерт и кофе. Я выпил, конечно, лишнего, и жена потащила меня домой. Там народ еще оставался доедать, допивать, а мне велели прощаться и уходить. Напоследок жена, правда, молодец, догадалась в пакет свалить со стола немного еды. Так что дома мы смогли еще один день есть остатки со свадебного стола. Я прихватил с собой бутылку водки. Короче, нормально погуляли. Даже с небольшой выгодой для домашнего стола. Но в целом Палыч меня, конечно, разочаровал – сидел тихо, при новой жене, не рыпался, со старыми товарищами не общался. На свадьбе не было, как всегда это бывает, никакой драки, не смотря на большое количество пьяных, все на что они были способны это песни петь. Не интересно. Жене, впрочем, понравилось. Ноги у нее так распухли к концу вечера от всей этой жрачки и выпивки, что она сняла на обратном пути туфли и пошла домой босиком. Хорошо, тепло было и недалеко идти.

### Август, 1998 год

Мы оба пропадаем на работе. Вечером ни у меня, ни у Женьки сил нет ни на что. Мы тупо изредка смотрим видео, жуем, что бог послал, а точнее, что купили в соседнем дорогущем супермаркете. Потом идем спать. Вся эта вечерняя процедура занимает максимум два часа – средняя продолжительность видеофильма – или один час, если без киносеанса. Я-то еще могу утром встать попозже, а Женя нет. Он всегда приезжает на работу минут за десять до начала рабочего дня. В связи с чем весь персонал является в офис без опоздания. Мои-то опаздывают, но зная, что я буду звонить, устанавливают дежурство. Так что в 10.00 кто-то в конторе, но сидит.

– Деньги переводи все в Париж, – неожиданно в выходные на даче говорит мне мой муж, – все, не оставляй здесь на счетах ничего. Пусть там повисят.

– Что-то случилось, – интересуюсь я, испытывая хоть какое-то шевеление чувств. Не то чтобы я сильно занервничала, я привыкла полагаться на советы Женьки, но тем не менее ситуация явно складывалась негативная.

– Шепнули людишки кой-какие, информация пошла. Мне будет тяжеловато сейчас весь безнал вытащить, ну давай хоть ты переводи. Если что я тебе здесь денежку перекачаю.

В понедельник я начинаю организовывать перевод денег. Женя сидит на работе до полуночи, но ему сложнее – он работает с большим количеством партнеров, а просто перевести деньги со счета фирмы на свой счет за границей он не может.

На следующий день счета начинают потихоньку замораживаться, карточками в магазинах платить нельзя. А про свои-то денежки мы и подзабыли. Ночью нам организуют в банке выплату большей части денег. Ситуация напоминает плохой детектив. Боясь рассерженных вкладчиков, банки даже сотрудников домой отпускают с черного хода, а уж таких как мы впустить и выпустить вообще проблема. Мы паркуемся в соседнем с банком дворе в час ночи и пробираемся к условному месту. Наша знакомая проводит нас в банк со стороны двора, постоянно оглядываясь. В банке нам суют конверт и отправляют в обратный путь, также дворами.

В среду мы узнаем, что в нашем любимом дорогущем супермаркете принимают к оплате карточки. В едином порыве мы бросаем наши офисы, в которых и так нет половины сотрудников – все, кто может решают свои финансовые проблемы, и мчимся на встречу друг с другом в магазине. Впервые за несколько последних недель у меня приподнятое настроение и не у меня одной – люди весело сметают с полок все что нужно и не нужно и потом бодро шутят про нашу нестабильную Родину, стоя в длиннющей очереди в кассу.

В нашей телеге тоже чего только нет. Выпивки хватит на год точно, также лежит набор хрустальных бокалов по такой цене, что при нормальном раскладе мы на них и не посмотрели бы, лежат всяческие банки и упаковки. Хотя выбор уже не велик. В магазине сметают товар второй день. В очереди в кассу мы тоже шутим, обмениваемся новостями с соседями, обсуждаем покупки. Мы все понимаем, что это пир во время чумы и завтра будет хуже, мы прозреем, увидим все последствия дефолта и ахнем. Но это завтра, а сегодня мы будем сидеть на кухне и пить что-нибудь из закупленного алкоголя. Пьющая я, малопьющий Женька и подъехавший на огонек друг Илья, пьющий. Мы вместе напьемся, как давно уже не напивались, обсудим политическую обстановку в стране, в очередной раз решим остаться все-таки в ней жить, несмотря ни на что! Мы будем уговаривать Илью не ехать никуда, а остаться ночевать у нас, но он вызовет такси (оно ведь приезжает несмотря ни на какой кризис) и уедет в ночь, чтобы выспаться перед тяжелым рабочим днем в опустевшем банке. Потом рухнем в постель и даже займемся любовью. Быстро заснем со счастливой улыбкой на лице. Спасибо нашему правительству за такой классный день!


В офисе тишина. Когда в туристическом агентстве тишина это плохой знак. «Ничего, – говорит Антон, – через несколько дней начнут снова звонить». Звонить начнут раньше, думаю я про себя, звонить и отменять поездки. И действительно в тот же день после обеда народ осознает, что была и до дефолта какая-то жизнь и в той жизни были намечены планы. Некоторые звонят, чтобы удостовериться, что мы существуем и таки отправим их отдыхать несмотря ни на что. Этой категории мы по очереди с Антоном бодрым пионерским голосом говорим:

– Что вы, что вы, все в порядке. Конечно, вы едите. Мы работаем, не закрываемся, и у вас все будет хорошо.

Опасаемся мы за тех, кого отправляем не напрямую, а через других операторов. Их мы тоже начинаем обзванивать. А они уже нас такими же точно словами успокаивают и заверяют, что все будет ОК. Мы пытаемся верить. Настроение портят те, кто отменяет поездки. В основной массе это люди внесшие за них предоплату и теперь не имеющие средств на оставшуюся сумму. «Вы вернете деньги? – вопрошают они. Мы отвечаем строго: «Все штрафные санкции по договору». И так продолжается до семи вечера. В семь я вдруг осознаю, сколько времени и торжественно объявляю рабочий день законченным. Снова хочется напиться, но муж весь в работе и дела у него все-таки похуже обстоят, чем у нас. Я зову в ресторан Антона и подтянувшуюся после обеда бухгалтера Лену.

В ресторане полно народа. Так и хочется крикнуть кому-то там наверху: «Нас так не возьмешь, простым дефолтом. Мы все равно будем пить, есть, шутить и радоваться жизни». Я чувствую, что где-то в подсознании у меня все тот же вакуум. И что я даже рада, что Женя не смог поехать «праздновать» с нами. Мы сейчас какое-то время протянем вместе совершенно бесконфликтно и как бы в подвешенном состоянии. Мы будем оба много работать, поздно приходить домой, заваливаться спать и не будем способны думать более ни о чем, кроме того, что нам некуда переводить деньги, да и не за что. У нас встанет бизнес и уйдут в неоплачиваемый отпуск люди. Мы будем искать новых партнеров, клиентов, работников, потому что старые уже найдут себе какую-то другую работу. Мы будем искать новые банки, новые полезные знакомства, потому что старых уволили или они ушли сами на новые места. Мы будем начинать все сначала…Но дома, дома все как будто заснет, как в сказке про Спящую Красавицу. И в какой-то момент проснется ровно в том же состоянии, в каком засыпало.

Я это все чувствую, я все это знаю на каком-то подсознательном уровне, но загоняю эти мысли все дальше и дальше, пока алкоголь уже полностью не завладевает моим сознанием. Мы все трое пьяны, мы вспоминаем смешные истории, связанные с нашей работой – ведь мы вместе работаем уже много лет, мы все начинали с нуля наш туристический бизнес и мы чувствуем единение в этот момент, единый порыв все это не похоронить, а продолжать «грызть» гранит дальше. Мы переходим на возможные пути выхода из кризиса, обсуждаем новые программы поездок, новые маршруты, скидки, которые мы сможем предложить. За соседними столиками люди тоже о чем-то возбужденно говорят и такое ощущение, что сегодня день накануне праздника, когда в ресторанах всегда полно народа и чаще всего это коллеги, решившие расслабиться после рабочих будней.

Звонок от Женьки врывается в наше «собрание» неожиданно – я практически забыла о том, что он тоже где-то там существует. Он оказывается уже дома. Мне становится немного стыдно за то, что я совсем наоборот – не просто не дома, а даже и не собиралась туда в ближайшее время ехать. Да еще я выпила и надо оставлять машину у работы и ловить такси – подвести некому, мы все в одинаковом состоянии нестояния.

Мой муж естественно проявляет галантность и говорит, что сейчас за мной приедет. Я вежливо говорю ему «спасибо», а сама думаю, почему же вначале нашей совместной жизни меня так радовала его готовность всегда прийти, помочь, подставить плечо, а сейчас все это безумно раздражает. Как в этом не было ничего плохого, так и нет. И тем не менее, я раздражаюсь каждый раз все больше и больше. Мне уже хочется ему сказать: «Брось, я сама прекрасно доеду на такси. Мне даже хочется поехать одной на такси. Чуть-чуть протрезветь, чуть-чуть настроится на тебя, на другую волну, отойти от бурно прожитого дня…» Я ему этого не говорю. Я говорю «Спасибо». И это раздражает тоже.

Я объявляю друзьям-товарищам «отбой». Мы допиваем кофе с коньяком, дохихикиваем, доподмигиваем друг другу. Договариваемся о том, кому с утра дежурить завтра. Расплачиваемся «за счет фирмы», как торжественно объявляю я, и точнехонько успеваем завершить наше сборище к приезду Женьки.

Женя выглядит уставшим. «Не надо было меня забирать, – говорю я его профилю, – я добралась бы на такси, Жень.» Мой муж бормочет, что-то про то, что ему совсем это не было трудно и не так уж он устал. Он даже умудряется вставить комплимент, походя, про то, что таким красивым девушкам, как я опасно так поздно ездить одним. Я слушаю вполуха. Я знала, что он скажет примерно эти слова, но надо же было проявить по отношению к мужу внимательность и чуткость. Я сплю с открытыми глазами, почти не слыша, что он говорит. Про то, что звонила его мама, что с сыном все в порядке, что он ей сказал, что и у нас все в порядке.

Мы приехали домой – все пора на несколько минут проснуться … или очнуться. Дома мне душно, опять в голове становится мутно. Женя, слава богу, начинает говорить о том, что творится в компании. Ему, видимо придется отправить в отпуск за свой счет основную часть работников. Мне тоже об этом стоит завтра подумать. Мы говорим о работе и как-то становится опять легче. Дефолт мне помогает выжить. И снова спасибо, дорогое правительство, за то, что я еще не совсем сошла с ума.

Женя даже не делает попытки выяснять отношения. Его то ли устраивает то, как мы общаемся, то ли он боится того, чем эти выяснения могут закончиться. Некоторые мои «добрые» подруги делают предположение, что у него может быть есть любовница и поэтому он ничего ворошить не хочет – у самого рыльце в пушку. Но я чувствую (и может быть, совершенно неправильно чувствую), что у него никого как не было, так и нет. Он, как был правильный джентльмен, так им и остался. Только теперь это почему-то раздражает. Я лежу, притворяюсь, что сплю глубоким сном и думаю: а что меня в Женьке не раздражает? По большому счету раздражает только правильность, потому что сама я такая неправильная (что, кстати, он мне никогда не ставит в вину, а вот это уже раздражает, потому что отношения иногда выяснить хочется, а нет почвы, нет причины). Сам Женя, как таковой, как явление моей жизни меня не раздражает. Когда он где-то: на работе, на даче, других впрочем вариантов нет – он в остальных случаях дома; или я уехала в командировку, я думаю о нем спокойно и надо сказать, довольно редко.

Видимо, все-таки меня гложет собственное чувство вины, а поскольку вызывает его во мне именно мой муж, то и раздражает меня он. Не было бы мужа, не было бы и чувства вины. Куда его сбросить с воза, это чувство, куда выбросить? Поговорить начистоту? Мне это ничего не даст, это только ухудшит худой мир. И надо понять хочу ли я его рушить, разводиться, разъезжаться, делать больно ребенку, да и всем, всем, всем.

Я уже засыпаю под эти мысли. Это вначале у меня от них была бессонница, а теперь они родные убаюкивают, как всегда выстраиваясь нескончаемой чередой, не приводя ни к каким ответам, как такое длинное-длинное многоточие. Будет ли когда-нибудь вместо многоточия точка или восклицательный знак? Что-нибудь, что остановит этот нескончаемый поток мыслей? Решу ли я эту дилемму, мучительную, как затянувшийся сухой кашель, который и не верится, что когда-нибудь закончится. Лекарства дают временное облегчение, но чертов «кашель» так и живет внутри, глубоко, где-то рядышком совсем с сердцем.

– Не изменяй мужу, – на следующий день говорю я своей подруге, наверное уже в сотый раз, попивая кофе, – никогда!

– Я поняла, уже, поняла, но если очень хочется? – опять задает свой вечный вопрос Машка.

– И даже, если очень хочется, не изменяй. Только если однозначно хочешь от него уходить и между вами уже и так пусто.

– А секс? А если ужасно хочется? Неужели, повернув все сейчас вспять, ты не сделала бы того же самого, что и четыре года назад? – продолжает допрашивать подруга.

– Секс и так был с мужем. А этот порыв надо было гасить, рвать с корнем, вытравливать в себе. Только если очень уже пусто, только тогда. Иначе пусто будет потом, нестерпимо пусто. Никогда не изменяй мужу, которого ты еще хоть капельку любишь. Не изменяй, – повторяю я как заклинание, – не изменяй.


* * *

Вот мы вляпались, так вляпались. А я ведь чувствовал, что добром все это не кончится. Я ведь говорил, черта сдалась нам эта новая квартира. Не хотел все это заваривать с бабкой. И на тебе. Она пилила и пилила, носилась со своими деньгами, как ненормальная. Уже в начале августа нашлись покупатели на бабкин дом, жена тут же сказала, что цену они предлагают отличную, надо отдавать. Деньжищи – бух и в свой этот банк, под проценты, мол, говорит, полежат хоть месяц, и то, что-то набежит. Набежало!

Все случилось причем как-то неожиданно. Утром прямо с рынка ко мне в ЖЭК прибежала жена в слезах, с трясущимися руками. Объяснить ничего она толком не сумела, но тут начали подходить и другие работники. Из всего того, что путано говорилось, я понял только одно – плакали наши денежки. Оказалось, что помимо прочего, именно наш банк оказался не банк, а финансовая пирамида. Из этого я понял тоже только самое важное, а именно пирамида еще хуже, чем банк. Жена орала, что поедет «из этих сволочей выколачивать деньги», но я был настроен пессимистично. Что-то мне подсказывало, что мое нежелание ввязываться во всю эту авантюру изначально, являлось провидческим. Жене я не стал ничего говорить, и она поехала к своей «пирамиде». В ЖЭКе объявилась и Владлена, у нее тоже там случились в связи с дефолтом (потом выяснилось, как все это называется, что произошло с деньгами) некоторые неприятности. Она вела себя, правда, гораздо спокойнее, чем моя жена, но оно и понятно: у Владлены Игоревны по крайней мере было свое и очень неплохое жилье. В общем, весь этот день и несколько последующих недель превратились в один большой кошмар и суету. Я даже на время забыл про свои планы и цели. Ни дома, ни на работе думать не давали. Люди бегали, причитали, спасали, что могли спасти, покупали, что могли купить. А дома все плакали, обвиняли друг друга, набрасывались в итоге на меня, как на единственного точно ни в чем не виноватого человека.

– А ты что сидел? – ставилось мне в вину только одно, – мужик тоже! Не мог бабам подсказать, как вести себя!

Сначала я пытался напоминать, что я был всегда против этой идеи откладывать деньги на квартиру. Что вовсе не я клал их в какую-то финансовую пирамиду под бешенные проценты. Но потом понял, что возражать им что-либо бесполезно.

А мать – молодец! Она складывала денежки в чулок, да еще и меняла их на доллары. Ей так Люська посоветовала, а ей посоветовал очередной продавец арбузов, снимавший у нее комнату. Мать уже ведь несколько лет все свои деньги откладывала, да и еще теперь выясняется в долларах. Это было, конечно, положительным моментом, отрицательным было то, что этих денег на отдельную квартиру не хватало. В итоге, когда выяснилось после многочасовых стояний под окнами финансовой пирамиды, что денег нам наших не видать, как своих ушей, решено было купить хотя бы однокомнатную отдельную квартиру, чтобы поселить бабку на кухне. Хоть какое-то отдельное помещение. Не факт, что и на это денег хватит, но иного выхода из ситуации не предвиделось. Жена осунулась, ходила вся черная, заработки на рынке свелись практически к нулю.

Только один человек в эти дни ходил довольный и радостный, несмотря на дефолт. Это Палыч. Прямо после свадьбы Владлена свозила его в свадебное путешествие в Париж. Теперь, как он говорил, ему наплевать было на любой дефолт. Его мечта сбылась, а остальное было по барабану. Впрочем, судя по тому, что Владлена была явно не так сильно расстроена, как моя жена, она держала свои сбережения дома в долларах по примеру моей мамы и тети Люси. Какой человек с Кавказа ее надоумил не знаю, но явно она не была такой дурой, чтоб все сдать в пирамиду.

## Часть пятая

### Сентябрь, 1998 год

Первого сентября мы проводили Малыша в школу. Было холодно, и я промерзла всю торжественную линейку в летнем платье и накинутом мне на плечи Женькином пиджаке. А потом я заболела. Я это знала точно, потому что у меня при высокой температуре начинаются легкие галлюцинации и слышу я голоса как бы издалека. Мне как-то не верилось, что вдруг вот так резко я свалюсь с температурой. И я сидела на кухне, как истукан, не двигаясь, уставившись в одну точку. Мое состояние не сильно отличалось от того, в котором я находилась в последние месяцы: прошли уже первые недели после дефолта, я снова окунулась в зыбкие пески мыслей о своей жизни с Женькой, о жизни вообще, о ее смысле и даже перечитала на этой почве «Гамлета» и несколько романов Набокова. Литература превратила меня в этакого Печорина в юбке, оставалось только стреляться, но любовь к жизни все-таки перевешивала.

В нашем подъезде прорвало трубу, будку консьержки затопило. Теперь, чтобы пройти к лифту, нам приходилось скакать по настеленным на пол доскам. Ремонтники из ЖЭКа кое-как навели порядок, но нормальный ремонт, естественно жильцы должны были сделать сами. Пока консьержке сидеть было негде, гнилой запах никак не выветривался, так что мое настроение при входе в собственный дом начинало ухудшаться сразу же, не доходя до квартиры. С деньгами у всех было хреново, и я понимала, что ремонт мы сделаем не скоро.

На работе был полнейший застой, никто никуда особенно не ехал, работало нас в офисе три человека и основную часть рабочего времени мы пили чай или в конце рабочего дня что-либо покрепче, составляли планы чудесных, интереснейших будущих туров и ждали клиентов.

У Жени забот было больше. Он похудел, осунулся и сидел на работе до ночи. Ребенком занималась, как всегда Женина мама. Вечером, когда она уходила домой, оставалось в лучшем случае накормить его ужином и вскоре положить спать. Времени на рефлексирование и погрызание самое себя оставалось куча.

Вот теперь, кажется, я была больна. В какой-то момент я заметила на себе Женин взгляд. Выглядела я, видимо, более задумчивой, чем обычно. Как заботливый папаша он подошел ко мне и потрогал ладонью мой лоб:

– А у тебя, по-моему, температура, – откуда-то издалека донесся его голос.

Дальнейшее я помню плоховато. Постель, градусник или градусник, постель; врач и голова, моя голова, которая просто устрашающе болела. Я не понимала, спала я или нет: сплошные картины на стенах спальни, как в кино, но вместо экрана – обои. Меня что-то спрашивали, я что-то бормотала в ответ. Я даже умудрялась есть какую-то еду и глотать лекарства.

За окнами шел дождь, и почти всегда было темно. Мне казалось, что ночь не заканчивается, а я бесконечно болею. Врач сказал моему мужу, что иммунитет у меня никуда и, что я переутомилась (интересно из-за чего, подумала я в этот момент, наверное, из-за тяжести греха своего надорвалась). Малыша отправили жить к Ольге Петровне, чтобы он, не дай бог, не заразился и не начал прямо с сентября пропускать школу. Женька с утра заезжал за сыном, отвозил его в школу и ехал на работу. Вечером он умудрялся навещать Малыша и маму, потом заезжал в магазин и возвращался домой лечить меня…


Я долго не могла заставить себя записать в дневник, что случилось в тот сентябрьский вечер. «Забудь», – сказала мне тогда Машка. Но память нам дана, чтобы помнить. На страницах навсегда останутся следы от моих слез, которые на них капали, когда я писала и когда перечитывала, снова и снова возвращаясь в страшное прошлое сентября 1998 года.


Звонок в дверь выдернул меня из полудремы. На часах было десять вечера. Цифры светились на Женином будильнике, все остальное тонуло в темноте. В дверь опять позвонили. Я медленно вылезла из кровати, накинула поверх теплой пижамы халат и пошла открывать. Голова кружилась, я с трудом держалась на ногах. «Кто это, интересно, трезвонит? Может, Женька ключи забыл», – мысли проползали в мое сознание нехотя, вздрагивая от очередного настойчивого звонка. В глазок я увидела милиционера. Почему-то не удивившись, я открыла дверь.

– Вы не могли бы спуститься со мной вниз, – сказал он, уточнив мои фамилию, имя и отчество.

Я не стала переодеваться, только надела на босу ногу стоявшие у двери кроссовки, и, шатаясь, побрела за милиционером. Я была уверена, что сейчас внизу что-то происходит, связанное с прорвавшейся трубой. Зачем там понадобилась я, анализу не подвергалось. Температура тридцать девять не давала мысли развернуться. Я лишь хотела, чтобы от меня побыстрее отстали и вернули обратно в постель.

На первом этаже стояло несколько человек. Кто-то из них взял меня под руку и попросил не волноваться. А я и не волновалась. Мне просто было очень плохо, и очень хотелось хотя бы куда-нибудь присесть. Люди расступились, и я увидела на полу возле пустой комнатки консьержки мужчину и кровь. На мужчине по непонятной причине были Женькины джинсы и рубашка. Рубашка дорогая, мы купили ее прямо перед дефолтом в новом бутике возле дома. Она была приятного салатового цвета, но сейчас на ней виднелись еще и маленькие бурые пятнышки.

– Соседи в этом мужчине опознали вашего мужа, – начал говорить милиционер, – удар пришелся по лицу, но может быть, по каким-то другим признакам вы можете подтвердить его личность?

Я почему-то теперь тоже лежала на полу. Надо мной склонилось чье-то лицо, меня приподняли и прислонили к стене. Там в метре от меня лежал Женя, только вместо лица у него было кровавое месиво. Я снова отключилась.

Дальше я помню, что сижу на собственной кухне и подписываю бумаги. Милиционер кладет их одну за другой передо мной на стол, а я машинально подписываю. Милиционер разговаривает с соседом, который, наверное, меня и приволок в квартиру. Я слышу обрывки фраз:

– Бизнесмен…

– Да чуть ли не каждый день их убивают…

– Не поделят никак…

– Сферы влияния… Он торговал… Жена тоже… Турагентство…

В голове резко проясняется. Неожиданно я встаю. Мужчины испуганно смотрят в мою сторону. Я беру три пакетика порошка от гриппа и сыплю их в стакан.

– Мне надо принять лекарство, чтобы сбить температуру, – объясняю я им. Потом я иду за телефоном, чтобы позвонить родителям и Илье. Ольге Петровне я звонить не могу. Я возвращаюсь на кухню.

– Что еще от меня требуется? – спрашиваю я милиционера.

– Завтра вам придется подъехать в морг и к нам в отделение, – объясняет он, – дело будем заводить. И вы поосторожнее тут, – он смотрит внимательно мне в глаза, – старайтесь не ходить одна. Да и в квартире пусть кто-нибудь с вами пока поживет. На всякий случай. Вы ведь тоже в бизнесе?

– Да, мы с мужем совладельцы, – я не могу говорить дальше, но это от меня и не требуется.

Милиционер собирает бумаги и пишет мне адрес отделения и свои координаты. Опять звонят в дверь. Мы идем открывать все втроем. Приехал Илья. Он обнимает меня, и мы молча стоим в коридоре. Милиционер и сосед уходят, а мы так и стоим, прижавшись друг к другу, как маленькие дети, оказавшиеся вдруг одни одинешеньки в страшном сне под названием жизнь.


В морге мне отдают пакет с Женькиными вещами. Со мной Илья. Он договаривается о похоронах, доводит до дома, ходит в милицию. Дома со мной живут родители. Малыш с Ольгой Петровной. Мы ему говорим, что папа в командировке. На работе меня заменяет Антон. Мне постоянно кто-то звонит и приносит соболезнования. Этих звонящих я убить готова, но вежливо говорю «спасибо».

Мы хороним Женю в закрытом гробу. Я кидаю горсть земли, и мне хочется только одного: лечь туда вместе с ним. Жить надо ради ребенка. Эти слова говорят друзья и родители. Я знаю. И я, в отличие от них, знаю, за что мне все это. Я знаю, за что пришла эта расплата. Я знаю, кто виноват, но не знаю, что делать.


* * *

Случайно так получилось. С одной стороны удачно, с другой, не очень. Встретил на улице Женьку, мужа моей одноклассницы-принцессы. Он говорит:

– Вроде ты в ЖЭКе работаешь?

– Ну да, – отвечаю я, а сам думаю: «Во дает! Помнит даже, где работаю».

– Ты случайно не водопроводчик? – спрашивает.

– Не, я электрик, а что? – интересуюсь.

– Да вот, авария у нас в подъезде капитальная. Местный ЖЭК все тяп-ляп делает. Думал, может, ты по блату посодействуешь, – объясняет Женька.

– Поспрашаю у наших, – обещаю я, – какой у тебя адрес?

А сам я вдруг думаю, а не пройтись ли по адресочку? Прихожу – там, как после потопа. То есть, там и на самом деле после потопа. Дверь в подъезд нараспашку, консьержкину будку залило. Надо бы воспользоваться такой обстановочкой. Потом, ведь опять на замок и с охраной. Походил несколько дней за Женькой, понял, что приходит он домой в разное время. Но погода сейчас плохая. Темно. Взял свою железку и решил воспользоваться первым же удобным случаем. Тут уж не до планирования.

В чем случилась неудача? Да повернулся он в тот момент, когда я в подъезд вошел. Электричество-то я, как обычно, вырубил. Но Женька взял и резко повернулся – услышал, наверное, что-то. Я все равно ударил. По лицу. Потом почему-то на мне кровь была. Пришлось всю одежду выкинуть. Хорошо еще на улице темно было и дождь – никто меня не разглядел. А дома я сразу в ванну. Не заметили. Но такое в первый раз случилось. Неприятно.

### Октябрь, 1998 год

– Послушай меня! Послушай, я прошу, – его голос был не совсем таким, каким я его помнила, – нам надо встретиться. Я знаю, что у тебя случилось. На работе сказали. Я кое-что узнал. Я за тобой заеду. Зайдем в кафе и поговорим.

«Володя! Володя, это твоя и моя вина. Что тут узнавать? Что ты хочешь мне сказать? Что теперь, когда я одна, ты готов на мне жениться?» – мысли, промелькнувшие в голове, вертелись на языке.

– Нам не о чем больше разговаривать, – тихо проговорила я.

– Пожалуйста, послушай! Нам есть о чем поговорить. Пожалуйста! – Володя помолчал и, не услышав от меня ответа, продолжил, – я заеду за тобой. Минут через десять буду.

Я не стала спорить, да было уже и не с кем – он положил трубку. Через несколько минут снова раздался звонок мобильного:

– Я приехал. Жду тебя на первом этаже около лифта. Спускайся.

Я пошла вниз. На первом этаже привычно закрыла глаза и наощупь, держась за стену, пошла туда, где стоял Володя. Я услышала его быстрые шаги: он взял меня под руку и вывел на улицу. Там я снова открыла глаза и сразу зажмурилась от яркого солнца. «Бабье лето», – сознание привычно зафиксировало погодные условия, никаких чувств и эмоций я при этом последнее время не испытывала.

Мы сели в кафе недалеко от дома. Володя заказал себе кофе, а мне кофе и коньяк.

– Выпей, – протянул он мне рюмку, – выпей и послушай. Я тут через ребят пробил кое-какую информацию. На твоего мужа наехали. И по крупному наехали. Дорасширялся.

– Что ты имеешь в виду? – я стала соображать чуть лучше, то ли от коньяка, то ли от того, что начал говорить Володя.

– Расширял он свой бизнес сильно. Вот, что я имею в виду. Твои-то турагентства, черт бы с ними. А вот его собственная компания по продаже продуктов питания сильно людям глаза мозолила, – Володя достал сигарету, – дефолт, кризис, конец света, а людям кушать хочется всегда. Отслеживают, понимаешь, такие дела.

– Да какие «такие дела»? – я искренне не понимала, – мы не олигархи.

– Объемы у твоего мужа росли. Сегодня не олигархи, а завтра, может, уже и были бы олигархами. Он деньги в расширение вкладывал, да еще дефолт. Но мне сказали, что наезжать на него начали давно. Делиться надо кое с кем. Кусок пирога оттяпать хотели, пока горячий, – Володя крутил сигарету в руках, не закуривая, – короче, его машина стояла возле офиса, пиджак с документами остался висеть на стуле в кабинете.

– Я знаю, – я кивнула, – в милиции мне все вернули. И документы, и пиджак, и машину, – ком подступил к горлу, я заплакала.

Володя дал мне коньяк и продолжил:

– Так что Женя делал дома, забыв пиджак на работе и оставив у офиса, который, между прочим, расположен в другом конце Москвы, машину? – Володя первый раз назвал Женьку по имени. Обычно он называл его «твой муж».

– Что? – автоматически переспросила я.

– Думаю, он торопился о чем-то тебя предупредить и боялся, что за ним следят. Я могу сделать только такой вывод. Он тайком вышел из офиса и поехал домой, например, на метро или на такси. Он торопился и забыл на работе пиджак. О чем он должен был тебя предупредить?

– О чем? – опять тупо переспросила я, переваривая поступающую лавиной информацию.

– Об опасности, – Володя говорил тихо, почти шепча все это мне в ухо, – ты думаешь, зачем он сына отправил к матери?

– Я болела, чтобы не заразился, – проблеяла я тихонько.

– Ты первый раз что ли болела? Раньше что-то он так не делал, – Володя вздохнул, – наезжающие товарищи частенько наведываются к подопечным домой. Твой муж не хотел, чтобы случайно в это время дома оказался ребенок. Но события, видимо, продолжали развиваться. Ты совладелец всех его компаний, и он понял, что тебе тоже угрожает опасность. А точнее, думаю, ему дали понять. Намекнули, что действовать можно и через тебя. Поэтому он помчался домой.

Я в ужасе подумала о Малыше. Он по-прежнему жил у Ольги Петровны. У беззащитной бабушки, которая ему ничем, если что не поможет.

– Вам надо с ребенком уехать. Я пока все выясню. Ты мне не безразлична, понимаешь? – Володя посмотрел мне в глаза, – мне обещали все выяснить до конца. А пока уезжайте за границу. Тут – билеты на завтра в Турцию. Отель забронирован. Куда уезжаешь никому не говори. Даже родителям. Они пусть, кстати, переезжают к себе обратно от греха подальше. И сидите там, пока я тебе не разрешу возвращаться.

– Но ведь со мной никто не пытался общаться, – у меня было полная иллюзия того, что я снимаюсь в боевике про братков, – они бы связались со мной. И зачем они все-таки его убили? – в голове возникали сплошные вопросительные знаки.

– С тобой общаться рано. Прошло всего девять дней. Они дадут тебе немного очухаться. Хотя сколько тебе отведено на очухивание, я не знаю. Поэтому и хочу, чтобы ты уехала. А убили, потому что все-таки за ним проследили. Это во-первых. Во-вторых, решили напугать тебя. Он делиться не хотел. Его решено было убрать. А с тобой дело иметь будет куда легче. Да еще и с напуганной. Чтобы напугать посильнее, убили вот так зверски, вместо того, чтобы просто застрелить…

В этом месте я отключилась. Открыв глаза, я обнаружила у моего носа бокал с коньяком, которым вместо, видимо, нашатыря, водил перед моим лицом Володя…


Утром я на автомате сложила в сумку учебники Малыша, по которым мы с ним на пляже делали данное нам на месяц домашнее задание, полотенца и свою тетрадь. «Я познакомилась с Женькой», – прочитала я написанные накануне под плюсом слова. Под минусом надо было бы написать: «он умер». Но почему-то в этот момент я вспомнила, что люди до сорока дней считаются как бы еще не умершими. Неожиданно настроение у меня улучшилось. Я оглянулась: казалось еще чуть-чуть и он появится в номере. Выйдет из ванны или с балкона, или просто войдет в дверь. «Я занял нам лежаки. Вода теплая. Пошли быстрее купаться», – скажет Женька и подхватит тяжелую сумку.

Никто не появился. Звенящая тишина вокруг. Но меня не покидало ощущение, что я не одна, что Женька где-то рядом. Почему раньше я не догадалась попытаться с ним поговорить? Если его душа еще здесь, то я могу его спросить о чем-нибудь, рассказать, как мне без него плохо.

На лежаке на пляже я сидела и смотрела на море. Вдруг я четко поняла, что надо возвращаться в Москву. Он ждет меня там, он не знает, что я в Турции. Мне надо обратно. Мысль была совершенно безумной, но я чувствовала, что надо ехать. Немедленно. Если мы пробудем здесь еще чуть-чуть, то сорок дней пройдут, и будет поздно. Я его не застану. Мне некому было сказать, что я схожу с ума. Звонить в Москву и предупреждать о своем приезде я не стала. Узнав телефон авиакомпании, я купила билеты на завтра.


Пакет с Женькиными вещами был засунут в шкаф. Теперь я его вынула и осторожно стала доставать оттуда вещи. Рубашка с пятнами засохшей крови, джинсы, ботинки, часы. Я сжала часы в руке и прижала к щеке. Он носил их с той самой моей поездки в Швейцарию, хотя десять раз мог купить новые. Я разжала руку и посмотрела на знакомый до боли циферблат. Неожиданно я поняла, что это не те часы, что я дарила. Да, очень похожи, той же фирмы, но не те! Эти часы были совершенно новыми, на браслете не было ни единой царапины, ни одной потертости. А свои-то часы Женька и ронял, и царапал случайно на даче, потому что практически их не снимал. Я покрутила часы в руке. Нет, это не его часы. Я была в этом абсолютно уверена.

– Володя, он жив! – орала я в трубку.

– Подожди, но ты же его видела. Часы? Ну мало ли…

– Нет, я его не видела – у того человека было разбито лицо, понимаешь? Ну, одежда такая же, рост. И все! Я уверена, он жив. Володя, я поеду по больницам его искать. Он же без документов. Он лежит там где-то и ждет, что я его найду, – я уже во всю шарила по ящикам в поисках ключей от машины.

– Так, хорошо. Сиди пока. Я сам узнаю, не попадал ли кто в тот день безымянный в больницу, – Володя вздохнул, – сиди и не рыпайся из дома никуда.

Мне трудно было не рыпаться, но я послушно осталась дома, через каждые пять минут открывая мобильник, чтобы проверить не пропустила ли я звонок. В итоге, когда он прозвенел, я уже была готова все-таки выехать из дома.

– Есть, – Володин голос звучал устало, – есть, но не в Москве. На шоссе за МКАДом. Не очень далеко от его офиса.

– Что?

– Расстреляли там машину с братками. Один жив остался. Лежит в коме в подмосковной больнице, – Володя назвал номер, – и этот живой действительно без документов.


* * *

«Был пойман преступник. Им оказался мужчина сорока лет, без определенного места жительства, безработный. Он убивал своих жертв в основном в подъездах вечером. Сейчас проходит экспертиза, которая должна выяснить является ли он психически нормальным. Все убийства совершались без цели наживы. Ни одну жертву убийца не ограбил. Преступник сознался в нескольких убийствах, совершенных на территории Москвы в течение нескольких лет. В настоящий момент проводятся следственные эксперименты. Мужчина дает показания, выезжает на места совершенных преступлений. Наша газета будет следить за ходом следствия, и остается надеяться, что положен все-таки конец цепочке жестоких и бессмысленных убийств…» (Газета «Вечерние новости», 30 марта, 1999 г.)

### Лето, 1999

Я перевожу взгляд на небо. Где эта чертова Медведица? Я понимаю, что спросила вслух. А Женька поднимает руку и показывает мне контуры звезд – вот она, это же так просто, смотри, вот Малая, а вот Большая.

– Ты это знал? – спрашиваю я, не веря своим глазам.

– Конечно, – уверенно отвечает он.

Мы стояли возле нашего дома на даче, прижавшись друг к другу, и думали каждый о своем, а может и об одном и том же. Я думала о том, что, Женька, я буду с тобой, я буду с тобой «пока смерть не разлучит нас». Я вспоминала тот день, когда, ворвавшись в обшарпанную палату подмосковной больницы, сразу увидела его, живого, хоть и не совсем невредимого. Врачи рассказывали потом, что пришел он в себя до этого всего один раз: открыл глаза и произнес мое имя. Это было в тот день, когда я в Турции поняла, что мне надо ехать домой. Я вспоминала Женькин рассказ про то, как наезжавшие на него братки, заехали за ним на работу и повезли на «стрелку», как по дороге их расстреляли на заправке из другой машины – разборки ведь происходили и между наезжавшими тоже, как он пытался что-то сказать врачам и никак не мог разомкнуть губы, и только однажды сумел выговорить мое имя. Я думаю о той незнакомой мне женщине, чей муж лежал на полу нашего подъезда. Он приехал в Москву из Питера к другу, пошел в гости и перепутал номер дома. В милиции потом сказали, что маньяка, который убивал людей в подъездах, поймали…


Мы теперь оба совсем по-другому целуемся – каждый раз, как последний. Мы по-другому занимаемся любовью – не закрывая глаз, неистово отдаваясь друг другу, обнимаясь до боли, сливаясь в одно неразделимое целое. Потом, правда, я часто плачу, прижавшись мокрым лицом к его плечу. А Женька гладит меня по волосам и смотрит все понимающим, все прощающим и таким любящим взглядом…

* * *

Иногда во сне я слышу звуки выстрелов. Иногда мне снятся те трое, что остались там навсегда. Иногда я думаю, что лучше бы я тоже, как и они умер…


В оформлении обложки использован рисунок автора Clash_Gene «Fashion girl in sketch style in Paris» с https://www.shutterstock.com.